ПРОЛОГ

Два месяца назад.

Снова его жизнь окунает в дерьмо по самые уши. Хотя нет, не так. Жизнь окунула его в дерьмо по самую макушку, но он, наученный этой самой подлой су*ой, имеет при себе целый набор юного аквалангиста.

Вопрос в другом, какого хрена он сидит сейчас в своем гребаном кабинете, выкуривает уже десятую сигарету и, при этом, не ощущает вкуса никотинового говна? Почему сидит и ничего не делает? Хотя, так и тянет перевернуть все вверх дном! Разнести к чертовой матери весь кабинет, пойти надраться в ближайшем баре до такой степени, чтобы и мать родную не узнал.

Нет, если бы увидел мать, то допился бы до белочки. А это сейчас не вариант. Правда, что будет правильным вариантом, тоже сказать не мог.

Но который час уже сидел и дымил, как паровоз, пялясь на экран компьютера.

Заперся в собственном кабинете, отменил утреннюю планерку и совещание с главами отделов, отменил все встречи, конференции, – все оказалось не важным, кроме одного.

Мудак он по ходу.

От дыма начинало в глазах слезиться, пришлось открывать окно, кондиционер не спасал. Ну и хр*н бы с ним, с этой железякой!

Тело затекло от долгого сидения в одной позе, и, хоть внутренней обстановкой занимался дизайнер, который уверял, что совместил тут не только стиль, но и комфорт, как-то пока особо этот самый «комфорт» ощущался хре*ово.

Прошелся вдоль сплошь стеклянной стены. Туда и обратно, потом снова.

Окинул взглядом кабинет,– все по высшему разряду: стильно, функционально. У него не было привычки захламлять свое рабочее пространство: не считая необходимой текущей документации, на столе ничего и не было. Компьютер, и так, по ящикам распиханные необходимые канцелярские мелочи. Ни рамок с фотографиями, ни каких-то, милых сердцу, безделушек.

Не будь он таким, какой есть, наверное, на столе красовалась бы одна рамка с фотографией. С фотографией его сына!

Вот взять Димку. Костя его сто лет уже знает. У того на столе так и оставалась стоять фотография Тани, несмотря на то, что они на грани развода, что Танька уехала. Фотография стояла на своем месте.

И где-то глубоко внутри, Костя Диме завидовал, по-хорошему так. Они с Таней потрясающая пара: взаимная любовь и вся остальная бодяга, связанная с этим делом. Таня ему всегда казалась очень разумной, домашней. Не домохозяйкой конечно, не с ее мозгами дома сидеть и не работать, а мудрой, что ли.

В его, Костиной, жизни женщины были другие. Все сплошная подделка и пафос, каждая с желанием его хорошенько отыметь во всех смыслах этого слова: что физически (он, кстати, всегда только за), что материально (вот тут начинались проблемы). Расплатиться за качественный секс колечком, шубкой, браслетиком, пожалуйста, но на этом все. Никаких свадеб, невест, штампов в паспорте. Это уже без него, увольте.

На примере своего горячо любимого брата он понял, что ни одна баба, не считая, Тани, не достойна, чтобы ей доверять настолько, что можно задуматься о женитьбе.

Костя снова вернулся, после своих метаний по кабинету и опять пялился в экран компьютера.

На самом деле, утро не предвещало ничего особо страшного.

Да, была пара дел, которые к обеду нужно было закончить. Они открывали филиал в другом городе, и это требовало заполнения многих бумажек, бланков оформления, бланков разрешения и еще кучи всяких документов.

В это время он, как никогда, честно жалел, что Таня больше не работает под его началом. Она в таких делах незаменима, это ее призвание: в тонне бумажного мусора вычленять самое нужное, важное, и, исходя из приоритета, выполнять все остальное. У него такого таланта не было, зато был целый штат дармоедов, для этого предназначенных, и все они с утра пытались прорваться к шефу, то есть к нему, но все зря.

Оказывается, помимо работы и верных друзей, существует еще третья категория людей или причины, из-за которых он способен послать всех и вся на три известных матерных буквы.

Семья. Получается, у него все же есть семья!

Девять лет назад погибла вся его семья. Не сказать, чтобы у них были охренеть какие семейные отношения, взаимоуважение и любовь, но они были все-таки его частью, дали ему жизнь.

Костя рос в семье, где в принципе преданность, как понятие, не существовало. Его родители больше любили младшего сына, обожествляли его, пророчили великое будущее адвоката. Отец назвал младшего сына в честь себя любимого, чертов эгоист, а мать никогда отцу не возражала.

Но родители просчитались. Лешка рос очень тихим, послушным мальчиком. Но стоило этому послушному мальчику влюбиться и довериться женщине, как все закончилось. Да там и не женщина была, а так, проблемный подросток, панкующий наркоман в юбке. Лешка все ее спасти пытался, излечить, верил ей. Оказалось, что спасать надо самого Лешку. Он тоже подсел на иглу, но Костя узнал слишком поздно, когда вскрытие показало, что его брат был обдолбанным за рулем машины, которая вместе с его родителями влетела в бетонное ограждение.

Так он лишился семьи!

Вся эта предыстория была к чему? А к тому, точнее к тем, кто у него оставался на протяжении этих девяти лет, а он и знать не знал.

Девять лет назад он для себя решил, что ни одна баба никогда не заслужит его доверия настолько, чтобы открыться и довериться, обнажить все нутро.

Сказано – сделано.

В его жизни была одна девушка – Маришка.

Одно ее имя до сих пор вызывало на губах улыбку.

Она была, как солнышко – светлое, немного взбалмошное, улыбчивое, сияющее солнышко. Носила длинные темные кудри, но на ощупь они казались очень нежными, мягкими.

Несмотря на прошедшие годы, Костя ее помнил. Не то чтобы тосковал, чтобы любил, но да, иногда вспоминал, как ту самую женщину, которая могла его «подсадить на иглу», поставить на колени.

По правде говоря, он трус. И расстался с ней очень некрасиво. Поменял сим-карту и больше в ее жизни не появлялся. Намеренно не давал себе думать, вспоминать о ней. И все эти годы она была видением, что иногда снилось ему по ночам, и далеко не всегда эти сны были целомудренными.

Единственная женщина, что так будоражила ему кровь. Рядом с ней он забывал обо всем, о защите в первую очередь. И только сейчас его прошибло холодным потом от понимания реальности того, что он натворил по глупости и эгоизму.

Чего сам себя лишил.

На корпоративный адрес его почты пришло странное письмо от пользователя «Umka». Странный ник, с намеком такой. А содержание еще хуже. Фотография и одно предложение: «Твоего сына зовут Илья».

Ну и сама фотография.

Не узнать Маришку нельзя, даже через столько лет. Да, она изменилась, из кокетки превратилась в очень элегантную, красивую, даже утонченную женщину. Ей необычайно шла короткая стрижка каре, темная помада и деловой костюм.

Женщина присела на колени перед мальчиком, которому поправляла галстук-бабочку. Она улыбалась, голубые глаза с серым отливом светились весельем и любовью. Смотрела на мальчика снизу вверх, и радостно что-то говорила, улыбаясь.

Правда, язык не поворачивается назвать этого серьезно нахмурившего брови парня, мальчиком, скорей это такой маленький мужичок, которому не по душе, что мама поправляет ему бабочку и хочет отправить обратно на школьную линейку слушать зануду директора.

Илья был рыжий, как и сам Костя, правда, веснушек у парня было намного больше. Немного тощий, но жилистый. А еще очень…, слово трудно подобрать, но даже через фотографию было отлично видно, можно было прочувствовать, что этот сероглазый парень очень умный, будто жизнью наученный, с опытом. Хотя, какой может быть жизненный опыт у восьмилетнего мальчика?

Костя сразу поверил, что Илья его сын. Сразу!

Черт, это же его копия в детстве! Правда, таким умом во взгляде сам Костя точно не отличался, а в остальном, как под копирку срисовано.

И это пугало. Сильно.

Костя в этом ребенке увидел часть себя, сразу признал его своим.

Но пока не представлял, что и как вообще ему делать, как действовать.

У Маришки много причин для злости и даже ненависти, если вспомнить о том, что он ее из жизни вычеркнул беременную, столько лет не появлялся.

С Маришкой ладно, разберется. Если потребуется, даже через суд добьется разрешения общаться с сыном.

Но вопрос был в другом. Захочет ли сам Илья общаться с ним?

Ему требовалось время все обдумать, а еще стакан водки, или виски, чтобы успокоиться. Сердце бухало, как ненормальное, будто кросс бежал, а не сидел, развалившись в кресле.

Снова хотелось курить.

Потянувшись к пачке, заметил, что пальцы нервно подрагивают.

– Твою мать! – гаркнул, и одним махом смахнул все со стола на пол.

– Аня! – нажал на кнопку коммуникатора, – Вызови Зинаиду, пусть уберется у меня в кабинете, и предупреди Дарчиева, что я сейчас к нему зайду!

Кажется, у Кости уже начал складываться план в голове. Ничего сложного не намечалось, но начать нужно было со сбора информации о Маришке.

Распечатал фотографию на принтере, чтобы захватить с собой.

Не зря у них в компании трудится Руслан Асланович, пригодились его навыки носом землю рыть.

А еще Костю очень интересовала личность щедрого волшебника, который так любезно подкинул ему информацию, но назваться или представиться не пожелал. И ничего не потребовал за информацию.

Бескорыстной бывает только любовь или дружба, и то не всегда. Попроси этот «Umka» денег, и гадать не требовалось насчет его выгоды и мотивов,– все предельно ясно. Теперь же придется еще этого доброго самаритянина искать и выяснять что, да зачем.

ГЛАВА 1

Марина очень любила приходить на работу немного раньше обычного, не к девяти, к восьми, например, если выпадала такая возможность. Она отвозила утром сына в школу, а потом, после, сразу ехала на работу. По пути всегда забегала в кофейню и брала кофе на вынос, американо со сливками. Горячий, свежий, вкусный, без сахара.

А потом, прогулочным шагом, не спеша шла к офису, наслаждаясь кофе, смотрела на, бегущих по своим делам прохожих, настраивалась на очередной сложный рабочий день.

Утро всегда было для нее неторопливым, – не любила суету, именно в это время, начинающегося дня.

Вот и сейчас, не спеша, и даже немного по-царски, медлительно, как любит повторять ей мать, она шла к посту охраны в огромном комплексе Москва-Сити башни «Империя», чтобы предъявить пропуск, пройти через металлодетектор и выслушать очередной комплимент от добродушного охранника Толи.

Потом поднимется на лифте на пятнадцатый этаж, вежливо кивнет администратору, своим помощникам, которые уже на месте, и на пять минут исчезнет для всего мира.

Это ее очередная маленькая прихоть, еще один способ доказать себе самой, что она имеет право на все это, и никто в мире не может отнять у нее то, что по праву принадлежит именно ей.

Давно привычным жестом поставит сумку от Chanel на специальную тумбочку, кинет портфель с бумагами на рабочий стол, подойдет к окну во всю стену и, отодвинув чуть в сторону тяжелую портьеру, уставится вниз, задумчивым, на сей раз, взглядом.

В этом ее наблюдении не было ничего суицидального, как однажды заметил один ее друг, шутя, но при этом, слегка за нее волнуясь. Просто она любила наблюдать за городом, за людьми.

Почему-то это ее завораживало: с такой высоты наблюдать как люди и машины, маленькими точками носятся туда-сюда. Окна выходили на Кутузовский проспект, старые здания, дворы, а с другой стороны Москва-река, паромы, речные трамвайчики.

Но все же больше ее волновали люди.

Серая масса, будет точнее.

Середина жаркого лета. И уже в такое время на улице было невыносимо душно, а люди будто специально старались одеваться безлико, не ярко. Складывалось ощущение, что у большинства таких людей серая противная зима со слякотью в душе, но уж никак не лето.

Ее подруга,– вот уж кто никогда не будет зваться серой массой, хотя серый цвет ей очень даже шел к лицу и нравился,– никогда не терялась в толпе. Что удивительно, при ее маленьком росте, но яркую блондинку не заметить нельзя.

Марина таких людей уважала, за этот вызов серому и унылому обществу, попытку не быть, как все в толпе, а стать самим собой, настоящим. Так вот, она говорила порой очень умные мысли о социуме, в целом.

Москва проглатывает таких серых, которые забывают собственное я, уподобляются другим. Даже те, кто ярко красит губы в немыслимые оттенки, носит довольно необычную одежду с убийственными принтами…даже такие люди все равно остаются серой массой, потому что они, как все, стремятся выделиться, запомниться, но увы, не стремятся быть собой, показать всему миру, что «вот какой я на самом деле», а просто подстраиваются под остальных.

Марина была согласна с таким мнением, сама считала так же.

Этот город, по своей сути, довольно жестокий, и проглатывает, а потом, прожевав, выплевывает обратно в массы, еще более обезличенными, чем прежде.

Но кому-то так нравится жить, большинство такое положение вещей устраивает. Только не Марину!

Она в свою команду таких людей не брала. Под ее началом работало много людей, и на них ей было не все равно. С большинством она работала недолго, не больше года,– столько ее команде требовалось времени, чтобы привести все в порядок и заключить сделку.

Но вот ее команда, включая даже личных помощников, это были сплошь неординарные люди с незаурядным умом, чувством собственного достоинства, идущие по жизни с какой-то мечтой или целью…

В эти пять минут размышлений-наблюдений ее не трогали, не соединяли ни с кем. Нет, были исключения, но даже эти исключительные люди знали про пять минут, и предпочитали разговаривать с ней после того, а не до, и уж тем более, не во время.

А сегодня, точнее с сегодняшнего дня, они все вышли на финишную прямую, и то напряжение которое вот уже полгода витало в офисе, буквально стало потрескивать.

Но она ожидала отмашки от Тани, та к сегодняшнему дню обещала проверить до конца весь договор и дать свое добро. И тогда они, наконец, подпишут этот чертов договор, и Марина сумеет отдохнуть хоть чуток, избавиться от одной головной боли, чтобы приступить к новой, еще более сильной.

Так и жила. Такая у нее работа.

Быть специалистом в своем деле очень трудно, но она за годы сделала себе имя, сколотила свою команду и все уже работало, как часовой механизм, но все же предпочитала не только руководить, но и принимать участие.

Работа ее состояла в том, что она умела продавать. Но не машины, квартиры и землю, хотя и такое в ее жизненном опыте имеется. Она продавала компании, целые предприятия, банки.

Но, это не главное. Она умела подчищать дерьмо за другими так, как этого не умел делать никто.

Создать репутацию захудалого предприятия или не совсем чистого банка? Да пожалуйста. Это ее главная задача. Делать репутацию, очищать имена хозяев от грязи и дерьма, а потом втюхивать кому-то за такие деньги, что от числа нулей, после запятой, статистическому человеку захотелось бы грохнуться в обморок или перекреститься.

Ее команду, как и ее саму, нанимали именно для этого.

И такая работа требовала времени, ювелирной работы, кучи потраченных нервов…

Она два года готовила этот банк к продаже, два года! И уже не верила, если откровенно, что затея окупится полностью. Но англичане слово держат, договор прислали не с посыльным, а с будущим гендиректором, что наводило на определенные мысли и давало гарантии, что сделка состоится.

А она получит свои комиссионные,– не то, чтобы у нее не хватало денег для своих людей и себе на жизнь, но с ее главбухом они пахали столько, не ради «спасибо». О своих людях она беспокоилась и предпочитала, чтобы они могли позволить себе ту жизнь, которую хотят и заслуживают.

О себе она уже давно перестала беспокоиться, единственной ее заботой был сын.

Ее зазноба, кровиночка и лучик света.

Отвезла сегодня его в школу, а у самой на душе камень лежал и все душил, не давал спокойно вздохнуть.

Иногда ей казалось, что она плохая мать. Мало времени ему уделяет, мало с ним говорит.

Но такие мысли сразу приходилось гнать от себя прочь, иначе за ними потянутся другие, еще темнее, еще мрачнее. У нее не было права сомневаться в себе, потому что, если дать хоть чуточку слабины, ее сожрут если не конкуренты, то собственные мысли и тараканы.

Так уж сложилась ее жизнь: либо она ее, либо ее кто-то.

Гнать от себя нужно все, гнать. В прошлом копаться -только душу себе рвать, его не изменить, не исправить. И она всегда будет помнить, что есть двадцать три минуты ее жизни, которые ничем не заполнить, не вырвать из памяти, из нутра. Они всегда с ней, в ее мыслях, в ее сердце. Всегда!

Но, сейчас впереди новый день, новые заботы, и, возможно, новая встреча.

Ничто так не страшит, как ожидание чего-либо, и не важно наказание или, наоборот, поощрение, встреча или расставание. Ждать хуже всего.

Она держалась из последних сил, ожидая. Накручивала себя до предела, внутри пружина, гляди, лопнет от того, как сильно Марина ее в себе закрутила. Но, пока держалась, ждала.

Каждый день этих двух месяцев ждала, готовилась, но боялась, что недостаточно. Порой, ей выть хотелось от безысходности, от чертового напряженного ожидания, какого-то душевного запустения.

Илья стал кидать на нее более внимательные обеспокоенные взгляды, хмурился задумчиво. То ли сам ожидая, то ли ему просто она такой не нравилась. Но, пока молчал, не говорил…

Тихо отворилась дверь кабинета и по шагам она определила, что зашел Андрей, ее зам. Подошел, еле слышно ступая, стал за спиной, тоже смотря вниз, на людей:

– Я уже говорил, но повторюсь, в такие моменты мне становится страшно.

Она видела в отражении стекла его внимательный взгляд, чуть обеспокоенный, но не такой, на который следовало бы реагировать.

– Бумов ответил?

– Хочет с тобой встретиться, – недовольно проговорил и отвернулся от окна, отошел и приземлился на стул для посетителей.

Она повернулась вслед за ним, выбросила пустой стаканчик от кофе, и подняла внимательный взгляд на своего партнера и друга.

– Что тебе не нравится?

– Он этот завод в приватизацию взял, когда Завищенко упекли в места не столь отдалённые, и мне кажется, упекли не без его помощи.

– Тебе кажется или ты уверен?

Это было принципиально, и Андрей это прекрасно знал. С самого начала, когда они только начали формировать свое дело, оба, не сговариваясь, решили, что никакого откровенного криминального контингента у них в клиентах числиться не будет. Но, кто из тех, что начинали свое дело в девяностых и в начале двухтысячных, были абсолютно чисты? Правильно, никто. Поэтому, они проверяли каждого клиента, потенциального и уже

состоявшегося, проверяли досконально, чтобы не подкопаться было. И если что-то находили, не отказывались, нет, выгребали всю грязь, марались по самые уши, не всегда действовали законно, но исправляли прошлое настолько, насколько это, вообще, можно было сделать. Естественно с убийцами, насильниками или еще что-то в этом роде, они не работали,– отказывали, не задумываясь. Но с финансовыми махинаторами, бывшими рэкетирами, и так далее, работали.

У каждого бизнесмена первый миллион зеленых бумажек заработан нечестным путем, главное, чтобы все остальные были заработаны по-другому.

Андрей долго молчал, хмуро ее разглядывая, но предпочел тему перевести, потому что информации накопал недостаточно:

– Когда ты уже Татьяну к нам переманишь, а? Надоело мне уже вместо Алины быть, – как и всегда, предпочитая избежать конфликта, включал веселого балагура, – Мне своих дел хватает.

– А ты сам с ней поговори, может и согласится, – она Тане и предлагать такое пока боялась, у той и так проблем хватало, но на переезд уже ее настраивать начала, а там, глядишь, и с работой подсуетится.

– Если уж она тебя не слушает, то я для нее совсем не авторитет. Дави на нее сильней, что ли.

Тон его был веселым, но оба понимали, что кадровая перестановка им была жизненно необходима. Предателей в своих рядах они не любили, и были очень разочарованы, когда поймали Алину на сливе информации. А Таня, она проверенная, надежная, и самое главное, очень толковая в своей сфере.

– Она все же моя подруга и давить на нее я не буду.

Хотя надо бы, это Марина понимала лучше кого бы то ни было. Ее место здесь, в этом городе. И Кириллу будет лучше в Москве. А еще, Дима тоже был здесь, пусть сама она с ним общалась мало, но то, как он смотрит на Таню… так никто и никогда не смотрел на нее саму. И Марина собиралась все же поднажать, такой уж Таня человек. Ее надо толкать, пока она упирается, но, как только перестанет, лучше остановиться, дать ей оглядеться, и тогда она примет верное для всех решение.

– В первую очередь, Марина, она очень толковый юрист, у нее есть опыт руководителя и о наших с тобой делах она знает практически все. Идеальная кандидатура.

– Я поговорю с ней, доволен?

– Да. – мужчина кивнул, но уходить пока не собирался, – Может расскажешь уже?

– Что расскажу?

Подсознательно она предвидела такой тон и такой разговор, очень уж они хорошо друг друга знали, но слишком сильно друг друга уважали и, без веского повода не лезли друг другу в душу.

– Я все думал, что дело в работе, но нет. По глазам вижу. Дело личное, и дело в мужике.

– Не лезь не в свое дело! – резко сказала, но запал быстро схлынул, – Пожалуйста.

– Точно! – он весело хлопнул ладонями по коленям, – Охренеть! А я думал, ты монашка.

– Я тебе сейчас по зубам дам совсем не по-монашески, договоришься!

Мужчина поднялся, весело посмеиваясь, кинул на нее еще пару любопытных взглядов, но все же ушел, больше ничего не говоря. Но вернулся довольно быстро:

– Так что мне с Бумовым делать? Пускать наших, пусть землю роют дальше или и так на контакт пойдем?

– Пусть роют, но аккуратно, Андрей, слышишь, аккуратно, – он кивнул, но ждал продолжения, – Но на контакт пока я с ним не пойду, езжай сам, и деликатно ему намекни, что ему лучше самому покаяться тебе во всех грехах, как батюшке, потому что, если на встрече со мной всплывет какая-то неожиданность, он и его завод могут пойти в очень интересное путешествие по нашей необъятной Родине-Матушке.

– Вас понял, приказ ясен! – шустро отрапортовал и исчез за дверями…

Дальше день прошел, как обычно.

Несколько важных звонков, одна деловая встреча во время обеда. Съездила в банк, который они сейчас готовили к продаже англичанам.

Работать с иностранцами она не любила, просто терпеть не могла. Все же русский менталитет он даже на бизнесе сказался. Ну, не было в стране нашей, крупных предпринимателей с чистой, кристальной репутацией, прошлым и настоящим. Не было. Да и в Европе тоже, если уж честно.

Просто там привыкли все прятать, да так глубоко, что землю рой, хоть годами, а не найдешь где собака зарыта. Скрытные они, за свое белое имя убить способны, и убивали.

Люди,– они везде люди, что здесь, что там. Но там убить могут, как раз не из-за денег, а из-за тени на репутации. Что для нее было дико, не понимала такого. Точнее, понимала, но не принимала.

Но лицемерила все же, именно на таких клиентах они с Андреем сколотили нехилое состояние. Этому их обучили, точнее заставили научиться. А они, не будь идиотами, как только свободу получили, как оторвались от материнской юбки, решили, что нечего таким талантам пропадать и открыли свое дело. Не сказать, чтобы все с самого начала заладилось, но так и не бывает.

Окинула взором офис, задержала взгляд на дорогой сумке, посмотрела на свое отражение в окне.

День пролетел, а она и не заметила, только усталость чувствовалась. Смотрела на свое отражение, вглядывалась в тени под глазами, в бледную кожу. А видела красивую женщину, которой не дашь тридцать с хвостиком, лет.

Короткие темные волосы обрамляли лицо, делая его черты еще более интересными и выразительными. У нее было не кукольное личико, но довольно интересное, пикантности во внешность добавляли выразительные глаза и родинка на лбу. В юности она ее стеснялась, за челкой прятала, а сейчас и подумать о таком не могла.

После родов, ее фигура не сильно изменилась, если только женственнее стала и все, ну да, грудь перестала быть упругой, приобрела мягкость какую-то, что ли.

Черное платье футляр, босоножки на каблуке, красная помада на губах.

Ни дать, ни взять,– роковая женщина!

Хмыкнула своему отражению, не желая поворачиваться на, вошедшего в кабинет помощника. Она, по его растерянному лицу поняла, что время ее ожидания закончилось, пришел момент встречи.

Ладони вмиг похолодели, стали потными, влажными, противными. По спине также пробежался холодок, до того неприятный, даже мерзкий, что она вздрогнула. Но была рада, что, маячившему за спиной Николая, мужчине, ее было не видно, что не заметил позорной минуты слабости, когда она была растеряна и не готова к встрече.

Кивнула Николаю и тот отступил, пропуская мужчину в кабинет, тихо осведомился о кофе/чае и исчез за дверью.

Все же у нее очень понятливые помощники. На вес золота, прямо…

Кто бы знал, как же она не хотела видеть его, как не желала снова свою жизнь связывать с таким мужчиной, как Костя. Только они и так были связаны настолько крепко, что ни в жизнь не разорвать.

И голос этот слышать не хотела. Потому что, услышав его:

– Ну, здравствуй, моя царица! – по ее коже, как наждачной бумагой прошлись. Так невыносимо приятно, и одновременно ненавистно было ощущение из прошлого.

Ненавидела этот голос так же, как и свою реакцию на него.

– Зачем пришел? – единственное, что смогла из себя выдавить. Она не злилась, нет, не была в бешенной ярости. Пусто внутри было, просто пусто. Выжгло там все давно. Он чужим ей стал. Но, двадцать три минуты вернулись, и сейчас ощущались слишком живо, будто вчера. И она от боли задыхалась, подыхала, захлебывалась. А все из-за него, он всколыхнул.

– Поговорить о своем сыне пришел.

Костя. Раньше она его звала Костя. А сейчас не могла. Язык не поворачивался.

Чужой!

Мужчина внимательно следил за ней, прошел в глубь кабинета, не осматриваясь, даже. Просто целенаправленно двигался к ней, к ее столу, и застыл возле стула. Садиться не собирался.

– Ты не выглядишь удивленной! – тихо заметил, но в голосе слышалось такое яростное бешенство, что, если спустить эмоции с поводка, не выживет никто.

– Сын? – неприятная усмешка перекосила ее губы, – Сын? А ты, значит, теперь у нас отец?

Она нарочито спокойно говорила с ним, знала, что так будет лучше. Но, Господи, что у нее внутри творилось, лучше не знать никому!

Взбесил его обвиняющий взгляд, тон. Взбесило его появление, будто она виновата перед ним, будто специально прятала Илью от него. Он святой, а она падшая!

– Он мой, я это знаю! – рыкнул, – Мой!

– А я разве утверждаю обратное? Твой, и что с того? Тебя это делает отцом, Костя? Ты всего лишь биологический фактор, не более. Ты пустое место, не отец для Ильи.

– Он сам мне прислал фотографию, он хотел, чтобы я появился!

Эти слова ее ударили. О да, она прекрасно знала это. Ее ребенок рос очень добрым, открытым, любящим всех и вся. Но отца, которого у него не было, он любил по-особому, и хотел, чтобы он, наконец, у него появился.

Марина все это знала, как знала и то, что никогда не запретит сыну общаться с отцом. Не имела права, точнее имела, но была не вправе так поступать с Ильей. Он не поймет, возненавидит. А этого она хотела меньше всего. Но сейчас не смогла смолчать. Ярость ее душила, затмевала все.

– Он тебя не знает! А ты, гнида, трус и предатель, подумай сам: что, с такими качествами своего бл*дского характера, ты можешь дать своему сыну? Какой пример отцовских поступков ты можешь ему показать? – она видела, что от ее слов его перекосило, видела, что делает ему больно, но остановиться не могла. – Все эти восемь лет его жизни ты жил в свое удовольствие, даже не представляя, что где-то в этом городе у тебя есть сын! Плевать тебе было на него, что сейчас, что раньше!

– Ты не права!

– Я права! – ее голос звенел, – Это все задело твое непомерно большое эго! Как же так, она скрыла от меня моего сына, мой друг скрывал от меня правду?! Чувствуешь себя преданным, оплеванным, да?

– Нет, я чувствую, что ты дура, которая при всей своей крутизне не способна обезопасить своего ребенка, как должно!

Она сорвалась. Не хотела, но сорвалась. Не кричала, а шипела, глядя в наглое лицо этого сукиного сына:

– Мой ребенок в безопасности и под постоянным присмотром! Ты узнал о нем какую-то информацию, потому что я позволила это сделать! Ты смог наблюдать за ним возле школы потому, что я позволила это сделать! Ты пришел сюда, узнал обо мне много интересного, потому что это я в течении двух месяцев твоей нерешительности позволяла тебе подсматривать за нашей жизнью и ждала, когда же ты наберешься, наконец, смелости и придешь сюда поговорить о МОЕМ сыне!

Каждым произнесённым словом, она его убивала и видела это, наслаждалась этим. Потому что он заслужил именно такой прием. Потому что, сдержись он, она бы тоже не стала говорить все это. Ради сына, ради его счастья она позволила бы Константину остаться в их жизнях без каких-либо препятствий, но теперь пусть получает.

Но, на этих словах ее силы кончились, ее выдержка дала трещину. Она опустошенно села в свое кресло, сбросила босоножки на пол и перевела, наконец, дух.

Из-под опущенных ресниц наблюдала за сменой выражения на лице Кости, подмечала, для себя, значимые детали.

Теперь он выглядел иначе. Уверенный в себе, даже слишком. Немного постаревший, с морщинами на скуластом лице. В серых глазах не было запомнившейся ей много лет назад бесшабашности и веселья. Теперь там куча сомнений в себе, в жизни, в ней. Запрятанная глубоко внутри боль от потери родителей, от разочарования в себе.

Она подмечала это, видела, да и он не слишком старался все это спрятать. Смотрел на нее, сломленный. И может, ей показалось, но смотрел умоляюще, прося не прощения, но попытки доказать, что он станет Илье отличным отцом.

Позволял ей всю душу наизнанку, изучающим взглядом, вывернуть. Смиренно показывал, что сожалеет обо всем. Что ему тоже больно от собственного эгоизма и ошибок прошлого. И она поверила почему-то.

Марина не знала, как реагировать на такое. Готовилась совершенно к другому мужчине, готовилась к обвинениям, упрекам. Подготовила речь в свое оправдание и в его обвинение. Но почему-то молчала сейчас, не решалась все высказать.

Жизнь и его потрепала хорошенько, она специально узнавала. Отчасти понимала его, даже, не то, что сбежал, а то, почему сбежал, из-за чего.

Но простить нескончаемые вопросы сына где его папа, и почему его папа его не любит…этого никакая мать простить не сможет!

– Я не буду запрещать тебе видеться с ним и общаться, – его глаза загорелись каким- то огнем, что даже ей внутри стало теплее, – Но Костя, между нами это ничего не меняет. Если ты его обидишь, если рядом с тобой ему будет плохо… Я сделаю так, что тебя не станет, ты исчезнешь из нашей жизни раз и навсегда.

– Не стоит мне угрожать.

– Я не угрожаю, а предупреждаю. Ты со мной можешь поступать, как тебе вздумается, мне плевать на тебя абсолютно. Но Илья всегда мечтал с тобой познакомиться, и я не хочу, чтобы он разочаровывался.

– Почему ты не пришла раньше ко мне? Почему скрывала?

– А ты сам не знаешь? Давай честно! Ты спал с женщиной, не предохранялся, и что, даже мысли не допускал, что она может залететь? У нас с тобой столько секса было, что не у каждого в жизни столько бывает, а ты и не подумал о последствиях? Не поверю в это никогда! Идиотом ты никогда не был, а вот сволочью да, был и остался. Ты подсознательно думал, что я избавлюсь от проблемы, если такая появится. Только ошибся, избавляться я не стала, но и тебя осчастливить не спешила.

– Не слишком ли ты прозорлива?! – угрожающе пророкотал, – Я всего лишь хочу быть частью его жизни, вот и все! И с тобой воевать не хочу и не буду. Ты подарила мне сына, и, честно, мне плевать, что я узнал только сейчас. Главное, что узнал, что еще могу заслужить его доверие и любовь. Вот, что мне нужно!

– Все это пока слова, и скажу, я тебе не верю. Но решать будет Илья, и думаю, его решение ты и так уже знаешь.

– Как и ты.

– Как и я.

– И что дальше? – он подошел ближе, облокотился ладонями о стол, нагнулся чтобы видеть ее лицо лучше, – Что будет дальше? Мне нужны какие-то рамки, я не хочу ошибаться и очень надеюсь, что ты мне поможешь.

– А дальше, ты будешь узнавать его, учиться общаться с ним, понимать его. Не все так просто, как ты думаешь.

– В каком смысле?

– Твой сын очень умный, и когда я говорю очень умный, то именно это я и имею в виду. Общаться с ним нелегко, еще трудней его понимать. Мне понадобились годы, чтобы научиться вести себя правильно, у тебя будет пара недель.

Мужчина ошарашено смотрел на нее глазами, полными то ли ужаса вперемешку с радостью, то ли наоборот, даже несколько испуганно, но и решительно при этом.

– Поехали!

Она поднялась со своего места, обулась. Голова от волнений и от усталости звенела набатом в ушах. Хотелось есть. Кинула документы в портфель, подхватила дамскую сумочку, и застыла возле дверей, поджидая, пока опешивший и удивленный мужчина, последует вслед за ней.

– Куда? – хрипло спросил.

– Знакомиться с сыном!

ГЛАВА 2

В жизни у каждого человека наступает момент, и не единожды, когда его собственные ожидания, в отношении других людей или каких-то ситуаций, не оправдываются. И ты теряешься в своих обидах, замыкаешься, начинаешь сомневаться в людях, тебя окружающих, ищешь оправдания себе, но не другим.

Вот и у Кости настал один из тех жизненных моментов, когда он был очень разочарован в собственных ожиданиях, но при этом, почему-то, был даже немного рад.

Он ждал от этой встречи несколько другого итога. Ждал ругани, оскорблений, скандала. Так ведут себя все обиженные женщины. Он на своей шкуре испытывал, и не раз, что это значит: обидеть женщину, и платить по счету за каждое свое слово, поступок и так далее.

Тем удивительней ему была реакция Маришки.

Она его не то, что удивила, она его взбесила нах*ен, своим спокойствием, своим безразличием.

Костя помнил ее совершенно другой. Абсолютно. Раньше, то была искрометная, легкая на подъем девушка, которую он хотел до боли в паху, до потных ладоней, до пульса в висках.

И она его хотела не меньше. Маришка, как кошка к нему ластилась, бесстыдно терлась, соблазняла, горела тем внутренним огнем, которым может гореть только влюблённая женщина.

Он от этого сходил с ума, вплоть до того, что мог прижать ее в темном углу и взять прямо там, на лестнице гостиничного комплекса, где они отдыхали. И такое в их совместной биографии было.

А что сейчас?

Холодная, отстранённая, закрытая настолько, что пальни из базуки,– броню не пробить. По крайней мере, он почему-то уговаривал себя, что это все же броня, именно она. Ему было невыносимо представить, что он один, и никто другой, может быть виноват, что та женщина, которую он помнил, оказывается, все эти годы, давно канула в лету, выгорела, прекратила существовать.

Чертовски горько ему становилось от таких мыслей.

Еще больше не слишком приятных эмоций ему добавляли ее взгляды. Настороженные, опасливые. Будто он часовая бомба и вот-вот рванет.

Они ехали то всего двадцать минут, а ему уже хотелось от этого напряженного молчания в салоне машины застрелиться, ну или лучше выпрыгнуть из авто на ходу, и плевать, что там дальше произойдет.

Унижения большего, чем сегодня, он никогда не испытывал!

Никогда не замечал в ней такого внутреннего стального стержня, но он, оказывается, в ней был. Так окатить его презрительным холодным взглядом, парой слов опустить в дерьмо, да так, что ему дышать стало трудно… Так говорить с мужиками – это надо уметь.

Что ж, она явно не из робкого десятка, мать ее раз так!

Царица!

Раньше это он ее в шутку так называл.

В первую их встречу она ему очень хмурой показалась, а ему такие женщины все равно, что вызов на дуэль. Вот он этот вызов и принял.

Развлекал, шутил. А когда назвал ее «Царевна Несмеяна», она ему в ответ:

– Пусть так, зато, в будущем, царица!

Этим, наверное, она его и покорила. У него еще тогда в мозгу что-то щелкнуло, что такие женщины раз в жизни попадаются. Снаружи холод, а внутри такой жар, что как бы самому не сгореть.

А сейчас он ее ни Маришкой назвать не может, ни царевной. Царица, ей сейчас больше подходит и по статусу, и по жизни.

В тот момент, когда она сказала, что они поедут к Илье, то есть к ним домой, он думал, что это такая издевка изощренная, что еще впереди и скандал, и все остальное. А оказалось, что она всерьез. Взяла свои вещи, дала несколько указаний своим помощникам, и пошла к лифтам.

Он охренел, то ли от радости, то ли от шока, фиг разберёшь. Но она ж прет вперед, как ледокол, он себя рядом с ней букашкой ощущал, и такое ему не нравилось.

Она не спрашивала у него, на машине он или нет, просто спустилась с ним на подземную парковку офиса, где их уже прямо возле лифта встретил ее водитель. Учтивый до оскомины в зубах, взял из ее рук портфель и поинтересовался, куда они едут:

– Домой, Вася, на сегодня все.

– Ну и хорошо, Марь Сана, ну и правильно.

Они подошли к автомобилю и Костя себе сделал заметку, что надо бы выяснить обо всех счетах, уровень дохода, налогах, одним словом все, что касается финансов матери его ребенка. Ездить на Mercedes-Benz E200 прошлого года выпуска с водителем, это не просто показуха или подтверждение своего статуса перед другими воротилами.

Точнее и это тоже, но, в первую очередь, такие машины покупают для себя, для своего собственного комфорта. И, если эта женщина может себе позволить одевать дорогие шмотки и туфли от Сальваторе Феррагамо, оплачивать водителя, который тоже носит отнюдь не самый дешёвый костюм, то ему, Косте, надо бы знать, как так вышло, что он не пересекался с ней за восемь лет ни разу.

Круг достаточно умных и находчивых воротил он и так прекрасно знал, можно сказать, знал всех, если не в лицо, то явно слышал о каждом. О ее компании он слышал, но по работе не пересекался, и, насколько он помнил, там руководил мужчина, Андрей Разецкий, цепкий скотина, хваткий.

А тут еще один сюрприз, Руслан ему все же дал пару документов почитать, и он в очередной раз потерял дар речи, когда увидел, кому на самом деле принадлежит пятьдесят один процент пакета акций «Reduction company».

У него руки зачесались, так захотелось придушить ее к чертовой матери!

Столько лет… Он теперь уверен, что Марина давно его нашла, но молчала. Скрывала. Специально не пересекалась с ним.

Злости нужно дать выход, но бл*дь, возможности нет, а устраивать очередную словесную перебранку, себе дороже. В конце концов, у нее и вправду были причины.

Но если представить, что Илья бы не захотел его найти, Костя бы никогда о сыне так бы и не узнал. В этом он был уверен на сто процентов.

У него руки трястись от ярости начинали, стоило только представить, что все могло быть по-другому.

Возвращаясь к материальным благам и тем взглядам, что Марина на него бросала, так смотреть сверху вниз на человека, что выше тебя на голову, тоже нужно уметь, он опять себя чувствовал той жидкой субстанцией, что плавает в фаянсовых изделиях.

А водитель то, какой вежливый, но любопытство скрыть свое не смог, поглядывал внимательно в зеркало заднего вида и рулил уверенно и спокойно.

– Марь Сана, Савелий Петрович звонил.

– Что хотел?

– Не знаю, сказал не срочно, потом перезвонит.

– Ну, если сказал, значит, перезвонит, – женщина уверенно кивнула, и опять вернулась к просматриваемым бумагам, но спросила, чуть погодя, – А чего он тебе звонил?

– Дык, к Вам, сказал, дозвониться не смог.

– Да? Если опять позвонит тебе, ты мне сразу говори.

– Как скажете, Марь Сана. В магазин нам не надо?

– Любаша не звонила, значит не надо.

Костя молча слушал, и ему все больше становилось не по себе. Опять ломались установки, опять переворачивалось его мироощущение и мнение об этой чёртовой женщине. Думал, холодная расчетливая стерва, но такая стерва не станет тепло разговаривать с наемным работником, не будет, как-то только им двоим понятно, шутить. Он этот момент улыбок их, и переглядываний через зеркало успел заметить.

Это много говорило о ней, как о человеке, но в одном он все же оказался прав: броня есть, за нее она пропускает тех, кто дорог, кому верит и доверяет. Что в очередной раз доказывает, что эту женщину в черном платье и с алой помадой на губах он не знает.

Изменилась, заматерела. Как тот бриллиант приобрела много граней, и каждая открывает для него новую сторону ее личности.

Машина замедлила свой ход, и он отстраненно заметил, что живут в центре, на Проспекте Мира. С охраной на въезде, которая приветливо им махнула и пропустила во двор.

Этот Вася, припарковавшись, побежал открывать перед Мариной дверь, помог выйти из машины и, взяв портфель с документами, направился к крайнему подъезду.

Марина же оглянулась на него, кинула еще один предостерегающий взгляд и, подождав, пока он подойдет к ней, двинулась уверенным шагом к своему водителю.

Он шел, но внутренне был немного заторможен.

И только сейчас в мозгу взорвалась мысль, что увидит сына. Впервые увидит! Заглянет в глаза.

И ему стало страшно! Противно так, липко. До холодной волны по позвоночнику, до рези в глазах и горького привкуса во рту.

Сразу захотелось сигарету выкурить, а может и две, выпить бы еще чего покрепче.

Они вместе зашли в лифт.

Вася нажал на предпоследний этаж, седьмой. В тесном пространстве нового лифта ему еще хуже стало, и как-то так вышло, что он посмотрел на Маришку и увидел в ней отголоски собственных страхов и переживаний, хоть и запрятал их так далеко даже от самого себя, что на некоторое время забыл о них совсем.

Пусть его сын нашел его сам, но кроме самого простого вопроса «зачем?», его волновал вопрос «как?» он этот сделал.

В Маришкиных глазах четко видел страх, что сын расстроится, что Костя ему может не понравиться, или все выйдет из-под контроля. Что сам Костя в ее глазах не надежный, не годный для того, чтобы стать отцом, не биологическим фактором, а именно отцом. Марина сильно нервничала,– и это было видно по тому, как тонкие кулачки сильно сжимали ручки дамской сумочки, как старательно она контролировала каждый свой вздох, как сжала зубы, но старалась не играть желваками.

Ему еще гаже на душе становилось.

Мир рухнул к чертовой матери, и дошло, наконец, что все его деньги и связи, достижения в карьере, собственное эго, ничто, пустой звук, просто пшик.

Все в этом мире можно купить, нужно только правильно обозначить цену и свою цель. Он это знал достаточно давно, уяснил, да так, что привык мерить всех одной меркой.

Баб покупал, влияние покупал, и он, и Дима. Нужные связи завязывались тоже отнюдь не бесплатно, а за определенные услуги, уступки и одолжения. За годы привык считать, что большинство людей – это ходячие кошельки, разница лишь в том, сколько в каком кошельке наличности, и в какой валюте.

Ну не было в его мире и в его жизни доказательств бескорыстия, каких-то чувств. Были, скорей, исключения из правил, он и Таню безмерно уважал за ее чувства, за тонкую душу. Но, таких, встречал мало, да и не стремился доказывать, что есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги. Если не деньгами платить, значит, чем-то другим.

А тут пришибло, внутренности узлом скрутило.

Мать его ребенка явно зарабатывает больше чем он, варится в одном и том же котле, знает мир так же, как и он. Обросла за годы здоровым цинизмом. И ее сын никогда и ни в чем не нуждался, кроме любви и ласки родных людей, семьи.

Костя понимал, что любовь Ильи нужно заслужить, что не купишь подарками крутыми, что вряд ли ему удастся удивить его поездкой на какой-то горнолыжный курорт, или еще что-то в этом роде. Благодаря матери, он никогда и ни в чем не нуждался, кроме отца.

Лифт давно остановился, Вася стоял возле одной из входных дверей, а Марина придерживала рукой двери лифта, чтобы те не закрывались, и тактично смотрела в сторону, пока он собирался с духом сделать шаг.

Поворот ключа в двери, и радостный голос Василия, – этот мужик и вправду начал его подбешивать:

– Мы дома!

Костя стоял за спиной Марины, практически не дыша, но, первой, в коридор выглянула женщина, лет сорока, в фартуке. Всплеснула руками и заулыбалась при виде нового лица в этом доме.

– Так у нас гости, что ж ты мне не позвонил, Вася? Я на стол уже накрыла, хоть бы сказал, что еще человек будет у нас, – она ругала, но по-доброму,– быстро подошла и поцеловала Васю в щеку, Марине улыбнулась, а на него смотрела с нескрываемым интересом.

– А это не наш с тобой гость, Любаша, это личный гость Ильи Александровича, вот пусть и принимает.

Марина проговорила это настолько сухо и с ощутимым холодком, что улыбка с губ женщины слетела в один миг, и Костя теперь удостоился такого уничижительного взгляда, что поразился, как еще остался стоять на ногах, а не плюхнулся на пол, мертвым грузом.

Он промолчал, но под взглядом, видимо, домработницы, разулся, и прошел следом за Маришкой.

Да, как он и предполагал, уровень ее дохода точно надо выяснить.

Двухуровневая квартира, светлая, уютная, но видно, что обставлена дорого, продумана каждая деталь.

– Мам, ты завтра на тренировку придешь? – звонкий мальчишеский голосок послышался со второго этажа, и у Кости сердце замерло, кровь от лица отхлынула и сам он, кажется, замер на месте.

Свесившись с перил лестницы второго этажа, мальчишка улыбался, но, когда, взглядом наткнулся на Костю, улыбка его пропала бесследно, и, кажется, у ребенка так же, как и у Кости спёрло дыхание.

Серые глаза смотрели внимательно, следили за каждым его вдохом, движением рук. Очень пронзительный, прямо до костей не по-детски взрослый, с каким – то тайным понимаем всего сущего, взгляд. Илья ему прямо в душу заглянул, увидел то, что скрыто, давно спрятано было, а он, возьми, загляни в самый темный угол.

Молчание затягивалось, они оба друг на друга насмотреться не могли. Так и застыли во времени. Илья наверху, Костя внизу.

И чем больше сын на него смотрел, тем больше его взгляд становился отрешенным, хмурым, и даже чуточку злым.

И Костя не выдержал, опустил взор, поджал губы, чтобы не ругнуться вслух. Оглянулся, пытаясь глазами за что-то зацепиться, чтобы не смотреть вверх и не видеть того самого разочарования, которое так его страшило все эти месяцы.

Куда-то незаметно исчезли Василий и его, по-видимому, жена, – Костя заметил у обоих обручальные кольца. А за его спиной, как-то тихо и безжизненно опустилась на белоснежный мягкий диван Марина.

Она на него не смотрела, глядела на сына, и Косте даже казалось, что она, взглядом с ним разговаривала. Именно глазами, не мимикой лица,– оно было бесстрастным, – ни улыбки, ни опущенных недовольно губ, морда кирпичом, как сказал бы Дима, но мордой такое лицо назвать было бы кощунственно.

Марина прокашлялась и заговорила:

– Илья, тебе лучше спуститься, это твой гость, – в голосе промелькнуло едва заметное недовольство и осуждение, но больше никаких слов она добавлять не стала.

Сын ее услышал, медленно спустился на первый этаж и замер возле лестницы на тот случай, если ему вздумается сбежать.

– Мам, я тебе все объясню… я, то есть, я хотел сказать тебе…мне…, – ребенок смотрел на мать виноватыми глазами, и торопливо лепетал, пытаясь оправдаться.

– Передо мной можешь комедию не ломать, ты должен был сказать мне сразу, я бы тебе не запретила, это целиком и полностью твое решение. Но, сейчас строить из себя застенчивого и виноватого тихоню не нужно, твой отец примет тебя таким, какой ты есть на самом деле, или он отцом тебе не станет, если принять не сможет!

Сказала, как отрезала. Парень сразу на глазах преобразился. Исчез виноватый взгляд, плечи расправились, нос вздернулся вверх, губы упрямо поджались. И вернулся тот проницательный взгляд, который у восьмилетнего ребенка быть не должен.

– Я не хотел тебя обидеть своим молчанием, честно, – он приблизился к матери, протянул к ее лицу маленькую ладошку, погладил по щеке, – Прости меня.

Марина закрыла глаза, кивнула. Молча встала и прошла мимо Кости, бросив на того хмурый взгляд, ушла наверх.

У Кости в горле встал ком, сердце бухало так, что он удивлялся, как окружающие его не слышат.

– Глупо говорить: привет, я твой папа?! Ты и так это прекрасно знаешь, – он хотел улыбнуться, говоря это, но натолкнулся на хмурый взгляд из-под бровей, передумал, – Я могу присесть?

– От волнения ноги не держат? – язвительно протянул сын, но махнул рукой, мол, садись если надо. – Почему так долго?

– Что долго?

– Ты долго шел к нам, я ждал тебя раньше, а потом перестал, думал, раз не идешь, значит, оно тебе не нужно.

Илья так и оставался стоять, сложил руки на груди и выжидательно смотрел на отца. Костя, в свою очередь, поражался напористому тону, уверенности, звучавшей в словах ребенка. Смотрел, впитывал в себя ощущение своего сына: его брови,– точно, как у него самого, скулы немного выпирали так же, как у Марины. Рыжие волосы, веснушки на носу и щеках. Про характер лучше промолчать, он уже понял, что сын взял от него и от матери все, что только можно.

– Мне нужно было время, чтобы свыкнуться с мыслью о тебе, подготовиться к встрече.

– Ты выглядишь не слишком-то готовым, – мальчик качнулся с носка на пятку, – Останешься на ужин? Любаша у нас вкусно готовит.

– Если мама твоя будет не против, я бы остался, – кивнул, – Ты не сказал ей, что нашел меня. Как, кстати, ты это сделал?

– Бабушка встречается с Русланом и у них все серьезно, я решил его проверить. Начал с работы, мне знакомые ребята помогли, у вас айтишники, видимо, просто так деньги получают, защита не внушает доверия. Наткнулся на твою фотографию, поискал кое-какую информацию, наше с тобой сходство трудно отрицать, да и имя мама никогда не скрывала. Таких совпадений не бывает, вот и решил тебе написать.

– А от матери, почему скрывал, раз она от тебя тайн не держит?

– Не хотел волновать раньше времени, ей нельзя.

– Что нельзя? – он чувствовал себя очень странно во время этого разговора. Никак не мог сопоставить в голове слова и тон взрослого человека с видом восьмилетнего субтильного рыжего сорванца.

– Волноваться, она болеет немного. Но зря я молчал, она и так все знала, я потом еще раз извинюсь, не хочу, чтобы она злилась.

– Ты меня, зачем искал?

– Как зачем? – мальчик удивленно на него вытаращился, – Ты мой отец, я хотел с тобой познакомиться, узнать какой ты. Мама говорит, что человека без корней не бывает, но при этом с дедушкой не общается, хотя я же знаю, что она скучает по нему. Я так жить не хочу, у меня должен быть папа!

Эти его слова, такие уверенные взрослые, но произнесенные с детской непосредственностью и прямолинейностью, Костю поразили в самое сердце. Как нож кто всадил и прокручивал, проворачивал. Вот у него так в груди все отдавалось, на это «у меня должен быть папа». Ему даже сглотнуть пришлось, чтобы голосом, взволнованную дрожь не выдать.

У него мозги, кажется, взорвались от слов сына, и руки зачесались, так захотелось его обнять сейчас, прижать к себе и убедиться, своими руками потрогать, увериться, что он настоящий, живой. И что все это реальность, его настоящее, а не какое-то коматозное виденье от того, что его машина сбила, или еще какая хрень подобная.

– Ты теперь со мной навсегда? – вдруг спросил мальчик и подошел ближе, – Больше не уйдешь?

– Я… если бы я только знал, Илья, если бы я только знал, что ты есть, я бы пришел раньше! И сейчас уже не уйду!

– Ты обещаешь? Если мужчина обещает, он должен выполнить то, что сказал!

– Так мама говорит?

– Нет, так Сава говорит, он так раз мне сказал, а я запомнил.

– Правильно Сава говорит, кем бы он ни был.

Илья вдруг к нему бросился, и у него сердце сдавило от того, каким сильным и цепким оказалось объятие сына. Костя стиснул его в ответ, но силу контролировал, чтобы больно не сделать. У него сын хоть и рослый, но какой-то тонкий, костью, что ли. И впервые, за эти два месяца, его отпустило немного. Вдохнул поглубже, ни с чем не сравнимый запах, запоминая это ощущение, запоминая эти маленькие, но уже такие сильные руки. Он, своей грудью чувствовал, как у мальчишки сердце бешено колотится, как у него самого оно бухало о грудную стенку,– того гляди вырвется.

***

Она должна радоваться, что сын счастлив, должна, но как-то не получалось. Вот не получалось и все тут! Сердце на части рвалось, и слезы душили, ртом воздух глотала, а дышать все равно не могла. Не хватало кислорода, ей будто дыхание перекрыло.

Тайком подглядела, как Илья с отцом держится, и все прекрасно заметила. Чуть подрагивающие пальцы от того, что волновался ее мальчик, блестящие от сдерживаемых слез серые глаза. Попытку, за напускной серьезностью, скрыть, разлившуюся у него в душе радость от долгожданной встречи.

Она подметила все это, стоило из спальни выйти, и вернулась обратно. Не хотела их спугнуть, отрывать своим появлением их друг от друга.

Но сидела, здесь, совсем по-другому поводу.

Никогда и ни к кому не ревновала, а сейчас это гадское чувство жгло ей сердце, душу насквозь прожигало своим ядом, своей чернотой.

Так и хотелось сбежать вниз и заорать на этого, по сути, чужого ей мужика, что это ее сын, только ее!

Ненавидела себя за это, головой понимала, что реакция Ильи совершенно нормальная, что сейчас весь его мир сузится до одного человека. И разговоры будут только об отце, о его мыслях, о его поступках, а она отойдет немного на второй план. Но это не значит, что сын перестанет ее любить или будет любить ее меньше.

Просто так будет!

Любовь, она разная бывает, и даже к родителям она разная. Марина все понимала умом, готовила себя к этому, но сердце глупое все равно рвалось, и слезы уже катились по щекам.

Ей было очень больно и радостно от того, что сын счастлив. Ради него она смирится, будет общаться с Костей нормально, не будет чинить никаких препятствий их общению, хотя самой хочется спрятать сына от всякой боли и разочарования в этом человеке.

Не верила ему. Пусть слышала, как Таня о нем отзывается, Дима считает его другом. Но она знала его другим, чем они. Она видела в нем предателя и труса, что испугался ее слов любви, как какой-то малолетка.

Он привык использовать других, за все расплачиваться деньгами, показывать, что у всего есть своя цена.

Она тоже к этому привыкла, это часть ее жизни. И она за счастье и здоровье своего ребенка готова собственную жизнь отдать. Но ему не верила.

Люди не меняются, это знала прекрасно. Прятали себя в панцири, скрывали за лицемерными улыбками настоящее нутро.

Но все же, почему-то позволила этой встрече состояться, привела его в свой дом. Для себя железно решила, что у сына появится отец и он будет у него до конца жизни, даже если теперь сам Костя захочет уйти, у нее достаточно связей и влияния, чтобы заставить того передумать.

Вытерла слезы, пару раз вдохнула поглубже, и вышла к лестнице.

Сердце дрогнуло, а руки судорогой заломило от того, что старательно не давала себе воли сжать их в кулаки.

Они так и сидели вдвоем на диване в гостиной, рядом совсем друг с другом, говорили тихо, но у обоих одинаково сияли радостно глаза.

– Пойдем ужинать, все скоро остынет! – оба вскинули на нее удивленно глаза, будто ее не было здесь никогда. Снова, болью полоснуло, ножом по сердцу, – Илья, руки помыть не забудь.

Сын понятливо кивнул, осознал, что мать плакала, но ничего говорить не стал, ушел в гостевую ванну. Он у нее умный, знает, что сейчас не время для личных разговоров между сыном и матерью. Чувствовал по ее настроению, что отцу она не рада.

– Тебе особое приглашение нужно, чтобы пошел руки мыть или на ужин не остаешься?

– Тактично пытаешься намекнуть, что мне пора? – мужчина поднялся и подошел к ней

– Мне все равно, а вот Илья расстроится, – это мне нужно меньше всего. Я готова терпеть тебя в своем доме и в жизни, только ради счастья сына, но не больше. Ты его отец, мешать не стану, но в мою жизнь ты не лезешь никаким образом, – это единственная вещь, о которой я прошу.

– Не лезть, в каком смысле? – его глаза зло блеснули, – Я должен знать кто ты и что ты. Из жизни Ильи я исчезать не хочу и не буду, но ты мать и я это осознаю, и, если что-то понадобится,– не важно что,– я хочу, чтобы ты обращалась ко мне.

– Не нужно больше под меня копать, Костя, – тихо проговорила, сдерживая рвущийся наружу гнев, – Иначе, получишь по рукам, довольно ощутимо. А в деньгах он не нуждается, но, чтобы не ущемлять твоё мужское самолюбие, я подумаю, как получше опустошить твой кошелёк.

– Думай.

–Мам, пап, все хорошо?

– Да, – повернулась к сыну и нацепила радушную улыбку, – Все прекрасно.

Ужин прошел в разговорах, в основном говорил Илья, раньше такой разговорчивости она за ним не наблюдала. Но, все говорил и говорил, все про себя рассказывал, не стеснялся, не зажимался, как бывало в компании новых людей, а строчил словами, как из пулемёта.

Она же еле уговорила себя поесть, сидела за столом и цедила кофе.

И несказанно обрадовалась тому, что в гостиной раздался звонок ее мобильника. Илья унесся за телефоном, любил за ней ухаживать дома, заботился, как мог.

– Это Сава, можно я с ним поздороваюсь?! – в глазах горело нетерпение, и пусть за ним такого хвастовства не было, сейчас он явно хотел рассказать, звонившему, радостную весть.

– Давай в другой раз, я передам от тебя привет!

От нее не укрылся разочарованный взгляд сына и очень внимательный подозрительный взгляд Кости, и усмешку его, понимающую, она тоже подметить успела, но внимание заострять не стала. Пусть думает, что хочет, свою жизнь ради него она больше никогда менять не станет.

Вышла из-за стола и пошла на балкон первого этажа.

– Здравствуй, Сава.

– Что у тебя происходит?! – утруждать себя приветствием он не стал, сразу требовательно заговорил.

– А что у меня происходит? Вася разве не сказал? – она порадовалась, что он не видит ее лица.

– Вася мне сказал, что явился некий Константин, прямо к тебе в офис, а ты его за каким-то чертом домой потащила!

– Слышатся мне в твоем голосе ревнивые нотки, но мы оба прекрасно знаем, что ко мне, кроме нежной дружбы, ты ничего не испытываешь, так что завязывай с этой бодягой и говори, зачем звонишь.

– Марина! – голос его приобрел стальные нотки, – он отец твоего сына, но, надеюсь, ты его в свою жизнь пускать не собираешься?!

– Я что, спятила, по-твоему?! – невольно вспылила, повысив голос.

– Ладно, что ты сразу? Что там с Бумовым у вас?

– Пока ничего, проверяем, как он тот заводик приобрел. У Андрюхи чуйка сработала, так что копаем пока.

– Понял, держи меня в курсе. С Алиной что решила?

– Это сам решай, она твой человек, тебе и карты в руки.

– Кого назначишь? Татьяну?

– Сава, если я предложу ей должность, ты должен дать добро на все, что она попросит. Играть с ней в серого кардинала не выйдет, она этого не любит.

– Ну, значит, считай, что мое добро ты получила, дерзай.

– Благоденствую, – хмыкнула, – за разрешение, царь-батюшка. Еще что хотел?

– В конце недели все обсудим, и так, просто беспокоился после звонка Васи. Может, Артема к тебе прислать, ты ему объясни, что надо, он поможет.

– Пусть заходит, Илья по нему соскучился.

– Да, – в его голосе послышалась усмешка, – Именно, по крестному отцу он соскучился, себе то не ври!

– Давай потом, а? Устала, как собака.

– Потом, так потом, встречаемся, как обычно.

И, как обычно, мужчина не попрощался, просто оборвал соединение.

Этот звонок ей был нужен, чтобы собраться, не натворить дел. Сын ей не простит грубости. В кого только такой справедливый уродился? Она смирилась его общению с дедом, – ее отцом,– хотя сама с тем не общается давно. На ее запреты он резонно говорил, что ему дед ничего плохого не делал, значит, он будет с ним общаться. Теперь Костя, с ним будет та же история. Раз он не сделал ничего плохого самому Илье, раз он не знал о существовании первого, все,– он оправдан, обвинение снято.

Сама виновата, сама так воспитала, что уж теперь то?

Посмотрим, что дальше будет.

ГЛАВА 3

Вот так вот и приходит, неожиданно, осознание, что в жизни ты добился всего, чего только мог, и пора на пенсию, ага.

Маришка, мягко говоря, охреневала: последние дни и так выдались тяжелыми, физически, и просто невыносимыми, морально, но, худо-бедно, она держала себя в руках. Старалась быть вежливой, не цедить слова сквозь зубы, скалила этой дурацкой улыбкой, а все из-за того, что отец ее сына…, как там Илья сказал: «Мама он очень одинокий человек. Мои родители должны быть счастливыми»… вот и старалась, чтобы его родители были счастливыми.

Боже, как же она устала от всего этого фарса! Никогда не было так плохо, точнее, хуже было, конечно, но сейчас, по пятибалльной шкале, ее душевное состояние приблизилось к отметке один.

Каждый день! Каждый божий день, возвращаясь с работы, домой, она обнаруживала сына в неизменной, за эти дни, компании Кости.

Каждый вечер она видела его в своем доме, и даже не могла ему выказать свое недовольство. Потому что знала, как сын внимательно вглядывается в ее глаза, следит за каждым ее вздохом и хмурится, стоит только ей показать, как же ее все достало, и как она устала.

Если Илья начинал волноваться о ней, все,– пиши: пропало! Капанье на мозги от восьмилетнего, но чересчур умного ребенка, в течение месяца ей обеспечено,– проверено неоднократно. А в итоге, он ее доведет до такого состояния, что она согласится на все, лишь бы он прекратил бомбить ее фактами из медицины (слава интернету за них), информацией об экономическом состоянии их государства…, и медленно подведет ее к мысли о том, что отпуск в какой-нибудь арабской стране (на этот раз) пойдет на пользу именно ей.

Причем, все вывернет так, что у нее найдутся признаки хронической усталости, потом длительный стресс, и, как итог, еще и депрессию припишет. И, наверное, будет прав.

Правда, вот шутит про себя, и даже делится с кем-то тем, что у нее происходит в жизни, все же эти перемены…, они к лучшему, хотя бы для ребенка. Но, она то ведь не маленькая, не умеет так быстро приспосабливаться и меняться под обстоятельства. Тяжко ей даются совместные ужины, хоть и веселится наравне с отцом и сыном, но в душе нет радости. Так, только ревность, черная и противная, жалит сердце больно, мешает дышать.

Объективно Маришка понимала, что еще пару месяцев она будет видеть сына таким: с глазами, полными радостного ожидания, бесшабашной улыбкой на лице, энтузиазмом. Сейчас он, как никогда, стал похож на обычного ребенка, как ей говорили психологи, на «нормального». Тоже мне, деятели наук, запихнуть человека в рамки и назвать это нормой, а тех, кто в эти самые рамки не вписывается, заклеймить «асоциальными личностями».

Ее мальчик всегда был не то, что тихий, скорей несколько отстраненный, безучастный к остальным деткам своего возраста, а вот с взрослыми людьми или с детьми, старше его лет на пять, наоборот.

И сейчас она видела в своем сыне…, точнее, перестала замечать характерные для него линии поведения. Исчезла степенность в разговоре, внутреннее спокойствие, что так мешало ему учиться в обычной школе. Нет всего этого, в данный момент, но есть детская непосредственность, желание рассказать о себе отцу, абсолютно все.

Конечно, она понимала, что им нужно многое наверстать, еще столько обсудить и рассказать. Но не ревновать не могла, внутренне закипала за секунду, как только видела, как эти двое облюбовали диван в гостиной на первом этаже и с упоением, никого вокруг не замечая, увлечены друг другом, или за просмотром любимых фильмов, или еще за чем-нибудь другим. Она видела их, и сразу становилась в стойку, готовая кинуться на этого мужчину с силой, которую раньше в себе не замечала.

Какое-то время она надеялась, что у нее будет поддержка в лице матери, но та, придя в гости, на следующий день, после появления Кости, посмотрела на них несколько минут молча, а потом, повернувшись к Маришке со слезами на глазах, сказала:

– У нашего мальчика есть папа, Мариша, – и обняла дочь, скрывая от внука набежавшие слезы.

Маришка, после этого, перестала что-либо понимать вообще. Ее мама, ярая защитница всех брошенных женщин, и так далее, просто растаяла, как мороженое на солнце. Это ее тоже взбесило до такой степени, что ей пришлось прибегнуть к методу трудовой терапии.

Их дом был расположен в очень удачном комплексе. Поэтому, убедившись, что мама и Любаша присмотрят за Ильей, она захватила Васю с собой, и они вместе пошли в фитнес-центр, располагающийся через детскую площадку от их подъезда.

Физическая нагрузка самое то, чтобы сбросить пар и напряжение.

Она больше предпочитала наворачивать круги в бассейне, но это не слишком-то помогало в последнее время, поэтому ей пришлось брать с собой Васю, он занимался с ней самбо. Немного агрессии, броски, захваты, страховки,– учил всему, а главное – контролю разума над телом.

Ей крупно повезло, что Сава, в свое время, «отдал» ей Васю и Любашу. Эта парочка сначала работала у него в доме, но сейчас тот, вроде, перестал нуждаться в дополнительной обслуге, и, когда Илье исполнилось три года, у них в доме появилась супружеская пара, которая помогала им существовать, в принципе.

Вася мужик хороший, умный, но простецкий такой,– что думает, то и говорит. Правда, за последнюю неделю, так же, как и она, научился держать свои мысли при себе, короче, стал фильтровать базар. Не ей жаловаться!

Сорок минут на матах в спортзале, полчаса в бассейне, и они топают домой.

Схема, отработанная за неделю и проверенная.

Костя у них на ночь не оставался, тут Марина встала насмерть, еще чего не хватало. И так, как бульдозер в их жизни, хватит с нее!

Мама улетела к себе домой, как только Костя покинул квартиру. По сути, ее мама еще о-го-го! Красивая, заводная, домашняя! Маришка была очень рада, что как-то в ее жизни появился мужчина, с которым она вновь сияет счастьем.

Любаша ушла в их с Васей спальню,– живут они в двух комнатах на первом этаже. А вот Илья, к сожалению, поджидал появление матери на кухне со стаканом теплого молока и печеньем.

Мариша тяжело вздохнула, бросила спортивную сумку на диван и направилась к сыну в кухонную зону.

Губы растянулись в ласковой улыбке сами собой. Как тут не улыбаться, если сын, тяжко вздохнув, посмотрел укоризненно из-под бровей, налил еще один стакан молока и ближе придвинул к ней тарелку с имбирным печеньем. Невозможно же не улыбаться!

– Мам, почему все так? Я думал, мы одной семьей будем, – сын говорил тихо, но ей и так было слышно каждое его слово, и то, как ему трудно правильно подобрать слова, – Ты на меня обижаешься?

– Нет, милый, нет, – замотала головой и, обойдя барную стойку, за которой они сидели, прижала сына к себе, – Но не бывает так, чтоб чужой человек стал родным за неделю.

– А мне стал, я уже не представляю, как мы сможем жить без него, как я смогу!

– Тебе и не придется, – она заглянула сыну в глаза, – Почему ты так думаешь?

– Мам, ты же убегаешь! – он оттолкнул ее руки и посмотрел обиженно, – Убегаешь каждый раз, когда он приходит, а я не хочу выбирать между вами! Я понимаю, что для тебя… он просто Костя…бы-бывший л-л-любовник, но для меня он папа.

Этого она боялась больше всего, что будет такой разговор, и что Илья разволнуется так, что начнет глотать буквы и заикаться от страха, но уже не за нее, как раньше было. Теперь ему просто больно от ее поступков.

У самой слезы навернулись, и было трудно их сдержать. Ком в горле, и сердце так сильно сдавило.

Подошла ближе к сыну, присела на корточки, чтобы смотреть ему в глаза было удобней.

– Постарайся понять меня правильно, ладно? Я не спорю, что он твой папа, и что вам нужно многое наверстать, ведь он пропустил восемь лет твоей жизни. Только попробуй встать на мое место, пожалуйста! – взяла прохладные руки сына в свои ладони, легонько сжимая пальцы, – Я ему не верю, но стараюсь вам не мешать, Илья. Даю вам столько времени, сколько могу, чтобы вы привыкли, выработали какой-то план, как будете общаться дальше. Но, мне тяжело, понимаешь? Ты мой сын, и я привыкла делить твое внимание только с самой собой…

– Но мама, я тебя люблю, как и прежде! И… и тебе просто нужно привыкнуть к нему, я понимаю, – мальчик кивнул, выдернул руки из материнских, и обнял ее лицо, – Только, пожалуйста, не заставляй меня больше выбирать между тобой и им, если тебе так трудно видеть его сейчас, то представь, что будет дальше. Нужно привыкать, а не бежать.

Маришка могла только кивнуть и уткнуться мальчику в шею, пряча слезы.

Думала, что поступает правильно, хотела, как лучше, а вышло, как всегда.

Снова накатила волна усталости, захотелось лечь в кровать поскорей и уснуть.

Они с Ильей еще посидели на кухне, болтали.

Хотя, будет правильней сказать, болтал Илья, рассказывал про Костю. Каким спортом тот занимался в школе, любимые предметы, друзья, близкие.

Марина знала, что произошло с его родителями и братом, сочувствовала его утрате, но, по правде сказать, его горе никак не затронуло ее сердце, совершенно. Иногда, слушая сына, она спрашивала себя, как так вообще получилось с их жизнями? Почему? За что? Ответа, конечно же, не было, но вот вопросы душу теребили все равно.

Илья, из-за отца, даже пропустил свое занятие по скайпу. Ее сыну легко давались иностранные языки. Уже бегло говорил на испанском, французском, английский вообще не считается, и теперь начал осваивать арабский, и китайский. С самого детства он был слишком развит, усидчив и предпочитал книжки любым игрушкам.

С языками вышла вообще интересная история.

Года четыре назад у нее была командировка во Францию, они продавали завод по переработке цветных металлов французам, и так тогда складывались обстоятельства, что Илья даже на работу ходил вместе с ней, не мог отойти от матери далеко, боялся. Пришлось ехать вместе с ним. Там и выяснилось, что, наблюдая, как их переводчик разговаривает с его мамой, а потом красивым дядям говорит что-то непонятное, ему стало интересно. Он прислушивался, анализировал, сопоставлял слова мамы и перевод на другой язык. За неделю нахватался многих слов, и хоть и коряво, но начал что-то говорить.

Их заказчик, услышав такое дело, посоветовал Маришке найти носителя языка, который будет учить мальчика именно разговорному французскому. По приезду домой она этим и занялась. Правда, ездить куда-то, чтобы Илья мог спокойно учить язык с аборигенами, не получалось. Таня предложила вариант скайпа, и Марина подругу послушалась. Так и началось увлечение сына языками.

Сейчас в школе у них языковой лагерь. На летний период времени, школьники, которые желают подтянуть свой языковой навык, отправляются в специальный санаторий, и там говорят только на английском. Все, включая обслуживающий персонал. Илья тоже там с ними, но на специально оговоренных условиях. С языком то у него проблем нет, а вот в общении со сверстниками и людьми, в принципе, есть. Так что, в этом году он решил попробовать побыть в лагере. Дольше недели не выдержал, позвонил и попросил забрать.

– Мам, мне с ними не интересно. У старшаков сейчас гормоны и все дела, темы секса, бухла и сигарет, они меня тоже не интересуют. Забери меня.

Ей естественно ничего и не оставалось. Забрала.

Так у него родилась идея заняться арабским языком. Упросил ее помочь с поиском нужного человека. Наблюдая за его успехами, она, конечно, же гордилась, но у самой душа болела.

Все чаще ему скучно, не интересно. Сверстники и одногодки над ним не издеваются, но сторонятся. И у старших в школе, как он сказал, переходный возраст. Остались только друзья из других стран, знакомые из интернета, разных форумов и так далее.

В сентябре подумывала отправить его в США с Викой, у нее курс лекций там, а у него парочка друзей. Но теперь же есть Костя, придется с ним согласовывать планы.

Гадство!

Позвонила охрана с проходной.

– Марина Александровна, тут к Вам снова Константин Барышев, мне его пускать?

– Да, пропускайте!

Мысленно сделала себе пометку, что надо бы выписать на его лицо постоянный пропуск, а сама уже вышла на лестницу:

– Сына! – позвала громко, – Ты не говорил, что папа должен прийти сейчас! Время то, уже какое!

– Мама, я не знал, он мне только позвонил и сказал, что приедет. – Илья выглянул из своей комнаты, в пижаме.

– Ладно, сам его встречай, мне переодеться надо!

А она размечталась о сне, сейчас прям, мечтайте Марь Сана, мечтайте! Так и ходила по дому в деловом костюме, успела только косметику смыть и брюки снять, как тут гости пожаловали, етить твою налево! Пришлось быстро переодеваться в домашний спортивный костюм и спускаться вниз, к гостю.

– Привет! – он заговорил первым.

– Тебе не кажется, что время позднее для гостей?

– Да, прости! Просто я завтра уезжаю и решил попрощаться лично, а не по телефону.

От него прямо несло недовольством и злостью, но Марина интуитивно понимала, что причина в таких эмоциях не они с сыном.

– Куда уезжаешь? Надолго? – Илья уже сновал по кухне, ставил чайник, доставал чашки и заварку.

– У нас сейчас два объекта строятся в соседней области. Дима поедет в Ростов, я – в Питер. Надо посмотреть, как идут дела, проверить документацию и все такое. Недели на две, минимум.

Только Костя договорил, а из нее дыхание вышибло, и перед глазами уже другая картинка. Давно забытая, припорошенная пылью и выцветшая, но по-прежнему болезненная.

Тогда тоже была командировка.

Они нежились в постели. Потные, но неимоверно довольные от такого бурного секса, что у Маришки и, спустя полчаса, перед глазами звездочки блестели.

Нежный поцелуй в плечо.

– У меня командировка завтра, на две недели.

– Уже скучаю.

– Приеду, сразу тебе позвоню.

И снова поглаживания требовательных рук на ее груди, бедрах, стоны, поцелуи.

Она не знала, что так он с ней попрощался. Зато теперь была готова его убить к чертовой матери!

– Илюша, оставь нас с папой наедине, пожалуйста!

– Мам?! – сын смотрел умоляюще, но ее взгляд не предполагал непослушания.

Она молчала, пока сын нехотя плелся наверх, просто смотрела на этого ирода, сжимая кулаки, и, стараясь дышать глубже, чтобы успокоиться и не сорваться на крик.

– Ты тогда тоже про командировку говорил, помнишь? Хочешь так же с сыном поступить? – голос был приглушенный, хриплый, а от впившихся в кожу ногтей стало немного легче.

– Что?! – Костя смотрел на нее непонимающе, и такому взгляду она поверила.

Хотя, саму покоробило от злости, от застарелой обиды, но ей очень хотелось верить, что со своим сыном он так не поступит.

Тогда, давно, была молодая и глупая, видела то, чего не было на самом деле. Принимала его страсть и желание за любовь, за чувства, хотя там только сплошная физика тел была, и не больше.

Сейчас же, наблюдая, как трепетно он относится к сыну, как следит и ловит каждое его слово, насколько любящим и ласковым становится его взгляд, когда смотрит на Илью, какая гордость в нем проскальзывает, верила.

Но за себя было обидно и горько. Она, конечно, была дурочкой наивной и все такое, первая серьезная влюбленность, ей весь мир в розовом цвете виделся, где уж там включить голову и подумать.

Только он даже не помнит, что сказал ей тогда. Не помнит! Зачем оно ему надо? У него таких, как она, влюбленных дурочек, поди много было, не придумывать же для каждой что-то новое, когда есть продуманный и проверенный старый вариант?

– Марина, – он подошел к ней ближе, – послушай! У тебя есть причины не верить мне, но он все, что у меня есть! Я так благодарен тебе за него, за то, какой он! Ты…, у меня слов нет, чтобы все передать, но поверь, он дороже всего для меня!

Ответить она не успела. В дверь позвонили, и так настойчиво, что сразу стало понятно, кто так нагло может вломиться к ним, среди ночи.

Когда есть такие наглые друзья, врагов не нужно.

– Это нормально, что к вам в такое время приходят? – Костя отошел от нее, умостился на барном стуле, всем своим видом демонстрируя, что никуда не собирается в ближайшее время.

Вот ей только игры мускулов альфа самцов не хватало, для полного счастья.

У нее из головы вылетело, что Артем должен был зайти, Сава ж говорил, что пришлет его. Черт!

Илья уже сбежал с лестницы, и они с отцом стали дальше накрывать стол для чаепития.

Эти скачки ее угробят скоро, однозначно!

Открыла дверь Артему, с удовольствием оглядела того с ног до головы, кивнула, вышедшему из комнаты Васе, чтобы отнес Артёмкину ношу на кухню.

– Смотрю, у тебя тут сегодня весело? – друг выразительно глянул на мужские ботинки на полу, – Наслышан, наслышан!

– У Ильи рот не затыкается на эту тему, знаю, но нам остается только терпеть!

На секунду прижалась к другу. Он был теплый и большой, как мишка косолапый. Ее одноклассник, с которым она просидела за одной партой больше семи лет. Он стал крестным отцом ее сына, примером для подражания, другом. И его мнение о Косте, для Ильи, будет важным и даже очень.

– Ты знаешь, я даже немного ревную. Странно, правда? – спросил, улыбаясь, Артем.

Пока друг снимал пиджак и ботинки, она наблюдала за ним. Видела темные круги под глазами, морщинки в уголках глаз. Устал.

– Ты чего так поздно? Жена твоя куда смотрит, а?

– Я ее к маме отвез, эти гормональные перепады у меня уже в печенках сидят. Ты, когда на сносях ходила, такой не была, – проворчал, – Несправедливо!

– Она тебе дочку родит, так что, – хлопнула его по плечу, ободряя, – терпи, казак!

– Ну-с! Знакомь нас, что ли, Маришка, мне жутко интересно! – хлопнул в ладони, и пошел на кухню, откуда доносился смех Ильи.

– Артем, маме нельзя на ночь пиццу есть, она потолстеет! – Илья заржал как конь, приветствуя своего крестного, важно пожал тому руку и повернулся к отцу, – Папа, – это Артем, мой крестный; Артем, – это мой папа Костя.

– Да-к мы знакомы, правда, Константин Алексеевич? Давненько не виделись! – мужчина Костину руку пожал и вроде был радушным, но Маришка, зная друга не один год, заметила, вмиг закаменевшее лицо.

– Да, знакомы. Не знал, что у вас есть крестник, Артем. Думал, не при вашей работе с детьми возиться. – Костя говорил спокойно, но сдерживал себя еле-еле, – Марина, можно тебя на секунду?

Она спокойно кивнула в сторону кабинета и пригласила его проследовать за собой. Тихо закрыла за ними дверь и повернулась к напряженному мужчине.

– Ты хоть знаешь, кто он такой? Ты понимаешь, кого к ребенку подпустила? – без лишних слов начал на нее гнать.

– Знаю, а вот вы каким образом пересекались, мне интересно! Есть что мне рассказать?

– А тебе? Господи! – провел рукой по волосам, – Крестный отец моего сына – правая рука криминального авторитета, твою мать! Чем ты думала, когда с ним связалась?!

– Это не твое дело! Все, что ты должен про него знать, это то, что для твоего сына он всегда находил время, ходил с ним в походы и на рыбалку, поддерживал меня, когда мне жить не хотелось. Он был примером для Ильи, любит его, как родного, – это главное! Точка!

– Да?! – горько усмехнулся, – А то, что они наркотой торговали, бои подпольные устраивали,– это меня не касается?!

– А ты, значит, чистенький, что ли? – презрительно скривилась, – Хватит лицемерить, Костя! Не у всех есть богатенькие родители, которые по наследству детям передают огромные активы и бизнес. Кто-то всего добивается сам, и не мне тебе рассказывать, каким путем у нас зарабатывается первый миллион зеленых бумажек.

– Это ты лицемеришь, ты! Он чужих детей гробил, а твоего любит и своего тоже, наверное, это, значит, нормально?!

– С каких пор ты вдруг озаботился чужими проблемами? Раньше за тобой такого не замечала.

– Ты меня не знала раньше, и сейчас не знаешь! – рыкнул на нее, – Как ты можешь спокойно сидеть тут, и знать, что он общается с твоим ребенком?

– Пошел ты к черту со своей моралью, понял?! Он мой друг, я его знаю сто лет! И если бы не он, твоего сына бы забрали в интернат для умственно отсталых детей, ясно тебе! Тоже мне, святоша, бл*ть! Где ты был, когда твоему сыну нужна была помощь, деньги на врачей?! Сказать где?! Развлекался с очередной шлюхой! Знать забыл, что девочка Маришка могла от тебя залететь, правда?!

– Давай успокоимся, ладно? – примирительно начал.

– К черту твое «успокоимся»! Не смей обвинять людей, благодаря которым, ТВОЙ сын жив и здоров, понял?!

– Объясни мне все нормально! И не кричи, ты Илью напугаешь!

– Как же ты меня бесишь, если бы ты только мог представить, как ты меня бесишь! Вы, дети богатых родителей, думаете только о себе, а те, кто из дерьма выбивается на вершину, считаете преступниками, быдлом. Так вот, я быдло, и ради здоровья своего сына такие вещи делала, что по мне тюрьма рыдает. У меня, знаешь ли, выхода не было. Когда мы Тамира хоронили, я только об Илье думать могла, как помочь, чем, каких врачей, чтобы только живой, – сама говорила, а сердце стучало-стучало, разорваться было готово, – Ты не понимаешь каково это, услышать от врачей диагноз аутизм. И плевать им было, что они ошиблись, что просто не стали париться и делать остальные тесты. Плевать! Люди вообще твари бездушные, а такие врачи, особенно! А я мать одиночка, без работы. Знаешь, они мне предложили его в интернат сдать, мол, я не справлюсь, не смогу заботиться о нем, как следует. Господи, если бы Артем нормального доктора не нашел, мы бы до сих пор…– она запнулась, не смогла этого сказать, – Каждый выживает, как может, Костя. Мы тогда могли только так. Никому в ж*пу не нужен был мой красный диплом, и мамин опыт работы. Всех увольняли, кризис, говорят. А я, после родов, два месяца с постели не вставала, мы в такой заднице оказались. Мне предложили работу, пусть нелегальную и, завязанную с такими деньгами и людьми, что дурно стало, но у меня на руках был сын и мать. Артем мне пообещал, что как только я захочу уйти, я уйду. Слово свое сдержал, и держит до сих пор! Так что, ты можешь пойти нах*ен со своими обвинениями и всем остальным, или можешь пойти извиниться перед человеком, заменившем твоему сыну отца, и сказать ему спасибо за все, что тот делал, пока ты из одной постели в другую прыгал!

Она не торопилась смотреть на него, не хотела, чтобы он видел ее слабость, чтобы видел в ней женщину. Ей он был не нужен, ни когда это все происходило, ни сейчас.

– Почему ты мне раньше не рассказала?

– А кто ты такой, чтобы я перед тобой душу выворачивала?!

– Отец твоего сына, – хрипло прошептал, сглатывая ком в горле, – Где ты Тамира похоронила? Я у Ильи не спрашивал, побоялся.

– На Новодевичьем, – поскорей бы он уже убрался, ей время надо, чтобы успокоиться.

– Я, когда вернусь, съездишь со мной?

– Хорошо!

– Глупо просить у тебя прощения, но я прошу. Хоть это уже ничего не изменит, но ты с этим живешь давно, а я только недавно узнал, что потерял сына. И мне жаль, что тогда меня не было рядом. Ты можешь мне не верить, можешь меня не прощать за все, но теперь я с тобой, и я рядом.

– Иди к Илье, Костя, мне одной побыть надо, – устало проговорила, тайком вытирая щеку от слез.

Мужчина молча кивнул, она к нему спиной стояла и не видела, как тот сам почернел от горя, которое прятал ото всех. Не откуда было Маришке знать, что он сам себя винит во всем, что каждую минуту умирает от мыслей, от чувств.

Костя ушел. А Марина так и не поделилась с ним своей болью, и счастьем, одновременно.

Она ждала близнецов. Беременность была сложная, тяжелая. У Тамира показывали тазовое предлежание, но развивались парни нормально. Назначили кесарево, роды начались раньше. У Маришки было многоводие, и это сказалось на детях.

Тамир родился первым, и она даже не поняла сначала, что что-то не так. Ее мальчик молчал, головка была неправильной формы, врачи ей его даже рассмотреть не дали, как следует, унесли. А потом Илья появился, крикливый такой был, с самого рождения.

Это уже потом, когда искали причины появления у Тамира энцефалопатии головного мозга, Илье поставили аутизм.

У Тамира были страшные нарушения, коматозный синдром. Он прожил всего двадцать три минуты, лежал у нее на руках весь в трубках, и в иглах. Но ее убедили, что ему не больно, что он ничего не чувствует.

Она даже глазки его не увидела, и он не видел свою маму.

Худший день в ее жизни!

И самые радостные двадцать три минуты ее жизни, когда ее старший сын…, когда она держала его на своих руках, и пела колыбельную:

«Лунный свет в окошко, звёзды в небесах.

Спи, мой милый крошка, закрывай глаза.

Замурлычет ветер, как пушистый кот,

И усталый вечер, торопясь, уйдёт…»

За ее спиной тихо отворилась дверь, прерывая тихую песню, руки друга сильно сжали плечи, давая нужную опору:

– Он ушел?!

– Да!

И тогда она, через сглатываемое рыдание и слезы, продолжила петь, вместе с Артемом, раскачиваясь из стороны в сторону:

«Баю-баю, баю-баю.

Кто ты? Я, пока не знаю.

Ты родишься скоро очень.

Спи, малыш, спокойной ночи!

Спи, малыш, спи, малыш.

Ночь тебе подарит сладкий детский сон.

Как цветной фонарик, засверкает он.

Осторожно дождик, шелестит листвой.

Он не потревожит сон чудесный твой…»

ГЛАВА 4

– Пора уже решать, как действовать, и действовать ли вообще!

Стоило ей это произнести, как лицо собеседника из радушного превратилось в холодную презрительную маску, не выражающую ничего, кроме скуки к самой беседе и презрения к собеседнику.

Признаться, первое время, когда они только начали работать, такие резкие перемены в настроении ее непосредственного босса очень пугали. До дрожи, трясущихся поджилок, заикания и нервного тика, как следствие всего перечисленного. Потом привыкла, человек вообще ко всему привыкает, и она, Маришка, исключением не стала.

Поэтому сейчас спокойно сидела напротив Савы за столиком в ресторане и так же, в расслабленной позе, лениво пила, давно остывший кофе, и смотрела ему прямо в глаза.

Карие, темные, яростные глаза!

В этом человеке, удивительным образом, сочеталось несочетаемое.

Долгие годы, работая на него, именно как наемный работник по теневой бухгалтерии, экономике, незаконным сделкам с недвижимостью и предприятиями, Маришка всегда поражалась ему.

Савелий Петрович Шахов, для нее и ее сына просто Сава, для кого-то Шах, теперь уже завидный и очень удачливый бизнесмен. Но, в прошлом, владелец казино. Не только в Москве. Правда, с принятием закона о запрете азартных игровых заведений, мало, что изменилось. Просто все ушло в тень и дало возможность самой Маришке предложить, тогда еще Шаху, перевести большую часть активов в чистый бизнес, раскрутить те предприятия, бывшие владельцы, которых, оставляли эти самые предприятия ему в качестве залога, или даже, в виде оплаты карточного долга.

С Шахом, в этом вопросе, никогда не шутили, он такие шутки не понимал, а его ребята умели мастерски не только выбивать долги, но и приватизировать то, что, казалось бы, приватизировать достаточно трудно. Они с Андреем, как раз, такими делами и занимались. Но время менялось, реалии их мира, в котором они все так удачно устроились, тоже менялись, это понимала она сама, это понимал и Шах.

Вот и предложила, и даже составила предварительный бизнес-план на год. А он возьми, да согласись, но сказал, что чуть, что не так, отвечать ей.

Ох, что тогда началось?! Они с Андреем и с Артемом пахали сутками, не спали, практически не ели, она сына видела только, спящим по ночам, и то не всегда получалось домой возвращаться.

Итог превзошел все ожидания!

Шах доволен, к их работе подкопаться было практически нереально, не зря он своих адвокатов красной икрой кормит. И они с Андреем, в благодарность, получили свободу.

Только кому эта свобода была нужна?

Оба успели сделать себе репутацию, и если бы не Сава, то кто-то другой, однозначно, взял бы их под свое крыло, и не факт, что условия их соглашения о найме были бы такими же.

Сава ценил преданных ему людей, ценил! Для него это было важно!

И их решение он тоже оценил.

С тех пор он стал для нее просто Сава, друг и старший наставник, а она, для него, верный союзник и тоже, в некоторой степени, друг.

Душу друг другу, конечно, не открыли сразу, но постепенно стали доверять настолько, насколько это вообще возможно для людей их вида деятельности.

Но сейчас Маришка смотрела на Саву, и понимала несколько простых вещей про него и про себя.

Даже, если случится так, что ее, неважно кто, и не важно, как именно, но прижмут к стенке и попросят сдать его, она пошлет их всех, куда подальше и сядет сама, но Саву не сдаст.

Он слишком для нее стал важен!

Можно было бы сказать, что он заменил ей отца, но Сава был старше ее не намного, пять лет – это небольшая разница, в принципе. Но она становится буквально огромной пропастью, в восприятии мира, в жизненном опыте, если он из мальчика беспризорника стал тем, кем является сейчас.

Как-то незаметно они стали друзьями, впустили друг друга в круг семьи, и с молчаливого согласия начали считать себя частью семей друг друга, доверенными лицами, внутренним кругом доверия.

И вот, исходя из всего этого, напрашивался второй, не менее значимый, вывод, но уже не про нее саму, а про Саву.

Вот сейчас вдруг ее шибануло осознанием, что что-то в нем изменилось за последний месяц. Во взгляде изменилось.

Он стал, как собака бешенная, вроде тихий и спокойный, но готовый сорваться в любую секунду от любого резкого звука или шороха, и наброситься на тебя. Вцепится зубами в горло и будет рвать, пока не убьет, пока весь не искупается в крови полностью.

У нее дрожь пробежала по позвоночнику от этой картины перед глазами.

С ним что-то происходило, а она не могла ему ничем помочь, потому что прекрасно догадывалась из-за чего, а точнее из-за кого такого мужчину может так сильно ломать на части и рвать на куски.

И все же, она отвела взгляд в сторону, предпочитая смотреть на интерьер ресторана или на Артема, который примостился у барной стойки и с все большей тревогой посматривал на их столик.

Так у них троих сложилось.

Она встречалась с Савой не реже одного раза в две недели, неизменно утром субботы или воскресенья, в его ресторане. Его специально открывали для них намного раньше принятого времени. Их обслуживали два официанта, и больше в зале никого, кроме Артема и бармена, не находилось.

Они обсуждали сначала что-то личное, и только потом переходили к делам.

Но сегодня разговор не клеился. Никак.

Маришка рассказала о переменах в их с Ильей жизнях, поделилась своими ощущениями, переживаниями, но Сава отмалчивался.

Пил кофе спокойно и чинно, но за этим показным спокойствием Маришка заметила бешеного пса, попавшего в ловушку, и сейчас готового убить любого, только дайте ему для этого малейший повод.

Попробовала говорить об их делах, но и о финальной стадии сделки по продаже банка англичанам ему было не интересно.

И фраза про то, что надо что-то решать, спустила зверя с поводка.

Он смотрел на нее, как на добычу, как на загнанного в ловушку кролика или кого-то, такого же пушистого и безобидного, которого убить не жалко, а даже полезно.

Маришке же оставалось только одно, смирно сидеть, пить кофе и не показывать, насколько сильно он смог ее напугать.

Сейчас дыхание выровнялось, сердце не стучало, а мозги заработали в правильном направлении.

И она снова могла спокойно смотреть в карие глаза, хотя, они и казались ей сейчас практически черными.

Он выглядел безупречно. В костюме тройке, темно синего оттенка, отлично сидящего на поджарой фигуре. На смуглом лице прорезались морщины от усталости, на голове беспорядок, но смотрелся он потрясающе!

Перевела взгляд на руки,– они лежали спокойно на столе, правда сжатые в кулаки до побелевших костяшек.

Снова посмотрела ему в глаза, но уже без испуга, а уверенно.

– Я говорила о делах, а не о твоей личной жизни, – тихо произнесла, чувствуя себя при этом сапёром, который вот-вот напорется на мину, – Но если позволишь, я скажу кое- что и о твоих личных делах.

Сава кивнул, и она краем глаза успела заметить, как Артем обратно сел на свой стул возле бара. Волновался за нее. Черт!

– Твои адвокаты разведут вас в самые кратчайшие сроки, но если дождемся приезда Тани, она покопается, по моей просьбе, в этом деле, и уверена, найдет то, что поможет тебе отыскать Ирину.

Сава смотрел и слушал внимательно, но взгляд терял ясность, его ярость становилась ощутимой.

– Сава! – позвала, дернула его за руку. – Сава, невозможно, слышишь, нельзя взять такие деньги, и просто исчезнуть, понимаешь? Бумажный след все равно останется. Мы будем искать, и найдем, Таня в этом лучшая!

– Ты ее для этого к себе заманила? – хрипло спросил.

– И для этого тоже, – кивнула, – хотела все тихо сделать, но раз такая петрушка, то…, она будет искать, найдет. Вас разведут, она не сможет отсудить у тебя и копейки…

– Да плевать мне на деньги, понимаешь, срать я на них хотел! Найду и закопаю, суку! Закопаю! – ему не было нужды орать, этот тихий и спокойный голос, практически поклялся, что убьет.

– Сава, что у вас происходит, только правду, а? – устало спросила, – ее уже задолбали эти американские горки его настроения.

– Она уезжает.

– Она всегда куда-то уезжает, человек такой, – спокойно ответила.

– Нет, ты не поняла! – горько улыбнулся, – Ей предложили прочитать полугодовой курс лекций, и контракт, и она согласилась.

– Шутишь?! – Маришка чуть кофе не захлебнулась, – Твою мать!

Сава смотрел на нее, практически, спокойно. Губы кривились в усмешке. А у нее был шок. Мысли заметались в голове со скоростью пули, одна хуже другой.

Дело в том, что любовь – штука такая странная, и никогда не знаешь, когда она с тобой приключится, и чем в итоге все закончится.

Ее большая любовь оказалась бабником, лицемером и эгоистом.

Любовь же Савы, на самом деле, была такой, какая она и должна быть. Светлой, доброй, но при этом очень сильной, стойкой и не умеющей прощать, особенно предателей, особенно мужчин.

Марина и представить не могла, каково было Вике узнать, что мужчина, которого она так беззаветно полюбила, женат. По мнению самой Марины, ничего страшного в этом нет, если учесть, что на время знакомства самой Вики с Савой, его брак с женой был чистой формальностью. Ячейкой общества они считались только на бумаге, но это для нее, Маришки, все выглядело не так страшно, потому что Саву она знала намного лучше, но…, случилось то, что случилось.

И начались американские горки.

Гордые женщины, не умеющие прощать – это зло! Самое настоящее, особенно для провинившихся мужиков.

Она и сама такая!

Ей даже представить сложно, каково это узнать, что мужчина, которого ты любишь так, что жизнь без него уже не жизнь, вдруг оказывается женатым на длинноногой красотке, модели и так далее.

Марина сама имела возможность прочувствовать на себе весь спектр эмоций, так сказать.

Дело было за малым.

Когда в 2009 году вышел закон с поправками «О создании на территории Артёмовского городского округа Приморского края игорной зоны „Приморье “», они с Савой решили вложиться, и не прогадали.

Пусть все геологические изыскания, споры, разработка проекта самого казино, гостиничного комплекса влетело в такие деньги, что можно свихнуться от количества нулей, но оно того стоило. В 2015 году открытие состоялось, они открыли «Кристалл», яхт- клуб и еще много всего запланировано к 2017.

На этом самом открытии она вся такая красивая, уверенная в себе, можно сказать нос к носу, столкнулась с понятием ненависть в чистом, первозданном виде. Она ее прожгла и изуродовала душу на всю жизнь.

Увидеть Костю в обнимку с блондинистой дурой, у которой силикона в теле явно больше, чем мозгов…

Она все понять не могла, КАК?! Как можно променять нормальную, умную, красивую женщину, способную любить в тебе не твой кошелек, а тебя самого, променять на силиконовую куклу и быть, при этом, невозможно счастливым?!

Тот вечер она долго не могла забыть!

И сейчас, вспоминая, понимала реакцию Вики, и ее желание уехать подальше от того, кто так сильно делает ей больно, кто способен раздавить ее, уничтожить одним словом или действием.

Но вмешиваться в эту ситуацию не имела морального права, никто не имел.

Личная жизнь Савы – это только его дело.

Они с Артемом могут быть лишь наблюдателями, советчиками, в лучшем случае, но не больше.

Она любила Вику, по праву считала ее своей подругой, одной из близких. Илья ее любил, но дать ей совет Марина не могла. Не потому, что не хотела, нет… Просто, она понимала, что не все знает, далеко не все.

Сава поделился только в общих чертах, но черт знает, что у них там произошло на самом деле.

Поэтому и молчала сейчас.

Сказала все, что должна была, сделала все, что могла для помощи дорогим людям.

Остальное решать и делать уже им самим.

Но то, что Вика решила уехать на столь длительный срок, само по себе не просто говорило, кричало о том, что ситуация зашла в тупик.

Грустно.

Ей было от всего этого очень грустно.

Но, если быть честной с самой собой, то в какой-то степени проблемы близких позволили на время отвлечься от своих собственных.

Ее дома ждал Илья. Немного грустный и печальный, но все равно, ждущий ее.

Две недели, как Костя уехал.

Две недели, как она спит спокойней, но при этом злится на него еще больше, чем, когда он был рядом с ее сыном.

Две недели, как Илья притворяется веселым и жизнерадостным.

Две недели, как они с сыном играют друг перед другом каждый свой спектакль. Она,– что верит в его притворное веселье и не замечает, что у него пропал аппетит, что его перестали интересовать любые занятия, книги, компьютеры. А он, Илья, делает вид, что не замечает ее обеспокоенных взглядов, волнений и переживаний.

Вот так они сейчас живут.

Марина старательно скрывает свое бешенство, когда сын разговаривает каждый вечер с отцом по телефону, и его глаза снова, как прежде, загораются интересом, радостью, любовью, и все это точно не наигранное.

Как же она устала!

Но выхода, как бы не старалась, найти не могла,– не видела.

Только твердила себе, что нужно время. Ей в первую очередь. Чтобы привыкнуть, научиться доверять, перестать бояться каждого вечера, и с облегчением вздыхать, потому что позвонил, не забыл.

Она очень боялась, что Костя снова поступит, как раньше,– испугается и убежит. Она – то переживет, не в первый раз, а вот Илья, каким бы сильным и умным он не казался…, папа для него – это чудо. Чудо, самое настоящее, неожиданное, но очень желанное!

Так и жила. Вздрагивая от звонков по вечерам, а потом, ненавидя себя за ревность собственного сына к его отцу.

Жизнь превращалась во что-то невыносимое, больное и мерзкое…

– Езжай домой, Мариш, тебя сын ждет, – вдруг проговорил Сава после длительного молчания, когда они оба сидели и думали каждый о своем, ничего и никого вокруг не замечая.

– Не уверена, что мне он будет так рад, как своему отцу! – непроизвольно вырвались слова, которых она так страшилась.

Застыла, сама пораженная тем, что сказала. Сава тоже гневно глянул на нее.

– Давай-ка я тебе сейчас скажу прописную истину, моя дорогая, а ты запомнишь, хорошо?! – яростно прошипел мужчина.

Марина обреченно кивнула.

– Илья твой сын, твой! Его любовь к тебе всегда будет оставаться неизменной константой во всем мире, поняла?! Так устроены дети, они любят своих родителей, и неважно, какие они, плохие или хорошие. Да, сейчас у него появился отец, и ты боишься, ревнуешь, но запомни: от этого, любовь твоего сына к тебе не изменилась. Она лишь стала сильней, глубже, потому что, если не сейчас, то немного позже он поймет, как тебе тяжело было его растить, и как невыносимо тебе было впускать Константина в ваши жизни. – Сава выпалил свою тираду на одном дыхании, и жадно глотнул свежий кофе, заботливо принесенный официантом, – Терпение всегда было твоей отличительной чертой характера, так что, терпи и не делай глупостей!

– Не буду говорить, что тебе судить легко об этом, но так и есть, Сава, так и есть. У тебя свой жизненный опыт не простой, но как бы я не старалась себя убедить в правоте твоих слов, страх никуда не делся.

– Такими темпами ты доведешь себя до приступа, и тогда уже твой ребенок будет жить в постоянном страхе за мать, и чувством вины, что он тебя до такого состояния довел. Ты этого хочешь?

– Нет!

– Тогда прекрати страдать херней, вали домой к сыну и проведите день вместе, за просмотром Хоббита или кого он там еще любит смотреть! – уже, посмеиваясь, проговорил друг.

– Гарри Поттера, – ответила, едва сдерживая ответную улыбку.

– Вот, точно, про очкарика с палкой, – кивнул, – Посмотрите кино, пожрите пиццу! Проведите вместе обычный, для вас, выходной день.

– Спасибо, Сава!

Маришка поднялась, улыбнулась, поцеловала друга в щеку и направилась к выходу из ресторана. За ней, тенью, увязался Артем.

Они шли к парковке, где вокруг машины нарезал круги Вася.

Раннее утро воскресенья в Москве, город только просыпался.

Слышался отдаленный шум машин на дорогах, стук ее каблуков и недовольное сопение, рядом идущего мужчины.

Вася, заметив их приближение, запрыгнул в машину, завел двигатель и вновь вышел, чтобы открыть для Маришки заднюю пассажирскую дверь.

– Ну, что ты сопишь, как ежик, Тема? – она не выдержала и остановилась, не доходя до машины, обернулась к другу.

– Ты же видишь, он на грани, понимаешь?! Все! Скоро бомбанет, и не ясно в какую сторону. Сорвется, наделает делов, а мне что потом делать?

– А тебе потом за ним прибираться, будто ты не знаешь! – резко ответила, – Вике он ничего не сделает, а если пострадает пару его должников, так сами виноваты, не нужно было под руку попадаться.

– Марин, – начал он, переминаясь с ноги на ногу, – Поговори с ней.

– Нет!

– Маришка, – недовольно пробурчал, – она же его любит!

– И что?! Это дает нам с тобой право вмешиваться в ее жизнь?! Они сами разберутся, когда придет время, мы с тобой знаем не все!

– Что ж ты упертая такая!

– Какая есть, другой не будет! – хмыкнула.

Вася открыл дверцу машины и, уже собираясь сесть, Марина обернулась к Артему:

– Со мной поедешь или домой рванешь? Как Валя?

– Валя еще у мамы, ей в такой жарище делать нечего, а то еще родит раньше срока, – торопливо зачастил друг. – Ай, я с тобой. С ним же сейчас все равно невозможно говорить, напьется в стельку и меня заставит, Валька злиться будет!

Они загрузились в машину, и в тишине салона каждый думал о своем, не отвлекаясь на разговоры.

Но оба думали о Саве, о мужчине, который дал им так много, стал для них, обоих, старшим наставником, другом и частью их самих. Так уж сложились их жизни, так переплелись.

Доехали без происшествий.

А дома их ждал сюрприз! Точнее, он ждал ее, но Артема он ждал за компанию.

Их, прямо в дверях, встретил слишком счастливый и жизнерадостный Илья, из кухни доносился умопомрачительный запах, а на обувной полке стояли мужские туфли, явно неподходящие по размеру ее сыну.

Сердце в пятки, дыхание сбилось на миг, а потом все обдало холодом изнутри, ледяным, замораживающим любые радостные чувства, оставляя только равномерный гул ревности.

– Мам, папа приехал, представляешь?!

Да, она представляет, отстранённо подумала, надевая на лицо дежурную радушную улыбку.

Только колени вдруг ослабли, в глазах потемнело.

Она успела заметить расширенные от ужаса глаза сына и, тенью метнувшегося к ней Артема, который подхватил ее на руки, не давая окончательно свалиться на пол.

Сава оказался как всегда прав, подумала прежде, чем потерять сознание.

ГЛАВА 5

Пара часов! Этой женщине потребовалась всего пара часов, чтобы взорвать ему мозг! Поразительный факт! Обычно, чтобы довести его до состояния неконтролируемого бешенства, нужно, как минимум, неделю устраивать ему моральный прессинг без всяких ограничений, правил и так далее. А тут пара часов, и он готов разгромить ее дорогую квартиру к хренам, побить всю посуду, и послать всех в такие дали, что самому от своих мыслей становится неудобно.

Он чувствовал себя лишним на этом «празднике жизни», как никогда ощущал себя не к месту.

Охренеть просто, нет слов, остались только маты, и то для них сил не находилось!

У него было всего два желания. Всего, мать ее раз так, два гребаных желания!

Первое,– увидеть сына! Показаться ему на глаза, прижать к себе, убедиться, что все это, на самом деле, правда.

И второе, это переговорить с Маришкой, чтобы отпустила Илью с ним на пару дней.

А теперь?

Теперь, он, бл*ть, чувствовал себя попрошайкой, приблудой, который непонятно откуда вообще взялся, и какого он еще чего-то хочет от господ, живущих в этом доме.

Все начиналось очень даже нормально, хорошо даже.

Командировка в Ростов, ничего сверхсложного там и не предполагалось. Самая рядовая проверка, какие они устраивали постоянно. Людей вообще всегда нужно контролировать, всегда! Особенно тех, кто сидит на денежных должностях. Тут главное, не дать сесть себе на шею и ножки свесить. То есть, воруют у них в стране все, абсолютно, -менталитет такой, реалии бизнеса, будь он хоть сто раз чистый, легальный,– воруют все и всё. Это даже не всегда деньги или земля, могут быть строительные материалы: сухой раствор для бетонной смеси стащит какой-то бригадир на стройке, или простой рабочий килограмм шурупов сопрет, под шумок. Народ тырит все, что криво лежит, и не из жизненной нужды, а так «чтоб было», что называется. Менталитет такой!

Поэтому, внеплановые проверки,– самое то. Неожиданно, без предупреждения приезжает большое начальство и начинается шмон объектов и документации. Очень интересно, особенно с документацией, когда бухгалтера не успевают подогнать баланс и цифры, а бригадиры вывести из запоя работяг.

Эти моменты Костя очень даже любил! Лес рубят – щепки летят, это как раз про такие ситуации.

Они с Димой давно привыкли такие наезды устраивать.

Две недели просидел над документами, спины не разгибая. Торопился.

К сыну торопился.

Ему все еще не привычно было, и страшно очень!

Впервые в жизни ему есть, что терять. Что-то настолько ценное, что ему жутко становилось только от мыслей, что он может сына потерять.

Илья.

Ему очень подходило это имя, очень!

Его сын удивительный, невероятной глубины души, ребенок! Раньше, как-то Костя с детьми не слишком-то общался, не считая брата, но тот всегда был капризным, с самого детства…, ощущалась в нем какая-то гниль, то ли от вседозволенности, что ему родители дали, то ли от чего-то еще. Но его брат, когда был ребенком, ни в какое сравнение с Ильей не шел, рядом даже не стоял.

Нет, Константин трезво оценивал свои рассуждения и допускал, что это только сейчас так: эйфория, счастье, надежда, привязанность. И никакого раздражения, злости, недовольства.

Он знал свой характер, знал себя и свое мировоззрение. Заливал все ненужное бетонной массой цинизма, считал, что в этой жизни можно если не все купить, то продать уж точно.

А тут…, как там Дима любит говорить: «мордой об стол»?! Вот и его сейчас «мордой об стол», да так, что в ушах звенит до сих пор, и звезды перед глазами летают.

Паршивое чувство, неприятное.

Возвращаясь к тому, что ж случилось. Он, действительно, торопился вернуться в Москву, к сыну. Они говорили по телефону, но все это было не то, не то! Ему нужно было больше, намного больше!

Объятия, прикосновения, чтобы притиснуть к себе тощее тельце, сжать посильней и, наконец, выдохнуть свободно. Оказывается, ему теперь и дышать трудно,– когда Илья далеко, дышится не так, вообще все вокруг не так.

Не хватало рыжих вихрей, умных глаз и едких замечаний.

У него потрясающий сын, невероятный, он уже говорил об этом, но может повторить еще пару сотен раз, ему не надоест.

Нехотя, Костя признавал, благодаря кому, у сына такое воспитание, восприятие мира. Признавал, но только у себя в мыслях, вроде бы ничего страшного в этом нет, но почему-то было тяжело сказать это именно вслух, и именно Царице.

Она ж Царица, твою мать, независимая, гордая, несгибаемая! Зачем ей помощь какого-то «биологического фактора», когда она и сама со всем справиться может?!

Правильно, Царицы должны быть гордыми, и болеть тоже должны гордо! Дура несчастная! Первым делом, только приехал, рванул к ним домой, а Диме, что все в порядке, отчитался по телефону. А дома,– Илья. Радостный, счастливый, с улыбкой во весь рот и сияющими глазами. И столько новостей!

У него умный ребенок. Это охренеть, как круто!

Раньше, он как-то слышал, краем уха, про способных детей. В шахматы играют, как взрослые, олимпиады всякие по математике/физике/химии , коэффициент интеллекта высокий. Слышать то слышал, но никогда не встречал. Слабо верилось, что и в самом деле есть такие дети. Все больше думал, что это реклама СМИ, попытка возвысить людей их страны, придать величия, устрашения.

Нет, он, конечно, бывал на различных научных выставках, симпозиумах, – их бизнес требовал новых технологий, новых знаний, и они с чистой совестью переманивали к себе юные дарования, но они именно юные, лет 17-18 и больше, но уж никак не восьмилетние мальчики.

А тут, здрасте, приехали! Получите, – распишитесь!

Несколько языков, развит не по годам, любит пофилософствовать, учебные программы в своей школе перепрыгивает и опережает на годы вперед, увлекается программированием, занимается фехтованием.

Все, точка, – у него начинается взрыв мозга.

Сам Костя не владеет так свободно английским языком, как его сын.

Тут впору впадать в ступор, негодовать по поводу своего умственного развития. Он же себя дебилом каким-то чувствовал, первое время, когда начал сына ближе узнавать.

Сейчас, правда, он боялся. Таким людям, как Илья очень тяжело живется в этом мире. Тяжко!

Очень светлый человек с душой нараспашку! Всех он любит, обо всех беспокоится, для всех хочет только добра.

Жизнь таких, как он, проглатывает на раз, два, ломает, а потом выплевывает, извергает в мир, озверевших от такой жизни, людей.

Костя боялся за Илью, очень!

Ему защита нужна, он это понимал, и даже пытался действовать на рефлексах, но одергивал себя постоянно.

Пусть его сын остается светлым в душе, пусть, но только он должен быть очень сильным и стойким, чтобы суметь сохранить этот свет, несмотря ни на что. Сам, самостоятельно! Он ему может помочь советом, подсказать, но влезать и вмешиваться… Илья это может истолковать неправильно, посчитает неверным. Пока ему это удается. Что будет дальше, они посмотрят.

Все очень устали за этот безумный день. Он, так точно. Сил не было даже на то, чтобы поднять с дивана и перенести Илью к нему в комнату, уложить в кровать.

Мальчик так и спал, прижавшись к его теплому боку. Успокоился, наконец.

У него самого от сердца отлегло, отпустило напряжение этих нескольких часов.

Осторожно вытащил свою руку из-под Ильи, аккуратно и тихо, чтобы не разбудить. Тихо поднялся с насиженного места, потянулся так, что кости хрустнули, мышцы растянулись до боли, приятной такой.

Помотал головой из стороны в сторону, чтобы прогнать сон.

Ему, возле спящего сына, тоже спать захотелось со страшной силой, но нельзя пока. И так срубило, судя по часам, минут на двадцать, и сейчас надо бы узнать, как обстоят дела наверху.

В квартире, вообще, тишина стояла гробовая.

Пошел на кухню, увидел Любовь Григорьевну. Женщина что-то готовила, тихо помешивая в кастрюльке, рядом на сковородке скворчало мясо, судя по запаху. Заметила его приближение, кивнула головой, подзывая ближе.

– Вы так уснули с Илюшей, я будить вас не стала, – тихо проговорила. – Может, кушать хотите, а то так с утра и не ели ничего, а?

– Нет, Любовь Григорьевна, а вот от кофе не откажусь, – присел на барный стул, похлопал по карманам, вытащил сигареты. – Курить то у вас можно или на площадку лучше выйти?

– Курите, ради Бога, если Вам своего здоровья не жаль, – ворчливо отозвалась домработница и поставила перед ним стеклянную пепельницу.

– Марина разве курит?

– Нет, почему Вы спрашиваете? – молча махнул рукой на пепельницу, а сам с удовольствием затянулся сигаретой. Хорошо сразу стало, хорошо. – А…, так Савелий

Петрович же курит, вот Марь Сана и держит, чтоб была дома. Звонил, сказал через пару часов приедет, а у меня как раз и супчик поспеет, и картошечки пожарю.

Неприятно резанул, по натянутым нервам, ее тон. Взбесил! Хрен знает, от чего такая реакция, но ему заорать на нее захотелось, так, чтобы стекло задребезжало, и пепельницу эту к чертовой матери об пол херакнуть, разбить на осколки!

Конечно, ничего этого он не сделал, лишь еще раз затянулся, впуская в легкие ядовитый дым, насыщаясь темным удовольствием никотина, набивая легкие до отказа, чтобы не вздумалось тут устраивать показательные выступления.

Ну, говорила она ласково, причитала, как мать о взрослом сыне причитает, дабы не голодный был, одетый тепло.

От собственных мыслей, горечью потянуло. С чего вдруг его такое отношение Маришкиной домработницы к этому Савелию Петровичу так задело, не знал, и знать не хотел.

Пошло оно все к черту! Мысленно выматерил себя, домработницу, этого Савелия, а сам спросил:

– А где вся команда поддержки? – и язвительно так протянул, – Разбежались, что ли?

Любаша на него понимающе посмотрела и спустила молодому идиоту такую грубость и дерзость. Мужик попал, но пока еще сам этого не понял, думала про себя, скрывая улыбку от мужчины.

– Артем Артурович и Виктория Юрьевна так из спальни Марины не выходили, я им туда чай периодически ношу.

Вспомнил эту докторицу, аж передернуло его.

Стерва! Точно, самая настоящая!

Маришка, как только его увидела, сразу сознание потеряла, прямо в дверях квартиры.

Что тут потом началось! Пиз*ец полный!

Ему самому поплохело, когда она, белее смерти стала, и начала заваливаться на бок. Оборвалось что-то в груди в один миг, и пусто стало. Просто пусто, будто все внутренности разом исчезли, и мысли связные тоже исчезли. Остался только голый инстинкт не дать ей упасть на холодный пол.

Его так в жизни еще не штормило. Ни разу! Сердце бешено стучит, еле кровь успевает перекачивать. Потому что, загустела вмиг, заледенела от ужаса.

Миг ступора, а потом бросился вперед, и сам не понял, как оказался рядом с ней и Артемом.

Только Артем ее поймал, подхватил под руки и прижал к себе, ошарашенно переводя взгляд с бессознательной Маришки на Костю и Илью, у которого глаза стали огромными, и таким ужасом и вселенской тоской наполнились, что у него самого под ложечкой засосало от тревоги и страха.

Они вдвоем с Артемом перенесли ее сначала на диван в гостиной, а потом уже Артем сам, удобнее перехватив, бесчувственное тело, понес наверх. Ему только рыкнул:

– За Ильей смотри!

Вот тут-то он на сына и посмотрел внимательно, и сам чуть было в обморок не хлопнулся.

Ужас прокатился по венам, ледяной волной.

– Она же не умрет? – хрипло выдавил из себя Илья, даже не пытаясь вытереть, бегущие по щекам горячие дорожки слез, только носом зашмыгал.

Костя присел перед мальчиком на корточки, взял аккуратно за плечи и со всей уверенностью, на которую только был способен, заявил, глядя в напуганные серые глаза:

– У тебя удивительно сильная мама, и она не умрет! Она просто устала, вот и все, слышишь?!

– Да, – шмыгнул носом, натянул рукав кофты на ладонь и начал вытирать слезы и сопли с лица. Костю так и тянуло рассмеяться от этого жеста, но не мог даже улыбнуться. Только смотрел на сына и делился своей уверенностью, что все будет хорошо.

Тем временем, в квартиру влетел напуганный Вася, из спальни на лестницу вышел Артем:

– Вася, за Викой езжай! Я ей позвонил, она уже собирается, по дороге заедете в аптеку, если ей надо будет. Она все тебе сама скажет. И давай, по-быстрому!

Мужик кивнул, кинул взгляд на Любашу и ушел обратно в прихожую.

– Илюх, ты чего это сырость развел? Нормально все с мамкой, устала она просто. Ты ж знаешь, она у тебя трудоголик, отдыхать не научена.

Артем говорил спокойно и даже весело, но Костя видел, как мужчина весь подобрался, стал напряженным. Он сам такой же становился, когда готовился к худшему.

– Слышишь, Григорьевна, ты давай че пожрать забацай, а то ж проснется барыня, трапезничать изволит, только легкое что-нибудь!

– Уже готовлю, Тема, готовлю! – отозвалась та с кухни.

Артем обратно в спальню Маришки ушел, только захватил глубокую миску с водой и чистое полотенце.

На него вообще внимания не обратил, ясно говоря этим, что Костя в этом доме посторонний. Не то, чтобы его это особо сильно задело, но неприятно, да, стало. Как оголенный нерв кто пощекотал. Но, если еще раз сунуться к больному месту, можно и по мордасам схлопотать. Все сорок минут, что Вася ездил за доктором Викой (это ему рассказал Илья, что мамина подруга, доктор, и скоро этот доктор поедет в Америку по приглашению, читать курс лекций студентам), Илья сидел с потухшим взглядом, весь поникший. И у Кости все в груди обрывалось, в голове начинало шуметь от того, что чувствовал себя бессильным, не способным помочь своему ребенку. Он мог только утешать, и убежденно заверять сына, что с его мамой все будет в порядке.

Потом приехала эта самая Вика. Не в жизнь бы не сказал, что эта фифочка, гламурная блондинка с отсутствием интеллекта на лице, может оказаться каким-то там доктором. Но он не лез со своим мнением, права на это не имел никакого.

Это семья и друзья Маришки, и им лучше знать, как о ней заботиться.

Бесспорно, его вся эта ситуация бесила, раздражала и откровенно злила.

Не привык задавливать свое мнение и свою злость еще в зародыше.

Но, старался сохранить трезвый рассудок, не лез в чужой монастырь со своими правилами, хотя мог. У него тоже связи, знакомые, деньги. По одному звонку, сюда главврача из клиники Склифосовского подогнали бы, Маришку бы осмотрели, как положено, и госпитализировали, если нужно.

Но! Вечно у него теперь появляется это гребанное «но»!

Его сын дрожал от нервного потрясения, от страха за свою маму. Илье запретили подниматься к Марине, и правильно сделали.

Ребенок периодически начинал плакать, раскачиваться из стороны в сторону и говорить, что это он виноват, что маме плохо.

Костя впадал в ярость, когда слышал этот тихий потерянный шёпот.

Хотелось рвать и метать! Убивать все вокруг! И Марину, в первую очередь! Потому, что довела себя до такого состояния! Потому, что теперь он не знает, за что хвататься и кому звонить, чтобы смогли успокоить ребенка, у него самого плохо получалось.

Как назло, мать Марины, Неля, вместе с Русланом улетела в отпуск,– срывать их с отдыха очень не хотелось.

Был еще вариант позвонить Санычу, но тот тоже далеко, только распереживается мужик, зачем ему такие страсти.

И, когда в квартиру, уверенной походкой на высоченной шпильке и в красном платье, влетела блондинка с выражением на лице «не подходи – убью, кобель безрогий», ему стало очень весело.

Илья отреагировал, естественно по-другому, что в очередной раз резануло по нервам.

Сын сорвался с дивана и кинулся в объятия этой блондинистой особи, та в свою очередь обняла его, что-то шепнула на ухо, и отступила к лестнице, ведущей на второй этаж, напоследок окатила Костю таким презрительным взглядом, что хоть бери и вешайся, ага. За ней, наверх, помчался Вася с чемоданчиком в руках и еще с пакетом из аптеки.

И все. Опять тишина накатила.

Илья вроде успокоился и, прижавшись к нему боком, затих, а потом и вовсе уснул.

Костя еще прислушивался к тому, что наверху происходит, но ничего слышно не было.

Так и просидели они вдвоём, пока Костя не вскинулся от какой-то тревоги внутренней. Что-то его толкнуло, зацепило за живое. Вот и проснулся.

А там ему снова указали на его такое совсем незначительное место в этом доме, и в жизни Ильи, в частности.

Ну и пошло оно все к *беням, плевать на мысли и на отношения этих людей! Ему не четырнадцать, и он не барышня нежного возраста, чтобы обращать внимание на такие вещи!

Задевает, да и х*ен с ним, что поделать!

Главное, что он сам никуда исчезать не планирует, и, даже если, метлой поганой погонят, он им всем фигу сложит,– продемонстрирует славную фигуру из трех пальцев,– и пошлет к чертям.

Это его сын! И это мать его сына, и, как бы он к ней не относился, не может оставаться в стороне и просто наблюдать, как эта чокнутая загоняет себя в гроб!

Они поговорят, еще как поговорят! И, если потребуется, он будет тут сутками торчать, но узнает, что происходит, на самом деле!

Из-за простого обморока, такую панику не поднимают. Из-за простого обморока, взрослый мужик не станет прятать трясущиеся руки. Костя заметил, все разглядел, когда Артем вниз спускался.

Они что-то скрывают, и он хочет знать, что именно.

Илья обмолвился, что у мамы такое уже было.

Давно, правда, но было.

И Костю озноб прошил от того страха, что затаился в голосе сына.

Мелькнула мысль, что Марина и в самом деле может умереть. Страшная мысль. От нее все заледенело, зазвенело яростью в груди. Воздуха стало не хватать.

Но от обмороков не умирают, ведь так?!

****

Если сильно болит голова, значит, она еще жива. Уже что-то хорошее.

Открыла глаза, медленно, чтобы яркий свет не резанул резко, чтобы не до слез. Слезы – это последнее, что ей нужно.

Боль была невыносимой, хотелось стонать от нее, но держалась. Не при свидетелях. В груди жгло, горело, дышалось тяжело.

– Очнулась? – ехидно так, противно спросила подруга, склонившись над ней.

– Голова кружится? Тошнит? Что?! – Вика требовательно заговорила, хорошо хоть не орала во всю глотку, эта может так взреветь, что стекла сыпаться начинают, – Ну?!

– Маришка, ты бы ответила, а то наш доктор скоро будет злиться!

Артем вольготно расположился на прикроватной софе. Вика же сидела на кровати, и держала Маришкино запястье, отсчитывая удары сердца, и смотрела на свои наручные часики.

– Пульс учащенный, бледная, как покойник. Пить хочешь?

Во рту, и в самом деле пересохло, пить хотелось дико. Язык свинцом налился, не могла и слова вымолвить.

Артем дал ей стакан воды.

Боже, как же вкусно! Вода, но такая вкусная!

Сделала еще глоток, но под пристальными взглядами этих двоих, вода в горле, комом встала.

– Чего пялитесь, изверги? – прохрипела, – Илья где?

– Илья твой с папашей, не ссы! – пролепетала Вика, – А вот ты, моя хорошая, меня задолбала!

– Начинается! – хмыкнул Артем.

– А ты вообще рот закрой и не вякай! – и ему прилетело, – Марина, дура ты безголовая, сколько раз тебе говорить, что не с твоим здоровьем пахать, как папа Карло, надо. Мера должна быть, мера, понимаешь? Ты себя в гроб загонишь! На себя плевать, так о сыне подумай, с кем он останется, случись с тобой что? С малахольным этим, что ли?

– Так, мать, ты чего разошлась?! – Тёмыч хлопнул в ладоши и потер ладони, – Ты давай без криков,– крестника напугаешь, сама будешь успокаивать. А то, что отец у него …, так и скажи, что понравился, он смазливый!

– Я тебе сейчас по роже дам, вот жена то порадуется, да?!

– Прекращайте этот балаган, и так башка трещит, – тихо заметила.

– Тебе по-хорошему надо бы недельку полежать и проколоться витаминчиками, глюкозой. У тебя нервное истощение, и не мне тебе объяснять, чем это может грозить с твоими-то проблемами.

– А конкретней можно? Что за проблемы такие?

Вкрадчивый голос и тон нового персонажа этого театра абсурда заткнул всех разом. Вика, молча отвернулась от двери и многозначительно смотрела на Маришку, скрывая ехидную улыбочку, Артем просто весь подобрался, недобро глядя на, заглянувшего в спальню Костю.

Маришка же… она сама понять не могла, почему ей вдруг стало спокойно. Просто нахлынуло какое-то абсолютное спокойствие и понимание мира. Бывает такое у людей, как благодать свыше, понимание сокровенного и тому подобного. Вот и с ней, в тот момент, от вкрадчивого голоса, требовательного прокуренного, от тревожных глаз, случилось нечто.

– Что конкретное, Вы, Константин, хотите услышать? И по какому такому праву? – Вика, если злилась, не могла язык прикусить, и так, как сейчас могла позволить себе язвить только в адрес одного конкретного мужчины, то не собиралась упускать подобный шанс, хотя и предупреждающий взгляд Маришки чуть было не сбил ее с пути истинного.

– Я хочу знать, что с ней произошло, а по тому простому праву, что я в ее жизни появился и исчезать никуда не намерен, а значит, мне нужно знать, что происходит, и быть готовым к любой ситуации – мужчина говорил спокойно, но все видели, чего ему это спокойствие стоило. В комнате дышать стало тяжело от сдерживаемого гнева и ярости этого мужчины.

– Хм, говорите исчезать никуда не намерены? Посмотрим-посмотрим! Саву, что ли на него натравить?

– Золотце, ты бы не увлекалась, а то накликаешь, и он возьми, да и появится! – Артем не смог удержаться от насмешки.

– Если вы про Савелия Петровича, – Костя особо сильно выделил имя последнего, – То он уже едет, а Любаша жарит картошечку к приезду высокого гостя.

– Зашибись, блин!

– Я тогда поеду!

Они с Викой сказали это одновременно.

Вика-то понятно,– кому хочется себе душу рвать?! Так что, Маришка возражать не стала, когда подруга со скоростью света вылетела из комнаты, на ходу зовя Васю, чтобы тот ее отвез туда, где взял.

Маришка с улыбкой пронаблюдала за таким поспешным бегством, перевела взгляд на Артема, кивнула тому на дверь с немой просьбой оставить ее и Костю наедине.

Друг молча вышел, но взгляд его обещал ей головомойку, и еще какую. Если еще и Сава приедет, то точно воспитывать начнут, воспитатели хреновы.

– Как ты?

Костя задал самый глупый вопрос, который мог, но ничего другого ему в голову не шло. Зашел в комнату и аккуратно присел на постель, возле Маришки.

– Лучше. Прости, что так получилось, у тебя, наверное, свои планы были.

– Прекрати! – зло рыкнул, – Ты нуждалась в помощи, и, если моя помощь заключалась только в том, чтобы быть рядом с Ильей, пусть, мне только в радость. Я по нему скучал!

– Он по тебе тоже скучал, только о тебе и говорил все это время!

– Ты ревнуешь, да? Его ко мне?

– А сам ты, как думаешь? – внимательно посмотрела ему в глаза, – Какой-то левый мужик, чужой человек, вдруг вламывается в нашу жизнь с грацией танка, никого не спрашивая и не слушая, переключает все внимание моего сына на себя, а теперь задает идиотские вопросы! Конечно, я ревную, кто бы на моем месте не ревновал!?

– Давай без нервов и прописных истин, ладно?! – не сказал, а припечатал, – Я все понимаю, все! Только, Марина, я же знаю, что ты за человек, переживаешь, все в себе держишь, а потом будешь в обмороки падать? Кому это надо?!

– Ты меня не знаешь, и давай без душеспасительных бесед. Я не собираюсь устраивать из своей семьи, и сына в частности, поле боя. Не буду я с тобой воевать за его внимание, если ты на это намекаешь.

– Хорошо.

– Но это не значит, что я взяла и все забыла. Ты самая последняя сволочь, но люди иногда, в очень редких исключениях, меняются. И я надеюсь, что ты и есть то самое редкое исключение. И своего сына ты не бросишь, когда он тебе надоест. Обо мне не переживай, просто напряжённое время на работе, а тут еще и ты. Все просто сказалось.

– Хорошо, если так, и ты не скрываешь от меня более серьезных проблем со своим здоровьем!

Она посмотрела на Костю, как на полоумного, взглядом опуская его ниже некуда. Тоже мне, Мать Тереза, етить твою налево!

– Ты пытаешься влезть в мою жизнь, Костя, а снова этого сделать я тебе не дам! Все, что касается Ильи, пожалуйста! Ты отец, и никто этого права у тебя отнимать не собирается. Но мне ты не муж, так что, не надо этого беспокойства, задушевных разговоров. Мы это уже проходили, повторения я не хочу!

Если бы Маришка только знала, что ее слова делают с ним, если бы только знала, как ему от них стало плохо. Но ей было не до того, чтобы еще и о его самолюбии переживать.

У нее жутко болела голова, снова пересохло во рту и хотелось только одного, чтобы пришел Илья, лег рядом, обнял своими ручками, и она, наконец, смогла расслабленно выдохнуть.

Константин пытался не пропускать ее слова через себя, но отчего-то не вышло. У него сегодня весь день так. Все, кому не лень, бьют по нервам, по одной точке, и с каждым разом его начинает дёргать все больше и больше, все больней и больней. И когда он дойдет до ручки, щепки полетят во все стороны.

Не муж.

И правда, он ей не муж, и никогда не хотел им быть. Отцом он тоже как-то становиться не планировал, однако ж, вот так получилось… Неожиданно, но приятно! Может и с женитьбой…, нет, идиотские мысли. Он устал, вот и лезет всякое в голову.

Костя собирался уже уходить, когда Маришка тронула его за руку, привлекая внимание:

– Ты можешь у нас на ночь остаться, куда тебе сейчас за руль или, подожди, пока Вася вернется, он отвезет, – тихо выговорила, облизывая пересохшие губы. И не заметила, как пристально за ее губами в этот момент наблюдал мужчина.

Костя поднялся, его жаром изнутри всего опалило, как увидел розовый влажный язычок и почувствовал яростное желание смять сухие губы своими, облизать, почувствовать, вспомнить ее сладкий вкус.

Для него она была сладкая, он это точно помнил.

Оглянулся на Маришку, кивнул, что услышал, и стремительно вышел из ее спальни. Не дай Бог, еще заметит, как у него пах затвердел камнем. Ни к чему им отношения, и так не простые, усложнять!

Маришка устало откинулась на подушки, прикрыла тяжелые веки. Сегодня из спальни она точно не выйдет, слабость была дикая, пить хотелось, голова так и болела. Но, оно и понятно. Вика-то права, здоровье после родов у нее, мягко сказать, не было идеальным, иногда случались упадки сил, как сегодня, например. Таблетки пила постоянно, жила в ожидании. В шкафу сумка стояла собранная, одна такая же на работе, и одна в багажнике машины. Она ждала новостей постоянно, все двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

В комнату робко постучали, заглянула рыжая макушка сына. Как только мальчик увидел, что мама не спит, бросился бегом к ее кровати, проворно забрался, поднырнул под руку матери и умостился у нее головой на груди, с левой стороны, внимательно вслушиваясь в удары ее сердца.

Марина понимала, что сыну нужна уверенность, что с ней все хорошо, потому и не возражала такой стремительной атаке на ее личное пространство. Ему нужно слышать ее сердце и чувствовать ее крепкие объятия. Они такое уже проходили.

– Со мной все хорошо, малыш, – она поцеловала его в макушку и, сильней притиснула к себе.

– Я испугался, мама, – тихо прошептал, боясь признаться, насколько сильно ему стало страшно, – Так испугался, что ты умрешь. Ты нервничаешь из-за меня, я знаю. Я не хотел, мама, не хотел, честно!

– Малыш, посмотри на меня, посмотри! – когда Илья поднял на нее свои серые, полные слез, глаза, у нее самой глаза тоже стали влажными, – Ты мое золото, самое дорогое, что есть у меня в жизни, и даже, если я заболею, я буду бороться до последнего, потому что ты есть у меня. Хорошо?!

– Хорошо.

Они так крепко обнимали друг друга еще минут пять, а потом уже не заметили, как забылись тревожным сном, и у каждого из них тревоги были одинаковые.

Когда, спустя двадцать минут, в комнату заглянул Костя, то обнаружил мать и сына спящими, крепким сном, и сжимающих друг друга, в не менее крепких объятиях. И желание прилечь на кровать, третьим, стало непреодолимым, Костя не знал, почему ему вдруг так сильно захотелось лечь рядом с ними, и тоже забыться сном, но не стал. Тихо прикрыл за собой дверь, так же тихо спустился по лестнице.

– Уснули.

– Ну и хорошо, ну и славно, пусть спят! – ответил Савелий Петрович, уверенно разливая холодную водку по рюмкам, – А мы по пиисяшке и тоже в люльку.

Они с Артемом взяли свои рюмки, чокнулись.

– За знакомство, что ли?! – Сава влил в себя горькую и не поморщился, красиво выпил.

– Золотулька-то убежала, начальник! От того, ты сейчас нас напоишь, и сам упьешься до зеленых чертей, – Артем хмыкнул, Костя не сразу понял о ком речь, но как сообразил, что Золотцем, тот доктора Вику назвал, успокоился. У него все в голове крутился вопрос, точнее даже не вопрос, а мысль, которая не давала покоя. И даже обрадовался, что Савелий водку разливать начал без всяких предисловий, трухнули все сегодня знатно, так что ему разговор под водку хорошо бы пошел. А тут все мысли и отпали.

Видел, как лицо у Савы перекосилось, после упоминания этого «Золотца», что там и как у них, фиг знает, но главное, что Марина не спит с этим Савой, и с Артемом. Вокруг же одни мужики у нее, а в ее целибат как-то слабо верилось. Красивая же!

Горькая по горлянке горячо побежала, хорошо стало, тепло. Главное не напиться, а то пойдет и сделает то, что ему так сильно хочется.

Мужчины пили, Любаша им картошечки нажарила, бутербродов наделала. Хорошая она баба. Вася только недовольно головой качал, на их компанию глядя.

Не заметили, как приговорили бутылку. Уже были прилично пьяные, разговоры велись личные.

Савелий заливал свою горечь из-за двух женщин сразу. Вика, его Золотце, – тут он даже думать не мог спокойно. Сразу убить всех нах*й хотелось, кто на нее только посмотреть посмел, а потом спрятать ее ото всех, чтобы только его, только ему улыбалась, чтобы его любила! О ней даже думать было больно, и водка тут помочь мало чем могла. А вот Маришка… тут все хуже. Он клялся ей, клялся, что будет молчать, пока не придет время. И он молчит, водку только пьет, и молчит.

Никто не знает, никто.

После родов, когда прямо дома свалилась без сознания, и ему в панике обрывала телефон Неля, Маришке, после тщательного обследования поставили диагноз ХСН,– хроническая сердечная недостаточность. Не приговор, конечно, но радостного мало. Они вдвоем скрывали ото всех, берегли покой близких. Она на таблетках сидит постоянно, и немало денег отвалили, чтобы ей начали искать в Германии донора сердца. Да, нелегально и незаконно, да только плевать она и он хотели на это!

Рано или поздно наступит кризис, и тогда последствия будут плачевными. Так что они ищут, и денег не жалеют.

Теперь вот появился еще один, которому, по-хорошему, надо морду сначала набить, а только потом все рассказывать.

Но он, Сава, вмешиваться права не имел, а вот повлиять на Маришку мог. Может и права она, что молчит, но в глазах Кости он кое-что успел заметить. Мужик, поди, и сам еще не понял, чего ему хочется, и что жизненно необходимо. Просто женщина, Маришка, и чтобы рядом всегда.

Ну, ничего, придет время, поймет. Главное, чтобы у Маришки это самое время вообще было.

ГЛАВА 6

Жизнь никогда не должна стоять на месте. Застой, он губителен, как для организма в целом, так и для жизни, в общем.

Маришка всегда придерживалась данного мнения, даже приняла за правило, чтобы не утонуть в горечи, в боли, в собственных сомнениях и сожалениях.

Нельзя оглядываться назад. Думать и гадать, что было бы, если.… Нельзя жить прошлым. Четко уяснила для себя именно это.

В бизнесе так точно смотреть необходимо только вперед, причем далеко, на многие годы, даже не на пятилетки, а на десятки лет вперед.

Настаивала на таком длительном бизнес-плане в свое время. Убеждала Саву, что нужно поступать и думать не о будущем, а быть будущим, мыслить, как будто уже там. В каком-то смысле их это даже спасло. Смогли вовремя выйти из щекотливой ситуации и остаться при своих, кровно заработанных.

Бешеный адреналин в крови, мозги работают на двести процентов, не спать сутками и жить на кофеине. Ходила с Артемом, как пристегнутая, в руках кипа бумаг на подпись, другие на рассмотрение, третьи вообще лучше разорвать, сжечь и развеять по ветру. Они пахали, как проклятые. Но она неизменно ходила с Артемом, всегда. А сам он еще, тогда, зеленый шкет, после армии, не знавший, как поставить на ноги больную мать и невесту, случайно сцепился с барыгами Савы. Маришка помнила, в каком виде она его в больнице увидела, думала сама рядом ляжет. Но нет, обошлось.

В те годы она не шибко лезла к нему с советами, как лучше жить и как работать. Каждый выживал, как мог, и она исключением не стала, когда родила, а денег нет, работы тоже.

Артем ее привел к Саве практически за руку, поручился. А его слово уже тогда значило немало. Он парень был шустрый, и хитрый. Не торопился никогда что-то решать или говорить. Но за год успел подняться, только они все боялись, что падать будет больно с такой высоты.

Первая встреча, как в тумане у нее отпечаталась. Не помнила, что говорила, как себя вела. Но ее взяли, дали аванс и отпустили с той самой кипой бумаг, с которой все и началось.

Она погрязла в бумажном «дерьме», если можно, так сказать.

На дворе 2008, и уже никто никого не стрелял, чтобы отобрать чужое. А вот рейдерские захваты, подсунутые бумаги на подпись начальству, в нетрезвом состоянии. И, о боже, что это за бумаги были.

При ее участии, многие лишились своих фирм, даже крупных компаний. Про недвижимость лучше вообще умолчать.

Но она неизменно ходила с Артёмом, у которого с собой всегда было огнестрельное оружие.

До какого-то момента она даже толком и не понимала, точнее, отказывалась понимать, во что влезла, на самом деле. На какой арене она играет и, главное, с кем.

Но поняла. Точнее, ее очень хорошо ткнули мордой в ту самую субстанцию, чтобы знала, кто она и с кем вздумала играть.

Тот период времени, когда все покупалось и продавалось, Марина никогда не забудет. Менты, налоговики, да все без исключения, получали от кого-то мзду в свой карман. Вопрос был в том, кто больше даст.

Журналюги охотились за сенсациями. Им подавай, кого мощней, с поличным: на взятке, вымогательстве, мошенничестве. Сошло бы всё, лишь можно было в массы двинуть.

Короче, прижимали со всех сторон, и им нужно было меняться. Они и менялись. Смотрели вперед. Поэтому, переводили капитал в легал, но так, чтобы надежно и не подкопаться было.

Савелий становился законопослушным гражданином, бизнесменом. Удалось уговорить его не лезть в политику, там своих игроков хватало, да таких, что криминал мог обзавидоваться их жесткости и жестокости.

Вот тогда-то их и попытались прижать. Если правильно сказать, то их попытались посадить.

Даже дело завели, не на нее, конечно, но им всем это аукнулось. Тогда-то и повстречалась Виктория Золотарева на их пути.

На них совершили покушение, без шума и пыли. Все тихо, мирно. Все, конечно же, в кавычках. Поналезло шпаны всякой, не могли общий кусок поделить, на себя перетягивали. Идиоты.

Машина на воздух, стрелок на крыше. Выходили из банка все четверо, и еще машина сопровождения с ребятами ожидала у выхода.

Она от ужаса застыла, как кролик перед удавом, ничего не понимая, и только успела увидеть, горевшие обломки авто. Люди в панике разбегаются, а ее сверху прижимает к мокрому асфальту Артем.

Дело, конечно, замяли. Инцидент, в целом, тоже.

Но, Сава оказался в морге.

Им нельзя было показать свою слабость, а его задела пуля. Стрелок был неопытный, шавка чья-то.

Так получилось, что единственный врач, которому Сава доверял, был патологоанатом, и работал он в морге шестьдесят четвертой больницы. По своим каналам его доставили туда, но Артём опасался, что будет повтор неудавшегося покушения, и пришлось Саву прятать, чтобы ни одна живая душа не узнала. Спрятали, ага. И нажил Сава себе геморрой по самые гланды, а Маришка вторую лучшую подругу.

Все это она сейчас к чему вспоминает? К тому, что, несмотря на все свои злоключения, попытки покушений на ее жизнь, в частности, допросы в ментовке, протоколы и всю остальную х*ень, она никогда ни о чем не жалела.

Никогда.

До этого самого момента.

Она смутно помнила, что случилось, и как она оказалась в своей спальне. Но, когда проснулась утром от кошмара и вскочила с постели, замерла, как мертвая, смотря на то, как ее сын и его отец спят рядом на одной постели.

И ее проняло.

Этот вид до того ее пронзил, что стало нечем дышать, и захотелось на воздух или под ледяной душ.

Илья спал, повернувшись к ней лицом, на боку, а позади лежал Костя, одной рукой прижимая сына к постели, будто оберегая его от напастей всего мира. И такое выражение лица у него было… Невероятное, сложно словами передать. Губы в легкой улыбке, но такой довольной, что ей захотелось потрогать его улыбку пальцами, запомнить кожей. Даже кончики пальцев зазудели сразу. У него пробилась щетина темно-рыжая, она тенью легла на его лицо. И морщинки у уголков глаз собрались, потому что он еще сильней улыбнулся. Интересно, что ему такое снилось?

Они вдвоем так хорошо спали на ее постели, что будить их не стала. Пусть спят, она напугала их,вчера…

Сон тихонько отпускал ее, дыхание постепенно стало ровным, только липкий холодный пот напоминал об увиденном кошмаре.

Эти сны для нее были одновременно и кошмаром, и прекрасным видением. Чудом. Тамир, уже подросший, как и Илья. Рядом с ней, рядом с ними. Живой и здоровый. Такой же солнечный и задорный, как и его брат.

Конечно, это хороший сон, но именно сон, а не реальность. Потому, всегда просыпалась с ужасом, заставляла себя очнуться. Иначе она бы тогда спала целую вечность. Кто бы о таком не мечтал? Ее дети рядом с ней, оба живы, счастливы, растут у нее на глазах. Кто бы на ее месте отказался от такого сна? Никто. Но, жить прошлым нельзя, просто нельзя, и точка на этом.

Но сейчас, глядя, как отец и сын сладко спят, она сожалела, что они не прожили вот так все девять лет, что знакомы.

Это было бы невыносимым счастьем просыпаться так каждое утро, но, увы, и ах, это тоже всего лишь прошлое, и грош ему цена.

Накинула на себя халат и тихо вышла из спальни.

Интересно, каким образом Костя оказался в ее постели? Это бы был смешной анекдот, но ей не смешно от слова «совсем».

На первом этаже было тихо, видимо все еще спали. А то, что были эти все, даже не сомневалась.

Артем был при ней, а Сава точно должен был подтянуться, по ходу событий. Смутно помнила приезд Вики, но та так быстро исчезла, что и говорить не о чём.

Прошлась по прохладному полу босыми ступнями. Хорошо. Тревога уходила, уступая место спокойному разуму.

По кухне бесшумно, в мягких вязаных тапочках, сновала Любаша, готовила, судя по запаху, овсяную кашу и бульон.

– Эти олухи пили вчера, что ли?

На резкий звук женщина подскочила, от испуга.

– Ты что меня так пугаешь, а? Чуть сердце не выпрыгнуло! – запричитала Григорьевна, картинно хватаясь за то самое сердце.

– Любаша, сердце немного левее и ниже, а с твоей выдающейся грудью ничего страшного не случится, – хмыкнула, присаживаясь на барный стул, – Ты меня покормишь?

– Вот уж похабница! Напугала меня вчера! Ты смотри, я поседею совсем, страшная стану, Васька от меня уйдет, и что я тогда делать буду?

– Ты какой год мне грозишься, что Васька от тебя уйдет? Третий? Вот, когда уйдет, тогда и обсудим.

– Ну, честное слово, ты, если не кормленная, такая язва. Страшно жить становится от того, какая ты язва.

– Любаша, кончай трепать, и корми меня, быстрей, а то всем достанется. Виноватой ты будешь, точно тебе говорю.

Женщина лишь ласково улыбалась, картинно проявила недовольство, хлопнув цветастым полотенцем ей по рукам, и взяла плошку для каши. Насыпала от души, еще масла сливочного добавила, и меда немного.

– Ты подуй-подуй, горячее же еще!

Маришке, как этим самым медом по душе кто прошелся от материнского взгляда домработницы, этих причитаний, нарочных показушных выступлений в жанре комедии.

– Я дую-дую, не маленькая же, – в самом деле, принялась дуть на аппетитную кашу в плошке, потянула носом аромат, – Мм, Любаша, пахнет то как. Кофе свари, как ты умеешь, а? Пожалуйста.

– Виктория Юрьевна утром звонила, сказала, что кофе с этого дня под строгим контролем. Одна чашка в день, не больше, а то совсем, тебя, напитка лишит. И будешь ты, голубушка наша, пить зеленый чай.

– Упаси боже, эту моч…– быстро исправилась под недобрым взглядом Любаши, – Эту муть пить. Вообще не понимаю прелести зеленого чая.

– Ты, девонька, себя не бережешь, все гонишься, все работаешь. Я понимаю, понимаю, зачем так. Но здоровье то не купишь, красавица, слышишь?! Остановись, передохни.

– У нас намечается очередная проповедь в церкви спасения? – иронично уточнила, смакуя кашу, – Или ты просто, решила мне мозги с утра прополоскать?

– Матери на тебя нет!

– Маму не трогай, пусть отдыхает.

– Да где это видано то? Она мать, или кто? На шее твоей сидит, Илья не малец, ему нянька уже не нужна.

– Люба, ну что ты завелась с утра? Мама молодая, красивая женщина, она влюблена. Ей можно побыть и эгоисткой. Она заслужила.

– А тебе всех на себе тянуть? Ты до ее возраста не доживешь! – тихо гаркнула женщина, скрывая набежавшие слезы. – Это неправильно. Мы все в матерях нуждаемся. А у тебя здоровье не то, чтобы такой образ жизни вести.

– Все, хватит! – отрезала недовольно, – Я тебя услышала, но она живет так, как считает нужным, и пока я могу обеспечивать ее желания, я буду это делать.

Маришка понимала, что хорошо поставленным командирским тоном могла обидеть Любашу, которая поистине, как мать заботится и о ней, и об Илье, но считала правильным сказать именно это. Слишком часто стала Люба ворчать на эту тему. И сегодня ее терпение иссякло.

Завтракала в молчании, не обращала внимания на недовольный взгляд женщины. Она была вправе так поступать и так говорить, но обидеть никого не хотела.

– Ты на меня не злись, Люба, не надо. Вот так мы живем, и ничего не поменяется. Прости за грубость.

– Ай, – она махнула рукой, убирая посуду, – Живи, лишь бы тебе счастье было от всего этого.

Вот и поговорили с утра пораньше. Понедельники никто в их доме не жаловал, это точно.

На работу решила сегодня не ехать, смысла в этом нет, если через два часа все равно придется возвращаться. Илья испугался, и пусть он стал старше, умней и понятливей, бороться со своими страхами он один не должен.

Прекрасно помнила, что творилось с сыном, когда ей стало плохо в первый раз. Он маленький еще был, совсем крошечный, развитый конечно, но беззащитный до дрожи. Не отходил от нее почти два месяца. Пришлось ездить с ним на работу, на встречи с клиентами, даже на предприятия: заводы, склады, стройки, банки, – везде возила его с собой. Сын не отпускал ее руку. Держался за нее своей крохотной ладошкой со всей силы и смотрел напуганными глазами, полными слез. Не разговаривал ни с кем, только с ней перед сном:

– Ты не уйдешь? Мама, ты будешь тут, когда я проснусь?

– Конечно, милый, я буду здесь.

Пела ему колыбельную, рассказывала сказки, обнимала. Стискивала в своих объятиях, уговаривая себя же саму не так сильно сжимать руки, не причинять ему боли, не пугать больше, чем уже есть. Самой было страшно до ужаса, до крови, стывшей в жилах, до паники и истерики. Диагноз не приговор, но любой день мог стать последним для нее, для них. Конечно, ей было страшно, но не за себя, кажется, за себя она давно перестала бояться и переживать. Но вот Илья… Что будет с ним, если ее не станет? Кто позаботится о ее мальчике? Кто спасет и выручит, когда нужно будет? Рассчитывала только на себя, ну и еще на Артема и Таню. Позже, людей, которым она стала всецело доверять, стало больше, но сути это не меняло.

Ее мальчик рос удивительным ребенком. Слишком смышлёным. Слишком умным. Слишком асоциальным. Его не интересовало мнение окружающих, если только сами эти люди не имели для него значение. Он с легкостью переступал грани приличия, задавая свои бесконечные вопросы взрослым, а когда освоил компьютерные технологии и, подавно, забыл о таком слове, как «закон» или «норма поведения». Илья устанавливал свои нормы и свои законы.

Это сейчас, с новым человеком в семье, он ведет себя сдержанно и идеально, но это пока. Костя привыкнет к сыну, уже привык. И тогда Илья откроется по-настоящему. Хитрый лис, знает, что делает.

Порой сын мог высказаться достаточно жестко и даже жестоко, особенно если разговор затрагивал его ценности и убеждения.

Интернет и всякие компьютеры, и планшеты, все это помогало ему развиваться и не стоять на месте, но при всей своей пользе приносили и много вреда. Порой, его приходится контролировать и сдерживать, направлять и действовать стремительно и непоколебимо, иначе сядет на шею, почувствовав вседозволенность, и наворотит таких дел, что ни она, ни Сава его уберечь от *системы* не смогут.

Этого она боялась больше всего. И работала, как проклятая, чтобы у ребенка было достаточно денег, имущества движимого и недвижимого, не только на территории РФ, но и в других странах.

Кибер-преступников и хакеров, правительство любой страны не слишком жалует, – окрестят террористами и дело с концом. Посадят под замок в комнате три на три, выдадут рабочую машину и заставят годами пахать на правительство. Все жаждут заполучить в свои лапы молодых гениев. Но только не ее ребенка.

За всеми этими размышлениями не заметила, как прикончила первую чашку кофе, под бдительным контролем все той же Любаши. Ей бы надзирательницей в колонии строго режима работать, а не домработницей, ей богу. Порой Маришка всерьез подумывала предложить женщине такой вариант, но боялась, что в ответ ей прилетит поварешкой по лбу. Не больно, но обидно.

Надо позвонить в офис, предупредить, что она сегодня принимает звонки на мобильный, и документы тоже на домашний факс пересылать. С Андреем бы обсудить пару дел.

Встала, потянулась, растерла лицо руками, скидывая с себя окончательно сон. Надо просыпаться. Умыться хорошенько и приступать. Немного поработает, а потом, может, они все вместе завалятся смотреть кино. И Тане надо позвонить, узнать, что и как там у нее, а то что-то душа не на месте.

– Ну что, красавица, проснулась? – хриплый ото сна голос заставил вздрогнуть и обернуться к говорившему, – Напугала меня.

– Сава, что ты мне с утра заливную рыбу впариваешь, а? – не удержалась от подколки, – Сам ее кушай, а я полюбуюсь, как оно тебе.

– Все шуточки шутишь, да? – мужчина подошел ближе, коснулся сухим поцелуем виска, – Поговорить бы надо, красавица.

– Завтракай, там Григорьевна вам бульончику для опохмела наварила.

– Какой опохмел? – наигранно удивился, насупив брови, – Ты что, радость моя? Мне та бутылка, что слону дробинка. Культурно выпили и разошлись.

Видела, что издевается, видела. Нутром чуяла, что ждет от нее вопроса. А сам, наверное, с ночи заготовил на него ответ. Но решила подпортить этому интригану всю его интригу. Тоже мне Копперфильд выискался, ёмаё.

Спокойно дошла до ванны на первом этаже, умылась холодной водой и уставилась на себя в зеркало. Осталась эта дурацкая привычка с юности, пялиться в зеркало, когда зубы чистишь и рожи корчишь. Сейчас она была похожа на бешеную белку. Волосы растрепаны, пена у рта.

Бесил Савин взгляд. Он, конечно же, в курсе, как именно Костя оказался в ее постели и именно этого вопроса он от нее ждал.

Нет уж. Подавись!

Еще не вечер, он еще успеет по ней проехаться, как следует, только дела решат. И все.

Но отпуск точно нужен. Бледная слишком, замученная. И Илье обещала съездить куда-нибудь, хотя сын уж точно наметил маршрут. Любит все планировать заранее. С визами проблем не должно быть, если решат рвануть в Эмираты, у нее в посольстве есть люди, готовые помочь, но, если вдруг, что не так, Шенген открыт у обоих. Но что-то подсказывало, что в отпуске их будет трое. Не радостная весть, но терпимая.

Вышла из ванной уже достаточно бодрая. Настроилась на работу.

И, первым делом, развалившись в кресле своего домашнего кабинета, позвонила помощнику. Азаров был именно помощником, запихнуть этого деятельного парня в звание «секретаря» очень сложно, да и не уважительно, если учесть его слепую преданность работе, и ей в частности. Парень у нее учился, точнее, учился он в университете, на заочном отделении в Высшей Школе Экономики, но реальное знание дела в университете нашей страны это миф, так что на работу к ней попросился. Доставал ее несколько дней, пока не сдалась и взяла на должность секретаря-референта, а потом натаскивала его по возможности. Толковый парень, и выйдет из него такой же толковый специалист.

– Доброе утро, Марина Александровна! Вас сегодня не ждать, да?

– Да, Коля, работаю сегодня дома. Звонки переводи на второй номер, встречи пусть Маша перенесет на пятницу, если есть какие-то срочные бумаги, присылай, я просмотрю, и тебе перезвоню с решением.

– Понял, сделаем. Вас искала Зоя Павловна и просила уделить ей время, но так, как Вы не появились к девяти, я еще не дал ей точного ответа.

– Говоришь, просила о встрече? – предчувствие неприятностей заломило затылок, – Прямо так и сказала?

– Да, так и сказала, – парень и сам понимал, что это странно, и был немного растерян.

– Пусть перезвонит мне в ближайшее время,– откинулась на спинку кресла, свободной рукой начала нервно постукивать по столу, ногтями, – Разецкий на месте?

– Да, тоже хотел Вас видеть, но сказал, дело терпит.

– Не сказал, по Бумову новости есть?

– Насколько я знаю, наши ищейки еще работают, в их отделе только Леонид остался, так, на всякий случай.

– Ясно, в общем, задание ты получил,-действуй. И Коля, про то, что меня искала Зоя Павловна, молчи.

– Вас понял, будет исполнено, – на том конце послышались гудки.

Марина задумчиво побарабанила по столу и поднялась на ноги. Ходила из угла в угол, -так думается легче. А подумать было о чем.

Тревожный звоночек, когда главбух, а именно Зоя, «просит о встрече». Да эта чертова баба никакое начальство ни в грош не ставит, врывается в кабинет, когда вздумается и нагло просит ей в кофе добавить коньяка, у нее, видите ли, такого нету. Сколько не пыталась с ней бороться, без толку, это ж самая настоящая машина. Терминатор. Ничто ее не остановит. А тут «просит». Плохой признак, очень.

Мыслей туча.

У них, в конце квартала, должно было пройти несколько крупных платежей и выплат. Еще премия на носу. Перечисление денег в благотворительный фонд. И итоговая выплата по выполненному контракту с англичанами. Но это, как только Таня приедет и проверит документы до конца. Недели две терпит. Что еще могло пойти не так? Задержали платеж? Или просто не прошел и проблема в банке? Ну так, с такими вопросами обращаться к Андрею надо, он этими стервятниками занимается.

Маришка просила Зою просчитать план на случай изменения инвестиционной политики компании, и учесть вложения части активов в строительство сочинского проекта. К ней обратился один проверенный человек, тем более, что опыт работы с комплексами такого типа у них есть. А тут гостиницы, рестораны, отели, казино, и все в Сочи. Проект долгосрочный, но рассчитан на состоятельных людей, которые будут развлекаться на курорте круглый год, а не только в сезон летом, и на Красной Поляне зимой. Вложить туда деньги достаточно выгодно, да и курировать проект будет правительство, губернатор Краснодарского края и вся их администрация.

Но отчет она прислала еще в пятницу, на прошлой неделе руки просто до него не дошли, и решения от нее не требует сию минуту, тем более, что она хочет еще Саву привлечь, это его епархия. Он прекрасно знает, как работают казино, рестораны и тому подобные питейно-развлекательные заведения. Сможет там развернуться. Главное, что деньги будут работать. Успеет сегодня с ним все обсудить.

Наконец зазвонил телефон, она аж подпрыгнула от раздражающего звука, слишком задумалась.

– Да! – гаркнула.

– Марь Сана, дорогая, Коля сказал ты сегодня дома. Все в порядке? – на том конце телефона Зоя залебезила, что было странно вдвойне.

– Дома, – подтверждая сказанное, кивнула, – Рассказывай, что не так.

– А что не так? У нас все хорошо.

– Зоя, я тебя порву на британский флаг, если не прекратишь. Давай четко, ясно, и по делу.

– Ну, по делу, так по делу. У меня, значится, пройденный платеж от Ахмадова, но денег на счету компании нет. Позвонила в банк, там мне назвали сумму, которая не соответствует заключенному договору. Спросила, кто дал добро, и мне сказали, что с Разецким связывались, он разрешил разделить выплату на три части. Что за дела, Марин? Как мне людям зарплату высчитать?

– Считай спокойно. Суммы хватит на выплату, без учета премии и наших бонусов? – спокойно уточнила, но сама внутри горела от ярости.

– Да.

– Значит, считай, вопрос с остальной частью я решу сама. К Андрею не суйся, сама разберусь.

– Как скажешь, ты у нас большой начальник, – недовольно хмыкнула, но быстро переключилась на другую тему, – Ты там не заболела, часом? Или это так, нервы?

– А чего мне нервничать?

– Да слухами земля полнится, что у твоего малого появился отец, вот я и решила…

– Зоя, то, что у моего ребенка появился отец, никак не может повлиять на мое здоровье, – отрезала намеренно, добавив льда в тон.

– Ясно, понятно! Тогда я рассчитываю, платежи отправляю все в банк, людей предупрежу, что премия и бонусы поступят с задержкой не больше недели, так?

– Да, действуй.

Значит, опять решил поиграть. Ну-ну, я тебе устрою кузькину-мать. На нелепую ошибку такой промах списать трудно. Да и о том, что у Андрея есть свои какие-то левые дела с Каримом, Артем ее предупредил еще недели две назад, но она полагала, что у того хватит ума не смешивать личное и бизнес. Не хватило. Значит, получит пинка под зад, чтобы мозги на место встали, а если не встанут, то она будет действовать тогда другими методами. Силовыми.

Набрала номер своего второго секретаря, Коля сейчас другими делами занимается.

– Маша, соедини меня с Ахмадовым, срочно.

– Сейчас, Марина Александровна.

Эта упертая девчонка, ее имя не сокращала, ни в какую. Маришка уже привыкла, что подчиненные обращаются к ней именно «Марь Сана», а эта нет. Что в Маришкиных глазах только добавляло девочке плюсов.

– Марь Сана, дорогая, рад слышать! – послышался грузный бас, с явным акцентом народа кавказских гор, – Как здоровье, как сын?

– Карим Рамзанович, Вашими молитвами, все хорошо.

– Хвала Аллаху за тебя, девочка, хвала Аллаху. Что хотела? Я, конечно, тебе рад, но сама понимаешь, дела.

– Понимаю, – глубже вздохнула, чтобы заговорить ровно и спокойно. Она уважала этого человека, как мужчину и дельца, но не позволит тому сесть ей на шею, – По делу звоню. У нас возникло, видимо, некоторое недопонимание, Карим. Последний платеж должен был быть переведен еще в пятницу, а сегодня мне говорят, что его нет.

– Как нет? Как нет, если есть?

– Ну, так сумма не та, Карим.

– Я все понимаю, переведем все, я с Разецким говорил. До конца недели будет вся сумма, у меня неприятности, пришлось деньги сыну дать.

– Все понимаю, у меня тоже сын. Но Карим, у нас контракт и там ясно прописана сумма каждого платежа. А если учесть за какое количество нулей мы смогли продать твой вшивый заводик, ты нам должен был и все бонусы перечислить еще вчера.

– Я договорился с Разецким! – рявкнул мужик раздраженно, что вызвало у нее только холодную надменную насмешку.

– Договор, страница семь. Советую тебе прочитать ее внимательно, а если ты или твои юристы плохо видят, пусть воспользуются увеличительным стеклом. Там ясно и четко сказано, что произойдет в случае задержки платежа или неисполнения, взятых на себя обязательств, обеих сторон. Мы свои выполнили. Ты свои,– нет.

– Марь Сана, я тебе клянусь, все переведу до конца недели.

– Переведешь сегодня, Карим, иначе я начну действовать. Без штанов тебя оставлю, дорогой, надеюсь это понятно. И на будущее. Пока я глава компании, я буду решать, что и кому из клиентов можно, а что нельзя. Мне плевать на вашу дружбу, – бизнес из-за этого страдать не должен. Надеюсь, ты это понимаешь так же прекрасно, как я. И, если в следующий раз захочешь что-то изменить или договориться, советую звонить в мою приемную и обсуждать со мной, а не с моим замом.

– У него пятьдесят процентов акций, он твой партнер, а не зам.

– Нет, Карим, он именно зам. И мой один процент в любой момент может вырасти. Лучше сам скажи, зачем ему деньги понадобились.

– Сама у него спрашивай.

– И спрошу. Ты же знаешь, как я умею спрашивать деньги с должников. Лучше расскажи сам, не подводи его к плахе, – вкрадчиво говорила, давила ,чтоб сознался сам, и не требовалось вмешивать в эту кашу Саву.

– Он проигрался, – выдохнул ее собеседник недовольно, сдался, – Проиграл крупную сумму, а денег ему не хватало. Сказал, вернет через неделю.

– Кому проигрался?

– Я не знаю, Марина, честно.

– А еще что-то про сына мне говорил. Заруби себе на носу, он не маленький мальчик и сам должен справляться. Ни бизнес, ни люди не должны страдать от его ошибок. Мне зарплаты и премии чем отдавать прикажешь? Молчишь? Сам недавно из такой же ситуации выбирался, и как? Понравилось тебе?

– Я все понял, дай мне два дня, переведу оставшуюся сумму.

– У тебя день, – отрезала, не терпя возражений, – И, если он еще попросит, сразу звони мне.

– Понял, и спасибо, что поняла меня.

Не стала отвечать на его последний выпад, ни к чему хорошему подобные разговоры не приводят.

Снова вляпался в дерьмо, а она его вытаскивать будет? Нет, хватит.

– Что будешь делать? – Сава стоял, прислонившись к косяку двери. Уже собранный, одетый, готовый к любой ситуации. Маришка заметила его на середине своего разговора и не стала выгонять. Сава мог помочь.

– Сначала дождусь перевода, затем выплатим всем бонусы и премии за контракт.

– Я не об этом спросил! Я тебя предупреждал еще в самом начале, он игрок и всегда им будет, а ты его зачем-то в долю взяла.

– Взяла, потому что его нужно было спасать.

– Спасать? – презрительно переспросил, – А тебя кто спасать будет?

– Мне это не нужно, я сама справляюсь.

– Справляется она, как же! – он оттолкнулся от дверей и ближе подошел к ней, – Его гнать надо, слышишь, пока не наворотил дел. Еще вопрос кому и сколько он проиграл.

– Пусть Артем узнает, но тихо чтоб.

– Сама ему об этом скажи, я не против. Ты хотела поговорить.

– Потом, – отмахнулась рукой, мысли не тем заняты уже, – Я к тебе заеду на неделе, заодно и все документы будут под рукой. Хочу в один проект влезть и тебя с собой затащить.

– Лады, тогда я уехал, – мужчина уже собрался уходить, но остановился, – Скажи ему.

– Что? – удивленно вскинулась на него, – Кому?

– Косте. Скажи ему все про себя и про свое состояние. Он, конечно, не святой и помочь мало чем может, но имеет право знать. Иначе, сам начнет задавать вопросы и узнает,– тогда нормальной реакции от него не жди.

– С какого такого перепугу я должна ему что-то рассказывать?

– Он отец, и Илье он в первую очередь сможет помочь, успокоить. Но он тоже должен сам подготовиться, чтобы быть уверенным хотя бы на какую-то долю, что все закончится хорошо.

– Не лез бы ты не свое дело, Сава, – проговорила мягко, стараясь не злить тигра в клетке, в которой нет замка.

– Это мой тебе совет. А как поступать, решать только тебе.

– Я тебя услышала.

Он только кивнул и спокойно ушел. Но спокойствие это было напускным. Ему так же, как и ей не нужны были сюрпризы от Андрея. Разецкий много знал, слишком много, и если кому припечет начать копать под Шаха и всю его компанию, то поймать человека на его слабости, а потом давить и давить, пока не сломается, легче легкого. И Андрей свою слабость продемонстрировал в полной мере, так что проблему придется решать радикально.

Час от часу не легче. Что называется, картина маслом «приплыли».

Но еще она точно уяснила, если Андрею повезло, и он проигрался в одном из подпольных казино Шаха, они все избегут одной большой проблемы, но Сава, а скорей всего им займется Артём лично, спустит шкуру с Разецкого не только в переносном смысле. Ну, не дурак ли?

В остальном, день пролетел хорошо, даже слишком. Если не считать загвоздки с Таней, но туда уже умотал Артём, так что проблема будет решена в любом случае. Отец, может, будет упрямиться, но наступать на одни и те же грабли не станет, не настолько ему дорог «Меридиан». А если так… Таню ждет еще одно разочарование, и как бы Маришке не хотелось ей помочь, такие уроки жизни усваиваются в одиночку лучше всего. Ощутимей.

Они втроем прекрасно провели время, играя в «Монополию». Кто бы мог подумать, что их четверых взрослых,– а с ними еще и Вася взялся играть,– обставит какой-то шкет малолетний?

Но им было настолько весело, что никто даже возмутиться не успел. Илья был счастлив. Испуг прошел, хоть он опять держал ее за руку постоянно. И на отца своего смотрел, лукаво подмигивая.

Они медленно, но верно становились семьей. Одной. И это ее пугало.

ГЛАВА 7

Как-то в один миг понимаешь, что начинаешь терять контроль над своей жизнью. Появляются какие-то «чужие» люди и просто вламываются в твой, давно установленный порядок, в твой уютный мирок, и начинают там все внутри менять. Конечно, таких наглых людей Маришка не знала, но все равно.

И изменения…, их не увидишь сразу, ты живешь себе и живешь, каждый день ездишь на работу, находишься в привычном ритме и социуме, и даже не замечаешь, что на твоей личной территории появился оккупант,– у него добрые намерения, ничего опасного он не предпринимает, и даже приносит пользу,– но все равно. Вдруг оглянувшись, ты понимаешь, что жизнь стала другой.

Вот и Маришка так оглянулась и поняла в один момент, что кое-что, да что там, очень многое стало по-другому, а она даже не заметила. Более того, ей было комфортно жить так, после изменений, пока она не поняла, что что-то таки изменилось.

Уловила. Заметила. И пришла в ярость. В основном на саму себя. А еще испугалась. Сильно, страшно. До замершего на миг сердца, похолодевших пальцев на руках и разбитой любимой чашки на работе.

Находилась в своем кабинете тогда, утро встречала, смотря на людей внизу с высокого здания офиса, размышляла о встречах.

Вспоминала прошедшую неделю, а потом еще одну и еще.

Пыталась анализировать, сопоставлять. Но мысли перетекали вяло, на нее накатила то ли депрессия, то ли просто хандра.

Ей бы больше внимания уделять тому, что в собственной семье происходило, но на тот момент Марине казалось, что ситуация с Андреем не терпит отлагательств и необходимо, просто жизненно важно, чтобы у нее было несколько запасных планов, если не сработает план А и Б, то тогда все буквы, не только славянского алфавита, должны быть в ее распоряжении. Только вот беда, она не знала, точнее не представляла, на что еще можно надавить у Андрея так, что в один миг мозги встанут на место.

Он типичный одиночка.

Ни семьи: жены, детей. Родители умерли, лет десять назад. Ни близких друзей. Была старшая сестра, но она свалила на другой край планеты с новым мужем еще в начале двухтысячных, как только просекла, что ее младший братишка, своими увлечениями может свести всех в могилу или просто потянуть на такое глубокое дно, что лучше удавиться собственными руками.

Рычагов давления, кроме акций компании не было, но это уже на тот случай, если у нее вылетит в трубу план на букву «Я».

Хоть за одно она могла быть спокойна.

Таня здесь.

Сразу стало легче дышать, когда подруга вышла на работу и заняла свое законное место. Вот уж действительно, как мало нужно для спокойствия.

В ней Маришка не сомневалась.

В своем деле та, тертый калач,– не одну собаку на контрактах съела. А коллектив? Ну, приняли ее нормально, а то, что некоторое напряжение сказывается на общем настроении, так это не смертельно, да и к отделу самой Тани никакого отношения не имеет.

Маришка все ждала. Хотя, сама себя ругала последними словами, можно подумать она не знала, с кем работать начинала.

Знала, еще как знала.

Сава, может, был и прав, но терять Андрея ей было не сподручно. На нем было много завязано, он умел своими улыбочками привлечь нужных людей, а кого-то и заткнуть мог, не прибегая к силовым альтернативным методам. Он лицо компании, она сама, скорей виделась окружающим, в роли серого кардинала, – управляла за спиной Разецкого. С какой-то стороны, суть вещей и была таковой. Все презентации, интервью, съезды воротил бизнеса, и тому подобные выходы в свет, – это было обязанностью Андрея. У Маришки не было лишнего времени на всю эту канитель. Вместо того, чтобы наслаждаться свободным временем с сыном, ей бы приходилось часами сидеть в салонах красоты, тратить уйму времени на выбор наряда, а потом, вершиной этого забега в гонке со временем, был бы вечер, полный презрительных взглядов, замаскированных доброжелательными улыбками. О, нет, ей есть, на что потратить время, которого у нее осталось не так много, кстати.

Их нельзя назвать друзьями, в том понимании, в которое она, например, вкладывает свое отношение к Тане, к Золотцу или Артему.

Они, скорей хорошие приятели, у которых есть общее дело и уровень доверия, который позволяет спокойно работать, а не ждать удара в спину с минуты на минуту.

Но ее задело. Все это гребаное де*ьмо ее задело. Да так, что сон пропал напрочь. Ходит и гавкает на всех, кто под руку попадается.

Но ждала, что придет. Сам. Придет и расскажет.

Истекал срок, который был между ним и Ахмадовым. И ей было очень любопытно, что произойдет, когда Андрей увидит, что перевода средств нет, как будет выкручиваться?! И будет ли вообще.

У них была странная история взаимоотношений. Очень странная.

Познакомились они лет семь назад, а может и чуть больше.

Андрей был первоклассным специалистом по экономике и статистике, обожал прикладную математику, теорию вероятности. Заучка. Наука – это все, что оставалось у него в жизни из того, что он не успел прос*ать.

Но, страсть к азартным играм, у него появилась не сразу.

Блестящий сотрудник кафедры МГИМО не желал жить в нищете, и, пока у него была такая возможность, хотел срубить легких денег там, где был уверен, что сможет их заработать.

Казино.

Они тогда были везде. На каждом шагу: игровые автоматы возле всех крупных вокзалов Москвы, на рынках (торговые центры тогда только набирали популярность у обширной массы людей), но были и другие игровые залы. Таких несколько держал Сава. Правда, она тогда еще обращалась к нему на «Вы» и шёпотом.

Один крупный комплекс с рестораном и огромным игральным залом был на Новом Арбате, другой на ВДНХ. Вот на втором объекте, Маришка и заприметила молодого парня, в очках с тонкой оправой, с умным расчетливым взглядом. От него, в буквальном смысле, разило интеллектом, и к нему приглядывались сотрудники (крупье, охрана, администраторы зала). Уж, она-то прекрасно знала, что в комнате охраны с камерами наблюдения, сидят не только верзилы с оружием, но такие же умники, как она сама, и этот парнишка. И его точно успели заметить, и чем ему это все грозило, она прекрасно знала. Не он первый, не он последний такой.

Уже не помнила, куда она тогда маршировала через зал, но столбом застыла, когда увидела, как этот умник возле рулетки стоял. Сам ставки не делал, смотрел, высчитывал в уме схемы.

Не будь она дурой, прошла бы мимо, но у нее гормоны, материнский инстинкт, если угодно. Да, не суть, как важно, что там ее заставило наблюдать за ним.

В первый вечер Андрей выиграл приличную сумму, точнее ему позволили с этой сумой выйти из зала. Администратор, наблюдающий за тем сектором, отчитался Саве про крупный выигрыш потенциального смертника. А Маришка понадеялась, что больше парня не увидит. К сожалению, в то время слухи ходили, что скоро примут закон о запрете азартных игр и казино. Принять то его приняли, но гораздо позже, и Сава прекрасно был в курсе всего,– у него в законодательном собрании были «свои» люди.

Разецкий появлялся каждый вечер в течение целой недели, и везти ему перестало на третий день.

На самом деле, у него бы все получилось. Только, владельцы таких казино не идиоты и не дураки. Маришка сама лично знакома со многими, у кого несколько научных степеней и кандидатских, вот только, когда союз крякнулся, а страну на куски рвали дельцы, они не захотели плыть по течению в самое пекло, голодуху и нищету. Такие же, как и Андрей. Быстро смекнули, что к чему, положили х*ен на свои достижения науки, и начали сколачивать реальные состояния. Поэтому, Разецкому и не везло, потому что не один он такой умный, «хитрый». Умнее были, есть и будут.

Но понять он этого так и не смог.

В нем вскипела гордость, азарт, и мозги отключились напрочь. Маришка в этом парне видела себя. Себя, несколько лет назад, когда у самой не было денег, а только красный диплом, который никому не нужен оказался. И ей захотелось ему помочь, дать возможность, один единственный шанс.

Сначала он послал ее в далекие дали.

Потом, когда за долги должны были отобрать родительскую квартиру, попросил дать ему возможность отыграться.

Но Маришка предложила ему кое-что лучше.

Бизнес-план их общей компании. В которую он вложит деньги от продажи квартиры.

И контракт, где четко и ясно прописано, что в случае его возвращения к любым азартным играм, тотализаторам и тому подобному, он лишается акций компании, и всего нажитого за время его сотрудничества с ней, Мариной Александровной Трофимовой. Естественно, этот договор не касался той суммы, которую он вложил в компанию, но недвижимость тогда была не сильно высока в цене, и денег сам Разецкий вложил немного.

Андрей согласился, потому что Маришка ему дала то, чего он так отчаянно желал, – дело, что принесёт ему прибыль.

Андрей не управленец, но он финансист, прекрасный исполнитель, а еще он умеет копать. В горах и кучах финансовых отходов, способен найти золотое зернышко, рычаг, необходимый для давления на конкурентов, клиентов, врагов, завистников…

А теперь что?

Теперь ей как быть?

Плюнул в душу, а исправлять, кто будет? Она? Да, черта с два, она будет что-то делать. И пальцем не пошевелит, пока сам не придет.

Вот и жила она в таком состоянии. Ничего вокруг не замечала.

А когда заметила, стало поздно.

Маришка прониклась жизнью в семье.

Не то, чтобы у нее раньше ее не было. Была. Она и Илья. Сава и Вика, Артем, Таня. Мама и Руслан. Но у мамы своя жизнь.

Илья с бабушкой проводил в детстве много времени, Маришка много работала и обеспечивала их всем, чем только могла, у них было все.

Но, как-то не сложилось у них с матерью дружеских отношений. Мама – это мама, но у нее давно своя жизнь и свое мнение на жизнь Маришки.

Пусть она молчит, но эти осуждающие взгляды,– от них никуда не спрячешься. Порой хотелось выть во все горло, лишь бы она перестала так смотреть. Матери можно все простить, она мать. Сама ее воспитывала. Сама на ноги ставила. То, какая Маришка стала, ее заслуга, ее. Потому матери прощалось все. Но ощущение семьи давно между ними пропало.

Она ведь красивая, не старая. Всегда за собой следила, и на свиданья к мужикам бегала после развода часто, но длительных отношений не заводила. Только вот Руслана повстречала, и пропала, кажется, влюбилась.

Маришка не против, но иногда ей горько становилось от того, как у них сложились отношения. Спрашивала себя: может она чего-то не сделала, или наоборот сделала то, что не стоило. Ну, не считая своей работы, – не сейчас (тут все чисто), а раньше.

Говорить, что мать лицемерка… нехорошо, но так было. Маришка с этим смирилась и отпустила.

Даже начала с годами понимать отца, все его старания и поступки.

Но семьи у них не сложилось, не той, что хотела бы сама Маришка.

А в тот миг, оглянувшись, она поняла, увидела, что незримо стало меняться у них в доме.

«У них».

Усмехнулась, с сожалением глядя на разбитую чашку.

Уже «у них».

Не «у неё», а «у них». Ох*енеть, не встать!

После того, как Таня замечательно продемонстрировала Константину все свои дружеские чувства, после припадочного смеха, что её самой, что Кости, который не поленился ей позвонить и рассказать все действо в лицах, так как в комплексе, где он проживает, на подземном паркинге расположены камеры наблюдения, наступило какое-то перемирие.

Она пропадала на работе, времени было мало, Джон взял в осаду ее телефон, и почти целыми днями они были на связи. Не могла просто взять и сбросить на Андрея проект, который курировала больше полугода сама лично, и на Таню такое тоже не оставишь, и так завалила ее работой выше крыши. А Андрею просто перестала доверять, в связи с последними новостями.

Костя стал частью ее семьи.

Возил Илью на тренировки по фехтованию, познакомился с тренерами, с парнями из его группы, с его друзьями. Общался с учителями, и даже начал с сыном заниматься английским.

Илье нужна языковая практика (в этом году сын решил пропустить английский летний лагерь от своей школы), а его друг из Америки, с которым они по скайпу общаются, сейчас с родителями на отдыхе. Вот Костя и предложил такой вариант. Все были в восторге, Маришка за ужином кивнула и пошла в кабинет работать. Так что, теперь у Кости было много поводов проводить все его свободное время рядом с сыном, и с ней соответственно.

Костя с сыном каждый вечер встречали ее с работы, поэтому задерживаться она права не имела, ее ведь ждали. Брала бумаги с собой и все.

Они вместе гуляли или до ужина, или после, пока погода позволяла.

Разговаривали, что-то даже планировали.

Но это стало традицией.

Когда Костя оставался у них ночевать, а такое тоже становилось нормой, смотрели вместе кино. Вытаскивали ее с кабинета, причем оба с таким умильным выражением на лице, что у нее просто не хватало силы воли, чтобы отказать этим рыжим лисам.

Совместные завтраки,– Любаша выучила его вкусы, Васька вообще стал за своего принимать,– превращались в обсуждение дел на день, или просто болтали о новостях из зарубежья. Когда эти двое начинали спорить о том, кто же все-таки победит на президентских выборах в США, а кого выгодней иметь на таком посту, для России и российских бизнесменов, тут Маришка умывала руки и просто наслаждалась аргументами спорщиков. Программа Соловьева по федеральному каналу, по сравнению с ними, просто отдыхала. Хотя, они втроем и не чурались смотреть ее по вечерам, если не могли сойтись в выборе фильма для просмотра.

У нее в голове они уже втроем проводили отпуск.

Но хуже всего было, что ей это все нравилось.

Дурацкое ощущение семьи. Мужчины в доме, с которым сын мог пошушукаться, пошутить и не бояться быть одернутым за слишком чёрный юмор, а такое случалось.

В доме звучали голоса, раздавался смех, и она с работы теперь летела не только, чтобы увидеть сына, но и Костю.

Эта потребность ее пугала. Маришка даже и не осознавала, насколько прочно за короткое время ей вновь станет этот мужчина, родным.

Будто снова вернулась в прошлое, где потребность в его теле, касаниях, в голосе становилась необходимостью на грани сохранения жизни, как потребности в воздухе.

Снова легкие, ничего не значащие прикосновения, неловкие объятия при встрече, поцелуи в щеку. Но чертово тело предавало. Оно горело от воспоминаний, жаждало вновь жестких властных касаний. Влажных поцелуев губ. Сильных рук на ее теле. Низ живота скручивало от болезненного ощущения пустоты внутри. Грудь болела и ныла, ждала и требовала своей ласки.

Она с ума сходила от того, как сильно хотела заняться с ним сексом.

Это мешало думать.

Она отстранялась от всего, занималась делами, но порой замирала и возвращалась мыслями в их прошлое. И снова начинала гореть, плавиться.

Черт!

Выдохнула. Отошла от окна. Спокойным, уверенным шагом дошла до стола и нажала на кнопку селектора:

– Маша, пусть мне пришлют кого-то, я чашку разбила.

– Хорошо, Марина Александровна.

И через пару секунд вошла сама Маша с совком и щеткой в руках, и бумажными салфетками под мышкой.

– У нас что, вдруг уволились все уборщицы? – выразительно выгнула бровь, девочка под ее взглядом покраснела.

– Я… я просто всё равно не занята, а знать кому-то, что Вы любимую чашку разбили, не нужно. Коля караулит приемную.

– Вы решили в шпионов поиграть, что ли?

– Просто, Вы такая напряженная ходите, и Андрей Сергеевич…, – она вдруг замолкла и покраснела.

– Что, Андрей Сергеевич?

– Просил ему доложить, если Вы вдруг, злее обычного станете. Вот мы и решили, что я лучше сама тихонько уберу.

Девушка аккуратно убирала крупные осколки керамики в бумажную салфетку, и методично сметала щеткой мелкие частицы.

А Маришка снова застыла. Пораженно опустилась на кресло и откинулась на спинку, стараясь успокоиться.

Попросил, значит. Ждет! Выжидает!

– Машуня, – медленно протянула, – А больше Андрей Сергеевич ничего не говорил?

– Насколько я знаю, нет.

– Что у меня с ближайшими часами? Никаких встреч нет?

– Вы просили напомнить, что в обед у Вас личная встреча.

– Личная встреча, да, да…– у нее мысли уже были не о том. Личное можно перенести, если что. Приемная будет пустая, можно не сдерживаться.

– Ты закончила?

Маша встала с корточек, поправила светлую юбку и выбросила все бумажные салфетки в мусорную корзину возле стола.

– Да, может Вам кофе сделать?

– Нет. Лучше вызови ко мне Разецкого, если он на месте сейчас и с Колей проследите, чтобы ни одна живая душа близко к приемной не подходила.

– Поняла, сделаем.

У нее было примерно пять минут на подготовку. Время пошло.

Прошла к брошенной на полке сумке, вытащила на свет божий косметичку. Быстро проверила цвет лица. Бледный, но терпимо. Губы подкрасила яркой помадой, ухмыльнулась своему отражению в зеркале.

Платье сидело безупречно.

Теперь вторая часть.

В рабочем столе был сейф для особо важных документов.

Набрала комбинацию и быстро нашла нужную папку.

Что ж, он решил с ней поиграть. Ладно. Будем играть по-крупному. Крупье, принимайте ставки.

Специально положила папку на край стола. Она была приметного ярко-желтого цвета, Андрей ее сразу узнает.

Сама отошла к окну и повернулась к двери, спиной.

Партия должна быть разыграна от начала до конца.

Тихий стук без всяких просьб и разрешений войти. Тихо щелкнул механизм замка, повернулась ручка.

Спокойные шаги. Снова щелчок замка. Дверь закрыта.

– Вызывала?

– Проходи.

Говорила спокойно, сдержанно. Так и стояла, спиной к нему. Но кулаки побелели от того, что сильно сжала. Не хватало сил, чтобы сдерживать собственный характер и собственную ярость. Руки потряхивало. Но кулаки были сжаты, как скованные камнем. Ни шанса на проявление, неуместных сейчас, эмоций.

Она молчала. Ждала, пока тот увидит папку. Слушала его шаги.

Андрей замер возле стола. Застыл молча, и она могла поклясться, что взбешенно смотрел на папку. Послышался шорох. Взял ее в руки, открыл, проверяя то ли это, о чем он подумал, или глупая шутка. Только он знал,– Маришка не любит глупые шутки.

– Что все это значит?

– А ты как думаешь?

– Марина, я не понимаю тебя. Что происходит?

– Может, ты сам мне расскажешь, что происходит? Или мне еще неделю подождать, пока ты окончательно с катушек не слетишь, а потом с тобой разговаривать? – вкрадчиво спросила, но так и не повернулась к нему. Не было сил смотреть на него.

– Ты не так все поняла, – он начал оправдываться, – Карим переведет к концу дня весь остаток, не дури.

– Да пошел, твой Карим, к чертовой матери! – она не сдержалась, и сорвалась на крик. Обернулась к нему и очень обрадовалась, что в руках у нее ничего нет, иначе бы она его искалечила. – Ты меня за дуру считаешь?! При чем тут, твою мать, какой-то Карим?! Плевать я хотела на него и твои дела с ним! Как ты посмел втянуть в свои долги компанию?!

– Я никого не втягивал, это мои проблемы, и я решу их самостоятельно! – рявкнул он упрямо. – Сам!

– Ах, посмотрите какой я большой мальчик, свои проблемы я решаю сам! – всплеснула руками, – Сам ты ни х*ена решить не в состоянии! Ты думаешь, я не знаю, почему платежка прошла не вся? Ты заигрался, Андрей! На кону зарплаты твоих людей! Твоих подчиненных! Или ты забыл, каково это, когда денег нет на еду и оплату коммуналки? Забыл? Да?! А твои подчиненные, сотрудники, значит, должны об этом вспомнить потому, что их начальник снова возомнил себя гением и решил поиграть со взрослыми плохими дядями? Я думала, ты умнее.

Андрей молчал. Ничего не говорил. Смотрел на нее дикими глазами, и, казалось, готов своими руками обхватить ее тонкую шею и удавить, лишь бы она прекратила топтаться на его уязвлённом эго и самолюбии.

– Что ты молчишь то теперь? Ты сколько ждал, а? Или ты думал, я не узнаю ничего?

– Кто тебе сказал?

– Сказал, что?

– О деньгах! – снова рявкнул.

– О каких деньгах именно? О тех, которые ты проиграл? Или о тех, которые ты занял у своего Ахмадова? Ты уточняй, ты же делец, должен понимать, в чем разница!

– Марина, давай не будем устраивать скандал и воевать! – примирительно начал Разецкий, смотря на нее перепуганными глазами, хотя она сама видела, что внутри он еле себя сдерживает от того, чтобы не разнести здесь все.

– Воевать? – переспросила, прищурившись, – Кому? Мне с тобой, что ли? Ты забыл свое место, Андрюша! Это моя компания и я твой босс. И если я узнаю о твоих гребаных проблемах не от тебя, то у нас с тобой без войны не получится! Был контракт, ты его подписал! Что дальше будет, мне тебе рассказать или сам все знаешь? Поверить не могу, что не проверял все несколько раз. Договор правомочный, ускользнуть не выйдет. Ты его подписал.

– Вот значит, как ты заговорила? Место мне мое припоминать будешь? Может, тогда вспомнишь о своем? – желчь из него перла со всех щелей, – Ты подстилка! Самая обычная бандитская подстилка! Кто ты, без меня? Ты самая обычная су*а, которая через постель добивается желаемого! Хочешь войны?! Будет тебе война!

– Пошел ты на х*ен, Разецкий Андрей Сергеевич, понял?! Приди ты ко мне со своими проблемами, я бы сама тебе денег дала, сама! Но нет, мы же бл*ть, взрослые и гордые, мы лучше рискнем репутацией компании, сотрудниками, но не признаемся, что вляпались в де*ьмо, и спасать нас не кому. Я сделаю вид, что последних слов не слышала, и мстить за них не буду. Но Андрей, ты начал первым. Хочешь через суд, будет тебе суд. Но потом не говори, что я не предлагала решить это дело миром.

Она замолчала, в горле першило от крика, ее всю трясло и колотило. Но в его глазах она видела только непомерно раздутое эго. Как же она могла так обмануться в нем? Как? Будто она наивная простушка и ее облапошил жулик. Но ведь она далеко не наивная дурочка из районного поселка. А ошиблась настолько в человеке впервые. Тошно стало. Его слова не то, что задели. Они ее убили.

– Я тебя спасала, но больше не буду. Свои проблемы с кредиторами решай сам. Но от компании ты не получишь ни копейки. Только дивиденды от акций, которые ты купил сам, но точно не те, что тебе дала я в условиях – кивнула на папку в его руках – договора.

– Давай поговорим спокойно, не надо кричать.

– Пошел на х*ен отсюда! На х*р! – повторила по слогам, не сдерживая свою ярость и злость, – Вон!

– Дура, – заорал во всю глотку, смахнул все с ее рабочего стола, одним движением, она вздрогнула от грохота и шока, но виду не подала. Никогда не видела его таким разозленным. – Пожалеешь об этом.

– Ты мне угрожаешь? – вкрадчиво уточнила, подошла к нему ближе и остановилась в шаге от Андрея, заглянула в его глаза, – Угрожаешь мне, Андрюша?

Она улыбалась специально надменно, в тоне голоса не скрывала высокомерие и насмешку над его нелепыми угрозами. Кто он и она? Щенок!

– Ты надменная су*а! И я буду очень рад, когда ты, наконец, сдохнешь, или думала я не знаю? Как ты там говорила? – он задумался, – Ах, да-а-а, не любишь, когда из тебя дуру делают? Так вот! Я тоже этого не люблю!

– Хочешь мне что-то сказать?

– Интересно, а твой сын, он знает, что его мать практически при смерти? – он смотрел на нее и улыбался. В глазах горело предвкушение победы. Су*а. – Что будет, если я ему расскажу? Как думаешь, ему будет больно?

– Тронешь мою семью, Андрюша, – она специально назвала его ласково, так же ласково погладила его по щеке, а потом размахнулась и влепила пощечину, – И я от тебя не оставлю и мокрого места. Я тебя закажу. И это будет не Артем, нет. Я просто тебя закажу, как самую последнюю мразь, и мне не будет совестно, когда ты получишь свою пулю в лоб. Понял меня, малыш?

О, Маришка видела его страх, она его учуяла. Стояла близко и видела, как быстро забилась жилка на шее, как он постарался незаметно сглотнуть ком в горле. Расширились зрачки, задрожали руки.

Разецкий ее боялся до ус*ачки, и правильно делал. В этой жизни у нее осталась только одна святыня и, если он только подумал, что может на нее таким образом давить, значит, Маришка не дрогнет, и сделает все, что ему пообещала.

– Лучше иди, Андрюша, и подумай над тем, что и как ты будешь делать. У тебя ровно сорок восемь часов на то, чтобы подготовить документы и принести их мне сюда, уже заверенными у нотариуса. А если не принесешь, я сделаю всё сама, но тогда, дорогой, тебя не спасет ни одно правительство, ни один крупный делец или депутат,– я тебя уничтожу.

Маришка говорила тихо и яростно, почти шептала на грани дозволенного ласкового тона. Не отпускала его глаза. Смотрела свысока, хоть и была ниже ростом и шептала, что будет с ним, если он решит воевать за то, на что права не имеет.

Она не собиралась оставлять его без денег совсем. Но согласна была отдать только то, что он заработал сам. А именно тридцать процентов акций, которые она сама же и выкупит у него, и выплатит дивиденды с них за эти полгода, но не больше. Не заслужил.

Разецкий отдернулся от нее, как от прокаженной, и вылетел за дверь, хлопнув ею так, что стеклянные стены задрожали тихим гулом. А она осталась стоять, ни жива, ни мертва, только трясло ее знатно, и хотелось зареветь.

Разочаровываться в людях очень больно, даже слишком.

Чего уж скрывать, она успела забыть, при каких обстоятельствах их свела судьба. Забыла, что жажда денег никогда не проходит бесследно и почти никогда не заканчивается. А такие психические заболевания, как нарко, алко, и игровая зависимости, не лечатся. Все равно прорываются наружу, спустя время, если человек САМ не держит себя в ежовых рукавицах.

Упустила парня. Упустила. Расслабилась непозволительно. Чем она только думала, дура, едрит-мадрит, как так могло произойти? КАК? Когда?

Не было у нее ответов на эти вопросы.

Поискала взглядом мобильник в горе мусора на полу.

Трясущимися руками подняла и начала искать номер телефона, а когда нашла, долго смотрела, прежде чем нажать кнопку вызова. Номер, на самый крайний случай, когда заканчиваются все, имеющиеся стратегии отходов и планов. Но, если нажать на нее – это значит, подписать смертный приговор для Андрея.

Она давно не святая. И с легкостью возьмет такой грех на душу, жить ей все равно осталось не так уж долго, Маришка давно уже перестала верить и ждать чуда.

Не все можно купить за деньги. Преданность и здоровье, уж точно бесценны. А в любовь играют дети, но она то, давно уже вышла из возраста розовых мечтаний. Знает, что и почем.

Но так и не решилась нажать на сенсорную кнопку. Гипнотизировала ту взглядом, но палец так и не двинулся с места.

Маришка застыла. Миг. Остановилась вся планета. Стали незаметными все люди. Все проблемы. А она думала. Стоит ли Андрей этого? Стоит ли брать такую ношу себе на душу, если с таким норовом, его и так могут прикончить не сегодня, так через месяц, когда он проиграет все, что у него есть?

Маришка не даст ему ни акции, ни единого процента, потому что пускать в компанию левого, совсем неизвестного человека была против, категорически. Выкупит, если не сама, значит, через подставные компании-пустышки, но выкупит.

Ей нужно выпить, определенно, напиться до невменяемого состояния, когда тяжело даже говорить не то, что думать.

А через двое суток она решит, как лучше поступить. Но ЧП вариант, пока так и останется вариантом.

Вместо этого она набрала совсем другой номер. И знала, что ей составят компанию и не дадут скатиться до питья хорошего самогона в полном одиночестве. А ничто другое не сумеет смыть с ее души эту горечь разочарования в человеке, которого, как она думала, хорошо знала.

Паскудная тоска накатила.

За грудиной начало колоть и давить.

Ей просто нужно было дышать. Дышать во всю грудь, спокойно и размеренно, глубоко делать вдохи. Так говорят врачи.

Но, она поступит по-другому. Напьется до потери сознания и пульса, проснется с головной болью и ненавистью ко всему миру, и решит, что ей делать.

ГЛАВА 8

Когда тебе за тридцать, все же лучше проводить вечера как-то спокойней и полезней для организма, а не вспоминать бурную молодость, напяливать десятисантиметровые шпильки и танцевать всю ночь, пить сначала вино, потом самогон, и добавить ко всему этому текилу. Ядерная смесь, убойная для организма.

Е* твою мать,– Марина мысленно ругнулась,– лучше бы вообще не просыпалась!

Это ж надо?! А главное, сама, сама виновата, не фиг было вчера нюни распускать, тоже мне, железная леди, ёлки-дрова, пошла бы еще, из-за этого конченого мудака, из окна сиганула, вот ему радости привалило бы?!

Чего ради, спрашивается, собрала этот шабаш и пошла в отрыв?

–О-о-ох, я лучше еще полежу, – сдавленно простонала, и пришлось честно признаться, что попытка встать с кровати безуспешно провалилась, пол чуть не принял ее бренное тельце в свои радостные, но очень твердые объятия, -только этого для полного счастья не хватало.

Голова раскалывалась, головокружение, хоть и проходило, но в целом самочувствие напоминало… Нет, такого точно давно не было и никакие подходящие эпитеты в голову не приходили.

Пустыня. Сахара. Вот. Пить хотелось, до ужаса, но страх таки грохнуться на пол был намного больше, чем желание пить. Так оконфузиться, хотя не перед кем, – в спальне она была одна,– было выше ее достоинства.

Куда все подевались?

Точно помнила, что они вместе шли по парку.

Песни. О да, что это было за дивное трио, пьяных в стельку женщин, орущих на всю ивановскую?!

Но стыдно не было, этот период, кажется, она переросла. Совесть умерла давно, и воскресать, не намерена. Вот и ладно, жить так проще.

И ноги, точнее ступни, были свинцовыми просто, от каблуков она так не устает: может себе позволить купить хорошую качественную обувь с удобными колодками: для ног кайф, а для всех красота.

Промелькнуло смутное воспоминание чуть теплого асфальта под ногами, приятное ощущение твердости и шершавости.

Етить, твою, растудыть!

Болезненная яркая вспышка, голова грозилась взорваться, а перед глазами тот самый асфальт и Таня, которая стащила свои туфли или босоножки? Не суть, главное, какое у нее было выражение на лице: неземного блаженства, ортопедического оргазма. И они с Викой решили не отставать от подруги, тоже свою обувь поснимали.

Круто было! Да! Только сейчас она не уверена, что вообще сможет ходить в ближайшее время.

Больше она так не пьет! Ни за что!

Та-а-а-к, а потом что?

Дима? Что-то такое она помнила, и голос, и запах этот его. Точно, там был Дима!

Машины.

Кто-то шепотом ругался, матом, и нес ее на руках в квартиру.

В постели было очень жарко. Ее кто-то обнимал с одной стороны, а вот с другой, пинался локтями.

Вика, сто пудов, Вика! У нее дома такая кровать огромная стоит, там вшестером можно спать спокойно. Ей, видите ли, простор нужен! Точно, синяк на ребрах поставила.

Кинули по ходу ее собутыльницы. Ну и ладно, ей больше места досталось.

Спать тянуло все больше и больше, а вот на душе было тревожно.

И плюнуть бы на все, хоть раз плюнуть, и забыть обо всем на свете, спрятаться под одеялом и забить на весь мир, пусть катится лесом в далекие дали…

Прятаться не ее вариант.

Внутри все бунтовать начинает, когда поддаёшься собственной слабости, когда потакаешь ей,-от себя же самой становится противно и тянет блевать.

Слабости нет места в этом мире и в ее жизни! Другой кто, опустил бы руки, а она не имеет права, просто не имеет.

Время уходит, ускользает, как сквозь пальцы вода, и от нее зависит, что останется, после нее, в жизни Ильи, ее маленькой радости, ее маленького солнышка.

А еще был Костя, которого по дурости, тоже почему-то не хотелось бросать одного, с проблемами наедине.

За все это время Марина научилась ему доверять, сына так уж точно.

Они так похожи друг на друга, мыслят одинаково. И пусть она никогда не признается в этом вслух, но она рада… рада, что Костя вновь появился в ее жизни.

Он принес какой-то свежий глоток воздуха, встряхнул ее, заставил встать в позу, обороняться, но при этом, стал каким-то родным.

Может, благодаря тому, что они с Ильей стали неразлучны? Понимают друг друга с полуслова, с полувзгляда, и о ней заботятся на пару. Это трогательно и подкупает, безусловно.

Все хочется у него спросить, какой он был в детстве?! Такой же, как и Илья? Молчаливый, но любопытный или шебутной и очень активный. Ей вообще очень многое хочется у него спросить…только он все равно закрытый. Для нее только, не для сына. Для Ильи он готов душу наизнанку вывернуть, все там перевернуть, а потом обратно засунуть и все это проделать с улыбкой на лице.

Костя прекрасный отец, не без изъянов, конечно, но к этому и сам постепенно дойдёт, когда Маришки уже рядом не будет, чтобы подсказать или отвесить пинка под зад.

Ох, а голова от таких мыслей еще хуже болеть стала.

Кто-то невидимый, но явно очень злой и мстительный, кувалдой прошелся по макушке, и до висков.

Яркий свет из окон резал глаза до слез, так что со спокойной совестью, она их закрыла и поглубже закопалась в одеяло и подушки, но не тут-то было.

Тихо открылась дверь, по паркету прошлепали босые ножки в забавных носках,– опять без тапок шастает,– и тихий шёпот раздался практически надо ухом:

– М-а-а-а-м, ты еще спишь? Мама, вставай, мы уже пришли! – сын начал ее легонько тормошить, – Ма-моч-ка, вставай!

– Сына, солнышко, дай мамочке еще поспать чуть-чуть, у мамы сегодня пижамный день! – высунула наружу нос из-под одеяла и пробурчала недовольно.

– Мама, там дядя Андрей приехал, а ты спишь! – тоже недовольно пробурчал ребенок, а ее всю, холодной водой будто окатило. Резко села и одеяло откинула, посмотрела на белье и закуталась обратно, – Ты сама говорила…

– Заяц, я помню, что я говорила, – голова кружилась, но Марина заставила себя встать с кровати, подавила подкатывающую тошноту, постояла так чуток и начала лихорадочно думать, что делать, – Но, дядя Андрей, как бы тебе сказать, он сейчас не в самом лучшем настроении, и он может мне…

– Навредить? – удивленно предположил сын, а глаза, при этом, так широко распахнулись, что, кажется, Марина видела все-все его мысли.

Она подошла к нему,– посильней пришлось зажать одеяло руками, – присела и заглянула в перепуганные глаза.

– Дядя Андрей может захотеть навредить мне, но я ведь у тебя сильная, так?

– Да, но мама у нас же есть папа,– он защитит тебя!

– Малыш, есть вещи, перед которыми люди бессильны…

– Эпидемии, неизлечимые заболевания, природные катаклизмы и ядерные бомбы, да, знаю! – сын спокойно перечислил и кивнул, ждал от нее ответа.

– Да, малыш, что-то подобное.

– Хочешь сказать, дядя Андрей может сбросить на тебя ядерную бомбу? Мама, при всех его возможностях, даже на черном рынке достать такую штуку ему будет просто не по карману.

– Нет, милый, «ядерную бомбу» не в прямом смысле слова, а фигурально выражаясь.

– Он может что-то такое сделать или сказать, что эффект будет подобный, только никто не умрет? А просто от тебя отвернется?

Сын зрел в корень и не подозревал насколько был прав. Что пугало, ведь предсказать его реакцию на то, что Андрей грозился сделать, Маришка не могла. И представлять не хотела. Нет ничего хуже, чем видеть страх своего ребенка и знать, что любая попытка его утешить или разубедить, будет самой откровенной и наглой ложью.

– Да, мой сладкий, что-то подобное может произойти, если я позволю ему это сделать. Но мне есть ради кого быть сильной, правда?

Илья неуверенно кивнул, но брови насупились, и в глазах мелькала обида и боль. Но это жизнь, и он должен учиться справляться с такими чувствами, поэтому Марина не стала его как-то ободрять.

Горько, что в жизни ее ребенка начали появляться первые разочарования в людях и первые предательства.

Возможно, их будет еще больше, кто знает, но ей бы хотелось знать, что он справится со всем, и в конечном итоге, будет счастлив, несмотря ни на что.

– Ты не мог бы попросить папу помочь тебе собрать сумку для тренировки?

– Мама, я ее собрал еще два дня назад, новый шлем тоже положил.

– Попроси, пожалуйста, папу тебе помочь с чем-то другим, – она настойчиво проговорила и специально приподняла брови.

– А-а-а, ты хочешь его отвлечь от дяди Андрея? Понял, сделаю!

Серьёзно кивнул и вылетел из ее спальни, как подстреленный, и уже с лестницы ей был слышен его звонкий голос:

– Па-а-п, ты мне поможешь?! Давай быстрей, я сам не могу!

И главное, как мастерски все звучало, а?! У ее сына талант к притворству. Это хорошо или плохо?

Быстро переоделась в свой домашний спортивный костюм, поменяла бельё,– и это простое действие добавило уверенности,-ей просто стало легче дышать.

Но, стоило спуститься в гостиную, где эта тварь спокойно сидела и чинно попивала кофе на ее диване и за ее столиком, как она сбилась с шага и испуганно замерла. И сердце так застучало в один миг, что она подумала: сейчас выпрыгнет. Неконтролируемым жестом приложила правую руку к груди, сделала глубокий вдох.

И только потом столкнулась со злым взглядом, полным невысказанной претензии, обиды и разочарования, и какого-то дикого отчаянья, что ей тут же захотелось броситься к Косте, что-то сказать, как-то разубедить. Но не стала ничего этого делать.

В эмоциональных порывах нет ничего хорошего. Цель, конечно, благая, но как говорится: «Благими намерениями вымощена дорога в ад.»

Именно в этом чертовом аду Маришка и оказалась. Один из самых страшных кошмаров начал воплощаться в жизнь…

Он знает, ему рассказали.

И ей должно быть все равно, а стало вдруг до дрожи, до гадкого липкого ощущения, до противного комка в горле, который нельзя сглотнуть, как ты не старайся, страшно.

Страшно.

Марина давно свыклась с мыслью о смерти и жила только ради сына, а потом снова появился Костя, или она позволила ему появиться?

Ненавязчивая забота о ней, о сыне.

Совместные ужины. Разговоры. Просмотры фильмов. Появились общие привычки, семейные традиции.

Все это казалось ненужным в прошлом, не видела в этом ценности, не знала, что и сама, как и ее сын, стала нуждаться в нем, и уже начала привыкать к мысли, что возможно она позволит ему стать для себя кем-то большим.

А вот проняло сейчас и совсем по девчачьи захотелось плакать, и глаза защипало, в носу стало сухо, и губы задрожали, а голос мог предательски подвести.

Хотелось уткнуться Косте в грудь, шмыгнуть носом и позволить себе плакать, как есть. Некрасиво, с соплями и дрожащим подбородком, красными глазами и распухшим носом.

Хотелось ему открыться и позволить вместе с ней нести эту ношу.

Но в его глазах, для себя, она читала приговор.

Ему тоже страшно. Он тоже растерян и не может понять, что ему говорить и как вообще относиться к тому, что узнал.

Только, если он сейчас уйдет…, если уйдет и не вернется, Марина сломается.

Да, Костя тот, кто способен ее сломать раз и навсегда. Ни работа, ни близкие. Она все выдержит, все переживет и пойдет дальше, но его уход ее ломал. Так было и всегда, видимо, будет…

– Ты… – попыталась сглотнуть ком, но не вышло, сжала челюсть, знала, что желваки от этого заходили, и поджала недовольно губы, – Костя, я… я потом тебе все объясню, но дай мне время поговорить с Андреем, пожалуйста.

Костя просто развернулся и ушел, молча, ничего никому не объясняя.

Взял и ушел, даже не хлопнул дверью напоследок, тихо и мирно. Намного хуже, чем, если бы он вдруг начал орать или кидаться вещами.

Илья, растерянный и обиженный, зло посмотрел на Андрея и убежал в свою комнату, но дверью бахнул так, что никаких слов и не понадобилось.

Андрей наблюдал за этим всем с таким довольным выражением на мерзкой роже, что она просто не удержалась, и, если бы пришлось все повторить, то она с большим удовольствием вывалила бы на его голову весь кофейник. И чтобы горячий обязательно, и визг его услышать тоже обязательно.

Спокойно подошла, взяла в руки еще теплую чашку с кофе,– жалко, что полную лишь наполовину, и также спокойно вылила ему все на голову, стирая эту сучью довольную улыбочку с его лица.

– Ты сейчас встанешь и уйдешь из моего дома, тихо и без скандала, а потом зароешься в такую глубокую нору, в которой я не смогу тебя найти. А если попробуешь навредить моему ребенку или просто появишься в близости от него, я тебя убью! – и все, с милой улыбкой на лице, только краем глаза заметила, как Любаша в дверях застыла и прикрыла рот ладошкой, испуганно попятилась, когда заметила Маринино внимание.

– Что, даже сама ручки замараешь?

– Нет, мой дорогой, я о такую мразь мараться не стану. Но знаю одного человечка, который страсть как не любит таких гнид, как ты. И что-то мне подсказывает, этот человек сделает мне огромную скидку на свои услуги, а может даже поработает «pro bono», ему будет в удовольствие раздавить такую мерзость, ты ведь знаешь, о ком я говорю, да?

Побледнел, испарина на лбу выступила. Конечно, он знает, они вместе давно работают. Андрей не дурак и слушать умеет.

– Ты как хочешь сдохнуть? Под машиной и с размноженными по асфальту мозгами? Или, может, сделаем самоубийство? А что? Красиво обставим, с запиской и покаянием? Тебе что больше нравится: вскрытые вены или петля на шее? Говорят, повешенные выглядят не очень красиво, так что, думаю, лучше вены.

– Бодришься, да? Думаешь, надолго меня, переживешь? Ты скоро сдохнешь, и еще посмотрим, кто на чьей могиле спляшет, дорогая!

– Ради тебя, за эту сраную жизнь, буду зубами цепляться. И поверь мне, ты сдохнешь раньше, как собака последняя сдохнешь. И знаешь, что? Я уже выбрала. Это будет петля, и ее…– наклонилась ниже, почти соприкасаясь, своим носом с его, улыбнулась еще шире, – Эту петлю я сама тебе на шею наброшу. И буду смотреть, как ты дохнешь, как трепыхаешься, как синеешь, и хруст ломаемого позвоночника будет для моих ушей музыкой, и я буду улыбаться. Смотреть на твою смерть и улыбаться. И лучше бы тебе прямо сегодня пустить себе пулю в висок, а иначе, где бы ты не прятался, у кого бы ты не просил защиты, я тебя найду, Андрюша, найду и убью!

Похлопала застывшего мужчину по лицу и отдернула руку, вытерла о штанину. Отошла и повернулась спиной.

– Проваливай из моего дома, и молись, Андрюша. Ты хотел войны, отлично, но получишь ты охоту на смертника. Удачно спрятаться, зайчик!

Лучшая защита – это нападение. Добавить еще, к этому, снисходительный тон и капельку презрения к своему противнику, и он от злости лопаться будет, ярость замоет глаза, и ошибки посыплются друг за другом, как из рога изобилия.

Только радость от маленькой личной победы…ее просто не было.

Чему тут радоваться?

Тому, что в очередной раз оказалась дурой? Доверилась тому, кому не следовало? Снова ошиблась в человеке, только теперь эта ошибка могла стоить непомерную цену?

На душе пусто стало.

Изнутри все рвалось наружу, криком, но успела только в ванную на первом этаже забежать, зажать рот руками и заорать, что есть силы, чтобы стало легче дышать и думать, чтобы можно было просто легко вздохнуть.

Слезы лились, а легче не становилось.

Руки в кровь закушены, во рту появился металлический привкус, и ее замутило еще больше, рот слюной наполнился, но не могла отнять руки от лица, потому что так и орала.

Съехала по стенке и не могла встать, чтобы дверь на щеколду закрыть.

Так и сидела, пока не почувствовала горячие крепкие руки.

– Твою мать, идиотка, вставай! – Костя пытался ее поднять, но она сопротивлялась, дергалась, – Марина, вставай, пол холодный! Слышишь?

А она не могла, она кричала, а он не слышал или слышал, но не мог понять.

Костя оставил попытки ее поднять и сам сел рядом, растянулся, и перетянул ее к себе на колени.

От него сильно пахло табаком и дымом, очень сильно, почти до тошноты, но Марина вдыхала глубже и глубже, ей от этого терпкого горького запаха становилось легче.

Он вытирал ее щеки своими пальцами, второй рукой крепко обнимал за спину, давал ей опору и тихонько раскачивался, и ее укачивал, как маленького ребенка.

– Не плачь, Марина, не плачь! Не знаю почему, но я из-за твоих слез убить могу, и это очень хорошо, что твой Андрей отсюда убрался, а то могла случиться беда.

– Он…он не мой! – попыталась возразить, но вышло невнятное мычание, за которое было стыдно перед самой собой.

– Ладно, – Костя кивнул, лишь обнял уже обеими руками, грел ее, спасал от холода и пустоты внутри, – Не твой и хорошо, мне теперь спокойней.

Маришка, когда поняла, на что он намекает, начала хохотать и плакать одновременно. Смотрела на него, как на сумасшедшего.

– Господи, ты думал, я с ним сплю?

– Ну, моя милая, я чего только не передумал. Ты очень красивая женщина, тобой невозможно не восхищаться, – она смотрела ему в глаза и видела, чувствовала, что он говорит ей правду, что он открылся, – И, конечно же, я думал: кто тот счастливчик? Ревновал.

– Ревновал?

– Ревновал, – повторил ей, будто саму же ее хотел в этом убедить, – Не имел права, злился и ревновал. Да. Вот такой я… не знаю кто. У нас с тобой все вышло неправильно, Марин, а во вторые шансы я не верил никогда, да и ты, тоже думаю, не сильно веришь в чудеса. Не знаю, как после всего, ты вообще смогла терпеть меня рядом… – он грустно улыбнулся, – Но я твой запасной вариант, так ведь?

– Мне хочется попросить прощения, но я не буду. То, что сказал тебе Разецкий – это правда, почти.

– Ты не должна просить прощения, но ты обязана мне все рассказать. Такие вещи…, к ним нельзя быть готовыми, но я должен знать, ведь ты сама позволила мне появиться, и молчала столько времени. Почему, Мариш?

– А ты думаешь легко рассказать хоть кому-то, что тебе осталось жить неизвестное количество времени и каждый новый день может оказаться последним? Разве я имею право сваливать на кого-то чужого свои проблемы?

– Но это и моя проблема, Марин, моя! – он весь вздрогнул от гнева, и она вместе с ним, – Ты и Илья, -вот все, что у меня есть. Мне, словами не передать, что я чувствую рядом с вами. Вы моя семья, а тут оказывается, что я снова могу всего лишиться, но не из-за чьей-то глупости или халатности, а просто потому, что так случится и я не смогу ничем помочь. У меня внутри все кипит сейчас, и мне страшно. Страшно, что я могу потерять не только тебя, но и Илью. Он не справится, и даже я ему не помогу. Ты зря сделала ставку на меня, милая, – Костя ласково ладонью вытер ее щеки от слез, которые она была сдержать не в силах, – Ты хочешь, чтобы я удержал его на краю, но Мариша, а кто удержит меня?

– Ты уже пережил что-то подобное, так? Я не знаю подробностей, но твои родители…

– Они погибли вместе с моим младшим братом, в аварии, много лет назад. И когда я это «пережил», как ты говоришь, я ненавидел всех баб, я видел в них все зло мира, если хочешь знать. Тра*ал и отправлял на мусор, как использованный презерватив. Всех! Для меня все были одинаковые. Потому что из-за одной такой бл*ди мой маленький младший брат подсел на наркоту. А потом, обдолбанный, сел за руль машины, не справился с управлением, и вся моя семья в один миг перестала жить.

– Вы были близки?

– Нет, не так как мы с Ильей, мой отец вообще был очень жестким человеком,– старая закалка,– он делал деньги, меня учил тому же, а я вот пошел на юриста учиться: невозможное разочарование для отца, и для матери тоже. А вот Лешка… он был другой, делал все, что говорили. Избалованный, мягкотелый, пафосный мальчик. Я пытался, честно пытался вправить ему мозги. Но, когда родители ему все позволяли, мое мнение не учитывалось вообще. Я был для него занудным старшим братом. Обламывал ему вечеринки, заставлял учиться, не давал ему денег, и не прикрывал перед родителями его косяки. Но, как видишь, толку, было мало.

Он вдруг замолчал, и взгляд стал таким колючим, полным ненависти и презрения,– будь Марина чуть менее толстокожей, сбежала бы, но нет, сидела у него на коленях и смотрела на то, как он проходит через свой личный ад. Заново. Только теперь, для нее. Чтобы она поняла его, услышала. И она понимала. У нее тоже был такой ад.

Костя винит себя. Винит себя за то, что не справился с братом, что не настоял. И винит себя за Тамира, за Илью, и за нее.

Когда-то она хотела увидеть его сломленным, раздавленным, истекающим кровью от ран, сходящим с ума от бессилия.

Увидела, а стало только хуже.

Марина опять начала замерзать, ладони мелко затряслись и недолго думая, она засунула свои ладошки под его футболку. Прикоснулась к горячей коже живота, провела по прессу, легонько царапнула.

– Ты же не хочешь заняться сексом на полу в ванной? – хрипло прошептал ей прямо в ушко, – Я, конечно, оценил, но мы должны поговорить.

– Руки замерзли, – просто пожала плечами.

– Ладно, грейся, лягушка! – он улыбнулся и поцеловал ее в висок, и это простое действие вызвало табун мурашек по коже.

– Что стало с той… девушкой?

– Я бы ее убил, если б мог. Но наркота тот же киллер. Молодая девчонка была, красивая, не поспоришь. Брату голову вскружила на раз, и вертела, как хотела. Сначала были просто дорогие подарки и развлечения, потом поездки на острова, шмотки, и пришел черед нестандартным вещам. Они начали с травки, потом кайфа стало мало, а родители грозились его в клинике запереть, Лешка никого не слушал. Говорил, что покончит с собой, если его дорогую Настю к нему не пустят.

– Пускали?

– Родители велись, но девку обыскивали, прежде чем к брату допустить. И какое-то время все было хорошо. Она вроде была чистой, и он тоже. Все пришло в норму, а потом они решили пожениться. Ехали знакомиться с ее родными, когда попали в аварию.

Марина видела, какого труда ему стоило это рассказать, и частично начала понимать, что творилось в его голове, когда они познакомились.

– У меня башню сорвало начисто. Я искал эту тварь везде, я хотел ее собственными руками задушить. А когда нашел, она была настолько обдолбана, что не соображала ничего. Ты представь, мои родители и брат погибли, а это сука продолжала жить в свое удовольствие.

– Что с ней случилось?

– Подцепила СПИД и сдохла, собаке – собачья смерть. Я прощать не умею, Марин, совсем. И от других этого никогда не ждал. Она, прикинь, эта тварь ко мне в койку залезть пыталась. Плевать ей было на Лешку, только бы деньги на наркоту давали.

– Как ты ее нашел?

– Москва – большая деревня, Шах много кого знает, мне б такие связи тогда… Я попросил у него помощи, он прислал Артёма, тот еще… он тебе друг я знаю, но… не важно, это наши проблемы. Главное, что помог, дал направление, где искать. Нашел ее, а вот себя прежнего вернуть не смог. Там, в том клубе, много таких было, эти красивые бабы…это их работа сажать таких, как мой брат, богатеньких сынков, на наркоту, и тянуть из них деньги. Те, что умные, соскакивают вовремя, и дрянь эту сами не пробуют, те, что нет… дохнут, но замену им находят быстро. Настя умерла, и месяца не прошло. А я остался один. Дима вон меня держал, потом появилась Таня, и жизнь стала налаживаться. Пока не пришло то письмо. Ты же знала, что Илья меня ищет, так?

– Я хочу, чтобы ты понял меня правильно. Я не верю в чудо, ты прав, но верю во второй шанс, но не для меня. Для тебя. Ты мне тогда, давно, показался хорошим человеком, не знаю, почему и как так вышло, но вышло. Моя вина в том, что я сдалась, поддалась обиде и злости на тебя. Гордыня взыграла. Решила, что я сама все смогу. Смогла, конечно, но надорвалась. Маму уволили, я с красным дипломом, но без опыта работы. Кому это, нафиг надо, геморрой этот? Беременность тяжелая, денег нет… И Тамир… Я не знала, как мне жить, что делать и за что хвататься. У меня был Илья и его диагноз «аутизм». Артем помог, я знала, во что лезу, но мне было плевать, если честно. Мой ребенок хотел кушать, ему нужна была крыша над головой и человек, который будет рядом. Весь вопрос упирался в сумму. И мне эту огромную сумму денег дали в качестве аванса, я смогла купить ему все: памперсы, пелёнки, распашонки, одежду, – все. Сделать детскую, заплатить коммуналку, затарить полный холодильник еды и не волноваться, что моя мама будет с голоду подыхать, лишь бы у ее внука было все. Хватило на всех, мне нашли толкового педиатра, массажиста, записали его в специальный бассейн и в группу раннего развития. Мой ребенок был сыт и счастлив. И плевать я хотела, кого мне пришлось оставить без денег или квартиры. Плевать было на государство, которое я обворовывала, скрывая доходы, налоги и так далее. Это не оправдание, это правда. Я выживала и… сгорела. Ты меня сломал, я перестала верить в себя, в мир, во все. Не могла понять, чем я хуже других, почему не могу выйти замуж за любимого человека и быть счастливой? Но это прошлое, давно все отпустила. Просто жила и наслаждалась. У меня были мужчины, но я никого из них никогда не любила,– чистая физиология… У нас был, как раз, передел сфер влияний, закрывались казино, и не только нелегальные, мы все пахали, как не знаю кто. Я упала, очнулась в больнице с диагнозом хроническая сердечная недостаточность. Редкая группа крови, мало процентов совместимости с донором. Сава со мной летал и в Германию и в Израиль. Но никто не мог дать мне гарантию, что после пересадки я буду жить.

– И ты решила не рисковать, да?

– Да, – кивнула, и крепче прижалась к нему, вдохнула терпкий мускусный запах, – Я решила по-другому. Решила, что обеспечу сына всем абсолютно: деньгами, недвижимостью, застрахую по всем фронтам, компания достанется ему, но все сделаю так, что только он, и никто другой не сможет продать компанию, и, уж тем более, никто не получит доступа к счетам личным или корпоративным, кроме него. Доверенным лицом станет Сава, а ты опекуном Ильи, и ты же, соответственно, сможешь ему помочь и подсказать, что и как лучше.

– Но это не главное, так?

– Я не учла только тебя, его отца. У Ильи всегда был мужской пример перед глазами: Артем, Сава, потом появился Руслан, а Таня рассказывала про Кирилла и Диму. Полно народу по сути, но по крови,– все чужие. И тогда я познакомила сына с дедом,– радости не было предела. Он начал меняться, взрослел, становился другим, но для него весь окружающий мир был ненадежным, потому что, как бы я не пыталась и не старалась, меня было мало. Ему нужен был его отец, именно его. Корни. У человека должны быть корни. И я не стала препятствовать его поискам, следила, конечно, но ждала результата. С его-то способностями и умом, ждать было недолго.

– Ты хотела, чтобы у него остался его человек, его кровь?!

– И сейчас хочу, вы вместе такие потрясающие! Он так счастлив с тобой… – снова слезы, и дышать трудно, сердце тарабанит, как ненормальное, – Разве я могу желать большего?!

– Сморкайся уже в мою футболку, она и так мокрая.

Маришка рассмеялась, но все равно не перестала плакать, правда, вытирала слезы его же футболкой.

– Ты можешь и должна желать большего, для себя, и для него, – он тяжело вздохнул, голос дрожал, – Ради него нужно попытаться, если возможна пересадка, то…

– Нет, – качнула головой и отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, – Нет.

– Почему? Ты готова вот так жить и дальше?

– Я не готова рискнуть, не готова с ним прощаться! Ни с кем не готова! Думаешь, легко так жить?! – она почти начала кричать, но вовремя остановилась, вспомнила, где она, и что могут услышать.

– А я не готов снова терять семью, и если есть шанс, то им надо воспользоваться! Попытаться! Ты обеспечила Илью всем, чем смогла: дала ему жизнь, семью, будущее, у него есть я – твой запасной вариант, – ей не послышалась горечь в этой фразе? – Думай о себе!

– Ты предлагаешь поверить мне в чудо? – бросила на него удивленный взгляд.

Ей не верилось во все это.

Было страшно, очень, но истерика прошла, и стало стыдно за свои слезы и за свою слабость. Но дышать, правда, стало легче. Теперь она не одна, это уже что-то.

– Я предлагаю поверить тебе в солнце, в чудо, – это как-то слишком сказочно звучит, нереально. А вот солнце, нет. Выгляни в окно и его увидишь, круглый год, даже за тучами. А у тебя их целых три!

– Три?

– Я, Илья и просто Солнце…

Но договорить им было не суждено.

– Мам, пап, а вы чего там застряли? – Илья любопытно заглянул в ванну и, округлившимися от удивления глазами, смотрел на них, – Вы чего? Вы плачете, что ли?

Марина удивленно посмотрела на Костю, и вправду, у того подозрительно блестели глаза.

– Это из-за дяди Андрея? Бомба взорвалась?

– Да, милый, бабахнуло неслабо! – она попыталась выдавить из себя улыбку, вышло так себе.

– Какая бомба? – Костя под ней весь напрягся.

– Расслабься, Солнце, это в переносном смысле.

– А, ну если в переносном, тогда ладно. Слушайте, я что-то голодный, там пожевать есть че?

– Любаша там что-то наготовила, но сказала, что кофе на процедуры для лица, переводить больше не будет давать, вот!

Ее мужчины удивленно переглянулись, а она начала хохотать, у нее не домработница, а золото.

– Про Андрея ты мне потом расскажешь, я таки зверски голодный, – тихо шепнул ей Костя, а сам, пока поднимался вместе с ней, воспользовался ситуацией и тем, что Илья убежал обратно на кухню, облапал ее за все выпирающие выпуклости, чем рассмешил еще больше. Куснул ее за шею и шлепнул по мягкому месту, – И когда-нибудь, ты мне с этим голодом поможешь!

– Может и помогу, если будешь хорошим мальчиком, Солнце! – специально выделила последнее слово и, приблизившись, потерлась о его напряженный пах, бедрами, а собственным дыханием и губами согрела отрезок кожи, видневшийся в вырезе футболки.

Костя вздрогнул и хотел зажать ее в своих руках. Сдавленно простонал.

– Но-но-но, сладкое только после гарнира!

– Ты, невозможная женщина, сведешь меня с ума!

– Ничего, потерпишь!

И спокойно вышла из ванной и пошла к себе. Надо умыться, высморкаться, наконец, и немного побыть наедине с собой, подумать, что и как делать.

Ей нужен мощный тыл. Андрей далеко не дурак, знает, как она предпочитает действовать. Только вот и Марина его знает тоже не хуже, а может даже лучше.

Играть будет на его слабостях, на его ошибках.

Нашла телефон и быстро набрала номер.

– Гена, мне вся инфа нужна по Разецкому, все последние контакты, сделки, не только по нашим контрактам, ищи его долги, тех, кто дал взаймы, в первую очередь всех, списком мне на стол. Проверь его родню, кто остался, и так далее. И еще всех, с кем спал за последние месяца два.

– Что, прям всех?

– А их было много?

– Да в том и дело что нет, мужик влип, Марь Сана.

– Если влип, найди в кого!

– У нас намечается война?

– Да, локального масштаба.

– Понял, сделаю.

– И чтоб никто ничего, понял? Если нужны будут люди, звони Артему, он поможет с кадрами.

– Принято, разрешите исполнять?

– Исполняй – исполняй, – недовольно пробормотала, все никак из него эту армейскую привычку не вытравишь,– по ней же сразу просечь многое можно. Правда, Гена себя среди чужих контролировал, речь фильтровал. Ладно, не о том думала.

В недрах тумбочки валялся старый телефон, черно-белый, покоцанный весь, симка на какого-то бомжа из Тагила, в памяти только один номер телефона, и тот не подписанный.

«Для тебя есть работа в качестве моей страховки. Нужно проследить, выяснить все передвижения, узнать про: где и с кем. Если ситуация станет критичной, то убрать. Твоя обычная цена. Плюс дополнительная сумма, если сделаешь чисто и быстро.»

Две минуты ожидания и приходит ответ.

«У меня всегда чисто и быстро, если это цель клиента. Буду через три дня, на старом месте.»

Вот и славно.

Один пункт плана уже есть, а дальше,– по обстоятельствам.

ГЛАВА 9

Когда человек прекращает видеть в зеркале самого себя, настоящего? Сколько нужно умело притворяться перед другими людьми, чтобы самому поверить, что ты такой, каким тебя видят другие, а не ты сам?

Год? Два? Сколько? Всю жизнь?

Что-то ее потянуло в такие дебри психологии, что мозги, того гляди и вскипят скоро, а Марине и без этого проблем хватает. Сейчас нужно быть уверенной, стойкой, чтобы любая падаль, которая только вздумает сунуться к ее компании, развернулась еще на подходе, и больше не вспоминала о своих поганых мыслишках.

Играть по правилам «больших» мальчиков она научилась настолько давно, что усвоила прекрасно: хорошая мина при плохой игре, – это самый лучший вариант решения проблемы, если временно ты выхода не видишь.

– Они красивая пара и, кажется, счастливы!– Сава подошел незаметно,– любит подходить со спины и говорить. Человеку, которому есть что скрывать, всегда в такие моменты становится страшно, он или вздрогнет, или резко вскинется. Сразу видно, кто есть кто.

– Да, им на пользу пошло расставание и вся эта хрень с разводом. Все нутро друг другу вывернули, но с пользой!

– Ты намекаешь мне на что-то?

– Я?! Боже упаси меня лезть в ваши отношения, мне и так, головной боли хватает!

Открестилась от таких идей давно. Сами не маленькие, разберутся. Это Таню нужно было толкать и, практически, на аркане замуж выдавать. Она легко поддается страхам и сомнениям, самооценка низкая, прошлое, опять же, оставило свой отпечаток. А вот с Золотаревой так не выйдет, сожрет и не подавится, и сам Сава примет чью-то точку зрения только в том случае, если сам же спросил совета или мнения, а по-другому, только с пистолетом у виска, и то не факт. А проверять такой, с виду действенный способ, желания не возникало.

Свадьба была чудесной, как и молодожены.

Собралась компания близких и родных, они все почти семья, ну за исключением некоторых личностей.

Надо Артему позвонить, может у всех двойной праздник получится. Но подумала, что, если бы Валя родила, он сам бы набрал, наверное, кому ему еще звонить-то? Сава здесь, Маринка тоже, Таня вот, счастливая, хохочет на руках у Димы, и, похоже, тот вовсю уговаривает ее сбежать.

Не-а, дорогой, пока букет невесты не попадет в кого-нибудь, никого отсюда не выпустят!

– И чем твоя светлая головушка занята? – вкрадчивый вопрос, но Марине и оборачиваться не надо, чтобы увидеть это требовательное и, одновременно, снисходительное выражение лица, ее оно всегда бесило.

– Давай не будем портить такой дивный вечер…– но ее прервало яростное шипение.

– Вы можете, хотя бы на свадьбе своих друзей, не шушукаться в стороне, о своих гребаных делах?! Там сейчас букет будут бросать, а они, мать их за ногу, устроили тут рабочее совещание!

– Золотце, – ласково протянул Сава и обернулся к разъярённой блондинке, – если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты ревнуешь.

– Я?! Ревную?! – у Вики было такое надменное выражение на симпатичной мордашке,– Маргарет Тэтчер нервно курит в сторонке, – Извини, Савушка, но наша бизнес-леди тебе не по зубам, мой сладкий. Не потянешь ты ее!

Это был вызов, намеренная провокация, но Сава свою женщину знал, и на такие вещи не реагировал принципиально, хотя, видит Бог, ему бы хотелось.

– Чувствую себя лишней, – пробормотала себе под нос, но из присутствующих никто глухотой, даже частичной, не страдал.

– Вот и правильно, иди-иди, тебя там уже заждались.

Вика кивнула в сторону беседки.

Ну да, действительно заждались.

Отец и его…мм женщина! Илья что-то говорил им обоим, а те внимательно слушали и кивали, в ответ что-то говорили. И Костя, тоже вот, недалеко стоял и просто наблюдал за сыном.

Не прощаясь, ушла от невыносимой парочки безумцев. Эти двое еще безбашеннее, чем Олег с его Никой. Навели шороху, ломая комедию.

Сава де… Ай, что толку думать о них, если два барана никак не могут перестать, рогами, бодаться?

– Все хорошо?

Подошла к Косте и стала рядом. Просто стала рядом, а на душе уже спокойнее и дышать легче.

Они стали ближе, говорили друг с другом, открывались. Но страх никуда не делся. Теперь становилось намного страшнее от понимания, что она оставит два своих солнышка.

Он перевел на нее заинтересованный взгляд.

– Как она тебе?

– Кто? Марго? – он кивнул, – Отцу она подходит, и, кажется, там действительно чувства, так что я рада, что у него все хорошо.

– Ты так и не рассказала, почему вы так долго не общались, – упрекнул вроде, но настаивать не стал, сам понимал, что сейчас не время и не место для таких разговоров.

– Сложно объяснить, и не могу сказать, что я его и сейчас до конца понимаю. Но что было, то было, у моего сына есть дед, и я этому рада.

– Родители были бы рады знать, что у них есть внук. Избаловали бы его точно!

– Ты тоже не шибко строгий родитель, хотя и стараешься. И я тебе за это благодарна, честно!

– Ты бы и без меня справилась, так что, еще вопрос, кто кого должен благодарить. Я рад, что ты помирилась с отцом, это было правильно, – и такая тоска в его голосе Маришке послышалась, что сердце в пятки опустилось, и она сама не поняла, что делает. Нашла, своей рукой его ладонь, и крепко сжала.

Удивленно на нее посмотрел, но, так же, как и она, крепко сжал и улыбнулся ее порыву.

Возможно, они бы простояли так еще некоторое время, но невеста собралась бросать букет, и пришлось разорвать теплое прикосновение.

****

Костя искренне радовался за друга, за его счастье и вновь обретенную семью. Но самому внутри было горько и тошно от слов, которые от него ждали.

Скулы сводило от напяленной улыбки.

Ему хотелось заорать на всех! Зарычать и спросить, какого хр*на они все так радуются, когда Марина умирает?!

В одиночестве, совсем одна. Но, естественно, он ничего и ни у кого не спрашивал и, уж тем более, не хотел портить своей семье праздник.

Они для него стали семьей, уже давно и навсегда. И пусть это было лицемерием, с его стороны, молчать о таком, но тот хрупкий мир и понимание, что сложись у него с Мариной, не хотелось разрушать из-за его бессилия перед этой ситуацией.

Когда-то думал, что за деньги можно купить все: машины, квартиры и женщин. Потом взгляды поменялись, пришло понимание, что есть вещи, перед которыми все, даже самые стойкие и сильные, становятся слабыми, падают на колени от бессилия и отчаянья.

Он тоже был готов опуститься на колени, и молиться неизвестно какому высшему существу, если оно вообще есть, о милосердии к Марине, к Илье.

На него давно уже забили болт,– своей абсолютной ненавистью к женскому полу, в прошлом, он перечеркнул все, что только мог.

Не видел, каким был его старший сын, имя которого каждый раз отдается в сердце болью!

Не видел, как Илья сделал свой первый шаг!

Не слышал первого слова!

Не видел очень многого, и сейчас наверстывает. У него есть такой шанс, Марина ему его подарила. Не из благих побуждений, конечно, но с определенным расчётом на будущее, без нее.

У Кости внутри вулкан просыпался, бурлил и разливался лавой, обжигающей все изнутри, но эта боль просто ничто по сравнению с тем, что он испытал, когда Разецкий рассказал ему правду.

Мерзкий и гнилой человек! Падаль, об которую руки марать противно, а хотелось!

Собственными руками схватиться за дряхлую шею, обхватить покрепче и сжать изо всей силы. Смотреть, как его лицо наливается краснотой, а сосуды в глазах лопаются, слушать хрипы от нехватки воздуха!

Он видел перед собой эту картину уже в который раз, жалел, что так и не сделал этого.

Слышал в памяти, наполненный желчью, язвительный тон, и видел наглую самоуверенную улыбку победителя.

– Ты думаешь, она тебе по доброте душевной позволила к сыну подойти? – смешок, а Костю всего передёрнуло от этого, и так от ярости внутри клокотало все, – Ты идиот еще больший, чем я! Марина собирает вокруг себя, побитых жизнью собак, лечит, помогает, а потом манипулирует и управляет ими. Говорит делать – мы делаем, говорит прыгать – мы прыгаем. Так уж она устроена, но скоро она сдохнет. Просто возьмет в один прекрасный момент и сдохнет, как та собака! За все нужно платить, пришла ее очередь! А ты уши развесил, поверил в семью, да?! Я тоже верил, а потом увидел ее настоящую – злобную суку. Ничего, ты тоже скоро поймешь! Ты ее запасной вариант для Ильи, она тебя терпит, не более! Не ведись на все эти разговоры по душам, и прощение! Все лицемерное вранье! Она тварь, – снова мерзкий смешок, – просто тварь, и ей одна дорога… в ад!

От этой гниды несло безумием! Он спятил, абсолютно помешался, и не ясно, что стало для него толчком, чтобы открыться всему миру, показать гнилое нутро. Марина? Она всегда рядом с ним была, значит что-то другое. Вопрос, что?

Во внутренние дела бизнеса Маришки лезть бесполезно, не даст. Это ее детище, и если примет от кого-то совет, то не от него – Кости, от Савы, возможно….

Черт!

Не готов с ней прощаться! Не готов!

Он был зол! На себя! На нее! На жизнь и мир в целом!

Ненавидел всех и вся!

Не мог поверить, не хотел! Только, Марина сама призналась, рассказала.

И страх теперь не отпускал!

Марина имела право скрывать правду, это ее тело и ее жизнь – с одной стороны, а вот с другой, есть Илья, Неля, Таня, он сам.

Почему-то был уверен, что Артем в курсе всего, хоть и помалкивает. Сава точно знает, еще Золотце наверняка, но это узкий кружок людей, и знают они не потому, что ей хотелось им рассказать, а просто вот так сложилось, что они знают.

Было больно! Как-то глухо сердце билось, будто через раз кровь перекачивало, руки становились холодными.

Он не в силах что-то сделать. Не потому, что не может, а потому, что Марина этого не хочет.

Конечно, это понятно, кому бы хотелось рисковать, не имея никакой гарантии, хотя бы самую малость,– процентов шестьдесят пять, и Костя бы ее уговорил. Но у нее не было и этого. Ее организм мог не справиться в буквальном смысле, сломаться и перестать функционировать.

– Эй, ты что это в угол забрался, а?

Самая прекрасная невеста в красном платье нашла его в тени яблони, подошла, внимательно его взглядом окидывая, присматриваясь.

– У тебя все хорошо?

– Да, – он кивнул и, взглядом указал на тлеющую сигарету в руке, – Не хотел там вонять дымом.

– Ты точно в порядке? – ее беспокойство было приятным, но…

– Все хорошо, Танюш, иди к Диме, он тебя, кажется, потерял.

– Ох, я, вообще-то, от него сбежать хотела, он как в первый раз женится! – буркнула недовольно, но глаза светились таким счастьем, что ему хотелось отвернуться и не завидовать, не ощущать глухой злости за ее радость и счастье, – Вон, у меня уже губы болят с ним целоваться!

Она оттопырила ему свою нижнюю губу, наглядно демонстрируя.

– Танька, ты чего от мужа сбежала? Там сейчас ментов вызывать станут, а тут я…, как-то нехорошо получится, иди-ка ты благоверного успокой, а то нервный он больно!

Сава, даже своей усмешки скрывать не стал, но Таня лишь рассмеялась весело, его словам, и умчалась в дальний темный угол, куда мало падало света.

– Вот коза, а? У нее там мужик с ума сходит, а ей захотелось в прятки поиграть! – он недоуменно покачал головой, – Что за народ, а? Хрен поймешь, чего у них там за тараканы водятся.

Костя никак комментировать не стал, сделал еще пару затяжек, наполняя легкие дымом, пытался одну горечь заменить другой.

– Ты чего такой смурной, а, Костя?

– А чего мне, от радости плясать, что мать моего ребенка может умереть в любую минуту?! – зашипел яростно, сигарету, не докуренную, в пыль растер.

– Сама рассказала или помог кто?

– Сам как думаешь? – сарказм лился рекой, – Конечно, помогли мне узнать. Чтобы она добровольно в своей слабости мне призналась?! Да никогда в жизни!

– Это она умеет! Упертая, – кивнул понимающе, – Разецкий постарался?

Костя мог только молча кивнуть. Вытянул еще одну сигарету из пачки, прикурил и глубоко затянулся.

– Гнида! Я ей сразу так и сказал. Только она разве слушает? По молодости наивная была, думала, раз ей помогли,– не за спасибо, кстати, она для меня такие дела проворачивала, что самому до сих не верится, что все сухими из воды вышли,– значит, она всем помогать должна?! Спасать пыталась.

– Не всякого человека нужно из грязи спасать, для кого-то это естественная среда обитания, – тихо заметил, – Что ж ты ей мозги не вправил?!

А потом уже сам усмешку скрывать не стал, только затяжки стали еще глубже.

– Хотя, хрен ей что докажешь, если решила, все, ты хоть вешайся! Есть то, что в ней никогда не изменится.

– Да, есть. Ты пробовал ее убедить на операцию? Меня она не слушает, так может хотя бы тебе удастся?!

– Пробовал, только ты ее лучше меня знаешь. У них какие-то нелады с Разецким пошли?

–Поговаривают, он игрок.

– Кто поговаривает? – на Костю такой мрачный взгляд бросили, что ему бы сквозь землю провалиться, только фигу с маслом.

– Люди, – усмехнулся, – Значит, правда? Играет? В долги залез и перешел черту? Так?

–Допустим, – спокойно улыбнулся, – Дальше что?

– Почему не пресек сразу?

– Это ее компания, и меня она не касается. Да, бывают у нас совместные взаимовыгодные клиенты, но я не лезу в управление. Там главная она, потому не пресек, смысла не видел.

– Теперь тоже не видишь?

– Ты от меня, что услышать хочешь? Так ты сразу скажи, а я разберусь! – Сава разозлился, ругнулся под нос себе и задышал глухо и тяжко.

– Страшно. Мне страшно за нее, за нас всех. Жизнь такая штука, что не знаешь, откуда прилетит… Я просто, пока еще не знаю, как нужно действовать с ней. Давить? Или слабину дать?

– В этом деле я тебе точно не советчик, самому бы разобраться, – глухо проговорил, а взгляд свой от Золотаревой не отрывал.

Костя, вот честно, не понимал, какие у этих двоих отношения. Вместе они или нет? Не хотелось уточнять или спрашивать, но остальные, удивленными не выглядели, скорей уж смотрели на эту странную пару и пытались улыбки скрыть, но грустные какие-то.

Он и Марина тоже так со стороны выглядели?

Костя ловил себя на том, что смотрит, постоянно ищет ее взглядом теперь, присматривается и выискивает что-то в цвете лица, блеске глаз, движении рук. Просто смотрит на нее, особенно, если Марина не рядом, а дальше, чем на два метра от него отошла. Он, мысленно, уже готов бежать к ней, чуть что. И тело, корпусом теперь стоит в полоборота, в сторону Марины.

Стоит ей просто замереть, задуматься, вот как сейчас.

Вся такая красивая, в черном облегающем шелке, от чего Косте хотелось пойти найти Таню и позаимствовать легендарную биту, и устроить тут ледовое побоище, чтобы всякие не пялили свои глаза на задницу его женщины! И дышать в ее сторону не смели!

Нутро рычало, рвалось наружу!

Собственник внутри хотел заорать «МОЕ» и спрятать ото всех!

Но не мог.

Их с трудом можно назвать друзьями, появилось хоть какое-то доверие, и рушить все, потому что ему, при взгляде на Марину, в штанах больно, и кровь кипит так, что дышать нечем, ну…, это его проблемы.

Стоило пойти и снять напряжение с любой другой, баб вокруг, как кур нерезаных, пальцем помани и любая, радостно повизгивая, ноги раздвинет, или на колени встанет.

Но, это злой рок, не иначе.

У него в голове была только Марина. Маришка. Царевна-Несмеяна. Нет, теперь уже полноценная Царица! Выросла, изменилась, а все так же сводит его с ума!

Своим взглядом: прямым и острым, требовательным и уверенным. Своей улыбкой: иногда нежной и ласковой, подаренной ему нечаянно и случайно, но он таял в такие моменты; или лукавая и проказливая, когда все они обсуждали, как Таню замуж выдать, строили планы, что делать. В тот момент, она показалась ему мальчишкой, озорным и весёлым, предвкушающим результаты своего маленького хулиганства.

Про тело лучше молчать, он в костюме, а пугать гостей своей эрекцией, не слишком удачная идея.

Она идеальная, совершенная женщина!

А он идиот!

Все это время, весь день и вечер, он взгляда от нее не отводил, мог с кем-то говорить, но краем глаза всегда отмечал: где она, с кем и как выглядит.

Костя забыл уже про Шаха, а вот тот нет, он тоже наблюдал, но не за своей зазнобой, а за мужчиной, стоящим рядом.

Странная свадьба и странный вечер.

Букет поймала Ника, при этом была настолько ошарашенной и даже чуточку злой, смотрела на Олега и, взглядом обещала ему все кары небесные, но гости только хохотали с этой пантомимы и радовались за Олега.

Марина стояла рядом со своим отцом и его Ритой, улыбаясь чуть отстраненно, кивала головой и что-то говорила, мимолетно погладила стоящего рядом Илью по макушке и приобняла.

Защемило за грудиной, вмиг стало нечем дышать и, яростью, глаза затмило. Это несправедливо!

Несправедливо!

Кто угодно,– без разницы кто, но только не она!

Где эта высшая гребаная справедливость! Где?!

Почему те, кто больше всего заслуживают жизни, должны жить и знать, что любой миг может стать последним?!

Не понимал раньше…, придавал значение, но никогда не обдумывал, почему.

Марина постоянно касалась сына: обнимала мимоходом, гладила просто так, могла наклониться и поцеловать в макушку и идти дальше работать к себе в кабинет, могла просто потрепать его по волосам во время ужина, а потом прижать свою ладонь к губам и застыть так на минутку.

И не только сына. Та же история с Таней или с Викой,– могла в разговоре ободряюще приобнять, или просто прикоснуться к ним.

Да даже, его самого она стала чаще касаться. Ничего пошлого или откровенного. Эта женщина дарила свое душевное тепло и эмоции именно через касания, – так показывала свою любовь и привязанность.

До Кости дошло не сразу, а вот когда понял…

Марина прощается с миром…, с друзьями…, с семьей. Запоминает каждое прикосновение, откладывает в памяти.

Вот так просто и незатейливо рушит, своими касаниями, его мир и заодно душу.

Когда погибла его семья, он обозлился на весь мир, молодой был еще, обвинял всех, растаптывал людей и женщин, мстил им всем за свою боль.

Потом, многим позже, принял жизнь такой, какая она есть.

Он не властен над смертью, никто не властен, и ничего изменить нельзя, если этому суждено произойти.

Так жил долгое время, обрастал панцирем реализма и цинизма, принимал себя такого, и окружающих его людей.

А теперь, всего за какие-то две недели, послал все это дерьмо к черту на рога, потому что, если так он получил свое наказание за прошлое, то он не готов платить ТАКУЮ цену!

Марина может думать, как хочет, но, если придется, он признает ее недееспособной, и сам будет принимать решения относительно ее здоровья.

– Езжайте домой, она устала, – Сава тоже, внимательно наблюдавший за Мариной, отметил вялость движений и довольно фальшивую улыбку у нее на губах.

– У меня должна быть хоть какая-то возможность в принятии решения, – Костя посмотрел Саве в глаза, – законное право на принятие решений, относительно ее здоровья.

– Ну, так женись на ней, – хмыкнул собеседник, – В чем проблема?

Костя выразительно на того посмотрел.

– Ты просишь, чтобы я, что? Вмешался?

– У тебя есть связи и возможность провернуть все так, что она ничего и не узнает до самого крайнего случая?

– И что это за крайний случай, мне интересно?

– У тебя ведь уже есть доноры на примете, так?

Мужчина вмиг превратился из расслабленного, с ленивой ухмылкой на губах, простачка, в серьезного, видавшего изнанку бизнеса и жизни, человека, с колючим взглядом и ядовитой усмешкой.

– Допустим, есть.

– Уговорить ее я не смогу, а вот…

– Заставить? Ладно. Операцию сделают не у нас, все пройдет хорошо, и она очнется. Что дальше? – Сава вцепился в него глазами, – Она тебя простила тогда потому, что ей, по сути, было плевать на тебя. Но сейчас она тебе доверяет и, возможно, даже что-то чувствует. Предашь ее доверие, и никогда больше она тебя не подпустит. Для нее принуждение и риск, хуже смерти. Не факт, что с Ильей сможешь общаться после этого, хотя я не думаю, что она причинит своему сыну боль.

Костя отвернулся от цепкого проницательного взгляда.

Он все это уже знал, обдумал и сделал выводы.

Ему нужна возможность что-то решать, пусть вопреки ее воле.

Зато Марина будет жить!

У его сына будет мать!

А он?

Столько лет жил без нее и столько же еще проживет, – его жизнь значения не имеет, мог бы, поменялся с ней местами.

Если нужно пойти на обман, снова предать ее доверие ради ее жизни, значит пойдет!

Сдохнет от тоски, но Марина будет жить!

– Если ты так ставишь вопрос, то мне плевать, лишь бы жила, а остальное не важно!

Костя не оборачивался к мужчине за спиной, зачем? И так все понятно для обоих. Снова нацепил улыбку на лицо и шел к своей семье, прислушиваясь к веселому разговору.

– Я ему говорю, что это плохая идея! Он же ничего не смыслит в этой грузинской кухне! – Рита что-то эмоционально рассказывала и лукаво поглядывала на Саныча, тот только довольно ухмылялся на ее слова.

– Женщина, ты не знала мою бывшую тещу! Если я не разбираюсь в грузинской кухне, это не значит, что я не разбираюсь в грузинах! Вах!

Все покатились со смеху, Илья дернул деда за рукав и тот наклонился, внимательно слушая внука. Вика и Рита немного отошли в сторону, что-то обсуждая. И Костя смог подойти к Марине со спины.

Обвил руками тонкую талию, ощутил пальцами под тонким шелком, как она вся застыла на секунду, а потом расслабилась, отклонилась назад и, практически, легла всем телом на него.

Крепче притиснул к себе, давая ей, возможность ощутить все свое желание, прикоснулся губами к бешено бьющейся жилке на шее, и хрипло спросил:

– Устала?

Марина кивнула и своими руками обвила его ладони вокруг своей талии.

– Отвезти вас домой?

– А где Вася?

– Они с Любашей уехали, у нее от шампанского голова разболелась, я сказал, что вас сам привезу.

Марина молчала, только тело под его руками вновь застыло.

И если она сейчас скажет, что он не имеет права решать, или что-то подобное, значит, ему все показалось, нет никакого доверия и чувств. Марина его просто хочет, как мужика, и играет с ним в кошки-мышки.

А она все молчала, вся в его руках закаменела и почти не дышала.

– Хорошо, я что-то и вправду очень устала, – тихо выдохнула и расслабилась вновь.

И он выдохнул, незаметно, но облегченно.

Но червячок совести зашевелился.

Доверилась, приняла, а он собирается снова ее предать.

Пусть.

Лишь бы только жила, остальное он переживет.

– Поехали домой!

Прощание было недолгим. Саныч, правда, его подозрительным взглядом провожал, прямо затылок чесаться начал от этого.

Еще один проницательный Шерлок в их дружной компании, только этого и не хватало для полного счастья.

Илья уснул на заднем сиденье, Марина тоже дремала, иногда, сонно приоткрывая глаза, смотрела на него непонятно и тревожно.

Когда занес Илью наверх в квартиру, она, сонно и медленно стаскивая туфли с уставших ног, сказала:

– Оставайся у нас, куда тебе сейчас ехать, на ночь глядя?

– Хорошо, останусь.

Гостевая была готова, в этом доме гостям всегда были рады, а если совсем честно, то гостем Костя себя здесь не чувствовал, этот дом стал ему родней, чем его собственная квартира.

Тихо разбрелись по комнатам спать.

А среди ночи его разбудил крик.

Женский, и такой страшный, что волосы встали дыбом, и он прибежал к Марине с таким ужасом внутри, что словами не мог передать.

Она сидела посреди разобранной постели в дурацкой пижаме и озиралась по сторонам, не понимая где она и кто. Только бормотала что-то себе под нос и щупала, дрожащими ладонями по кровати, искала что-то.

Костя тихо подошел ближе.

– Марин, – тихо позвал, – Марин!

– Где мой сын? – она воззрилась на него рассеяно и беспомощно.

– Илья спит в своей комнате, Мариш,– он говорил ласково и тихо, как маленькому ребенку.

– Илья? – удивленно переспросила, – Где мой сын? Где мой Тамир?

Он отшатнулся от нее, от этого безумно несчастного взгляда, потерянного и побитого.

Костя весь похолодел, но, сглотнув вдруг, появившийся ком в горле, сказал:

– Марина, Тамир умер! Ты сама со мной на кладбище ездила.

– Умер? Он не мог умереть! Он же… Я же… – она перевела взгляд на свои руки, обняла невидимое тельце, будто собираясь укачивать маленького мальчика, – Он не мог, он только что родился!

Костя сел на кровать рядом с ней, обнял ее, прижал к себе, позволил беззвучным рыданиям дать волю.

И она заплакала, молча кричала и выла от боли, что вновь и вновь переживала в снах.

И теперь он стал частью ее кошмара, ее боли.

Он наконец-то понял, что она пережила, осознал, потому что сам будто видел этого маленького хрупкого малыша с тёмно-рыжими завитушками волос и яркими синими глазами, слышал, как слабо бьется его сердце. Видел и чувствовал, как его старший сын цеплялся за жизнь своими маленькими, но сильными ручками.

Они сидели так долго, и каждый переживал свою боль.

Только Марине и в голову бы не пришло, что Костя тоже мог беззвучно выть и вытирать украдкой скупые мужские слезы. И ей не показалось, что у него сердце так сильно и бешено стучит, что вот-вот вырвется.

– Останешься со мной? – хрипло прошептала, касаясь его груди сухими потрескавшимися губами.

– Останусь!

Он лег на подушку, увлекая ее за собой, натянул одеяло повыше, укрывая их, чувствовал, как Марина в его руках начала дрожать, вряд ли от холода, конечно.

Но заснуть оба не могли, лежали в темноте и слушали стук сердец, и дыхание друг друга.

– Я хочу в отпуск, – устало произнесла и подняла голову выше к нему, он в темноте не видел, но почувствовал кожей ее движение.

– Если хочешь, давай поедем, – тронул губами ее лоб, сухо поцеловал.

– Хорошо.

– Хорошо, – эхом повторил, наконец, проваливаясь в зыбкое забытье, где снова видел маленького мальчика, который держался за его огромную ладонь своими пальчиками, и не отпускал.

Это было его счастье и проклятие одновременно…

ГЛАВА 10

Утро, после Таниной свадьбы, было очень необычным во всех смыслах. Трудно представить себе выражение лица Ильи, когда он обнаружил маму и папу, спавших в обнимку. В одной кровати!

Но еще трудней было представить Марине собственную реакцию на такое нетипичное пробуждение!

Тепло и хорошо. Спокойно.

Пожалуй, она давно не спала настолько хорошо, как этой ночью!

Смутно помнился кошмар, и что Костя ее успокаивал, но пока не открыла глаза, думала, что ей все это приснилось, но стоило только приоткрыть веки, как она убедилась в ошибочности своих утверждений и даже надежд.

Это слишком личное: просто спать в одной постели и чувствовать себя абсолютно спокойно и комфортно. Это хуже, чем, если бы они занялись сексом, намного хуже!

Секс – это физиологическая потребность, страсть, и никакой привязанности. Взаимное удовлетворение. А вот… это… уже совершенно другой уровень отношений и доверия.

Пижама не оголяла ее тело, да ему это и не нужно было. Он просто забрался своими руками под ее пижамную кофту и ласково гладил живот, как детям гладят, когда у них колики в животике, вот и Костя так же гладил, без какого-либо подтекста. Просто сильное, но в то же время и трепетное прикосновение пальцев к нежной коже.

И Илья, который вытаращил на них глаза (благо под одеялом было незаметно, чем там руки Кости заняты), не знал, что сказать.

Костя, вроде как, пытался ее этим жестом успокоить. Только получалось все наоборот, потому что желание, узлом скручивало между ног, низ живота тянуло такой приятной ноющей и ожидающей болью, что, надави он чуть сильней, Марина бы не удержалась и застонала.

И когда окончательно проснулись, спровадили Илью на кухню, оба упорно делали вид, что эта ночь – ничего необычного, а так, норма, в порядке вещей.

Когда Костя ушел к себе умываться, Марина залезла под горячий душ, пытаясь успокоиться и расслабиться.

У нее давно не было мужчин, что уж тут говорить, но и спихивать свои желания на буйство гормонов она не стала. Ее тело ясно ей говорило, кого оно хочет, что скрывать самой от себя, разум был не против, и сердце тоже.

Таяло оно, таяло.

Сама же себе упорно твердила, что ему нельзя доверять, что не достоин, а теперь вот… сдалась и не заметила этого.

Была занята другими проблемами и упустила из виду, как непозволительно открылась, доверилась и позволила ему плотно войти не только в жизнь Ильи, но и в свою собственную. Все возвращается, будто не было всех этих долгих лет, и они только недавно познакомились. У нее снова учащается пульс, когда его руки просто обнимают, перехватывает дыхание от его близости, а щеки начинают подозрительно гореть, когда она осознает, что в ее фантазиях и снах они давным-давно забыли о всяких приличиях, отбросили в сторону сомнения и неуверенность, занимались любовью.

И сейчас ей снова стало нестерпимо жарко между ног, колени задрожали. Не помогала ни горячая вода, ни какие-либо отрезвляющие мысли.

Рука сама двинулась к промежности, а перед глазами она представила себе Костю, его затуманенные страстью и желанием глаза, соблазнительную довольную улыбку. Практически на своих губах ощутила чувственный поцелуй, откровенный и сексуальный, шершавый язык задел мочку уха и прикусил.

Ей стало трудно дышать!

Внутри ощущалась болезненная пустота. Пальцы аккуратно раздвинули чувствительные складочки, двинулись дальше, вглубь, натыкаясь на чувствительную горошину. И она не сдержалась, застонала, и пришлось собственной рукой зажать себе рот, потому что ей стало настолько хорошо, что еще чуть-чуть, и она могла кончить и закричать громко, не сдерживая своего наслаждения.

Она вспоминала его пальцы на своей коже, сильные, властные и собственнические порой, шероховатость подушечек, поглаживания.

Собственная рука и пальцы давно проникали все глубже и глубже. Она думала о прошлом,– как этот же фокус, своими руками проделывал Костя.

Темп наращивался, стоны становились громче.

Она выгнула спину, затылком упираясь в холодный кафель.

В мозгах творилась каша, реальность смешалась с фантазией.

Ей было дьявольски хорошо, непереносимо прекрасно!

И Марина кончила!

Оргазм обрушился внезапно, ноги подогнулись и стали ватными. Чтобы не упасть, пришлось съехать на пол душевой кабинки и сидеть, вздрагивая под горячими струями, переживая сексуальное освобождение от напряжения, копившегося в ней последние недели.

Марина уже не могла сказать, громко она стонала или нет, ей было просто настолько хорошо в этот момент, что ничего не волновало.

Конечно – это была сублимация и имитация, но чуточку стало легче. Она не считала это постыдным,– то, что сама себе доставила удовольствие. Можно подумать, в первый раз, именно Костины руки, вспоминая, она делает ЭТО!

Бес зазрения совести Марина давно для себя определила, что Костя – самый чувственный и умелый мужчина в ее жизни. Никто и никогда не пробуждал в ней такую бурю и калейдоскоп эмоций. От ненависти и недоверия, до опаляющего все на своем пути, сводящего с ума желания и страсти, от нежности, которую с каждым разом становилось трудней сдержать, до влюбленности, что снова начала просыпаться в ее глупом сердце.

Мимолетное удовлетворение – это прекрасно, но, стоя перед зеркалом в ванной, Марина видела свои шальные горящие глаза. Плохой знак, очень плохой!

Ей нельзя любить и привязываться, нельзя!

Только не сейчас, когда Костя все знает. Он тоже ее желает, хочет. Да. И может, даже пожалеет, и проведет в ее постели время, что ей осталось.

Но… гадкий червячок сомнений все равно зародился.

Секс из жалости? Такого унижения она точно не переживет. А даже если не из жалости…

Марина не хочет причинять ему ненужную боль. Костя и так привязался к ней, ему будет трудно, когда она умрет. Будет страшно, он будет потерян и сломлен. Только ему еще придется заботиться не только о себе, но и об Илье.

Что, по сравнению с этим всем ужасом, могут представлять ее желания? Они ничто, по сравнению с этим!

Она не имеет права привязывать его к себе еще больше!

Но из памяти не вычеркнуть ничего, и так пронизывали насквозь вспышки воспоминаний, и, полученное удовольствие становилось еще более ощутимым.

Она спокойно, хотя руки и дрожали немного, наносила любимый лосьон на тело, делала нехитрый массаж для растяжек на бедрах и животе. После родов тело изменилось, остались следы не только от операций, а ложиться снова под нож,– или как там этот лазер называется,– она не собиралась. Глупо рисковать здоровьем из-за такой мелочи.

Но почему-то в голове возник вопрос: а как бы Костя отнесся к виду этих следов беременности? Ему бы стало неприятно, или он бы не обратил внимания на них?

Это почему-то сильно взволновало ее воображение и женскую гордость!

Что с ней творится?!

Но неприятности на сегодня только начинались.

В спальне, на кровати, сидел Костя и вертел в руке свой телефон. И ничего страшного в этом не было, если бы пять минут назад она не стонала от оргазма, при этом представляя между своих ног его руки. И он слышал ее стоны и крики, слышал ее наслаждение.

Черт!

От этого пронзительного хищного взгляда было не скрыться и не уйти. И махровый банный халат уже не казался ей удобным и мягким, потому что, Костя не стал скрывать свое возбуждение и желание от нее, соски вмиг затвердели и заныли, требуя ласки, губы пересохли, и дыхание сперло, а мягкая, прежде, ткань царапала чувствительную, разгоряченную водой кожу.

И не смотреть ему в глаза не могла.

Видела, что с ним творилось, подмечая все мелочи: приоткрытые губы, тяжелый взгляд, напряженную позу и руки, сжатые в кулаки. Только всему виной была отнюдь не злость, нет. Костя сдерживал себя, чтобы не накинуться на нее, и не заняться с ней сексом прямо на полу спальни.

Прежде, чем заговорить, пришлось прокашляться и тряхнуть мокрыми волосами так, чтобы закрыли пылающие щеки. Ей не было стыдно, но от чего-то щеки жгло огнем.

– Ты что-то хотел?

Костя не отвечал, смотрел на нее, изучал, скрытое халатом тело, раздевал взглядом и вычленял из памяти воспоминания об их совместном прошлом.

– Хм, там приехал твой отец, а тебя долго не было…, я подумал, что… – зрачки у него расширились, и только услышав это, Марина поняла почему.

Он испугался за нее. Подумал, что ей, возможно, стало плохо.

Марина подошла к нему, села рядом, только прикасаться не стала из опасения, что это невинное прикосновение может привести к вновь вспыхнувшей буре желания у нее внутри.

– Со мной все хорошо.

– Да, это я уже успел услышать, что тебе хорошо, – едко заметил он и отвернулся от нее. – Если бы ты только сказала…, нам могло бы быть намного лучше, ты же знаешь, да?

– Я не хочу все усложнять еще больше, Костя. Нам это не нужно.

– Почему?! – резко повернулся к ней и схватил своей рукой ее за шею, приблизив их лица слишком близко, друг к другу. – Почему, черт тебя подери, ты решаешь это за меня?!

– Ты можешь быть необъективен к ситуации. Ты не понимаешь, каково это жить в ожидании, думая, что этот день может стать последним не только для тебя, но и для других. Я не боюсь умирать…, я боюсь, что вам всем будет из-за этого больно. Понимаешь?

– Значит, не хочешь причинять мне боль?! Почему? Мне кажется, я заслуживаю наказания!

Ей точно не послышался пошлый намек в его словах, но вот только его глаза были серьезными, хоть и губы кривились в улыбке.

– Не хочу, – прошептала, перевела взгляд на его губы и не удержалась, приблизилась еще ближе, легонько к ним прикоснулась, лизнула уголок губ, и с улыбкой отметила, как Костя от этой невинной шалости весь задрожал, – я очень не хочу этого, Костя.

– Как соблазнительно ты об этом говоришь, милая, – он уже шептал, голос подрагивал, как и весь он. И его руки свободно бродили под полами, распахнувшегося халата.

Марина прерывисто дышала, вновь смотрела в потемневшие и ставшие темно- серыми глаза, не сопротивлялась, когда он полностью развязал пояс халата и открыл своему взгляду ее грудь с затвердевшими сосками.

Не сдерживала стона, когда он, склонившись, поцеловал упругую вершину и горячим языком обрисовал абрис соска.

Костя вздрогнул от ее стона и прикусил легонько грудь, а рукой аккуратно пробрался под тонкое кружево трусиков и сжал ягодицу.

Марина тоже не могла утерпеть, расстегнула мелкие пуговицы у него на рубашке, ногтями царапнула его по прессу, медленно, ладонями, спустилась вниз к ремню брюк. Вытащила рубашку, при этом, прикусывая себе губы, практически до крови. Но, Костя не собирался останавливаться на достигнутом, и мучил уже вторую грудь, своим горячим дыханием и губами.

Расстегнула ремень и, наконец, ладонь нырнула под резинку трусов.

Ее саму обожгло таким жгучим желанием, когда Костя весь, под ее руками, задрожал и не смог сдержать довольного рокота, вырвавшегося из груди!

Плоть была каменная, твердая и горячая, и Костя толкался ей в руку бедрами, имитируя совсем другие толчки. Перед глазами потемнело, и стало плевать на уговоры и аргументы, которые она же сама ему говорила пару минут назад, до этого чувственного безумия.

– Если ты не остановишься, я не смогу сдержаться, Марина! – простонал он, и опять опустился к ее груди, срывая с губ очередной блаженный стон.

– Боже!

Она рукой стиснула его плоть сильней, и провела вниз по всей длине, повторила движение, потом еще раз и еще, а после, просто подобралась к нему ближе и заставила лечь на кровать.

– Что ты…

– Чшш… – приложила пальцы к его губам, склонилась и поцеловала, смешивая их дыхания, вкусы.

Потом спустилась к шее, провела языком по бешено стучащей жилке, груди, рукой погладила рыжую поросль волос, задела пальцами соски, пресс. Не обделила вниманием ничего, но, когда спустилась губами к его животу, сама уже не соображала, и только изнывала от жажды, сглатывая слюну в предвкушении.

Он доставил ей удовольствие, так почему она не может сделать то же самое для него?

Приспустила брюки, высвободила напряженную плоть, провела пальцами по вздувшимся венам, замечая, как Костя стонет и вздрагивает от каждого ее движения, как руками вцепился в простыню, как закрыл глаза и, стиснув зубы, ждет ее дальнейших действий.

А Марина мучить его долго не хотела, у нее внутри тоже все горело и, кажется, она вот-вот могла снова освободиться в оргазме, и несправедливо будет обделить этим Костю.

Склонилась ниже, облизывая губы, и накрывая своим ртом нежную головку.

Он был приторный на вкус, мускусный. И такой весь вкусный! Голова кружилась от ощущений! Костя весь метался под ее руками и ртом, а она не могла остановиться, лизала его, посасывала, обволакивала своим жаром и дыханием до тех пор, пока Костя не задрожал и не кончил ей в рот, как она и хотела, чего и добивалась.

Привстала с него и переместилась выше, оседлав его бедра, прикрыла в удовольствии глаза, облизнула губы.

Костя приподнялся к ней и просто поцеловал. Исследовал своим языком ее рот, ощущая свой собственный вкус на ее языке, и всё еще содрогаясь от оргазма.

Она позволила ему довести ее до кульминации его руками, и замерла, дрожа так же, как и он, но целоваться они так и не прекращали.

Сидели на кровати, прижимаясь, друг к другу, переживали теплую интимность момента, пока этот дурачок все не испортил.

Поднял свою руку, мокрую от ее влаги, и облизал свои пальцы с таким довольным пошлым взглядом, что она вся снова покраснела от корней волос до пяток, и дыхание снова перехватило от его взгляда, и сердце, только-только успокоившееся, начало свой стремительный бег. А затем снова поцеловал ее, опять смешивая их вкусы.

– Господи, это самый пошлый поцелуй в моей жизни! – простонала, отрываясь от его губ.

– Сколько их еще таких будет, милая! – похабная улыбочка украсила его невозможно самодовольное лицо, он проворно перевернул ее и оказался, нависающим сверху, – После всего, что было, ты просто обязана на мне жениться!

Она вытаращилась на него, как ненормальная.

– Что ты на меня так смотришь? – удивленно переспросил он, а сам нежно поглаживал ее бедро, впадинку под коленкой, – Ты меня коварно соблазнила, своими стонами в ванной, и я не смог устоять, и, как честная женщина, ты обязана на мне жениться!

– Этого больше… – заткнул ее грубым поцелуем, куснул за губу.

– Это повторится, и не раз, Марина! Тебе было плохо сейчас?

– Нет.

– Тогда я не вижу причин, почему мы не можем заниматься любовью так, как нам хочется. И все эти глупости, что ты не хочешь ранить – бред чистой воды! Не беспокойся за меня, я уж как-нибудь переживу все это, – подмигнул ей.

– Предлагаешь мне напоследок придаться пороку?

Его глаза стали серьезными и даже злыми, а вот дурацкая улыбочка так и украшала губы.

– Я предлагаю не отказывать себе в удовольствии, тем более, если мы вместе поедем в отпуск.

– Устроишь мне райский уголок с всякими блаженствами? – саркастично протянула.

– Устрою и сам получу не меньше, чем ты!

Костя скатился с нее и спокойно пошел в ванную, а ей пришлось приводить в порядок дыхание и прикладывать немного холодные ладошки к горящим щекам. Правда, с покусанными губами ничего уже поделать было нельзя, и найти другое объяснение для отца, Марина тоже не сможет.

Хотя, она уже давно большая девочка и не должна оправдываться за нечто подобное, перед родителями!

Быстро переоделась и пошла вниз на кухню, где уже был накрыт стол. Любаша суетилась вокруг Ильи и отца, с любопытством поглядывая на лестницу, и когда заметила приближение Марины, облегченно выдохнула и улыбнулась, достала сразу две чашки для кофе, и тарелки.

Папа сидел, размазывая джем по тостам, слушал Илью. Но нельзя было сказать, что выглядел он очень счастливым.

– Всем доброе утро! – спокойно прошествовала к своему месту, кивком поблагодарила Любашу за свежий кофе и потянулась к сливкам,– что-то ей сегодня захотелось сливок и сахара.

Илья удивленно наблюдал, как она в чашку сыпанула две полных ложечки сахара, добавила сливок и спокойно стала помешивать. Отец только вопросительно приподнял бровь, насмешливо глядя на нее.

– Съешь лимончик, доченька! – ехидно протянул ей тарелочку с лимоном для чая.

– Пф, очень смешно!

– Я что-то пропустил? – Костя подошел тихо, облокотился на ее стул и заглянул в чашку, посмотрел на тонко нарезанные ломтики лимона на тарелочке, – Это мне, что ли? Чтобы рожа не такая довольная была?

Папа невозмутимо пожал плечами, Илья перевёл удивленный, ничего не понимающий взгляд с нее на деда, а потом на своего отца и опять на нее, покачал головой и начал самозабвенно жевать, лоснящийся от сливочного масла, тост с джемом.

Костя склонился к ней и тихо прошептал на ухо:

– У меня очень прозорливый будущий тесть, еще и шутник!

Потом невозмутимо опустился на стул рядом, кинул себе в чашку злосчастный лимон, залил чаем и начал завтракать.

После завтрака Костя быстро заставил Илью собраться, и повез его на тренировку по фехтованию, тренер был довольно строгим и очень не любил нарушения дисциплины, а если учесть, что Илья делал определенные успехи, то и требования к нему были несколько жестче, чем к остальным ребятам в их группе.

Вася бродил по дому и не знал, куда себя приткнуть. Только сядет, его гонит Любаша, мол, он ей работать мешает.

Папа посмотрел на это пару минут и двинулся следом за Мариной к ней в кабинет. Она не собиралась сегодня сразу ехать в офис, после обеда у нее была запланирована деловая встреча и, исходя из ее итогов, можно будет уже ехать в офис и начинать конкретный шмон среди сотрудников. Андрей, кажется, своим двуличием заразил еще кого-то. Очередной непризнанный гений себя открыл и сделал большую ошибку. Он разозлил не столько саму Марину,– она и так знала, что двуличие часто встречается там, где крутятся большие деньги, – сколько одни небезызвестные органы…, которые не любят когда их дергают за хвост, привлекая внимание, а потом показывают им фигу с маком.

– Что это ты в такую рань не спишь? Мне казалось, тебе рановато сбегать от домашнего очага с утра пораньше!

– Язвишь, как всегда, – Марина только кивнула, глядя на отца.

Постарел, хоть и не дашь ему его возраст, но начал немного сдавать, седины прибавилось, кожа серая стала, глаза немного блеклые.

– Ты хорошо себя чувствуешь? Или новая пассия заездила?

От такого вопроса отец подавился воздухом, а потом расхохотался.

– Ты неисправима! Столько лет прошло, а ты мне все простить не можешь?!

– Дело не в этом.

– А в чем тогда?

– Ты зря думаешь, что я против Риты что-то имею. Она хорошая женщина и видно, что ты ей не безразличен. Я рада за тебя!

– Ты рада за меня, но не рада мне в своем доме, так?

– Нет, не так. Я просто не уверена, что вы с мамой не начнете выяснять отношения. Не хочу, чтобы Илья волновался из-за этого!

– Мне нечего выяснять с твоей матерью! – отрезал непримиримо, – И делить тоже совершенно нечего! И я буду тебе признателен, если ты не станешь сталкивать нас лбами!

– Не стану, мне это не нужно! Ты не хуже меня знаешь, она не простит тебе того, что ты счастлив без нее, тем более с другой женщиной! Она не упустит возможности, чтобы тебя задеть.

– Рита не должна видеть и участвовать в этом, мои ошибки не ее вина! Поэтому, я тебя прошу, поговори с матерью и предупреди, чтобы не лезла ни ко мне, ни к ней!

– Ты только за этим приехал? – обида тщательно была скрыта глубоко внутри, но ее все равно задело такое предположение.

– Я приехал убедиться, что у тебя все хорошо! Вы вчера очень быстро уехали, и выглядела ты неважно, я беспокоился.

– Со мной все хорошо, – спокойно заверила его.

– Да, – отец хмыкнул, улыбнулся. – Это я уже понял! Не знаю, что между вами снова происходит, но надеюсь, ты знаешь, что делаешь и не навредишь, ни себе, ни сыну!

– А Костя? О нем ты, случайно, не беспокоишься?

– Если бы не привязанность Тани к нему, как другу, и Ильи, – я бы его убил, – спокойно проговорил он. – Но и ты тоже, смотрю, решила дать ему второй шанс.

– Прошлое, на то и прошлое, чтобы о нем забыть и не вспоминать. Я забыла и отпустила! Тебе тоже советую так сделать.

– Удивительно, – он покачал головой, пораженно глядя на нее, – вы с Таней так не похожи друг на друга, но в одном все-таки схожи. Умеете прощать и давать шанс другим. Не знаю, кого благодарить за то, какими вы выросли!

– Мне слышится в твоих словах намек, что не наших матерей в этом заслуга, – саркастично заметила она, подошла к отцу, обняла, прижавшись к родному плечу. Марина столько лет не чувствовала крепких рук родного папы, что забыла насколько сильными они казались ей в детстве.

– Твоя мама уж точно прощать никогда не умела, не меня, по крайней мере!

Папа обнял ее в ответ, погладил по коротким волосам на макушке, тяжело вздохнул и отпустил, но из рук своих не выпустил.

– Я очень по тебе скучал, дочка! Очень!

– Прости, что я так долго не могла тебя понять, папа, – она прошептала, едва сдерживая, навернувшиеся на глаза грустные слезы. Марина столько времени потеряла на обиду на отца… столько времени! А теперь его не наверстать,– для этого, всей жизни не хватит,– а ей и так осталось не слишком много.

Но их разговор прервал зазвонивший телефон. Не ответить Саве она не могла.

– Да, Сава, слушаю!

– У нас проблемы, Марина, большие такие проблемы! – вкрадчиво проговорил, но за этим спокойным властным тоном скрывался атомный взрыв, не меньше.

– Еду!

– Жду в ресторане, и Тане придется подождать с медовым месяцем, сама ее наберешь или лучше мне?

– Давай сам. Гена нужен?

– Он уже едет ко мне, так что, выдвигайся!

– Поняла. Скоро буду! – перевела взгляд на папу, – Извини, но мне придется уехать прямо сейчас.

– Что-то срочное?

– Да обычные проблемы на работе, как всегда.

– Точно?

– Пап, я давно так живу и работаю, не волнуйся, и может, ты вечером приедешь с Ритой, и мы вместе все поужинаем? Я хочу лучше познакомиться с ней.

– А мать твоя как же?

– Если ты не хочешь ее видеть…

– Мариша, дело не во мне, а в ней, если она будет держать себя в руках, то я не против.

– Познакомишься с Русланом, думаю, вы найдете общий язык.

– С Русланом?

– Ой, вот только не надо делать вид, будто ты не знаешь кто он и что между ними, ладно?!

Папа понимающе кивнул и хитро улыбнулся. Танька права, называя отца хитрым лисом, он же лис и есть!

– Тогда, до вечера?

– Да, пап, до вечера! И купи хорошее вино, Тане понадобится расслабиться!

Он кивнул и вышел, оставляя ее наедине с отвратительным предчувствием очередной ж*пы, в которую они вляпались, всей веселой компанией.

ГЛАВА 11

– Никак не могу понять, в голове не укладывается, как это вылезло?!

Таня, до этого, нервно расхаживающая по кабинету Савы в его же собственном ресторане, сбилась с шага, замерла на миг, откинула мешающий ей волос с лица и посмотрела прямо Саве в глаза. Она уже привыкла к его манере изредка порыкивать во время разговора, и, глубоко вдохнув, сказала:

– Мне нужно выпить!

– Вино? – учтиво предложил тот, ехидно так улыбаясь, но от колкостей воздержался.

– Лучше что-то покрепче!

Не прошло и минуты, как к ним заглянул администратор зала и, услышав пожелания очень важных гостей босса, буквально улетел исполнять заказ на напитки. А выпить тут хотели все, однозначно, не только одна Таня, Марина тоже вот. Но нельзя, она еще после прошлого раза до конца не отошла.

Сава воздержался, попросил кофе крепкий, и туда коньяка плеснуть. Но вот их общая проблема, в лице дорогой Аллы Евгеньевны Глушко, предпочла выпить шампанского.

Шампанского, твою мать, ей захотелось! Втравить их всех в такое дерьмо, а запивать шампанским?! Серьезно?!

Марина была зла, очень-очень зла! Не осталось никакого хорошего настроения от прекрасного утра. Пришлось переносить встречу с потенциальным клиентом на другой день, потому что, вряд ли они все решат за пару часов.

Битых два часа уже сидят и никак не могут раскачаться, хотя дорога каждая секунда.

– Мальчик мой, нельзя полностью доверять кому-то, ты же знаешь. А я, видишь ли, потеряла хватку, не уследила. Старею, видимо…

Эту моложавую женщину неопределенного возраста нельзя назвать старой, тут она, конечно, преувеличила. Крашеные длинные волосы были идеально уложены, макияж подчеркивал ее природную красоту, которую женщина отнюдь не утратила, а приобрела даже. Она, как вино,– с возрастом все прекраснее! Глубокие синие глаза подчеркнуты ровными стрелками, выразительные скулы выделяются румянами. Жемчужные серьги в ушах, идеальный маникюр и костюм от Chanel, в стиле печально известной Жаклин Кеннеди. Приличная женщина, образцовая мать и бабушка, вдова. Про Аллу можно много и долго говорить, рассказывать о ее достижениях, как общественного деятеля и мецената, обсуждать ее семью, отношения с внуками и дочерью. Ее можно поставить в пример, как настоящую мудрую женщину.

Да.

Это если хорошо ее не знать.

Марина, к сожалению, знала, не так хорошо, как Сава, но все же… Познакомься они, при других обстоятельствах, в жизни бы не заподозрила в этой стильной мадам сутенёра. Самого настоящего сутенёра!

Правда, она уже лет десять, как не работает, а пребывает на заслуженном отдыхе, и дальше бы пребывала, если бы не произошло кое-что.

Алла, еще при СССР, подкладывала роскошных женщин (не дешевых шл*х, – такого товара у нее никогда не было), по просьбе КГБ, в постели значимых людей: послов, политиков и просто личностей, представлявших угрозу безопасности Союза. А когда все развалилось, к чертям, ушла работать на вольные хлеба, но, правда, не честным трудом на заводе, а все тем же.

У нее, в штате, были роскошные женщины, и их основная задача состояла в том, чтобы не только удовлетворять нужды клиента, но и выполнять «некие» поручения своей хозяйки, за которые та получала бешеные бабки.

Больше тридцати лет работы. Огромная база клиентов и их секретов!

Через нее столько женщин смогло заработать себе на безбедную жизнь, и укатить жить за бугор из, разваливающейся страны, что представить страшно их число!

Клиенты по всему миру расползлись. И там есть такие личности, что ни Сава, ни, тем более, Марина с ними даже сталкиваться в одном здании не хотели бы. Есть люди, с которыми знакомство лучше не водить!

Сава не какой-то там крутой авторитет. Да, есть связи, деньги, статус, опыт. К нему обращались за помощью, советом, с просьбой урегулировать какой-то вопрос или выступить судьёй в споре. Это сейчас. Про то, что было раньше, Марина предпочитала не знать. Никогда. Она начала на него работать, когда у него было два выхода: либо двигать в политику по настоянию своих «деловых» партнеров и всю жизнь лоббировать чужими интересами, или занять свою нишу в бизнесе, который тогда, вроде бы закрыли. Только те, кому надо, давно купили и оплатили своих карманных политиков, чтобы они готовили нужные законопроекты и собирали голоса, Сава тоже. Правда, через пару лет они нашли выход и стали жить легально. Для него выбор был очевиден, теперешняя ситуация тому доказательство.

Когда ты политик, ты зависишь от чужого мнения, расположения, влияния. Это не высшая ступень власти, нет. Там, по сравнению с обычным криминалом, такие водятся «звери», что мама не горюй. И что может статься с такой «зверюшкой», когда ее должны вот-вот утвердить на весьма высокий пост председателя законодательного собрания? Человек, который не просто решает чему быть, а чему нет, а вхож в круг доверия президента. Он обладает возможностью повлиять на тот момент, который выгоден ему, людям, чьи интересы он представлял раньше и представляет сейчас. И вдруг, появится статья в какой-то мелкой газетенке, что этот человек долгие годы пользовался услугами проституток, причем не дешевых, а значит, на народные деньги купленных, был связан с нехорошими людьми, любит подпольные бои и не гнушается делать ставки на того бойца, который не выиграет, а умрет. Мелкая газетенка прогремит на всю страну, автор статьи прославится посмертно,– это понятно,– а вот что будет со «зверюшкой»?!

Это будет не просто скандал с вмешательством добрых дядек из прокуратуры, это будет полный пиз*ец им всем, потому, что утечку информации такого уровня вычислят быстро и накажут всех, не разбираясь, кто виноват, на самом деле.

Не нужно долго гадать, кто именно эту утечку обеспечил, тут все было очевидно. Вопрос в том, как он это сделал? Разецкий никогда не работал с Аллой, все ее счета и переводы/выводы средств в банки Швейцарии проводила Марина лично, там было много подставных счетов, – вычислить сложно. Никаких документов она не сохраняла, все сжигала сразу. Именно сжигала! Шредер не дает стопроцентной гарантии уничтожения бумажного носителя информации.

– Что значит, не уследила, Алла? Что, твою мать, значит «не уследила»? – заорал Сава.

– Не ори, голова болит! – резко осадила его Маришка и наткнулась на такой взгляд, что лучше бы ей вообще исчезнуть на недельку, другую. – Что ты волком на меня смотришь? Сейчас не виновных искать надо, а думать, как эту ситуацию разрулить!

– Вот и думай!

– Сава, у меня и так проблем вагон и маленькая тележка, я не антикризисный менеджер!

– Ну, так стань им! В чем проблема, дорогая?! С Разецким разберемся потом, ты права! Но выяснить, как он узнал, через кого, придётся быстро!

– Пусть Артем займется, мне некогда будет! У него будут самые широкие полномочия, может хоть допросы устраивать, хоть слежку устанавливать! Но эту гниду пусть мне найдет!

– Я не пойму, вы чего хотите избежать, огласки или уголовного дела?! – Таня все так же ходила из угла в угол, нервно покусывала губу.

Марина давно устроилась на подлокотнике хозяйского кресла, схематично изображала свой план на листе бумаги. Сава стоял ко всем к ним, спиной, и тупо пялился в окно, но вряд ли видел панорамный вид на центр города. Алла спокойно расположилась на диване, пила свое шампанское и казалась невозмутимой, как скала. Но только казалась. Ей есть что терять, и очко у нее заиграло конкретно! Мариша чуяла, что эта старая карга, где-то серьёзно прокололась, вот и примчалась в спешке к Саве. Как же, у них было общее прошлое, о котором лучше не знать. Но Сава был ей должен и, если честно, должок отдал давным-давно, когда Марина провернула фокус с ее капиталом и счетами. Так нет же, мы же жадные до всего! Если был список с именами, и она кому-то растрепала по пьяни, а видя, как эта баба пьет…, ответ ясен. Только расхлебывать всё им, потому что зацепит всех так, что…

– Таня, по возможности, всего!

– Савелий Петрович, даже если мы выкрутимся, то сделаем это точно неправомочным путем.

– Ты думаешь, я этого не понимаю?! – Сава на Таню смотрел зверем, но Марина встревать не стала, Таня и сама может его на место поставить.

– Ты на меня не кричи, я тебе просто перспективы объясняю!

– Ты без перспектив можешь начать, давай идеи какие-то?!

– Идей немного, – хрупкая блондинка обвела всех взглядом и, в упор посмотрела на Аллу. – У Вас сохранилась какая-то картотека данных? База?

– Кого именно, милочка?

– Эмм… Ваших работниц, Вы знаете, где они сейчас, и чем занимаются?

– Конечно, – старая карга надменно вздернула бровь, выпила еще шампанского. – Я следила за своими красавицами. Сава, кстати, давно не видно Сашеньку, у нее все в порядке?

Марина заметила, как тот весь закаменел, подобрался, будто перед прыжком, но сам лишь повернулся к женщине лицом, любезно растянул губы в улыбке и спокойно проговорил:

– Если кто-то узнает, я тебя убью и не посмотрю ни на что. Дружба дружбой, дорогая, деньги врозь.

– Эта поговорка не совсем подходит к ситуации, но суть я уловила, мой мальчик, не кипятись!

Марине хотелось этой выдре надеть ведерко со льдом на голову. Просто передергивало всю, когда слышала такое обращение к своему другу. Какой он тебе, нах*ен, «мальчик»?! Руки чесались прямо! И противно было это слышать, а Сава вот терпел. Театр абсурда какой-то.

– Не хотелось бы прерывать вашу беседу, но может, все же вернемся к нашему Армагеддону федерального масштаба? – язвительно протянула Таня и, мило улыбнувшись, продолжила, когда заметила, что смотрят на нее. – У вас были какие-то договора с вашими девушками? Любые. О неразглашении или что-то подобное?

– Да Бог с тобой, дорогуша! Они все были далеко не идиотками, знали, если начнут болтать, долго не проживут.

– И что, прямо все молчали? – Таня усомнилась в услышанном, оно и не удивительно: бабы любят языками чесать.

Женщина мотнула головой. Конечно, были те, что болтали, а как без этого. Работали на двух хозяев, но и жили, наверняка, недолго.

– Значит никаких юридических документов? Так?

– Никаких.

– Это даже хорошо, а база есть? Нам нужны все!

– Что собираешься сделать? – Сава, наконец, отбросил в сторону свое бешенство и заговорил нормально.

– Наша дама – персона публичная, ее жизнью активно интересуются журналисты, а значит, она имеет право на защиту себя.

– Ты хочешь найти всех этих женщин и подписать договор о неразглашении? – Марина была в шоке от такого решения, она искала какой-то более глобальный способ решения проблемы, а тут…

– Нет, это будет не совсем традиционный договор.

– Ничего не поняла! Мне ваша юриспруденция, что мертвому припарка! – но сердце у Маришки застучало в предвкушении, появился хоть какой-то просвет.

– Мы купим их молчание!

– И что нам это даст?

– Ну, во-первых, подпишем договор о неразглашении любой информации, касающейся нашей прекрасной дамы, а значит, не будем в формулировке упоминать какую-либо работу на нее и клиентов. Это широкая формулировка, и, в данном случае, она нас спасает на какое-то время, и только от прессы. А вот скомпрометированный свидетель, которому заплатили за молчание или, наоборот, за раскрытие информации, прокуратуре и суду, покажется ненадежным.

– Это сгодится, но на первое время.

– Савелий Петрович, я не могу ничего больше предложить со своей профессиональной точки зрения. Если у вас, случайно, нет других идей, помолчите! – Таня не сдержалась, рявкнула так, что Маришка чуть не свалилась со своего места.

Ох, не зря Марина подругу всячески подбивала перейти под свое крылышко, ох не зря!

– У нас не больше недели на все! Мои люди займутся поисками и проследят за подписанием. За вами договор! И Алла, дорогая, деньги за молчание платишь ты!

– Сука ты, Сава! – сплюнула эта, приличная с виду, женщина, поднялась на шатающихся ногах. – Подавись ими!

– Я твою задницу из дерьма вытаскиваю, но себя подставлять не буду! Это твой косяк, значит, и платить тебе, а не нравится, где выход – знаешь, я со своими выкручусь, а вот ты…

Она вылетела из кабинета, хлопнув дверью на прощанье.

– Дрянная баба! – прокомментировала очередное театральное представление Таня. – Я могу ехать? Как только составлю договор, вышлю тебе.

Сава кивнул, а Марина чуть не забыла про ужин сказать:

– У нас семейный ужин, бери своих, и приезжайте вечером часикам к восьми.

– Хорошо! – Таня спокойно забрала свой портфель со столика и пошла к выходу, у двери остановилась. – Савелий Петрович, Вы же понимаете, что нам нельзя давать лишних зацепок, так что без рукоприкладства и принуждения!

– Я тебя понял Таня, понял!

– Тогда до скорой встречи! У меня, кажется, скоро будет, что Вам рассказать по поводу Вашего брака, – сказала и ушла, дверью правда не хлопнула.

С минуту они оба наблюдали закрытую дверь, и только немного успокоившись, посмотрели друг на друга.

– Артем будет очень недоволен, что его отрывают от новорожденной, – грустно заметила Маришка, в мыслях вспоминая, как сама домой летела после работы, лишь бы Илью поскорей на руки взять, прижать к себе, вдохнуть этот незабываемый запах маленького ребенка.

– Будет, но он поймет, Валя думаю тоже.

– Его ждет маленький скандал, а так, живым останется!

Марину отпускало напряжение, буря улеглась внутри, и мыслить уже могла здраво, тем более, что внешнего раздражителя в кабинете уже не было.

– Ну, и как тебе ситуация? – Сава криво ухмылялся, смотря на нее, но она-то прекрасно видела, что одно неправильное слово или интонация, все: спасайся, кто может, бомбанет по полной.

– Дерьмо ситуация, дерьмо! Разецким уже занялись, больше таких сюрпризов не будет.

– Что-то я сомневаюсь, что ты холоднокровно убьешь дорого тебе человека.

– Я имела в виду другое, за ним присмотрят, проследят все его контакты.

– Устроила спектакль для Аллочки?

– Терпеть ее не могу, никогда не упустит выгоды для себя! А трясти перед ней, своей уязвимостью, нет желания.

– Думаешь, сама подставилась?

– Ты думаешь точно так же, зачем спрашиваешь?

– Твое мнение имеет для меня значение, такой ответ сойдет?

– Сгодится, – она хмыкнула, сделала кружок по кабинету, размяла ноги. – Что-то мне кажется, у этой ситуации не из того места ноги растут. Не верится мне, хоть ты убей, что это Разецкий.

– Марина…

– Нет, ты послушай, как-то вовремя все слишком, понимаешь? О его слабости только ленивый не знает, да и не прячется он. На нас стервятники должны были накинуться, а не акулы. Белыми нитками эта подстава сшита, не на того думаем!

– В любом случае, наблюдение с него не снимай, работай, как обычно, с остальным разберусь сам. Только Таню у тебя приватизирую на время.

– Хорошо, – она уже собралась уходить, когда ее остановил вопрос.

– Если придется его убрать, ты это сделаешь?

– Он угрожает моей семье, конечно, я это сделаю!

– Я могу прийти на ужин?

– Что, одному тоскливо живется? – Маришка оглянулась на него, заметила тоскливый взгляд и улыбнулась. – Конечно, приходи, только никаких разговоров о работе при моем ребенке.

– Понял, не дурак!

Вот вроде они опять вляпались в такое гадкое дерьмо, а на душе почему-то спокойно, как никогда раньше.

Самую очевидную причину сразу отмела, не хотела самой себе признаваться, что все дело в Косте, в его словах, в его действиях.

Конечно, во всем виноваты гормоны и хороший «практически» секс.

А что же тогда с ней будет, когда они займутся настоящим сексом, обычным, в миссионерской позе?

Крыша совсем поедет?

Это все огромная ошибка! Какой смысл сейчас завязывать отношения, еще и Костю втягивать в это сидение на пороховой бочке?

Хочется? Да, конечно. Устала бороться одна, барахтаться в этом болоте, хватаясь за соломенные ниточки, что каждый раз рвутся, стоит только крепко сжать, и снова тонуть-тонуть…

Разве она не имеет права на… на что? Вот именно, на что? На хороший секс? Или может, тогда сразу поверить в великую любовь до гроба? Тем более, до гроба тут осталось-то всего ничего, так что можно и поверить. Умереть со «счастливой» улыбкой на лице.

Идиотизм, чистой воды.

Не о том она думает, не о том!

Таня предложила вариант, но слишком хлипкий, призрачный шанс. Если кого-то упустят, хоть одного человека,– а вероятность такая существует, – им всем крышка. Такие скандалы запоминаются надолго, и полоскать, на чем свет стоит, будут всех участников.

Нужен другой вариант, план "Б", а может и "В", так, на всякий случай.

– Марь Сана, в офис?

Вася удивленно смотрел на нее в зеркало заднего вида, но терпеливо ждал указаний.

– Давай кружок дадим, мне подумать надо.

– Кружок, так кружок!

Водитель завел машину, аккуратно вырулил со стоянки…

Последнее, что она успела увидеть, это летящую на невероятной скорости в их машину темную газель.

Резкий удар и звук разбиваемого стекла, скрежет сминаемого метала. Мерзкий звук.

Отвратительный хруст ломаемых костей. Чьих? Ее или Васи?

Чей-то крик, скорей ее собственный.

Боль, яркая вспышка боли, такая сильная и адская во всем теле сразу, а потом спасительная темнота…

ГЛАВА 12

– Мне нужно, чтобы ты сейчас держал себя в руках! Ради Ильи, возьми себя в руки!

Сава припечатал Костю к стене, приложил об нее не слабо, так, что в ушах зашумело и, тупой болью в затылке загудело.

Но Костя физически не мог успокоиться. Его трясло. Колотило. В голове туман и никаких связных мыслей. Тупая ноющая боль за грудиной не давала дышать, думать, говорить. Она жгла огнем, яростным и ненавистным огнем выжигала все чувства.

Эмоции калейдоскопом кувыркались внутри. И не было никакого постоянства или системы повторения.

Его бросало из холодного страха в жгучее отчаянье. Потом накатывало безразличие ко всему, опускались руки. Затем, по-новому, вставала ярость перед глазами, начинало трясти, лихорадить, и он срывался на крики, бросался на друзей, на людей, бил кулаками стену, пусть костяшки уже давно в кровь сбиты, и боли он не чувствовал совсем, она не могла его отрезвить.

Даже на рык Савы не реагировал.

Он был, как бешеный раненый зверь, метался по клетке, искал выход, чтобы добраться до самого главного и родного, но не находил, затихал на пару минут, переводил дыхание и начинал по-новому.

«Только не умирай! Только не умирай, черт возьми! Ты не можешь вот так умереть, когда я только тебя нашел! Не можешь!!!»

Сава снова схватил его за грудки, встряхнул, опять приложил головой об стену.

– Мне нужно пару часов, слышишь! Пару часов! И врачи смогут ей помочь!

Туман в голове был таким вязким, гул мягким, но он смог вычленить из непонятных Савиных слов самое главное, и потому, наверное, замер на секунду, а Саве больше и не надо было.

Мужчины смотрели друг другу в глаза и видели понимание одним другого.

Ради Марины оба пойдут на все!

Костя – на обман, предательство, даже расставание с ней самой, с сыном. Только бы Марина смогла выжить, остальное, значения больше не имело. Весь мир мог идти лесом, по известному адресу, для него во всем этом чертовом здании значение имели только два человека!

Сава был способен на большее, они оба это прекрасно понимали. Но, делиться своими планами не намеревался по одной простой причине: Костя не сможет потом, после… Марине соврать, просто не сможет. А значит, не должен знать никаких подробностей: кто это будет, добровольно или нет,– ничего абсолютно!

У них каждая минута, каждая секунда была на счету, так какого хрена Сава здесь?!

– Иди, я в норме! – Костя резко оттолкнул руки того от себя, мотнул головой, прогоняя наваждение и боль.

Но Сава с места даже не сдвинулся, стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на него настороженно.

– В норме я! – рыкнул зло. – Вали и делай, что обещал! У нас времени нет на эти, бл*дь, сантименты!

Мужчина молча кивнул и хлопнул дверью, ведущей в приемный покой. Костя же остался стоять на лестничном пролете.

Смотрел в одну точку, думал, отказывался верить в то, что произошло. Но вот он обводит взглядом чертову лестницу, стены, выкрашенные в отвратительный мятно зелёный цвет, дышит запахом больницы, и его снова начинает накрывать ярость и такое бешенство, что темнеет перед глазами, руки сжимаются в кулаки и из горла рвется наружу даже не крик, а вой!

Утро было невероятным! Потрясающим! Фантастичным! Он не помнил, когда чувствовал себя таким счастливым и свободным от всего. Просто потому, что доставил своей женщине удовольствие. Своими пальцами ловил ее оргазм. Глазами видел, как меняется ее лицо от желания. Слышал, как стонет и изнемогает, просит стонами и движениями не останавливаться.

И глаза.

В ее глазах он увидел то, что даже и не надеялся увидеть.

В них были не только ответная страсть и желание, но и отголоски его собственных эмоций. Какое-то недоверчивое и робкое чувство влюбленности пока что, потребности быть рядом, говорить, доверять, касаться, чувствовать друг друга ночью в одной постели.

Первый большой семейный ужин, запланированный на вечер.

Илья, который не стал задавать вопросы по поводу, что же папа делал в кровати мамы утром, но при этом, моська такая довольная у него была, и улыбка с лица не сходила, что и без слов было понятно,– сын рад. Просто рад!

И Костя был рад не меньше!

Марина стала для него главной! Осью, вокруг которой начинает вращаться его мир, его мысли, его чувства. Он ловил себя на том, что где-то в подкорке, фоном, когда занимался делами, вел переговоры или разбирал бумаги, в мыслях была она. Чаще хотелось видеть ее, слышать, касаться. Ему было мало всего этого. Мало ее мыслей, ее слов, ее чувств. Хотелось намного большего! Чтобы знать все! Быть для нее всем! Стать ее центром вселенной! Чтобы так же сходила сума от жажды, от мыслей. Чтобы выла по ночам от невозможности удовлетворить желание в его теле, чтобы было мало всего.

Когда он успел стать таким жадным?

Не важно, уже ничего из этого не важно!

Когда погибли родители, Косте казалось, что его жизнь раскололась на «до» и «после».

Костя был не прав.

Жизнь раскололась на «до» и «после», когда ему позвонил Сава, точнее дозвонился до его секретаря, вытащил с совещания и сообщил сухим голосом:

– Марина в больнице, ситуация серьезная, приезжай.

Вот это и был его переломный момент, когда все сомнения в собственных действиях еще были. После, – ничего. Пустая голова, дрожащие руки, и «грудная жаба» сдавливала за грудиной. Кровь стыла в жилах. И страх. В жизни никогда и ничего так не боялся! Но полчаса, пока ехал к клинике, были хуже смерти. Он не мог отвлекаться ни на что. Простые действия и простые мысли.

Повернуть налево.

Повернуть направо.

Прибавить скорости.

Еще прибавить скорости.

Резко на тормоз, мимо сознания промчаться мысли, что чуть не сбил пешехода на переходе, но плевать, мысли о другом.

Точнее, мысль всего одна.

«Не умирай!»

Потом начался настоящий ад!

Марину оперировали наверху. Васю тоже.

Оказалось, в них въехала на полной скорости газель, водитель скрылся с места преступления, хоть не ясно, как, на хр*н, ему это удалось? Он совсем не пострадал? Это что, бл*дь, за машина у него такая волшебная?

Как Марина оказалась на той дороге? Она ведь собиралась только после обеда ехать в офис?

Бледный, как смерть, Сава ему объясняет, что у них была встреча, что возникли проблемы с общим заказчиком, и им пришлось срочно решать ситуацию.

И Костя срывается, начинает кричать, а потом просто бьет Саву. По печени, по корпусу, в челюсть, чтоб до крови, чтобы кто-то или что-то сумело унять его ярость и его страх.

Подлетает Артем, тоже что-то начинает орать, пытается его оттащить от Савы, а тот даже защищаться не стал, дал возможность Косте выпустить пар немного. Сплёвывает кровь на пол и смотрит на него спокойно и без претензий:

– Всё? Или ты еще мне в жилетку поплакать хочешь?

А у того слов нет!

Какие, к чертовой матери, могу быть слова, когда нутро узлом свернулось? Кислота в желудке вот-вот все брюхо проест, и он сам будет на кровавое месиво похож? Какие тут могут, твою мать, быть слова?! Он мыслить связно не мог!

Он не помнил, как успокоился, как звонил Диме и что говорил, но через полчаса в приемном покое клиники стало слишком тесно.

Таня зареванная, нервно теребящая ремешок сумки, сидела и смотрела в пустоту, Дима пытался что-то ему втолковать, но, если честно, он слышал только далекий гул его голоса, а понимания слов не было.

Потом приехал Саныч, бледный и нервный, но с такой каменной рожей, что кулаки вмиг зачесались, и стало невыносимо сидеть и слушать их причитания, всхлипы и переживания.

Что, бл*ть, они переживают?! Будто Марина для них значит то же, что и для него? Какое право они имеют вот тут стонать и реветь, когда это у него снова пытаются забрать самое дорогое и ценное, что было в жизни? Какое право?!

Он их всех ненавидел в эту минуту, люто, до дрожи в руках.

Они ничего не знают о ней. Не знают!

Не знают, что она жила все эти годы каждый новый день, как последний, что эта ситуация не самое страшное, что могло произойти. Что она могла умереть просто на улице, и никакая скорая не успела бы приехать, у нее просто могло остановиться сердце.

И, наверное, им всем надо как-то порадоваться, и ему тоже.

Но не мог.

Не чувствовал ни радости, ни горя.

Только страх, липким холодным потом прокатывающийся по позвоночнику. Такой, что вызывал дрожь по телу, и кажется, у него каждая клетка заполнилась им, каждый нерв был напряжён. Сердце в груди бухало бешено, надрывно, вот возьмет и остановится сейчас, перестанет биться, если Марина…

Нет! Она никогда не сдастся! Никогда!

Она сильная. Храбрая. Невероятно стойкая. Закаленная, этой дерьмовой жизнью. Будет цепляться за жизнь зубами, ногтями, но не сможет сдаться. Если не ради себя и его, то ради Ильи.

И тут его бабахнуло.

Илья!

Где он?! Что он?! Ему сказали? Что ему сказали? Где его сын?!

Но он даже не успел эти вопросы задать окружающим, как к ним вышел молодой врач в белом халате, с булыжником, вместо лица:

– Ситуация очень серьезная. У Марины Александровны серьезные повреждения печени, большая кровопотеря, но все отягощается ее болезнью. Во время операции сердце останавливалось, но мы сумели его запустить. Боюсь, что дальнейшие наши действия только навредят. Мы уже позвонили в донорскую службу, Марину Александровну продвинут в листе ожидания, и мы займемся пересадкой сердца, как только найдется подходящий донор. Пока будем наблюдать. Но ситуация опасная, вам всем нужно быть готовыми к худшему.

Врач ушел, а ошарашенные новостями люди остались. Первым в себя пришел Саныч, и почему-то посмотрел на Костю, требуя ответа от него.

– Я… Я не понял, какая пересадка сердца? – хрипло вымолвил Сан Саныч.

Он надвигался на Костю угрожающе, но тому только этого и надо было, чтобы крышу сорвало, все предохранители к чертям полетели… Он был похож на бак, полный бензина через край, нужна только спичка и смертник, тот, который эту подожжённую спичку в него бросит.

– Саша, успокойся! – Таня резко вскочила и встала между ними. – Здесь не место!

– Мне кто-нибудь объяснит, что происходит?! Где была охрана?! Куда ваши гребаные умельцы смотрели, когда мою дочь какой-то мудак в асфальт закатывал?! – взревел мужчина.

Костя просто вышел на лестницу. Сбежал от вопросов, от взглядов. Не мог вынести. Не знал, как отвечать, что говорить. Должен ли он вообще это делать?

У него не было никакого права что-то решать. Он никто для нее. Просто мужик, который заделал ей ребенка.

Это ее отец может принимать решения, требовать, указывать.

Не Костя. Это бесило, выводило из себя, и он бросался с кулаками и криками на стены.

Бил. Орал. Снова бил. Снова орал.

Два часа.

Перетерпеть два часа, и он будет решать.

Врачи сделали все возможное. Спасли ей жизнь. Отстрочили на время смерть. Но дать разрешение на пересадку может только Марина или ее муж, даже не отец и не мать. По всем документам, а она подготовилась и распорядилась, принимать за нее решения может либо ее законный супруг, либо Савелий Петрович Шахов.

Она его женщина! Только его! И ему решать!

Марина сделала ставку на благоразумие Савы, а тот сделал ставку на чувства Кости. Угадал.

У Кости не было выбора, он его себе не дал.

Его женщина будет жить! Все! Точка!

Она может ненавидеть его после. Она вообще может ненавидеть его, жизнь, мир, чертову вселенную,– без разницы. Главное, что она просто сможет жить и чувствовать. А то, что все это будет, сомнений не было. Просто, ему нужно перетерпеть и не слететь с катушек от страха и пустоты все пару часов.

И не дать этого сделать Илье.

Огляделся вокруг.

Все те же стены. Мятные. С грязными разводами его кровавых отпечатков.

Вышел к родным, тихо прикрыл за собой дверь.

Обвел их взглядом. Может и неправильно, что он сбросил все объяснения на других. Артём сидел возле Саныча, ничего не говорил, просто сидел. Таня растерянно смотрела по сторонам, дрожала и жалась ближе к Диме, тот что-то шептал ей на ухо.

И от этого трогательного семейного счастья друзей, его такой темной злобой накрыло, так переклинило! От злости, разноцветные пятна перед глазами появились, дыхание сбилось, и он чуть было не начал орать, что они не имеют права радоваться и быть счастливыми, пока Марина там борется за свою жизнь, но вовремя прикусил язык.

Это не только Маринина семья, но и его.

И они любят Марину. Дорожат ею, не меньше его самого.

Хотел спросить, где Илья, но развернулся и пошел на улицу. А там дождь вдруг начал лить.

И он стоял под холодными злыми каплями дождя, дышал полной грудью, смотрел на хмурое серое небо.

Пытался задавить свой страх и свой гнев. Пытался думать оптимистично. Уговаривал себя, что их история только начинается. Что ему еще придется бороться с Мариной за ее любовь, за ее доверие, за ее верность. За нее, с ней же самой.

Он не будет просить прощения, но будет рядом. Не собирается отступать больше. Ни за что!

Только понял недавно, что всегда она была с ним. Светлым воспоминанием. Страстным наваждением. Тайным желанием. Но, так или иначе, Марина была в его мыслях. И давно стала его частью. Под кожей у него. В крови. У него крышу сносило, когда она рядом, еще больше сносило, когда Марина была далеко. Рука начинала тянуться к телефону, чтобы позвонить и услышать голос, написать смс и спросить, чем она занята. Приходилось себя одергивать, напоминать, что она не давала ему такого права, даже намеков на такое не было. Только с каждым днем потребность в ней росла, становилась невыносимой, и он сдавался: звонил и писал. Говорил какую-то ерунду, придумывал причины, чтобы вечером задержаться и побыть рядом чуточку дольше.

Когда успел настолько привязаться? Не понял. Не заметил, как поменялись полюса в жизни.

А что теперь будет?

Кто даст ему стопроцентную гарантию на благоприятный исход? Кто? Бог? А он есть? Сава? Сам Костя? Кто?!

Невыносимо было думать, гадать и не знать, что его ждет дальше? Не находились правильные слова ни для себя, ни для других. Есть ли они вообще, эти правильные слова, когда человек, которого ценишь и которым дорожишь, вдруг может прекратить жить?

Костя не спрашивал и не интересовался, кто и зачем. Хоть и были подозрения, но месть оставил на потом. Точнее, то, как он будет действовать дальше. Будет ли жить эта паскуда Разецкий, зависело напрямую от этих двух часов.

Неизвестность страшит, хуже самой смерти, хотя куда уж хуже?!

Только представил себе на секунду, что все… просто все.

Выйдет врач и скажет:

– Мы сделали все, что могли. Нам жаль. Примите соболезнования.

Таня хлопнется в обморок, Саныч схватится за сердце, Сава и Артем останутся стоять с каменными лицами, а у него сердце из груди вырвут, растопчут, порежут на куски. И внутри, из самых мерзких темных глубин сознания, вынырнет наружу желание не крушить, не убивать, не мстить. Нет. А просто пойти к ней. Последний раз вдохнуть ее запах. Прикоснуться к еще теплой нежной коже. Поцеловать. А потом лечь рядом и просто умереть.

Потому что, без сердца ты не можешь жить, никто не может жить без своего сердца.

И он не сможет. Продержится какое-то время, а потом ляжет и умрет.

Потому что мир перестанет быть привлекательным. Солнце перестанет греть и освещать всё красками. Не будет больше ничего важного. Все станет тусклым и пустым. Пресным. Потеряет свой вкус. Свою значимость.

Он эгоист до мозга костей. Чертов эгоист!

Илья его не удержит здесь.

Плохо так говорить. Неправильно.

Но как есть.

Сын не сможет его удержать надолго.

Год-два, пока сам Илья не подрастет, и время не затянет его раны, но не больше. Бывает такое, что дети – это важная часть жизни, но самым главным, тем, что делает тебя самого живым, является другой человек. Твой человек. Не твоя половинка, нет. Отрежь от тебя половину, и ты проживёшь, как-то, но проживёшь.

А твой человек, он должен всегда быть рядом. Близко. Как можно ближе. Чтобы дышать одним воздухом. Чтобы думать одними мыслями.

Марина – его человек!

Так и стоял под этим проклятым дождем. Ждал чего-то. И оно случилось!

Холодная детская ладошка прикоснулась к его ладони. Схватила крепко и сжала сильно, дернула, привлекая его внимание.

Илья.

Сын стоял рядом, вцепился в его руку и смотрел на него, задрав голову вверх, серые глаза блестели слезами, но он стоически их не замечал, только носом шмыгал и смотрел на него, ждал.

– Иди сюда! – прижал сына к себе, стиснул руками мальчишеские плечи. – У нас все будет хорошо, слышишь?!

Илья зашмыгал громче, плечи затряслись от рыданий. Он – маленький мальчик, который узнал, что его самый родной и близкий человек, самый дорогой и важный, может умереть. И ему страшно. Страшно потерять свою маму!

Костя помнит, каково это – потерять свою маму. Хрупкую. Красивую. Умную. Мудрую. Любимую маму!

Прижал сына к себе еще сильней, успокаивающе гладил по тонкой спине, что-то говорил. А у самого мороз по коже мурашками пробежался, и тряхнуло его снова так, что помутнело перед глазами и качнуло из стороны в сторону.

Осознанием шибануло!

Костя не один. Илья! У него тоже горе. Та же пустота. Тот же страх. Неверие. Та же неизвестность пугает.

Только единственной константой в мире его ребенка был он сам. Только он мог дать ему силы пережить все это. И неважно, сколько времени это займет. Но только Костя мог помочь сыну справиться и пережить весь этот ужас и кошмар.

Костя не один в своем горе.

Их двое.

И Марина самая-самая для них: важная, ценная, любимая. И они не могут ее потерять. Не могут! И не потеряют!

– У нас все будет хорошо, слышишь?! Все будет хорошо! Наша мама сильная, ты же знаешь, она выкарабкается! У нее другого выхода нет!

Косте казалось, что сын его не слышит, но Илья вдруг замер, поднял на него полные слез и невыплаканной боли и страха глаза, посмотрел недоверчиво, но с такой дикой надеждой и отчаянным желанием поверить, что Костя не мог замолчать:

– Вот увидишь, мама справится! Она нас никогда не бросит, Илюх, никогда! Ты же знаешь, да?!

Мальчик кивнул, уткнулся макушкой в Костин живот и снова заревел, но теперь, кажется, облегченно.

Костины слова его немного успокоили. Немного.

Но что, если Костя соврал?

Что, если… если выйдет по-другому?

Как Косте жить после этого?

Как смотреть в глаза Илье?

Перед глазами стояла Марина, эта ее дурацкая насмешливая самоуверенная улыбочка, даже чуточку презрительная. Она смотрела на него и, как бы, подначивая своим взглядом, говорила ему: «И что ты сделаешь? А, Костя? Опять сбежишь? Опять спрячешься? Замкнешься и будешь снова всех ненавидеть за свою боль? Да, Костя?»

Нет!

Ему не потребуется ничего этого!

Марина будет жить! Будет на него злиться, потому что потеря контроля для нее «хуже смерти», будет его проклинать и беситься. А он будет рядом, несмотря ни на что. Продаст все, и купит соседнюю квартиру. Будет мозолить ей глаза. Будет ее доводить до бешенства. До ругани. До угроз. Все у них еще будет!

Потому что Марина будет жить!

Другого выхода у нее просто нет.

Ни у кого из них нет права сдаваться.

Два солнца и одна земля.

Она его человек! Она человек Ильи! Она будет жить, несмотря ни на что!

ГЛАВА 13

У него затекли ноги, – ужасное ощущение, будто тысяча иголок по всей поверхности одновременно начинают колоть, под кожу вонзаются и лезут еще глубже, но встать и размять их не мог. Проснулся оттого, что все тело свинцом налилось, и от кошмара его начало колотить нервной дрожью, но сумел взять себя в руки, быстро успокоился и не разбудил Илью.

Лицо руками растер, сделал глубокие вдохи, чтобы кошмар этот перед глазами не стоял.

Сын спокойно спал, полусидя на сиденье рядом, но при этом часть туловища и голова спокойно лежали на коленях самого Кости.

Сонно взглянул на наручные часы, отметил, что проспал два часа, скоро должен вернуться Саныч и сменить Костю.

Не находил в себе сил, чтобы повернуться лицом к, стоящей в палате кровати. Просто не мог физически выносить это зрелище: Марина вся в трубках, проводах; мертвенно бледная, худая; трубка, торчащая изо рта, благодаря которой она все еще дышала, а значит жила.

Ненавидел все это. Ненавидел!

Но не мог не приходить.

Не мог не слушать писк приборов, гудение этого чёртового ИВЛ.

Каждый раз с замиранием сердца слушал ее пульс на приборе. Мог подойти и взять ее ладонь, едва теплую, вялую, будто неживого человека, найти на запястье точку и, собственными пальцами ощущать, как бьётся новое, сильное сердце.

Только Марина не просыпалась.

Он убеждал Илью в этом: мама просто сильно устала и ей надо восстановиться.

Практически точь-в-точь повторил слова всех врачей. Что такое бывает. Что истощенный организм должен восстановиться. Наверное. Но с ними такое за что?

Месяц прожил, как в аду. Хотя почему, как? Это ад и есть!

Жить и не знать, что будет дальше с тобой, с твоим ребенком, с твоей женой!

Ждать. Жить ожиданием улучшения… или ухудшения.

Держаться изо всех сил, чтобы не сорваться и не начать творить вещи, о которых потом будешь всю жизнь жалеть. Молча стиснуть зубы, держать сына за руку и убеждать обоих, что все будет хорошо. Брать неизвестно где силы на это терпение, на такую жизнь, и делиться с другими, быть для них опорой.

А ему кто, хоть каплю веры даст? Хоть чуток? Его веры становится мало. С каждым днем, часом, минутой.

Он уже проходил через это. Видел, как безуспешно врачи борются. Видел. Помнил. Пережил.

А сейчас переживет? Уверенности в утвердительном ответе не хватает.

****

Месяц назад Сава исполнил сказанное.

Через два часа у Кости на руках было свидетельство о заключении брака между ним и Мариной, со всеми подписями, печатями. Не придраться.

На возмущение остальных, такими методами, ему было плевать. Класть он на всех хотел. Его поняла только Таня, ничего не сказала. Подошла, села рядом, обняла Илью и его самого за руку взяла, вцепилась, как клещ, ногтями впилась.

Он был ей благодарен: за эту молчаливую поддержку и за это понимание ситуации.

Докторам Сава объяснял все сам, и уже через час Марину снова оперируют, по больнице бегает Золотарева с видом хозяйки и раздает указание всем подряд. И ей Костя тоже был благодарен.

Санычу накапали корвалол. Неле тоже. А потом их всех к ним домой отвез Олег. И стало легче дышать,– беспокоиться и об их состоянии здоровья он не мог, ему бы самому корвалол этот хряпнуть, на всякий случай.

Он все думал, кто и зачем?

Разецкий? Да, у них с Мариной были нехилые разногласия. Деньги, компания, связи, – все стояло на кону, и этот недопонятый гений мог бы и пойти на крайние меры, но уж очень все наигранно выглядит, сработано грязно. Слишком просто.

Нельзя допустить ошибку и складывать все «яйца» в одну корзину.

Марина всегда была перестраховщицей, и на такой случай давно предусмотрела несколько вариантов развития событий. Разецкий идиотом не был, а значит, действовал бы по-другому, потому что, в случае смерти Маришки, все достанется Илье, а пока сыну не исполнится восемнадцать, за всем «добром» будет присматривать либо он – Костя, либо Сава. И никто из них ему не даст ни гроша, – это в лучшем случае. А в худшем… утопят его в его же собственном дерьме по самые уши.

Не понимать такого расклада Андрей не мог. Такая ошибка ему слишком дорого бы обошлась. Нет.

Тут что-то другое. Что-то личное, не связанное с бизнесом напрямую.

Или остается еще один вариант.

Тем, кому положено знать, с кем Марина тесно сотрудничает, и если предположить, что вся эта дурно пахнущая ситуация была Саве предупреждением…

У него снова кровь забурлила, огнем яростным загорелась, и черной яростью все перед глазами покрылось. В голове пустота, ничего кроме желания убить и размазать по стене Шаха, суку, из-за которого Марина оказалась на больничной койке.

Будь он моложе, то сорвался бы. Пошел вымещать свою злость.

Но не имеет права ошибиться. Не сейчас.

Как бы он сам не относился к такому «сотрудничеству», но Сава не был паскудой. Этот мужик был частью, теперь уже и его семьи тоже.

Помог. Сделал невозможное, и сейчас у Марины есть не призрачный шанс, а самый что ни на есть, реальный.

Так что… глубокий вдох, потом еще один, и еще. Руки перестают дрожать и только сильней стискивают плечи Ильи и ладонь Тани.

Дышать и успокоиться.

Думать дальше.

Рассмотреть все варианты. Любые. Даже самые абсурдные. Проверить всех, с кем спала за последние годы, с кем общалась. И найти ту дрянь, которая практически лишила его жены и матери его ребенка.

Но просить об этом Саву или же Артема он посчитал глупо и нецелесообразно, учитывая их возможную косвенную вину. Нет.

Аккуратно высвободил свои руки. Поцеловал Илью, обнял благодарно Таню, и под внимательными взглядами остальных, вышел на улицу, но дальше крыльца клиники идти не стал, дождь так и лил.

Курить хотелось страшно, до зуда в пальцах, до темных точек перед глазами. Только вот, когда Илья увидел несколько часов назад в его пальцах сигарету, посмотрел на него так уничижительно и презрительно, что и слов лишних не нужно было говорить, и так все ясно.

Илья, практически одним своим взглядом, обвинил Костю в эгоизме. Просто посмотрел, как бы говоря этим взглядом ему: «ты хочешь меня и отца лишить, да? Так ты обо мне обещаешь заботиться?»

Не закурил тогда, бросил сигарету на землю, а дождь довершил уничтожение бедной сигареты.

И сейчас хотел курить. Терпкий успокаивающий вкус на кончике языка практически начал ощущать, но руки в кулаки сжал. Разжал. И по новой. Костяшки сбитые болели, сукровицей сочились. И ему хватало этой физической боли, чтобы очнуться и понять. Курить он больше не будет. Никогда!

За очень короткий промежуток времени он примерил на себя несколько нетипичных, для его прошлого образа жизни, ролей: муж, отец. И ему чертовски нравилось быть отцом! Когда все твое существо сосредотачивается на одном единственном ребенке. Невероятное ощущение подъема, эйфории какой-то. Когда гордость за достижения сына переполняла, разрывала на части, и от радости хотелось кричать. Смотрел на его тренировки по фехтованию, волновался, чтобы не поранился. Хотя, видел, сам на ощупь проверял и костюм, и учебное снаряжение. Но страх был. И уже не исчезнет. Это нормально: бояться за своего ребенка. Думать, планировать свою жизнь для него. А еще Костя стал «мужем». Как только Марина рассказала ему все, он уже мысленно примерил на себя этот статус. Тайно. Как последний дурак. Чуть ли не грудь колесом выпячивал от собственных мыслей. Он хотел быть для нее большим. Не другом. Не братом. Мужем. Самым родным и любимым!

Теперь примерил на себя еще одну роль. Неожиданную.

Костя стоял на крыльце, дышал влажным воздухом, наполнял легкие свежестью, мозги себе прояснить пытался, чтобы адекватно оценивать информацию и думать.

Заметил бредущую, тяжелыми шагами, женщину и не сразу смог распознать в этой, согнутой горем к земле, женщине, Любашу. Хохотушку и веселушку, шутницу, и просто, широкой души человека. Горе ее не красило, оно вообще никого не красит.

Нервные резкие движения, тяжелый шаг, сгорбленная спина, и смотрит только себе под ноги, но упрямо идет вперед.

– Люба, что Вы здесь делаете?

Она недоуменно вскинула на него взгляд, и, кажется, даже не узнала. Глаза пустые-пустые, полные невыплаканных слез, но зубы вместе стиснула, стоит и смотрит на него.

Костя к ней на шаг приблизился, хотел руку протянуть, чтобы на скользких ступеньках не упала, а она отскочила от него, как от прокаженного.

– Люба, что с Вами?

Ей хоть сказали про Васю-то? Видимо, не сказали.

– Люба, Вася жив. Жив! – со всей убежденностью, что смог, из себя выдавил, смотря женщине в глаза.

Они оба на минуту замерли. Так и стояли. Он на крыльце и под крышей. Она перед крыльцом, под открытым небом и дождем. Смотрели друг другу в глаза. Он забыл, как дышать, боялся, а вдруг и ей плохо станет? Марина его точно укокошит, – своих помощников по дому она любила с особым пиететом.

– Живой? – тихо прошептала, но Костя услышал или скорей прочитал по губам. Бедная женщина не знала столько времени, что с ее любимым мужем. Думала, умер, и никто не мог ей сказать, что водитель пострадал не сильно, в отличии…

– Живой, пострадала вся правая сторона тела, но там только перелом и пара трещин, никаких серьезных повреждений. Будет жить ваш Василий! Будет жить!

Женщина застыла. Стояла, мокла и глупо так, по киношному, хлопала глазами, будто не в силах была понять то, что Костя только что сказал.

Уже, было, к ней сунулся, со ступеньки вниз спустился, а она вдруг оседать начала прямо на асфальт и зарыдала так, что у него мурашки по коже побежали. Еле подхватить успел, оглянулся, может из медперсонала кто-то рядом был, ей же успокоительного надо дать.

Вся до нитки промокла, холодная, задыхаться начала от плача. Бормотала себе что-то под нос, он еле расслышать смог:

– Господи, живой, бестолочь, живой! – всхлипнула, воздуха глотнуть смогла. – Сама убью, по башке скалкой дам, я ж чуть не умерла! А он живой, значит! Живой! Божечки, живой!

Он так и стоял, слушал. Как-то пытался утешить ее, но, если откровенно, получалось так себе. Хреновый из него утешитель. Сжал женщину в своих руках посильней, перетащил под навес крыши, раскачивался вместе с ней, как маленького ребенка качал.

– Живой он, живой! – убежденно повторил.

Костя никогда не обращал внимания на их статус. Ну да, знал, что они семейная пара. Муж и жена, а далее по тексту. Детей у них своих нет. Так и живут на работе, сколько себя помнят. Но не обращал внимания, не придавал значения этой паре, их семье.

По сути-то, у Любаши, кроме Василия, совсем никого нет. Только муж. Один единственный родной человек. И когда ты не знаешь, что с ним, где он, жив ли,– это страшно. Любаша такого не заслужила.

Довел ее до приемного покоя. Сдал на руки, подбежавшему медбрату, и велел дать успокоительное, а то мало ли чего с ней случится от переживаний,– возраст все ж таки.

Но возвращаться обратно к Илье и остальным пока не собирался.

Снова вышел на улицу, осмотрелся.

День-то хороший был.

Дождь вон идет, зелень вся ярче стала, жара городская не давила так. Хорошо. Только сердце не на месте, смутная тревога грызет, не дает покоя мысль.

Все не вовремя. А может, наоборот, чересчур вовремя.

Было ли это реальным покушением? Сомнения есть. Тот, кто заказал, не знал про болезнь Марины, иначе нанял бы киллера, чтобы наверняка: снайпера стреляют в голову, и контрольный,– в сердце. Можно было взрывчатку в машину подложить, и тоже наверняка было бы все.

Нет. Ее не хотели убивать.

Способ странный. Авария? Серьезно?! Та газель, с какой скоростью ехала? Сотня? Меньше даже. Маришкин мерин не всмятку же весь, пострадал да, людей покалечил, но убивать никого не собирались.

Тогда что? Хотели на время вывести из игры? То есть, ответы надо искать у нее на работе?

Или личное?

«Марина, если бы ты только знала, что я думаю и что чувствую сейчас…»

Хотя нет, лучше ей не знать. Испугается от накала, от мощи, спрячется, убежит. Нет. Лучше пусть не знает. Он ей потом обязательно расскажет. И покажет тоже.

Еще раз огляделся. Прошелся туда-обратно, потом еще раз.

Достал мобильник и нашел в контактах нужный номер.

Недолгое ожидание, несколько долгих гудков и зычный голос начальника службы безопасности прозвучал на другом конце:

– Да, – рыкнул недовольно.

– Мне нужна вся информация по поводу этой аварии, я хочу знать, кто и за что, Руслан, ты понял?!

– Понял, – напряженно ответил тот и точно уже начал что-то делать.

– Смотри камеры видеонаблюдения, все что найдешь. Мне нужно знать, кто был за рулем, по чьему приказу действовал. Найди эту тварь и привези ко мне!

– Ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь! Какая-то гнида чуть не убила мою жену! Ты найдешь мне его, плевать, какими способами ты это сделаешь, но чтоб через два часа у меня на руках была хоть какая-то информация! Ясно?!

– Я понял, уже работаю. Могу я Олега подключить?

– Олега да, но с людьми Шаха будь осторожнее, мне не нужны разборки еще и между семьями.

– Я могу действовать, как сочту нужным?

– Ты можешь работать так, как тебе удобно, главное результат! Нужно начать допрашивать всех домашних? Начинай. Нужно кого-то купить? Покупай. Но найди мне этих тварей, Руслан!

– А дальше что с ними делать? – вкрадчиво задал интересный вопрос.

Костя, пока говорил, измерял шагами крыльцо, но после вопроса остановился, задумался.

– Все зависит от того, кто это будет. И, Руслан, найди Разецкого, у меня к нему много вопросов накопилось.

– Уже работаю, – бросил на прощанье и отключился.

Снова потекло медленно время ожидания. Он возвращался к своим, сидел рядом с Ильей, держал его за руку, но молчал. Оба молчали, у них слов не находилось ни для утешения, ни для чего-либо еще, просто слов вообще не было. Сердце одно на двоих колотилось, как бешеное, и руки мелко дрожали. Страх всё заволакивал, и думать о чем-то другом становилось невозможным. Сознание в ловушку угодило, тонуло в страхе, как муха тонет в сладкой патоке меда, умирает медленно. Вот так же и они оба, тонули в собственном страхе, не в силах позвать на помощь. И только руки крепче стискивали, чтобы собственные крики сдержать.

Он не выдерживал, срывался. Уходил. Колотил до боли знакомую стену, и ни один живой человек не мог его успокоить или остановить. Ему нужна была эта физическая боль, она не давала ему окончательно слететь с катушек.

Бил. До новой крови. До ярких точек перед глазами. До онемения в кистях, когда все, предел, не ощущаешь ничего, но знаешь, что там у тебя и трещины, и кожа, кусками кровавыми выглядит.

Брал у медсестер бинты, заматывал. И шел к Илье.

Больше для него в тот момент никого не существовало.

Пятнадцать минут, что его не было, сын был возле Тани, потом прилетел взволнованный Кирилл и сменил её.

Дети детей проще понимают, всегда. Есть между ними какая-то связь, чувствуют другу друга. И когда Костя уходил, Илье было спокойнее возле Кирилла, а это было главным и важным.

Снова садился возле сына. Тот сразу хватал его за руку, крепко сжимал, а Костя терпел, от боли в руках шипеть хотелось, но терпел и думал, размышлял. Боль отрезвляла его, позволяла думать.

Только стоило в пустые глаза сына заглянуть, как все мысли пропадали. И становилось страшно еще и за него. Он сам прекрасно помнил, каково это быть сыном, который вот-вот может потерять свою маму. И весь тот ужас и страх ни с чем сравнить нельзя. Пусть Костя был старше, и отношения с мамой были совершенно другие, но от боли это не избавило, от вины тоже. И он боялся за сына, что тот начнет винить себя (глупо и бессмысленно), но будет винить именно себя.

И тело снова прошибало холодным потом и нервной дрожью. Вздрагивал весь.

Сразу притискивал ребенка к себе, укутывал руками, прятал от горя, от страха. Шептал на ухо, успокаивал, делился своей верой.

Только хватало ненадолго, и когда не мог сидеть, не мог сдерживать собственный характер, собственную боль и страх, срывался и уходил.

Снова бил. Орал. Что-то Марине кричал, надеясь, что она его услышит, иррационально, но почему-то думал, что услышит и поймет, будет бороться.

И возвращался обратно к сыну.

Так прошло несколько часов, по одной схеме действовал, как заведённый. Пустота внутри образовывалась. Страшная. Потому что там не было уже веры, надежды. Только отчаянная боль. И он гнал ее из себя, болью выбивал.

Не мог. Не имел права сдаваться.

А потом, через три с половиной часа позвонил Дарчиев, и стало совсем «весело».

Костя вызов его сбросил (не хотел, чтобы Илья, да и остальные слышали) и быстро вышел на улицу, игнорируя взгляды Савы и Артема, они своё уже сделали, теперь его очередь:

– Узнал что-то?

– Интересная штука получается, Костя, – собеседник протянул ехидно. – За рулем-то баба была!

– Баба?!

Неожиданная новость. Вот, правда. И мыслей никаких. Кроме самой очевидной: бабы любят мстить друг другу. Из ревности чаще всего. Это что ж, Марина у кого-то мужика увела? Из семьи? Или просто отбила?

Чушь полная.

Она на своей шкуре прочувствовала, что значит быть обманутой, брошенной, одной. Спасибо ему самому и ее отцу. Никогда бы так с другими поступать не стала, несмотря на ее работу и сомнительное прошлое. Не стала бы.

– Женщина. На камерах дорожного движения, конечно, плохо видно,– только очертания. Но Олег нашел одного водилу, а у него тачка хозяйская с системой хорошей. Камера на движения включается, запись ведется. Вот и рассмотрели.

– Все на флешку, и привезете мне сюда, и ноут мой тоже надо!

– Она или дура конченная, или дилетантка, один фиг! Кепку натянула так, что рожу не видно, а вот по фигуре сразу бабу определили: среднего роста, худая, но с рукой левой у нее не то что-то, странно сгибалась. И блондинка, волосы из-под кепки торчали.

– Без разницы кто она, ты мне ее только найди! – резко отрезал. – Машина эта у нее откуда? Нашли документы? На кого оформлена?

– Газель, на транспортную компанию по перевозке оформлена, но там загвоздка, Костя, люди не хотят вникать в нашу ситуацию и молчат.

– А ты сделай так, чтоб не молчали! Надо будет, ссылайся на меня или на Диму, пусть их главный со мной свяжется, я ему сам все растолкую.

– Понял я, понял! Сделал уже все! Думаю, деваха эта или водилу подговорила и тачку умыкнула на пару часов (украсть не могла, не с ее рукой), или взяла ее с разрешения кого-то, покруче простого водителя.

– Ты мне эту конторку перелопатишь вверх дном, – всю, но чтобы девку нашел и ко мне привел!

– Живой? – провокационный вопрос.

– Мы с тобой не разбойники с большой дороги, Руслан, а законопослушные граждане. Так что, живой и желательно целой, а дальше я сам решу.

– Вот это твое «сам решу» меня и пугает, Костя.

– Она мою жену чуть не убила, не спрашивай меня о том, что не готов услышать!

Руслан больше говорить ничего не стал, отключился.

А Костя, всей кожей, затылком чувствовал, что у его разговора свидетель есть, и даже оборачиваться не надо, чтобы сказать, кто именно там стоял.

Сава стену плечом подпирал, руки на груди сложены, насторожен, но по роже видно, что доволен. Непонятно только от чего.

– Мои люди выяснили то же самое, – спокойно проговорил, и взгляд такой надменный, но довольный. – Твоим не мешали.

– Спасибо, добрый человек, – саркастично заметил Костя. – Чего ж раньше не сказал?

– Хотел посмотреть, что из твоей затеи выйдет. Должен признать, Олег свое дело знает, Дарчиев тоже.

– Посмотрел? Молодец! Про девку эту что-то есть у тебя?

– У меня нет, у тебя может быть. Пока глухо. Но ее найдут, не мои, так твои!

– Марина случайно с этой компанией не работала?

– Случайно не работала, и не собиралась никогда. Незачем.

На этом Костя посчитал для себя разговор оконченным, и собирался пройти мимо, но Сава не дал. Странный он мужик, все время в душу лезет, смотрит так, что наизнанку выворачивать начинает, все нутро перед ним обнажить нужно, чтоб отстал.

– Ты веришь, что она выкарабкается? Веришь?!

– А ты? – не стал отвечать,– в задницу себе может засунуть свою откровенность.

– Вот и я верю, – тихо проговорил мужчина и поднял на него тоскливый взгляд. – Она мне дорога, как бы ты не относился ко мне, к нашей работе. Марина мне дорога!

– Но мне она дороже, Сава! Не надо мне мешать! Я тебя ни в чем не виню. Пока. Но если ты даже косвенно причастен…

– Если этот так, я сам уйду, – резко отрезал и отвернулся от него, дернулся весь. – Я знаю, что тебе она дороже, но приготовься,– без боя она тебе не сдастся, не изменится!

– Без тебя знаю! – рыкнул и хотел снова уйти, но не смог.

Так и стоял, смотрел на Саву, думал. Что-то в нем изменилось. Кардинально. Навсегда. И точно, виной всему не Маришка на больничной койке. Дело в другом.

В дверном проеме появилась Золотарева, лицо заплаканное, серое. Но прическа идеальная, плечи расправлены, каблучки по кафелю стучат уверенно и звонко. Королева, мать ее!

Вот не нравилась она ему, и все тут!

Все беды от баб!

Женщина мимо него прошествовала. Подошла к Саве, молча встала рядом и, не глядя на него, взяла мужчину за руку, пальцами переплетаясь с его. Сжала.

И он стал лишним. Совершенно.

Но ухмылка вылезла на лицо, и Золотарева ее прекрасно видела, поняла, но реагировать не стала. Только спросила:

– Плохо тебе? – он кивнул, она тоже ухмыльнулась понимающе. – Больше стену не колоти, а то санитары по рукам свяжут и накачают седативными. Попроси, чтоб коньяку тебе налили, выпей и будь рядом с сыном, операция скоро закончится.

Он ушел и последовал совету.

Коньяк, обжигающей лавой прокатился по глотке. Костя изнутри весь согрелся, холод отступил, и его даже разморило немного, но сну сопротивлялся, ждал.

Они все ждали, когда закончится операция.

Таня и Дима, Кирилл, Неля и Саныч друг возле друга сидели, за руки, конечно, не держались, зато плечом к плечу, рядышком, а возле Саныча, Рита сидела, руку ему на бедро положила и застыла так, ей, наверное, было не очень приятно видеть Нелю, хр*н знает, но сидела же. Артем. Один совсем, потом к Илье подсел. Любаша в палате с Васей была, но и к ним выходила, откуда-то притащила чай горячий и пирожки. Илью есть пришлось заставить, а самому кусок в горло не лез, но он то что? Детина здоровый, а ребенку силы нужны, так что пришлось через «не хочу». Сава с Золотаревой так и торчали на улице.

Прошел еще час.

А потом вышел тот молодой врач:

– Операция прошла успешно! Признаков отторжения нет, но мы будем наблюдать. Кровотечение в печени устранили до конца. Состояние Марины Александровны тяжёлое, но стабильное.

– А можно маму увидеть? – робко спросил Илья.

– Нет, твоя мама сейчас в реанимации под наркозом. Туда нельзя никому, кроме врачей и медперсонала. Как только твоя мама очнется, мы переведем ее в другую палату, и тогда ты сможешь ее навестить.

Казалось, все выдохнули с облегчением. Танька расплакалась от радости. Саныч с Нелей друг на друга так смотрели, что и слов не нужно было. А у Ильи ноги ослабли, Костя его подхватил и к себе прижал, крепко-крепко, гораздо сильней, чем нужно, но и ослабить хватку был не способен. У него самого сердце остановилось, и перед глазами темнота на миг, а потом такая радость нахлынула… минутная, но всепоглощающая, невероятная радость! И пришло полное опустошение. Абсолютное. Когда вдохнул и не чувствуешь воздуха, запахов, вкусов, ни-че-го.

Накатило. И не отпускало, пока домой не добрались.

Илье нужно было отдохнуть, да и им тоже.

Все на подъеме были, и не заметили, как силы кончились. Никто за руль из них не сел, пришлось такси вызывать Неле, и Санычу с Ритой, Дима был в состоянии везти, только Таня взбунтовалась, истерика началась со слезами и криками, так что Олегу пришлось их вместе с Кириллом везти домой. Артема, Саву и Вику отвезли его люди. И его с сыном тоже доставили на бронированном автомобиле к самому подъезду, и с охраной проводили до квартиры.

Охрана. Точно! Пока эта история не закончится, им нужна охрана, Илье особенно. Значит, организует. И возле палаты Маришки тоже человека надо поставить, а лучше пару, и чтобы посуточно там дежурили, с врачами можно будет договориться. Деньги многое могут, правда, не все.

На первом этаже, в спальнях, расположилось старшее поколение, им всем места хватило, так что Илья в своей комнате и остался.

Кто-то был способен еще на душ, а Рита даже на кухне еды наколдовала, а иначе это не назовешь,– чудо-женщина: в такой ситуации, и готовить способна.

Костя сам просто лег на кровать, не раздеваясь, и лежал, в потолок пялился. Тупо смотрел. Ноль мыслей. В голове пусто. Только сердце стучало сильно, пульс в ушах отдавался.

А потом скрипнула дверь, и в забавной пижаме заглянул Илья. Тихо, робко, смущаясь своего страха, спросил, может ли он остаться спать тут.

– Ложись! – похлопал ладонью по одеялу.

Илья быстро юркнул под одеяло, спрятался, зарывшись головой под подушку, и уже оттуда глухо проговорил:

– Мама всегда строила планы на будущее. Мне тоже нужен план действий.

– Хорошо, – кивнул удивленно. – Давай составим план на случай…

– На случай, если мама не проснется… – послышался тихий всхлип. – Она, ведь может и не проснуться. Я читал статистику, с цифрами сложно спорить, папа. Они говорят правду.

Подушку сдвинул в сторону, потом совсем откинул, правда спокойно, хоть внутри все клокотало, яростью в кровь плеснулась боль за сына, за Марину, за их семью.

– Нашу маму нельзя назвать обычной. Она не попадает ни под какие статистики и вычисления. Она особенная, а значит очнется!

– Ты же понимаешь, что все люди по физиологическим и анатомическим критериям являются равными?!

– Знаю, но также знаю, что в каждом человеке есть душа. Она делает каждого особенным. Наша мама самая особенная из всех особенных! Понимаешь?

Сын неуверенно кивнул, стер слезы с бледных щек.

– Мне страшно. Мне все равно страшно, папа!

– Я знаю, малыш, мне тоже страшно.

Илья так и уснул в его руках, а Костя уснуть не мог. Смотрел на темный потолок, на луну на небе, и не мог сомкнуть глаз. Казалось, стоит ему только уснуть и все, случится что-то страшное и непоправимое.

А ближе к следующему вечеру его сын узнал, что жизнь – та еще сука. И окунулся вместе со всеми в ад ожидания.

Марина не очнулась.

И на следующий день тоже.

И через два.

Неделю.

Месяц.

И сегодня она тоже не очнулась.

Лежала. Живая. Но, спящая, крепким сном.

А он смотрел на нее. Как грудь вздымается, дыша. Как бьется под тонкой кожей жилка пульса.

Ее пульс стал для него ориентиром в этом мире, в жизни – звук биения ее сердца. Его ломало конкретно. Он боялся от нее отходить. Думал, уйдет и все, ее сердце остановится. Не мог работать. Есть. Спать. Все делал на автомате и только ради Ильи, чтобы не переживал еще больше. Костя задалбливал всех родных. Когда его не было рядом с Мариной, но был кто-то другой, он звонил им каждый час, если мог, и просил дать послушать ее пульс. Звук. Всего лишь звук, который не дает ему сойти с ума.

Теперь их жизнь вот такая. Каждый вечер он приезжал сюда, привозил с собой Илью, и до одиннадцати они были тут, смотрели, слушали, говорили.

Ждали.

Они теперь жили, ожиданием.

Потом приезжал кто-то из родных и оставался на ночь на тот случай, если Марина вдруг очнется. Или…

Сегодня была очередь Саныча, он приехал немного раньше.

Тихо отворил дверь палаты, зашел:

– Как вы?

– Без изменений.

– Ясно, – мужчина пододвинул к кровати стул от окна, и кивнул на Илью. – Езжайте домой, отдыхайте, Любаша там наготовила вам.

Саныч тоже с Мариной говорил, рассказывал что-то, делился проблемами по поводу ресторана, про ссору с Ритой, ссору с Нелей. Про все.

Так они все делали. Держали ее в курсе дел.

– Завтра будут извлекать трубку.

– Так скоро?

– Хотят узнать, будет ли она дышать самостоятельно.

– Если хотят узнать, это, наверное, хорошо, да?

Костя не мог его успокоить или заверить, но говорить, что есть вероятность, что его дочь всю оставшуюся жизнь проведет на аппаратах искусственной вентиляции легких, – жестоко.

– Да, наверное, хорошо.

Не хотел врать, видит Бог, но не мог говорить отцу дочери такие вещи. Костя сам отец, и каждый раз вздрагивает, когда видит, как его парня ранят на тренировке. Ему самому больно становится.

– Мы поехали тогда.

– Аккуратней на дороге, Кость.

Костя подхватил удобней, крепко спящего Илью, рывком поднялся, попрощался и ушел.

Теперь они все говорили «аккуратней на дороге» и жили в адском, выматывающем всю душу, ожидании.

ГЛАВА 14

Жизнь, ко многому, Костю не готовила, ну, а к такому, уж точно!

Проблемы посыпались оттуда, откуда их стоило бы ожидать, но тех крох знаний, полученных от парочки книг по детской психологии, прочитанных вдоль и поперек, оказалось мало, чтобы действительно понять. Никудышный он отец, если не смог предугадать срыв сына!

Да, думал об этом. Даже какие-то слова в уме держал, что сыну должен сказать. Было, ведь, было чувство, что еще не все хлебнуть успел. Но он упустил ситуацию, что тут сказать, и кого обвинить, если только на нем вина лежит?

Надо было сразу «рубить с плеча» и говорить правду. Только не смог. Не было сил моральных, чтобы собственного ребенка жизни учить, жестко и правдиво, «без прикрас». Кто в здравом уме может так с самым дорогим поступить? Он не мог, вот.

Слабак!

Читал, что в таком возрасте дети могут быть злыми, агрессивными. Что это переходный возраст, что это нормально.

Что нужна любовь и забота двух родителей. Что отец – это пример для сына.

Костя старался. Ей Богу старался, как мог: успевать везде и всегда, не перекладывать на кого-то свои проблемы, и, тем более, свои обязанности.

На нем теперь не только его юридический отдел держался, но и Маришкина компания. Пришлось вникать в новую, для себя, область работы, изучать нюансы и мелочи, систему управления, которую Марина выстроила за годы. Спасибо Тане, не бросила, помогала, чем могла, взяла на себя большую часть обязанностей руководителя, работала со старыми клиентами и заказами, доводила уже заключенные сделки до самого конца. И избавила его от англичан и этого долбанного представителя, которого хотелось по стене размазать или живьем закопать.

– В случае смены руководства компании, мы имеем право изменить условия договора, – напыщенный индюк смотрел на Костю своими презрительными глазенками и думал, видимо, что перед ним Костя спасует. Ща-аз, прям! Мечтай, джентльмен хр*нов!

– Вы, видимо, что-то не так поняли, или ваши специалисты неправильно перевели. Вы можете попробовать изменить условия контракта только в том случае, если меняется руководство компании, а оно не изменилось: у нас форс-мажорные обстоятельства. Поскольку этого не произошло, я не вижу смысла в нашем с вами разговоре. Если Вы хотите разорвать контракт, тогда смотрите пункт 21, который оглашает выплату неустойки с вашей стороны, поскольку мы уже начали полноценную работу над вашим проектом.

– Как это у вас говорится? – задумчиво, на ломаном русском проговорил Джон. – Муж и жена – одна сатана? Забыл поздравить вас со свадьбой, жаль, что так получилось!

Ни х*ена ему не было жаль! Ни капельки! Собственными кулаками затолкал бы ему эти слова в глотку, но не мог, не имел права так поступать. На компанию Марины стервятники накинулись со всех сторон.

Приходилось наступать себе на горло и просить совета: у Савы, по поводу бывших клиентов и настоящих; у Димы, как у руководителя крупного предприятия с большим опытом. Служба безопасности работала в авральном режиме. Кто-то из сотрудников «бежал», как «крысы» с тонущего корабля, и при этом, эти «люди» не гнушались попробовать унести парочку секретов компании.

Идиоты!

Жизнь пестрила слишком яркими красками. А ситуация с Разецким и той «бабой», так и не была разрешена до конца.

Удалось выяснить только то, что Разецкий к покушению никакого отношения не имеет, но вот утечка информации у некой Аллы Евгеньевны Глушко, да, его рук дело. К счастью, и здесь все удалось решить малой кровью. Не без того, чтобы потом они с Савой не напились, как свиньи, и до такого состояния и разговоров типа «Ты меня уважаешь? Я тебя, да!».

Напились. Нервы успокоили.

Новые вершины Костя покорил.

Собрать людей, связанных одним большим и грязным секретом в одном месте, – реально. Только с такими «людьми» нужно очень аккуратно подбирать формулировку и слова, следить за тоном. Костя себя объективно оценивал, понимал, что его могут прожевать и не подавиться. Но они справились!

Никто не хочет скандалов такого масштаба. У всех есть дети, жены, любимые, любовницы. А связи с проститутками, пусть и элитными, с такой оглаской… позор. Сразу упадут акции, партнеры отвернутся, чтоб не замараться в грязи, жены подадут на развод и оттяпают половину, дай Боже, совместно нажитого, «честным» трудом и потом.

Собрались все вместе, не без угроз в адрес самого Кости и Савы, но сели за стол переговоров и смогли прийти к общему решению данной проблемы.

Дело закрыли, даже не успев открыть. Парочке журналюг, успевших пронюхать сенсацию, прищемили не только любопытные носы, но и еще кое- что. За Разецкого, по своим каналам, назначили хорошую награду, и теперь его ищет очень-очень много людей, включая уличных бомбил, проституток, барыг и весь остальной контингент. А значит, найдут.

С людьми такого полета дел никогда не имел, зато пользу принес не только Марине, но и себе, и Диме. Новые крупные клиенты, заказы. Сарафанное радио сделало такую рекламу, что хочется пойти и удавиться, от зависти к самому себе. Они вышли на новый уровень. Прибыль бешеная, прогнозируется еще больше, в перспективе выход на зарубежные рынки.

Страшно от того, что могут не справиться. Надорвутся.

Но обоим есть, что терять.

Люди работают проверенные, все, как часовой механизм отлажено, только успевай направлять, где нужно.

Если Марина жила в таком бешеном темпе последние восемь лет, то не удивительно, что здоровье подкосилось, и сердце сдало.

Домой буквально приползал. После работы и больницы был пустой. Не было у него желания кушать и говорить. Только лечь на кровать и не вставать до утра, пока не зазвенит будильник.

А каждое утро начиналось с завтрака с сыном, натянутых улыбок, притворного радостного настроения.

Он из кожи вон лез, чтобы дело всей Марининой жизни не кануло в лету, было на плаву и приносило прибыль.

За Илюхой следил, старался быть ему не только отцом, но и другом. Не пропускал его тренировки, отвозил утром в школу, даже начал с ним учить языки, чтобы было больше точек соприкосновения между ними. Но все равно не углядел, не увидел, не заметил, что сын на грани.

Когда стало ясно, что Марина не приходит в себя, и в ближайшее время этого не случится, Илья замкнулся в себе. Его не радовали ни тренировки, ни занятия, ни увлечения. Он не хотел говорить ни с кем. На откровенный разговор всегда приходилось его выводить.

Начинать издалека, подбираясь окольными путями…, и только тогда Костя смог понять, что на самом деле у ребенка на душе и в голове.

Илье было плохо. Ему было страшно. А еще он сильно злился на всех. И ненавидел себя.

Но до крайностей не доходило никогда.

Сколько помнил из слов самой Маришки, да и всех остальных, для Ильи любая форма насилия должна быть оправдана только самозащитой, и никак по-другому.

А вот сейчас… парень стал взрослым и пытается усвоить свой второй жизненный урок.

Начался сентябрь, новый учебный год в школе.

Костя думал, возникнут проблемы с охраной, потому что от своей идеи защитить самое дорогое не отказался, и теперь Илья передвигался везде на автомобиле с водителем и охранником. Подбирал всех Руслан, мимоходом обронив, что оба умеют стрелять и уходить от погони. Директриса пошла ему на встречу, вошла в положение и позволила охране постоянно находиться на территории учебного заведения. Еще бы она этого не разрешила,– за такие-то деньги!

Костя купил свое спокойствие хотя бы в том, что касалось безопасности сына.

Стоило Илье пойти в школу, не прошло и двух недель, как его вызвали в середине рабочего дня к директору. И теперь он сидел в просторном кабинете, пялился на портрет Толстого и медленно закипал, выслушивая всю чертову ахинею от этой пигалицы, заслуженного учителя России, учителя какого-то там года и еще с кучей регалий:

– … это недопустимо, такая агрессия – это совершенно ненормально для ребенка его возраста! Мы пошли вам на встречу, но поймите, я не могу больше оправдывать его поведение тем, что у него умерла мама!

У него перед глазами все потемнело после этих слов, но когда ощутил, как сын после всего вздрогнул, а на ладонь Кости упали злые жгучие слезы мальчика, не выдержал.

– Выйди! – короткий приказ, и сын снова вздрогнул, но встал, не поднимая головы, вышел из кабинета, тихо притворив дверь. Костя проследил глазами за тем, как дверь плотно закрывается, и перевел бешеный взгляд на директрису. – Я сейчас задам вопрос, и лучше Вам ответить предельно честно! Как долго Вы и другие преподаватели сочувствуют моему сыну по поводу смерти его матери?

– Что… что Вы имеете в виду? – запинаясь, торопливо проговорила эта мымра и обошла свой стол, стараясь быть от него как можно дальше.

Видит Бог, он был готов кинуться на нее, и собственными руками придушить эту гадину.

– То, что спросил! Как долго?! Ну?!

Он спокойно поднялся, подошел к столу, оперся на него руками и оказался очень близко к этой мымре.

Смотрел в бегающие туда-сюда маленькие черные глазки, спрятанные за оправой дорогих очков. И понимал все без слов. Его ребенок учился больше двух недель с людьми, которые открыто ему выражали соболезнования и сочувствие, кто-то наверняка злорадствовал и отпускал злые саркастичные замечания или шуточки. И когда ребёнка перемкнуло, мозги набекрень поехали, он сорвался и всю свою злость и обиду выпустил наружу. И тот, кому повезло стать его спусковым механизмом, сейчас ехал в травмпункт накладывать гипс на руку и делать снимки челюсти, а еще пострадало оконное стекло и, в бешенстве, кинутый стул.

Для себя Костя решение уже принял, осталось только обсудить с Ильей и организовать все, как полагается.

Оттолкнулся от стола, но взгляд от директрисы не отрывал. Пусть боится и опасается: в следующий раз будет лучше слушать то, что ей говорят и просят сделать.

– На тот случай, если Вы не поняли, моя жена в больнице! Она жива, и не дай Вам Бог думать и говорить по-другому! Всему преподавательскому составу от меня пламенный привет, и ждите гостей, я Вам их устрою!

– Константин Алексеевич, Вы все не так поняли! – она бросилась к нему, заламывая руки и, с трудом подбирая слова, но ему было плевать на нее. Его волновал только Илья, как он сейчас, что чувствует, сумеет ли Костя додавить, чтобы сын выговорился.

– О, я понял как раз правильно! Ваша прямая обязанность заботиться о детях, здесь учащихся, а не доводить их до нервных срывов! Счет за окно пришлете мне на работу, всего доброго!

Дверью бахнул напоследок так, что штукатурка посыпалась.

Вылетел в приемную, краем глаза заметив, как секретарша от громких звуков ниже к столу пригнулась, вздрогнула, но на лице хранила дебильный приветливый оскал, а не улыбку. Не школа, а богадельня какая-то!

Илья понуро сидел на стуле возле стены, болтал ногами туда-сюда и на него смотреть отказывался. То ли стыдно ему за свой срыв, то ли, наоборот, нет. Не пойми, что творится!

– Пошли!

Илья кивнул, встал, взял свой портфель и поплелся к выходу. В коридоре их ждал, подпирая стену, Игорь, охранник. Без всяких слов мужчина двинулся за ними, на лице ноль эмоций, но вот глаза… В глазах было что-то, какое-то понимание и желание высказаться, но Игорь молчал, оно и к лучшему. Косте нужно было немного продышаться и успокоиться, перестать кипеть.

Ему хреново было, паскудно! Он ждал и верил, что в конечном итоге все будет хорошо, но не был уверен, что к тому моменту, как Марина очнется, он сам не слетит с катушек и не утянет за собой всех остальных.

Он тосковал по ней. Каждый вечер. Каждую ночь. Тосковал.

Думал о ней. Мечтал. Представлял, что скажет и как. Воображал себе ее реакцию на скоротечное замужество.

Кольцо купил зачем-то. Даже два. Одно помолвочное: из белого золота с маленьким розовым бриллиантом, гладкий ободок и красивая огранка камня. И обручальное: без надписей и украшений, простой ободок из белого золота. Только одеть ей на палец правой руки почему-то боится. Есть внутренний страх, останавливает его каждый раз, как Костя собирается в палате достать коробочку из кармана и, наконец, окольцевать ее. Сам кольцо обручальное не носил, хотел, чтобы, как положено… чтобы Марина сама надела ему на палец и сказала свое «да» в ЗАГСе.

Не повезло им. Была перемена, и шли они трое, под внимательными взглядами ребятни. Неприятное чувство ощущать сразу столько взглядов на себе.

А когда, наконец, дошли до машины, Илья остановился:

– Я не хотел сделать ему больно… просто… просто он…

– Давай, ты не будешь мне врать! Ты хотел сделать ему больно, я это знаю, ты это знаешь! Не ври мне!

Илья вскинул на него гневный разозленный серый взгляд. Там не горел стыд, в них была безумная обида и боль, ненависть.

– Да, да! – закричал мальчик во все горло. – Я хотел сделать ему больно, хотел! Он не имел права говорить, что моя мама умерла! Моя мама жива! Она скоро проснется! Понятно?! Проснется, потому что она меня все равно любит!

Илья кричал это все Косте в лицо, глядя в глаза с такой ненавистью и злобой, что не понимай, почему сын так себя ведет, Костя бы среагировал совсем иначе, но пока просто стоял и слушал, как его сын душу перед ним выворачивает, вскрывает гнойные раны, чтобы потом суметь жить дальше:

– Лучше бы ты не появлялся! Я без тебя прекрасно с мамой жил, понимаешь?! А ты появился, и мама… мама… она ревновала! Я знаю, что ревновала! Она подумала, что я ее больше не люблю! Она на меня обиделась! И больше не просыпается! Это ты! Ты все! Зачем ты вернулся?! Я ее люблю! Больше, чем тебя! Она самая лучшая! – Илья слезами захлебывался, урывками воздух заглатывал, чтобы дальше продолжить орать во все горло, криком показывая свою боль и злость, ненависть на весь мир, на эту жизнь, на несправедливость. – Я ее люблю, а она перестала в это верить, и теперь ее ничто больше тут не держит! Я не хочу, чтобы она умирала! Не хочу! Почему она мне не верит? Почему она меня не слышит?! Мама меня больше не любит?! Почему она не просыпается?!

Костя не выдержал, быстро подошел к нему и рывком к себе прижал, впечатал в собственное тело и руками обхватил всего, сжал крепко. Начал по спине успокаивающе гладить, шептал ему первое, что в голову приходило, глупости всякие: как фото его на почту получил, и свой ступор, как осознанием бабахнуло, что у него есть сын, что семья есть. Как понял, что его мама для Кости очень много стала значить. И что он влюбился. Что любит. И что ему тоже больно и плохо. Что он тоже готов с кулаками бросаться на каждого, кто только посмеет сказать, что Марина может не проснуться.

Он говорил и говорил. Может долго. Может, нет. Но перестал хрипло шептать только тогда, когда сам Илья успокоился и перестал сипло дышать и плакать, а начал икать. Громко так. Смешно.

И они оба минуту слушали это икание, а потом начали смеяться. Грустно и тоскливо, но смеялись. Обнимали друг друга и смеялись.

Костя немного отодвинул сына от себя, ровно настолько, чтобы можно было в глаза смотреть друг другу:

– Так получается в жизни, Илюх, что никто и никогда не может дать нам гарантий о том, что и как будет дальше. Мы можем планировать, и наши планы могут даже осуществляться, но это никак не значит, что так будет всегда. Я понимаю, почему ты злишься. Почему ты обижен. И почему тебе больно. Я тоже по ней скучаю, очень скучаю, малыш. Но мы живем в реальном мире. И я не могу тебе обещать… не могу обещать, малыш, что наша мама очнется, а если очнется, то будет прежней. Мне бы этого хотелось, но я не могу, – он говорил, а душа вся в пятки ушла, и холодно стало, сердце перестало биться, а все потому, что в его руках Илья весь сдулся, поник. – Я верю, малыш, как умею и как могу, верю, что мама будет с нами! Что мы все проживем еще много лет, все вместе! И я буду ждать до последнего! Твоя мама достойна, чтобы ее ждать хоть целую вечность! И я буду ждать! И ты должен!

– За-за-зачем ты все это говоришь? Если я должен ждать, зачем ты ЭТО говоришь?!

– Сын, ты должен быть сильным, ради мамы! Но должен понимать, что, независимо от наших желаний и надежд, может случиться абсолютно другое, плохое, что причинит нам много горя и боли. Мы от этого не застрахованы. Но ты должен знать это! Ты живешь в реальном мире, где не все делится на белое и черное, или плохое и доброе. На чьей-то смерти твоя жизнь не заканчивается, даже если это мамина смерть, понимаешь?! Ты должен стараться жить так, чтобы она тобой гордилась! Всегда! Ты – центр ее вселенной! Она безумно тобой дорожила и дорожит!

– Но она не просыпается, папа! Я вроде все знаю, все понимаю. Я много прочитал информации о ее травмах, о ее болезни, правда. И я понимаю, что это реальность, и всякое может произойти с кем угодно. Но почему именно с мамой?! Почему с нами?! За что?!

– Ни за что! Не смей винить себя в этом, слышишь?! Ты читал, я знаю, и думаешь, что она работала только ради тебя, что загоняла себя, чтобы у тебя было все! Так и есть, но это не делает тебя плохим или виноватым, сынок! Мама просто хотела для тебя лучшего, хотела дать тебе все, хотела защитить, как свое самое дорогое сокровище! Она делала это из любви к тебе! Жила, как умела!

– Я хочу, чтобы она проснулась! Папа, я так хочу, чтобы она проснулась!

– Я знаю, малыш, я знаю… – Костя укачивал его в объятиях, стирал слезы со щек и не знал, как ему еще помочь и облегчить эту муку ожидания.

Но очень рассчитывал на то, что встряска подействует, и новая обстановка даст ему гораздо больше пищи для других размышлений.

В тот день они еще много говорили. И на ночь остались в больнице. Костя спал, полусидя в ужасно неудобном кресле, а Илья залез к матери на постель, положил ей голову на грудь и слушал, как там внутри под его ухом тихо стучит здоровое сердце.

Костя смотрел на все это и мечтал, чтобы Марина вдруг очнулась, увидела их и поняла, как сильно они оба ее любят.

Но чудеса случаются не в этой жизни.

Костя говорил сыну правду. По возможности.

Марина работала так, чтобы в первую очередь обеспечить сына и, уже во вторую потому, что ей так нравилось работать: загонять себя в такие ситуации, кайфовать от того, какие проблемы она способна решить.

Он уже работал, как она, и понял, что так нельзя. Она не была руководителем, как таковым. Она совала свой нос везде, сама делала все, а ее сотрудники только помогали, работали на расслабоне. И ее все устраивало. Главное, что работала она сама. А так недолго и сгореть.

Марина сгорела.

И когда очнется, будет то же самое. Снова ринется с головой в проблемы, договора, сделки, продажи. Не сможет утерпеть.

Но ей придется меняться. Придется! У нее теперь есть не только сын, который многого не замечает и не понимает, но и муж. Пусть без ее согласия и любви с ее стороны, но пока его чувств хватит с лихвой на двоих. А дальше он сделает все, чтобы ее здоровью и благополучию ничего не угрожало, и чтобы мыслей о разводе даже не возникало.

А Илью он решил перевести в обычную среднестатистическую школу, без всяких закидонов и запросов со стороны, как учителей, так и учеников.

Парню нужно научиться приспосабливаться к обстоятельствам и людям. Уметь общаться. Улаживать конфликты и ситуации, а то, как показала наглядная практика, парень дерется хорошо, но надо и думать прежде, чем ударить. Теперь пусть научится не доводить ситуации до кулаков, а решать все словами.

Его это должно взбодрить и отвлечь на какое-то время.

Когда они утром уезжали, Костя понял, что не давало ему покоя. Какой- то страх.

Илья его уже озвучил и даже потом извинился за свои слова.

Костя выпроводил Илью из палаты, а сам подошел к бледной Маришке, присел на краешек кровати, взял ее правую руку, аккуратно, чтобы не задеть датчик на указательном пальце, поцеловал едва теплую ладонь, провел по синим венкам:

– Не знаю, слышишь ли ты меня сейчас, но ты должна вернуться! Я могу не справиться без тебя… Я могу без тебя не справиться с собой! С сыном! С жизнью! Возвращайся, пожалуйста!

Холодный металл колец скользнул по тонкой коже пальца и сел как влитой, – с размером все четко вышло.

Снова поцеловал ее пальцы, но уже с кольцами. Потом посмотрел на бледное лицо, убрал прилично отросшие волосы ей за прелестное ушко, поцеловал в губы, мимолетным касанием, и отошел, а потом вспомнил, что за все это время главного ей так и не сказал:

– Если ты вдруг не поняла: мы с тобой женаты, счастливо, у нас замечательный сын со своими проблемами и характером! И я тебя безумно люблю! Надеюсь, что ты меня слышишь и, когда проснешься, от души швырнешь в меня первым, что под руку попадет, а потом поцелуешь!

ГЛАВА 15

Кажется, некоторое время назад, он уже думал об этом, но так, вскользь… А сейчас, взбегая по лестнице на четвертый этаж, летя, с бешено стучащим сердцем и темнотой перед глазами, снова подумал: «Какой-то один звонок может убить нахр*н все его спокойствие и в ошмётки порвать любой самоконтроль».

И это может быть не только один звонок, сообщение по электронной почте, а просто какое-то значимое слово или фраза. Костя вообще в последнее время часто стал задумываться о каких-то странных философских мыслях или, наоборот, таких жизненных, что зубы оскоминой сводило. Но по поводу «одна фраза – одна изменённая жизнь» точно решил, что так и есть, на своей шкуре ощутил в полной мере. Причем не раз.

То письмо по электронной почте подарило ему прекрасного сына, второй шанс, семью. Любимую женщину.

Один звонок разрушил его мир, и чуть было не лишил его желания жить.

Еще один такой звонок лишил его родителей и пусть непутевого, но брата.

И теперь снова «звонок», и просьба срочно приехать в больницу.

У него чуть сердце не остановилось, пока он не услышал продолжение того, что ему говорил парень из охраны. Костя чуть не умер!

Стоял перед руководителями отделов и говорил о необходимости добавления нескольких обязательных пунктов в новом контракте на строительство крупного заказа, а потом звонок… Дима со своего места подорвался, видимо, увидел, что Костя побледнел, и шатнуло его в сторону. А у Кости потемнело перед глазами, забыл вдох сделать.

Ничего не объясняя, сорвался с места и побежал на выход, к машине. Не думал и не считал нужным что-то объяснять другим, а Дима и так все понял, по одному взгляду.

Но этот звонок не изменил его жизнь. И, слава Богу, что так!

– Какого хр*на, ты, сука, тут делаешь?!

Костя понимал, что своим ором он напугал людей: пациентов, медсестер и врачей. Но не мог он держать себя в руках, когда увидел эту гниду живую и здоровую, без единой царапины, хотя мог руку на отсечение дать, что парни с ним церемониться не стали и хорошо ударили по корпусу.

Он чувствовал себя бешеным зверем, загнанным в угол, и позволил это свое внутреннее состояние ощутить другим людям.

Подлетел к Разецкому и хорошенько приложил его головой об стену, и только потом, обхватил рукой его горло, сжал настолько сильно, насколько мог. Ему плевать было, как это выглядит со стороны, и что могут подумать другие, что могут вызвать ментов, и ему придется отвлекаться еще и на них.

Он сжимал горло своего врага, человека, который предал его жену и, возможно, убил ее. Смотрел ему в глаза и ждал, пока эта тварь захлебнется в предсмертном хрипе.

– Это не я, клянусь! – лицо Разецкого все залилось краснотой, вены проступили под кожей, и он задыхался, пытался отцепить Костину руку, но силы были неравны. – Я последний, кто желал ей смерти!

– Ты подставил ее под удар, предал!

– Я не хотел ее смерти, я был зол на нее! – прохрипел Разецкий.

И Костя почему-то ему поверил. Увидел глубоко в глазах то, что тот столько лет прятал ото всех. Этот рассерженный и злой взгляд, полный отчаянной боли, вперемешку с верой и обидой, были ему прекрасно знакомы. Сам видел его по утрам в своем отражении в зеркале, наблюдал в

глазах собственного ребенка.

– Это был не я, но я помогу ее найти!

– Откуда ты знаешь, кто это был? – снова сжал горло посильней. – Говори, мразь, или я тебя собственными руками придушу и закопаю так, что никто не найдет!

– Убери руки, я расскажу!

Костя отпустил его, отошел на два шага, чтобы искушения не было, и кивнул охране. Парни без слов поняли и встали так, чтобы могли его оттащить, если Костя сорвется и довершит начатое.

Андрей Разецкий съехал по стенке, ноги его подвели и не держали, он делал жадные глубокие вдохи, но при этом не отрывал от Кости своего взгляда. Буквально пожирал глазами, что-то пытался рассмотреть, словно хотел ему всю душу просканировать, непонятно только, что он там

хотел найти?!

– Значит, не ты? А кто тогда?

– Я пока не знаю, кто! Но помогу выяснить.

– Да? – Костя заметил абсурдность этого предложения или даже всей этой ситуации. – И каким образом? Я не буду подставляться ради тебя перед Савой или перед компанией «людей», которых ты так мастерски вздрючил.

– Я об этом и не просил.

– Ты, типа «добрый самаритянин»? – иронично спросил, оглянулся вокруг и заметил, как на них поглядывает с поста, дежурившая медсестра. – Давай-ка выйдем на лестницу и подробно обсудим все твои «добрые» намерения, – посмотрел на парней. – Кто сейчас в палате?

– Маргарита недавно сменила Нелю, – хмуро бросил Игорь, с опаской глядя на Костю.

– Не буду я его убивать, расслабься, – заметил непринужденно. – Но Рите, или кому-то еще, лучше ничего не говорить, лады?

– Понял, сделаю.

– И остальным скажи, чтобы помалкивали. Приедет Артем или Сава, им можешь сказать, если сам не успею.

Парни кивнули и вернулись на свой пост возле дверей палаты. Чудо, что Рита еще не выскочила в коридор с криками и причитаниями,– она это дело любит.

Разецкий, держась за стенку, встал и на нетвердых ногах пошел к выходу на лестницу, откуда появился сам Костя. Он бы и сам сейчас на стенку облокотился, потому что адреналин кончился, и его самого начало пошатывать и темнеть перед глазами, сердце уже не стучало как бешеное, а давило камнем за грудиной. Просто он зверски устал. Устал от ожидания, от сочувствующих взглядов своих

подчиненных, некоторых друзей. Устал от постоянного напряжения. Устал от неизвестности. Ту бабу так и не нашли, хотя Костя и подозревал, кто это мог быть, но пока в упор не понимал ее мотивов, стал копать, запряг людей. Но это не делается быстро за день или два. Нужно еще время. И он снова

вынужден ждать и ничего, по сути, не делать. И сегодняшний звонок его чуть не убил. Говорил Илье, что нужно быть готовым ко всему, только этот «звонок» наглядно показал, что он сам не готов к плохим новостям. Не готов! Пока смирился с обстоятельствами, сидит и покорно ждет ЕЕ, но

расставаться навсегда… От одной мысли об этом ему хотелось пойти и сделать что-то ужасное.

Они вдвоём вышли на лестницу и прямо там сели на бетонную ступеньку. Оба молчали какое-то время, собирались с духом, что ли, чтобы заговорить. Но каждый дорожил Маришкой, думал о ее безопасности и благополучии.

– Знаешь, она спасла меня, – вдруг тихо и отрешенно, улыбаясь, заговорил Разецкий. – Вытащила из дерьма, в которое я по глупости вляпался. Я никогда не спрашивал у нее, почему она так поступила, боялся услышать в ответ что-то про жалость и все такое. Утешал себя мыслью, что будь у нее ко мне только жалость, она бы скорей закрыла меня в психушке, чем вытащила со дна и устроила на работу, а потом дала свое дело, – Костя по голосу слышал, что говорить Андрею нелегко, но он себя заставлял. – Мы за годы стали друзьями, я так думал. Знал, что у нее есть ребенок, и что старший умер прямо в больнице. Понимал, через какой ад она проходила каждый день, и уважал ее безмерно за выдержку и силу, восхищался ее умом, ее красотой. Но, естественно все эти мысли вслух не озвучивал. Она ведь тебя не любила. Она влюбилась, но полюбить не успела. Ты ее

растоптал и все ее чувства тоже. Я думал, что ей время нужно раны зализать, а потом она увидит…

– Увидит, что ты рядом и ее любишь, да?

– Примерно так, – Разецкий кивнул, даже, не пытаясь стереть с лица горькой разочарованной улыбки. – Но у нее были другие мужчины, она ходила на свидания, с кем-то даже могла закрутить роман. Но я всегда оставался ее другом, хоть она меня, скорей считала деловым партнером, а «друг» – это слишком. Но не суть. Ты спросил, как я узнал. Может ты и не в курсе, но в нашем тандеме никогда в управление особо не лез, руководила Марина. Я искал информацию. Грязное белье клиентов, конкурентов, их слабости и так далее. В этом я был хорош, так что узнать, кто был за рулем

той тачки не проблема, и с остальным я тебе помогу.

– Я понял. И про безответную любовь, и про остальную бодягу. Только, с какого перепугу ты начал играть против нее же?

Вот вроде Костя и сам сообразить мог, но почему-то вопрос все-таки задал. Ему нужно было, чтобы этот мужик четко и ясно для самого себя прояснил все причины по всем вопросам и недомолвкам.

– Она столько лет скрывала от меня правду, ты себе представить не можешь, каково это узнать, что женщина, которую я столько лет ждал и любил, вот-вот умрет и даже не собирается мне рассказывать об этом.

Потому что, на самом деле все это время она меня жалела, считала слабаком, не доверяла и не верила мне.

Костя не стал ему говорить, что тоже в такой ситуации был, пусть и обстоятельства были немного иными, но суть осталась такая же. Он тоже был в ужасе и тоже был в гневе, когда Марина ему рассказала. И ему не хватало времени, чтобы все осмыслить и понять, просто потому, что каждая

минута и каждая секунда могла оказаться для него последней. Для них, последней. Поэтому он отбросил в сторону все свои обиды и претензии,– а они были, – и начал думать, что и как он может сделать, чтобы спасти ее, свою семью и себя самого.

– И дай я догадаюсь, ты разозлился, был в ярости и решил подложить нам всем большую жирную «свинью»?

– Нет, ты не понял. Я разозлился и пошел спустить пар туда, куда мне соваться было нельзя.

Костя был не особо в курсе тонкостей отношений между Мариной и Андреем, да и Маришка сама не сильно стремилась ему что-то подробно рассказывать, но, сопоставив некоторые факты, брошенные вскользь слова, мог предположить, что это было подпольное казино. В городе таких осталось немного, и все были достаточно закрытыми, и попасть туда мог не каждый.

– Я проиграл крупную сумму, но денег, чтобы покрыть, у меня не было. Только я на этом не остановился и круто подставился. Ошибка за ошибкой, и когда Марина обо всем узнала, меня просто сорвало. Я поддался эмоциям, Костя, я хотел ее вывести из себя, но я никогда бы не навредил ее здоровью.

– Что ж… – Костя хлопнул себя по коленям, размял шею, встал, – если ты ждешь от меня сочувствия или жалости,– я не Марина, и на такое не способен. Ты можешь сколько угодно убеждать себя, что ты просто «поддался эмоциям», но, правда, в том, что ты хотел ей отомстить, потому что ревновал.

Костя по его глазам видел, что попал в точку, в самое яблочко. Потому что сам тоже ревновал до бешенства и до того, что кровь вскипала, а ярость разрывала грудь, кислотой в желудке плескалась, обжигая все.

– Я тебя понимаю, пожалуй. Ты столько лет был рядом, а тут появляюсь я и все порчу, так? Только мстить нужно было мне, а не ей. Она ничего тебе не должна, и не ей нести ответственность за твои чувства.

Разецкий на него так смотрел… Убийственную ярость старался затолкнуть куда подальше, но у него это плохо получалось. Слабоват игрок, не чета самому Косте или Марине. Понятно, почему Марина его близко к управлению не подпускала, теперь точно все ясно и разложено по полочкам.

Для себя смысл этого разговора Костя исчерпал, поэтому развернулся к дверям, чтобы идти обратно. Думал, заглянет на пару минут в палату. Побудет там, успокоится немного и поедет обратно, на работу, дел по горло теперь было. Но одна догадка его остановила и заставила замереть на

следующей ступеньке.

Какая-то мысль, слово… Что-то болезненно кольнуло сознание. Разецкий сказал «психушка». Точно! Только… Ему несколько лет назад сообщили, что она с собой покончила, и он от этой новости вздохнул спокойно.

– Почему ты сказал, что тебе место в психушке?

Разецкий вдруг весь замер и резко развернулся к нему лицом.

– Я в баре сидел, надирался, и ко мне подсела одна краля. Предложила меня угостить, я согласился…

– И вывернул этой «крале» всю свою душу, да? Рассказал кто такая Марина, наверняка упомянул меня, Илью, вашу работу, так? Она задавала какие-то конкретные вопросы?

– Я не помню, Костя. Я надрался, как свинья. Но, возможно, если она что-то спрашивала, я мог и ответить.

– Как она выглядит?

– Ты не первый, кто заинтересовался ею.

– Кто еще? Ну?! – рыкнул, а сам в бессильной злобе сжал кулаки до боли, суставы захрустели,– он идиот, если раньше не догадался.

– Марина приставила ко мне человека, чтобы следил за мной, и на тот случай, если я соберусь навредить Илье и перейду черту, этот человек, скорей всего, устранил бы меня. Когда стало известно про Марину, Зима тоже решила уточнить про эту блондинку, расспрашивала, как выглядит, что

она говорила. Но я не помнил ни черта, а Зима не успела заснять ее на камеру.

– Зима? Ты про того самого киллера сейчас мне говоришь? Это женщина?

– А Вы, Константин Алексеевич, имеете что-то против женщин? – приятный женский голос раздался пролетом ниже.

Костя подошел к перилам, заглянул вниз, даже немного через них перегнулся, но увидел только часть стройных ног, затянутых в плотные черные джинсы и армейские ботинки.

– Вы, надо полагать, Зима?

– Можете звать меня Зимой, – милостиво разрешили ему. – Я не успела заснять ту красотку. Но успела опросить бармена, парочку посетителей, что сидели рядом с ними, и еще просмотрела записи с камер видеонаблюдения на входе. В зале у них было плоховато с качеством.

– Вы узнали, кто это?

– Я думаю, Вы и сами уже догадались.

– Мне сказали, что она умерла.

– Не стоит верить всем, кто умирает. Я лично тоже такой фокус проделывала. Дважды. И ничего, жива, пока что.

– И все же, я не понимаю, почему через столько лет она решила что-то предпринять? Да и с какой стати?

– Вот тут я вам ничем помочь не могу. В официальных учреждениях мне лучше не светиться, да и моей задачей является присмотр за господином Разецким…

– Вы вышлите мне ту запись и все ваши материалы?

Но спрашивал он уже пустоту. Стоило, наверное, спуститься вниз и проверить все, но Костя был уверен, что найдет только пустую лестничную клетку и отделение интенсивной терапии, полное пациентов и медперсонала. Но не успел он об этом, как следует, подумать и всю

полученную информацию обмозговать, как ему на мобильник пришло уведомление, что на почту пришло новое сообщение от пользователя «Зима».

***

Костя раз десять пересмотрел это чертово видео. Сначала один. Потом к нему присоединился Руслан, но сразу ушел, только сделал себе предварительно копию. Потом приехал Сава, посмотрел, скопировал и уехал.

А Костя всматривался в знакомые черты, искал какие-то изъяны, рассматривал тени. Пытался в этом видео найти ответы на свои вопросы, но так ничего путного в голову не пришло.

Не хотел он ехать домой.

Не мог смотреть сыну в глаза. Чувствовал себя виноватым. Хотя, так и было на самом деле.

По правде, он не помнил даже ее имени, отчества, фамилии. Но зато прекрасно помнил ее саму, и как его брат сходил с ума по этой малолетней дуре. Как он пытался ее спасти. Как у него начинали гореть глаза, когда говорил о своей то ли Насте, то ли Кате. Видел ее один раз, и только. После

аварии. Но эта девка ему в мозг впечаталась. Злобные детские глаза, полные яростной ненависти.

Он отправил ее в больницу на принудительное лечение, потом она пыталась покончить с собой, и ее перевели в психиатрическую лечебницу.

Через три года ей как-то удалось вскрыть себе вены. И Костя поверил в это. Вздохнул с облегчением, что ему больше не будут каждый месяц врачи докладывать о ее состоянии, как человеку, оплачивающему ее счета.

Хр*н знает, зачем он это делал. Но считал себя, обязанным попытаться сделать хоть что-то.

Молодец.

Сделал.

Это он виноват, что Марина на больничной койке. Что его сын сходит с ума от тоски и ожидания.

Его вина. И ему с этим еще придется как-то жить. Но теперь ясно одно.

Скрыть эту информацию от Марины не удастся. И тут даже к гадалке ходить не стоит, чтобы представить ее реакцию.

Черт! Твою мать! Как так могло выйти?

Как ему теперь в глаза Илье смотреть? Себе, в отражении? Как?!

Если бы только он мог оказаться в той машине вместо Марины, он бы согласился на это. За нее он мог умереть!

Ярость, бессильная злоба, кислотой жгли вены, прожигали мышцы и кости. Он внутри весь горел и не мог остыть, не получалось. К черту полетел всякий самоконтроль и спокойствие. Ему хотелось убивать. Своими руками убить ту дрянь, которая все это затеяла, пока по неизвестной ему причине.

Хотя, вряд ли найдется обстоятельство, которое заставит его признать ее право на месть ему и его семье. Нет таких причин. Это просто окончательно спятившая сука, которая возомнила себя Богом.

Осталось только ее найти и решить, что с ней делать.

А еще подумать, что делать с Разецким. По сути, он виноват только косвенно, а в остальном разбираться и говорить с ним нужно Маришке, а уж никак ему самому.

Саву и Руслана он предупредил, чтобы пока мужика не трогали. Когда смог успокоиться и приехать домой, было уже за полночь.

Домашние спали. Он даже с Ильей к Марине не поехал, не был уверен, что сможет держать себя в руках, и не напугает сына своей яростью.

Не хотелось есть. Ничего не хотелось делать. Может, если только лечь и уснуть, забыть обо всем, что узнал, а проснуться и понять, что всех этих месяцев не было. Что Марина приняла его и полюбила, что стала его женой.

Илья растет и не знает горя. Ему бы очень этого хотелось, но это все просто фантазия уставшего сознания.

А среди ночи,– он даже не заметил, как уснул,– его снова разбудил звонок. На ночь, в этот раз с Мариной осталась Таня:

– Она очнулась, Костя! – Таня всхлипывала в трубку, говорила, глотая слезы. – Мариша очнулась!

Весь сон, как рукой сняло. Будто на него ведро ледяной воды вылили.

– Она в сознании?! Говорит?! Как она себя чувствует?! Таня, не молчи, ради Бога! – начал метаться по спальне, натягивал джинсы одной рукой, второй держал телефон возле уха. Потом застыл, подумал: – Что говорят врачи? Они ее осмотрели?

– Осматривают сейчас, но говорят, что все в порядке. И нет, она пока не говорит, она еще очень слаба, Костя. Но уже чудо, что она очнулась!

– Таня, я не хочу давать Илье ложную надежду! Ему и так досталось! Если к утру ей станет хуже, мой ребенок сойдет с ума!

– Я понимаю-понимаю, конечно! Но врачи говорят, все будет хорошо, и она поправится!

– Врачи всегда так говорят! Но я не буду рисковать спокойствием своего сына!

– Хорошо-хорошо, – быстро проговорила, снова всхлипнула. – Они говорят, что она еще проспит до утра, и им нужно сделать какие-то тесты…

– Мы приедем утром, хорошо? Ты сможешь пробыть там одна?

– Да, конечно, пробуду. Не волнуйся!

– Если что-то будет не так, звони мне, поняла?! Звони! И Санычу с Нелей не говори до утра!

– Хорошо, я все поняла и все сделаю! – она замолчала, а потом безумно счастливым шепотом выдохнула, – Она очнулась, Костя!

– Я очень надеюсь, что утром будет так же, Таня!

Он отключился. Остановился посередине спальни, как был, полураздетый. Застыл. От счастья может башню снести. Сердце может остановиться. В обморок можно упасть. Вот и он был на грани чего-то такого.

Сердце в бешеном ритме зашлось, и пальцы подрагивали, а голова кружилась, и хотелось рассмеяться во все горло. Чтобы все слышали. Чтобы все знали, какое чудо произошло!

Его женщина! Его любимая будет жить! Теперь уж точно будет! Она борец, и если очнулась, значит, спуску не даст ни себе, ни другим. Будет бороться и стараться. Будет жить! А он – всегда рядом, даже если придется заставить ее терпеть свое присутствие в ее жизни.

Он слишком долго был вдали от нее и от Ильи. Понял, и принял непреложную истину.

Они- его семья! И он не позволит никому и ничему ее разрушить и лишить его их!

Никогда!

ГЛАВА 16

Марина не понимала, кто она и где она находится. Не чувствовала своего тела. Не ощущала никакой боли, даже холода или тепла не чувствовала. Долгое время была в какой-то пустоте: серое марево с белесым туманом, и она в нем парила. А еще она слышала голоса. Разные: женские и мужские, иногда детские. Они были смутно знакомыми, но она не могла различить слова, зато каким-то образом ощущала настроение этих голосов. Все они были чем-то опечалены, им были грустно и больно. Каким-то краем своего сознания приходило понимание, что причиной их страданий и грусти была она сама.

Два голоса особо выделялись. Они, кажется, грустили больше остальных. Там был ребёнок. Мальчик и взрослый мужчина. Точно.

И она бы хотела их как-то утешить и сказать, что она их слышит, но тело ее не слушалось. Или у нее вовсе не было тела?

Странная мысль, но интересная.

Нет, если она подсознательно помнит, что у нее просто пока нет сил, чтобы ответить, значит, тело все же есть. Уже хорошо! Осталось только понять, почему она его не ощущает, и что вообще произошло, как она оказалась в этом странном месте.

Она умерла?

Если бы умерла, наверное, не слышала бы никого. Точно-точно. Тогда бы не слышала. Окей. Значит, что-то другое?

Кома? Летаргический сон? Спячка? Бредовое предположение, она же не медведь, чтобы в спячку впадать. А летаргический сон? Может, она оказалась, как в том ужастике, погребенная заживо? Тогда ее плохо закопали в могиле, слишком близко к поверхности, а иначе, как объяснить то, что она слышит чужие голоса?

Может, она просто свихнулась, а это просветление в больном мозге – явление не частое, но бывает иногда?

Она бы такого не хотела. Ни за что!

Остается вариант с комой. И тогда возникает вполне закономерный вопрос: какого такого хр*на с ней случилось, что она оказалась в чертовой коме?!

Что-то было. Она помнила какой-то странный скрежет, будто гнулся метал, – неприятный звук. И еще хруст. Очень глухой, но она помнила, кажется, у кого-то ломались кости. А потом… Что было потом?

Ей было больно. Да. Точно. Было адски больно, все горело и пекло, она задыхалась. А еще было страшно. Не только за себя. За кого-то другого.

А потом появилась пустота и голоса.

Она не сразу начала их слышать. В начале, были только какие-то ощущения. Будто кто-то постоянно за ней наблюдал, смотрел и ждал чего-то. Но она не могла даже думать, просто интуитивно чувствовала людей рядом. Что они смотрят на нее и чего-то ждут. Не знала, как быстро время течет в пустоте, но голоса она услышала гораздо позже.

Странно все это.

Чего они ждут?

Ей надо очнуться? Но как-то не очень хочется, судя по всему, там ее ждет мало радостных новостей.

А с другой стороны: здесь ее вообще ничего не ждет.

Да, нужно как-то очнуться. Вопрос в том: как это сделать?

***

Как бы театрально это не звучало, но, как только ее больное сознание вернулось в привычное русло своего естественного существования, первое, что она почувствовала, это то, что она просто дико хочет в туалет по естественной нужде. И только потом появилась боль: не непривычная резкая и острая, а тянущая и тягучая. Тело занемело, хотя она не могла пошевелить ничем, кроме век, но все остальное ощущалось таким… ватным и едва ощутимым.

Она веки и то, с трудом открыла, казалось, на этом простом движении закончились все запасы ее сил.

Но когда разом запищали приборы, она испугалась, и они запищали еще сильней.

Откуда ни возьмись, появилось напуганное и одновременно безумно счастливое лицо Тани, она что-то говорила, трогала ее, но Марина могла только тупо на нее смотреть и моргать.

Она отчего-то вдруг сильно устала. Прямо накатило, и глаза стали закрываться, но в палату вошел молодой врач и начал зачем-то держать ее веки открытыми, светил фонариком и тоже что-то говорил, но она не понимала, что именно.

Ее всю ощупали, чуть ли не обнюхали, послушали дыхание, сделали еще что-то. Зачем-то трогали ее ступни и пальцы на ногах, щекотно, кстати, было так, что ноги сами собой дернулись, и это привело врача и Таньку в восторг. Идиоты, блин! Но, видимо, она многое пропустила, а то с чего бы им так радоваться, что у нее ноги от щекотки дергаются?!

Вот-вот. Кажется, когда ей все расскажут, она будет не в восторге!

Ее напоили и, наконец, оставили в покое.

Но она не была спокойна, ни капельки!

Она оказалась в больнице. Неизвестно сколько провела здесь времени. У нее не было сил, чтобы заговорить и спросить, где ее ребенок. Что с Ильей? Как он? Ей снова стало безумно страшно за своего мальчика. Он мог испугаться. Ему было плохо, а она не могла ему помочь!

Но, странное дело, несмотря на все эти мысли и страхи, она уснула.

****

Второе пробуждение было другим.

Можно было бы сказать, что она, наконец, вернулась, стала настоящей. Потому что теперь она ощущала себя по-другому. Тело было не ватным, а обычным: оно болело, но эта боль была слабой, правый бок затек, правая рука занемела и плохо слушалась. Голова кружилась, и перед глазами летали разноцветные пятна, больше напоминающие мелких мушек, горло нещадно драло и хотелось пить. Но она видела себя и, о чудо, даже могла говорить, правда, с трудом, и хрипя так, будто у нее ангина.

К ней все так же были подключены всякие приборы, датчики, капельницы и еще Бог знает, что.

Но она была живая! Уже хорошо!

Почему у нее на пальце обнаружилось кольцо? Красивое, конечно, но наличие украшения вызвало нешуточную тревогу и сомнения в реальности происходящего. Как-то она не помнила, чтобы кто-то делал ей предложение руки и сердца, или чтобы она замуж успела выйти. Такого в ее памяти точно не было.

А еще здесь снова не было Ильи, и даже Кости. Так что, вопросов становилось много, сомнения в реальности происходящего увеличивались слишком быстро.

– Ты проснулась! – Таня сидела напротив, на стуле, и внимательно наблюдала за Мариной, сидела, видимо, долго, начала разминать плечи и шею. – Я уж думала… снова уснешь.

– Г-де И-илья? – у нее вышел невразумительный хрип, но Таня ее поняла и улыбнулась сквозь слезы.

– Он дома пока что, но Костя с ним приедет часа через два, не волнуйся!

– Почему не сейчас?

– Костя не хотел давать ему ложной надежды и решил дождаться утра.

Ложной надежды? Да кто он такой, чтобы не пускать ее сына к ней в больницу?! У нее, видимо, участился пульс, и этот поганый прибор явно продемонстрировал ее состояние.

Таня понятливо кивнула и аккуратно сжала Маринину ладонь, призывая успокоиться.

– Ты не приходила в себя больше двух месяцев. Костя был единственным, кто мог удержать Илюшку от безумства, и он решил обезопасить вашего сына от боли, если ты вдруг снова уснешь.

– То есть… «усну» на длительный срок?

– Да, я не стала говорить никому, кроме него. Мы хотели убедиться, что ты окончательно пришла в себя!

Марина была ошарашена. Просто в шоке!

Больше двух месяцев?!

Господи, что здесь творилось, пока она была в коме?!

Как Илья это время пережил?! Если Таня говорит, что Костя… значит, он был все это время рядом с сыном, не давал ему отчаяться? Верил? Ждал?

Немыслимо!

А компания? Ее сотрудники? Разецкий?

Что вообще произошло?!

– Расскажи мне, что тут творилось, и что со мной случилось?!

По Тане было видно, что ей не особо хотелось что-то рассказывать. Может, Марина и была пока слаба настолько, что руку самостоятельно поднять не могла, но навыки давления на людей не потеряла, и даже, лежа на больничной койке, могла смотреть на кого угодно свысока, давя своим авторитетом.

Так что подруга со вздохом сдалась и начала рассказывать все, абсолютно все…

****

Она была в замешательстве. Чувства все смешались, не было какого-то определённого понимания вещей и ощущений.

Марина была в прострации, в ступоре. Когнитивный диссонанс. Или коллапс. Можно подумать, ей не сердце пересадили, а мозги. Вскрыли черепную коробку, засунули туда скальпель и перемешали, будто ложкой кашу. Вот так она ощущала себя.

Когда Таня сказала про пересадку, она не поверила. Просто не поверила, что кто-то посмел принять это решение за нее. Хотя, почему кто-то? Она прекрасно знала, кто это организовал, и кто дал добро.

Сава… его она с какой-то стороны могла понять и простить. Просто потому, что он знал ее, как облупленную: все ее сомнения, страхи, неуверенность. Он действовал не столько в ее интересах, сколько в своих. Для него Марина была в первую очередь деловым партнером, и только после, являлась другом, готовым терпеть его характер, закидоны и откровенный деспотизм. Одна из немногих, кто мирился со всеми его чертами, просто потому, что за долгие годы привязалась настолько, что могла без слов понимать его мотивы.

Но вот Костя…

Тут она терялась в своих ощущениях и чувствах. Начинала паниковать от того, что абсолютно не понимала его поступков, его отношения.

Да, Костя был отцом. Таким отцом, которого она всегда хотела для своего сына. В этом он был прекрасен!

Но все это не перекрывало той злой ярости, которую она оказалась способна испытать к нему за то, что он решил за нее. Все решил! И с пересадкой! И с замужеством!

Глупый и опрометчивый шаг с его стороны! Чем бы он ни руководствовался, какой бы «любовью» не страдал, она не давала ему такого права – решать за нее.

Это была ее жизнь! Ее, и только! Она не хотела рисковать, и он знал об этом. Знал! Она ведь доверилась ему, рассказала все. Но он решил, что имеет право распоряжаться ее жизнью.

Чертов самоуверенный дурак!

Если он думал, что после одного страстного недосекса, она сразу растает и станет другой, будет делать все, что он ей скажет только потому, что он хорош в постели… Хр*н ему, а не сладкую жизнь!

Не ему решать!

Никто не будет за нее решать!

У нее не находилось слов. Бешеное чувство растоптанности. И почему-то саднило в груди, чужое сердце бешено колотилось, и она не могла сделать вдох.

Ей казалось, что он ее предал. Снова.

Хотя, как он мог ее предать, если она так его и не любила? Выходит, что все-таки что-то было? Потому что, от этой боли в груди ее разрывало, из горла рвался хриплый крик, и жгло глаза злыми обиженными слезами. И хотелось швырнуть со всей силы стойкой от капельницы. Жаль, сил на такие радикальные протесты не было.

Она не могла понять саму себя.

Злилась на него, бесновалась, а кольцо все равно не снимала. Пялилась на него как-то совсем по девчачьи, глупо улыбалась и при этом злилась, но не снимала.

То, что Таня говорила, какие выразительные взгляды кидала на нее и на это кольцо, то, что Марина читала между строк,– это пугало. Теплом отзывалось в груди, сбивало дыхание, и хотелось снова растянуть губы в глупейшей улыбке. Но пугало сильней. До нервной дрожи и холодных потных ладошек. Сама себе противоречила, не верила, пока не увидела его в дверях палаты. И его взгляд, полный такой невообразимой дикой отчаянной надежды. И когда они взглядами пересеклись, ее, как током шибануло от того, что у него в глазах плескалось: бешеная, почти безумная радость, чистое, ничем не замутненное счастье, и только там, в глубине серых омутов, она разглядела спрятанную любовь.

Вот в тот миг она ему поверила, хоть это никак не умерило ее злости и ярости, бессильной обиды. Не служило оправданием для нее.

Но все эти мысли ушли на задний план.

К ней, быстрыми шагами, шел неуверенный Илья.

Он боялся. Марина видела, как его трясет, и как ему хочется бежать к ней. Но он именно шел быстро, контролировал свои действия. Глаза были на мокром месте, влажно мерцали слезами, и губы дрожали, и бледный весь, под стать ей самой.

Илья остановился в шаге от нее. Буквально застыл, будто на стеклянную стену натолкнулся, и смотрел на нее испуганным потерянным взглядом. Марина протянула к нему руку ладонью вверх, призывая взять ее за руку и убедиться, что она, его мама, проснулась.

А он стоял, глотал слезы и громко дышал, грудная клетка яростно вздымалась, и ей подумалось, что его может разорвать от эмоций.

Стоял и смотрел на нее, и не мог сделать последнего шага ей навстречу.

Марина сама уже была на пределе, ходила «по краю» истерики и дикой паники. Не знала, что сказать и как, чтобы ее ребенок пришел в себя. Перевела растерянный взгляд на Костю, он же наблюдал за ними, стоя возле стены, скрестив руки под грудью. Цепким взглядом смотрел и подмечал, казалось, каждый ее вздох, каждое движение. Будто, как и Илья, не мог поверить, что она больше не спит и пока снова не собирается.

– Иди ко мне, Илюш, – хрипло, скорей прокаркала, чем проговорила. Ком в горле не могла сглотнуть, давил на нее, мешая говорить нормально, и слезы из глаз уже стекали, ручейками по щекам, капая на больничную сорочку.

Илья смотрел на ее руку, нашпигованную иголками, катетерами, трубками с растворами лекарств, и боялся прикоснуться.

– Давай, парень, обнимай ее уже, нечего очередь задерживать! – шутливо заметил Костя, подходя к сыну со спины и мягко подталкивая его к ней. – Не бойся, ты не сделаешь маме больно, малыш!

Как он это понял, для нее было загадкой. Но понял же. И Илья на отца посмотрел, требуя взглядом подтверждения, тот кивнул, и только тогда сын крепко схватился за ее ладонь.

Марина, почувствовав это сильное, уже такое мужское прикосновение к своим пальцам, ответно стиснула его и дернула к себе, практически наполовину повалила сына на себя и, наконец, обняла что есть мочи. Вдохнула такой родной и дорогой запах, почувствовала под руками тонкие плечи.

– Я здесь, Илюш! Я здесь! – она начала легонько раскачиваться вместе с ним, гладила его ладонью по спине и что-то шептала, ощущая, как он весь дрожит в ее руках, беззвучно плачет. – Все хорошо, теперь все точно будет хорошо!

– Я так боялся, что ты больше не проснешься, мам! Я так боялся, что тебя обидел, и ты решила, что я тебя не люблю! – сын глотал слова, снова говорил, прерывался, чтобы сделать вздох, перевести дыхание, и снова заходился в рыданиях, что рвали ее новое сердце на куски, на кровоточащие лоскуты.

– Ты что?! Ты что?! Я знаю, что ты меня любишь! И я никогда не обижалась, сынок. Никогда!

Он поднял на нее виноватые слезящиеся глаза и посмотрел, казалось, в саму душу, разглядел ее всю насквозь.

– Не пугай меня так больше, пожалуйста, мама! – завыл мальчик и начал раскачиваться. – Не надо, мама, не надо!

Кажется, у Ильи началась истерика, самая настоящая. А может и нервный срыв. На крики в палату прибежала медсестра, оценила обстановку и убежала обратно, чтобы через две минуты вернуться со шприцом, полным какого-то раствора. Тихо подошла к Илье и быстро сделала укол.

Маришка аж поперхнулась, когда это все увидела. Но Костя был убийственно спокойным, а значит, она могла не переживать. В чем была уверена на все двести процентов, так это в том, что этот рыжий самоуверенный мужик в лепешку расшибётся для благополучия и спокойствия своего… их сына.

***

До последнего не верил, что Марина пришла в себя. Даже когда вошел в палату и увидел ее своими глазами, все равно не верил. Было ощущение нереальности происходящего, думал, что это его очередной сон, но он настолько соскучился по ней, что все стало выглядеть почти настоящим.

А потом натолкнулся на Маришкин взгляд, и его всего с ног до головы тряхнуло, как шокером кто-то ударил, не жалея энергии.

Это была его Марина: вся бледная, как смерть, видно было, что ей руку тяжело вытянутой долго держать, но молчала, помощи не просила, – гордая. Не сломать ее, не раздавить. Никому и ничему не позволит сделать этого с собой. А вот сама, свою жизнь и здоровье подорвать – это да, пожалуйста. Может, знает, практикует.

У самого глаза на мокром месте были, и руки тряслись так, что пришлось их к груди прижать, встать в непринужденную позу и не показывать, как его тряхнуло от встречи «матери и ребенка». Колотило страшно. Пульс в ушах стучал, кровь по венам со скоростью света бежала, и остановиться не могла.

Живая! Прежняя!

И, пусть ему придется еще многое ей сказать и услышать от нее, даже что-то сломать в ее мозгах, но он был так безумно рад, что вот-вот мог хлопнуться в обморок, ноги подводили, слабость накатила с опустошением.

Радостные волны накатывали одна за другой, смывали все эмоции прошедших месяцев, оставляли только пустоту. И эту пустоту он хотел бы заполнить только чем-то светлым и радостным, теплым, нежным, страстным.

Но глухая боль за грудиной шептала и напоминала, что это ОН виноват. Он. Из его прошлого «привет». На нем будут «висеть» боль его сына, практически смерть жены, травмы Васи, тревога Любаши и всех остальных, кого он уже давно стал считать своей семьей. Все на нем. И об этом придется рассказать Марине.

Кто бы знал, как ему не хочется делать этого, признаваться в своей несостоятельности, как отца и защитника семьи.

Но плевать он хотел на свою гордость, давно перемолол ее через мясорубку. Ни один мужик не пойдет за помощью к другому, не признает свою несостоятельность перед женщиной.

Только начинать новую жизнь и новые отношения со лжи и вранья – это не то, что нужно ему… им.

Надо засунуть свою гордость в задницу? Засунет!

Надо все честно рассказать и выдержать ее яростный гнев, что плещется в ее глазах. Переживет и пропустит мимо ушей, чтобы ее ядовитые слова не покорежили то, что от его нутра осталось за эти месяцы.

***

Костя спокойно отнес Илью в соседнюю палату, сказал, что там за ним присмотрят, а им надо поговорить.

Просто «надо поговорить».

С каких пор он вот так открыто… она не знала, какое слово подобрать, чтобы правильно охарактеризовать Костино отношение к ней. Но в каждом его слове теперь видела двойное, если не тройное дно.

Чувствовала себя свихнувшейся неврастеничкой.

– За палатой наблюдает охрана, – Костя подошел к Марине, как полноправный хозяин, сел на стул возле кровати и, не скрываясь, начал ее рассматривать. – Ты неплохо выглядишь, держишься молодцом! Уже готова к бою, да?

– К какому бою?! – разъярённо зашипела на него, ее аж подбросило от этого самоуверенного тона и пристального взгляда. Да, она выглядела хреново. Да, и что с того? Нечего ей напоминать об этом. – И какая такая охрана?

– Тебе на что, первым, отвечать? Про охрану или про бой? – он надменно вздернул бровь и насмешливо на нее взглянул.

Костя хочет проверить, как работает ее новое сердце? Не разорвет ли его от злости и бешенства?

– Костя, какого черта тут происходит?! Можешь мне не рассказывать про два месяца и так далее! Меня интересует, кто дал тебе право принимать за меня решения касательно моей жизни?! И…

– Или, скорей, твоей вероятной смерти?! – он тоже не собирался себя сдерживать, рявкнул так, что будь у нее силы, она бы подпрыгнула от этого рыка. – Ты что, какая-то долбанная суицидка?! Ты хотела умереть?! Мне надо было остаться сидеть в стороне и ждать чуда?! Ты умирала, твою мать, умирала, понимаешь?! – Костя не сдержался, подорвался со стула и навис над ней, она видела своими глазами, как его колотит, как жилка бьется на шее, как он яростно дышит, пытаясь себя сдержать. – Ты хотела, чтобы я сдался?! Чтобы твой сын рос без матери?! Тогда ты выбрала ему в отцы не того человека, милая, я готов, собственными руками убивать ради тебя и него, я все сделаю, лишь бы вы были живы и здоровы!

– Это должно было быть мое решение! Мое! Это мое тело и моя жизнь! Мне решать, соглашаться на пересадку или нет!

Марина не считала, что это правильно: вестись на его провокации, и тоже срываться на крики и упреки, бросать обвинения. Но страх затуманил мозги, а они и так соображали не на «отлично».

На два с чем-то месяца она полностью утратила контроль над своей жизнью. Полностью! Она буквально не могла ничего решать, и это пугало ее до такой степени, что…

Всегда принимала решения сама. Взвешивала все «за» и «против», и только хорошенько все обдумав, действовала.

А Костя, он поддался эмоциям. И сейчас они его захлестывали.

– Мне решать, выходить замуж или нет! Не тебе было это все решать!

– А кому?! – он взорвался, она четко это видела, ее слова его задели. – Саве?! Артему?! Отцу твоему или, может, матери?! Кому было принимать решение?! Они все боялись идти против твоих желаний, и ты пользовалась этим, знала, что никто из них так с тобой не поступит. Но я не они, Марина! Я за это время прошел через такой ад, но готов повторить, если буду знать, что в конечном итоге ты будешь жить!

– Не надо мне рассказывать через какой ад ты прошел. Ты думаешь, я от хорошей жизни тут оказалась?

– Выключи нах*ен свое деловое мышление, я тебе не враг! И рассказывать мне не надо, кто ты и что ты! Это Я эти месяцы занимался твоей компанией, тащил твои контракты, чтобы ты, когда очнешься, не впала в истерику от того, что лишилась дела всей жизни! «Не от хорошей жизни», говоришь?

– А ты считаешь по-другому? Что ты знаешь обо мне и о том, кто я? Если ты думаешь, что я смогла начать тебе доверять, то после всего, что ты натворил, так не останется, – ты ошибаешься! Ты чертов эгоист и самоуверенный ублюдок! Я не давала тебе права решать за меня и вмешиваться в мою жизнь! Не давала! Так что, заткнись и проваливай отсюда! Я не буду выслушивать весь этот бред!

– О нет, дорогая, ты будешь слушать! Потому что теперь мы с тобой семья, ячейка общества! – саркастично заметил Костя, пожирая ее глазами. – Это я эгоист??? Я работал, как проклятый, наращивал влияние, связи! Лез во все дела конторы. Я! Ты жила все эти годы на адреналине, кайфовала, находясь на грани, в прямом смысле этого слова. Я знаю, как ты работала, сам побывал в твоей шкуре и честно тебе скажу, ты чертова адреналиновая наркоманка! Ты проворачивала такие сделки, такие бабки выводила со счетов… Но ты заигралась, Марина. И если бы не та авария, то рано или поздно тебя просто захотели бы убрать, и никакой Сава, Зима тебе не помогли бы. Ты дразнила таких людей, что мне до сих пор не верится, как они тебя не убили.

– Ты меня осуждаешь? А кто дал тебе право меня судить? Ты кто? Господь Бог? – желчно заметила, а саму ее потряхивало. Он ее всю наизнанку вывернул, все узнал, все понял. Никто. Никто во всем мире, даже Сава не понимали ее, не замечал в ней этого дерьма, а он вот разглядел и теперь тыкал в него носом, как котенка нашкодившего.

– Твой сын дал мне такое право! Ясно?! Твой сын! Или тебе на него плевать?!

– Не смей так говорить! – она сорвалась на крик, пусть горло драло и горело, пусть вышел придушенный хрип вместо крика, но он и так все понял и услышал.

– А как мне тебя понимать? Ты думаешь, я эти два месяца жизнью наслаждался, семьей? Наш сын чуть не сошел с ума от горя! Он думал, что ты его перестала любить! Он сходил с ума, Марина, и

я не мог ему пообещать, что ты придешь в себя. Ты для него самое главное в жизни! Без тебя он не будет таким, каким должен быть. Ты делаешь его настоящим! Разве этого мало? Ты не знаешь, какого это видеть боль своего ребенка и не иметь возможности ее убрать. Видеть его страх и понимать, что ты боишься того же, и никто не может дать гарантий, что этот страх напрасный. Ты не знаешь, через что мы оба прошли, пока тебя не было рядом…

– О, я как раз знаю! Или напомнить, где и с кем ты последние годы провел? Я делала все, чтобы у моего ребенка было все…

– Хватит оправдывать себя этой чушью! – рявкнул он снова. – Ты давно могла меня найти! Ты уже достаточно заработала, даже твоим внукам хватит! Прекращай искать для себя оправдания, просто признайся, что ты чертова эгоистка, и ты боялась умереть, боялась потерять контроль, боялась жить!

– А ты, значит, мой спаситель?! – язвительно прокомментировала его запальную речь, – Ты пришел весь такой правильный и хороший, читаешь мне мораль о том, какая я плохая и нехорошая? А ты у нас святой, так?

– Нет, не так!

– А как тогда, объясни, будь любезен?! – она смерила его презрительным взглядом, и отвернулась, стараясь не смотреть ему в глаза.

Себе уже призналась, что он был прав во многом. Она никогда не говорила, что она святая. И да, все, что он говорил, по большей части было на самом деле правдой. Но это, отнюдь, не значит, что она в один миг изменится, сменит деловой костюм на домашний халат и позволит ему командовать и управлять ее жизнью.

– Ты можешь мне не верить, не доверять. Можешь на меня злиться, ненавидеть. Но одно тебе придётся принять и запомнить: я никогда не дам тебе развод! А значит, буду влиять на твою жизнь. Буду находиться рядом и следить, чтобы твоя маниакальная жажда власти и влияния не стала вновь мешать твоему здоровью. Я буду рядом, как бы ты не хотела меня прогнать.

– Решил стать мне папочкой?

– Я решил стать твоим мужем! – веско исправил ее.

– Если ждешь от меня бурной радости, то зря. И я получу развод, и мне абсолютно плевать, что ты думаешь по этому поводу.

– А Илье ты то же самое скажешь, что тебе плевать?

– Это низко, давить на меня ребенком! – яростно прошипела и схватила первое, что лежало на тумбочке возле кровати,– оказался пульт от телевизора,– и швырнула в него. – Не смей давить на меня, моим ребёнком!

– Он и мой ребенок тоже! И ему явно будет лучше и легче узнать, что его папа и мама не собираются разводиться и ругаться друг с другом. И уж точно ему не стоит знать, что ты была готова умереть, лишь бы всем показать, кто тут главный «мужик»!

– Не надо говорить за меня и решать за меня! Ты мне никто!

Эти слова его задели за живое, она прекрасно видела, как потемнели его глаза, как он застыл на секунду и как сильно сжал зубы, что было заметно, как желваки заходили злобно.

Костя спокойно подошёл к ней ближе, присел на край кровати, при этом невзначай коснулся своей рукой ее бедра, и хоть то было скрыто под пледом, но между ними точно воздух затрещал, как от статического электричества. И она вся вздрогнула, подобралась. На какой-то момент ей показалось, что он настолько в бешенстве, что просто возьмет и придушит ее, схватит за горло, сожмет и даст ей, наконец, умереть.

Но вместо этого он наклонился ниже, почти касаясь ее лица своим, задел жесткой щетиной ее скулы, провел носом по щеке, сократил расстояние между ними до минимума. У нее дыхание сбилось и перехватило от такой близости, и под ложечкой неприятно засосало от страха, хоть и понимала, что он последний, кто причинит ей вред. Но кроме страха было еще и дикое возбуждение. Такое, что между ног стало влажно и жарко, больно, и хотелось даже не секса с ним, а грубого траха, без соплей и сантиментов. Только он, его напряженный член у нее во влагалище и ее удовольствие.

А Костя сделал невозможное: он довел ее до оргазма словами.

Склонился к уху, сухими горячими губами прикусил мочку, влажным языком лизнул чувствительную ямочку, и ее всю начало трясти, она чуть в голос не застонала, чуть не попросила его залезть на нее и взять. Своим жарким дыханием обдал ее шею, Марину тряхнуло, мурашки побежали по коже, и пришлось руками вцепиться в простыни, чтобы удержать себя и не начать его раздевать. Откуда только силы взялись на то гребаное дикое желание?

Только Костя не собирался останавливаться:

– Я скучал по тебе!

Он спустился к ее шее и начал целовать, прикусывать губами, а потом зализывать языком место укуса.

– Я верил, что ты проснешься, но боялся, что ошибаюсь!

Ей было безумно приятно, так приятно, что становилось больно. И соски затвердели вмиг, стали болезненно чувствительными и требовали его ласки. Его губ, его рук. А он просто целовал ее шею и шептал.

– Ты мне снилась каждую ночь. И каждое утро я просыпался в поту, потому что в моих снах ты умирала, – шёпот стал зловещим, и его действия начали ее пугать. – И я буду делать все… все, что посчитаю нужным, чтобы ты была здорова и в безопасности!

Костя снова царапнул чувствительную кожу своей щетиной, вернулся к ее ушку, сладко прикусил мочку, дразня прикосновением зубов, и прошептал то, что привело ее в дикий ужас и восторг одновременно:

– Потому что я люблю тебя, больше жизни!

ГЛАВА 17

Это чертово кольцо отвлекало. Не давало ей покоя. Она его постоянно рассматривала, бесконечно крутила на пальце, когда думала о чем-то. Это уже стало привычкой. Глупой. Неприемлемой. Но, привычкой.

Все оказалось слишком сложно для ее понимания.

Даже невозможно.

Бывало и не раз, что жизнь так круто поворачивала, что приходилось сжимать зубы и держаться из всех сил, что есть. А тут? Как реагировать? Спустить все на тормозах? Забыть о его словах? Об этих взглядах? Касаниях? И подать на развод, а потом будь что будет?

Если быть откровенной с собой, Марина была жутко зла. Ее начинало распирать от эмоций, от этой гребаной ситуации.

Но она пыталась думать логически и рассуждать. Не чтобы оправдать самоуверенность Кости, а чтобы успокоиться самой.

А если бы на ее месте был кто-то другой? Таня? Или сам Костя? Что бы сделала она, если бы ей дали возможность решать: жить и рисковать, или умереть, но сохранить чью-то гордость?

Для нее ответ был очевиден, как и для других. Она бы спасала. Все бы сделала, чтобы сохранить жизнь человеку ее семьи.

Но, тогда, логичным было бы, и сейчас успокоиться, не разводить тут бразильские страсти, а отнестись с пониманием к Костиному поступку.

Ага, сейчас. Вот просто сказать «успокойся, живи, и радуйся, что можешь». Нифига не получалось. Совсем. Ее все бесило, раздражало и приводило в бешенство. В груди не сердце новое билось, а рой пчел гудел, и жалил ее изнутри. Она все время ощущала эти болезненные, ядовитые укусы. Терпела их, пыталась не замечать, но они не давали ей расслабиться.

Отпускало только, когда видела Илью.

Она два дня уже была в норме, скоро выписать должны. Лежать на койке жутко надоело, ей, конечно, разрешали ходить самой в туалет (уже радость для собственной гордости), и даже по палате передвигаться, но не более. Ну и слабость еще была дикая, правда ее старалась не демонстрировать никому. Получалось так себе, но уж как выходило.

Мариша была рада видеть всех.

Вся семья периодически наведывалась. У них будто расписание какое-то было, одна остаться не могла. На полчаса, не больше, а потом кто-то приходил и начинался дурдом.

Все старательно не затрагивали тему Кости и их ссоры,– а тот их разговор можно так назвать. Все улыбались, рассказывали новости. Папа, например, занялся вплотную рестораном, Рита его пилила за то, что себя он не бережет, но конечно понимала, что Саныч не из тех мужчин, которые смогут сидеть на пенсии: копаться в саду или на грядках и, периодически выезжать на рыбалку/охоту. Пилила так, для профилактики. Они были счастливы. Папа так уж точно: глаза сияли, улыбался, за руку Риту держал постоянно. Похоже, она стала для него опорой, не давала отчаяться, когда Марина была в коме.

Мариша была в палате одна, и никто этой ее улыбки увидеть не мог, если только охрана заглянет, но они не скажут никому.

Была рада за папу.

«Папа» … раньше всегда говорила «отец», а сейчас почему-то не могла так официально и грубо сказать. Своего старика, несмотря на все разногласия и споры в прошлом, она очень любила и была рада его счастью.

С мамой все было сложней. Мама – это мама. Осунулась, похудела, но ей это даже на пользу пошло, она давно собиралась сбросить вес, да все не выходило.

Почему-то после болезни, с мамой стало еще сложней, чем раньше. Их никогда нельзя было назвать подругами, у них были не слишком близкие и доверительные отношения, Бог знает, по какой такой причине, но это правда. Душевной близостью и не пахло. Иногда вообще казалось, что они просто хорошие соседи, помогающие друг другу в сложной жизненной ситуации: мама сидела с Ильей – Марина платила ей деньги. Грубо, зато правдиво. Вроде Марина и не стремилась что-то менять, но почему-то сейчас особенно остро ощущалось все это… Нехватка материнской ласки, что ли? Сама не знала, почему вдруг начала думать об этом, просто пришло в голову, и там так и осталось. Да, мама переживала эти месяцы, была напугана и несчастна, но при этом… Было какое-то притворное радостное выражение у матери на лице, когда та приходила навестить Марину. Странно. Может у нее что-то случилось просто, но мама не хочет ее беспокоить? Так у нее же Руслан есть, или дело как раз в нем? По ходу, придется спрашивать в лоб.

Таня с Димой жили новой семьей, у них никаких особых изменений, кроме того, что Кирилл с головой окунулся в учебу, и не было. Так только, какие-то рабочие моменты, а у Марины голова начинала пухнуть при мысли, сколько всего на работе без нее произошло. Пусть Костя и сказал, что следил, и Таня это подтвердила. Но ей нужно было проверить самой, убедиться, вникнуть. По-другому она не могла просто, и все. Точка. Она так привыкла жить…

Артем не мог нарадоваться на свою прелестную дочку, отец семейства хоть и выглядел помятым, но был безумно счастлив. Даже вдвойне, можно сказать. За нее и за себя самого. Ему крупно подфартило, как он сказал. Марина очнулась, жена счастлива, дочь растет, теща не пилит, на работе все гуд… Фарт. Только попросил ее пока поостеречься и быть бдительной, не подставлять спину…

К ней даже Олег заглядывал со своей зазнобой.

А вот кого не дождалась так это Савы с Викой. Спросила потом у Артема. Узнала про смерть Катерины Михайловны, что они сейчас там оба. Хотела позвонить, но не знала, что сказать, и как. Решила подождать каких-то новостей, а потом уж звонить будет. Главное: они в курсе, что она очнулась, и поводов для беспокойства стало на один меньше.

К чему все эти мысли?!

Ей было стыдно. Стыдно за свой срыв и за свои слова, что выставила Костю непонятно кем и наговорила кучу всего. Действительно стыдно. Впервые за очень-очень много лет.

А все Илья.

Два дня Костя привозил его к ней, но сам в палату не заходил, ждал в коридоре. Обижен был, видимо, или просто не хотел ее видеть.

Вчера ее это даже не взволновало, ну если только чуть-чуть, капельку. Кольнуло обидой душу, не больше. Но она быстро очнулась и принялась с энтузиазмом расспрашивать сына про новую школу, одноклассников, предметы, учителей.

Илья был доволен. Он учился с новыми ребятами, пусть они были его старше, но не позволяли себе его как-то задевать. Подкалывали, шутили, но не зло и не грубо. Нормально, как все дети. Сын был счастлив.

Рассказывал ей новости взахлеб. Она вообще его таким впервые видела. Чтобы столько эмоций сразу. Он не скрывал от нее свои чувства, говорил, как есть. Признался, что ему понравилась девочка, с которой за парту посадили, сказал «умная и смешная». А еще добрая.

Обычная школа, без наворотов и понтов. И ее сын безумно счастлив, питаясь в школьной столовке горячими бутербродами с сыром и черным чаем за десять рублей. Вот так.

Илья ее касался. Постоянно. Все время, что был в палате с ней, а это часа два в день, не меньше. Трогал ее ладонь, мог залезть на кровать, лечь на грудь и слушать, как сердце бьется.

Молчал и слушал. Считал пульс. Потом снова принимался что-то рассказывать.

Марина в жизни бы не подумала, что такие перемены произойдут с ее ребенком. Горе его встряхнуло, толкнуло вперед, а Костя помог ему освоиться.

Совесть начинала ее грызть и жалить сильней.

Но пока она молчала. Ничего не говорила. Думала. Подбирала слова то ли для извинения, то ли для разговора по душам.

Так была устроена ее жизнь, что бескорыстие встречалось редко. Настоящие чувства были проверены временем. Будь то дружба или любовь.

У нее было мало поводов для доверия людям, она столько успела повидать за время работы: злости, алчности, ревности. Да много чего было. И вот так просто взять и поверить в его «люблю» не могла. Не могла и все тут. Ее на этих словах перемкнуло просто. Когда он это понял? Как это произошло? Раньше что-то он такими словами не бросался. А если все это продиктовано тем, что она чуть не умерла, и было произнесено на эмоциях? Значит, пройдет. В конце концов, она просто женщина и ей тоже хочется, чтобы ее любили и принимали такой, какая есть: со всеми своими отрицательными чертами, властностью, хроническим трудоголизмом.

Она хотела его любви, и тем соблазнительней было поддаться его словам. И попробовать что-то выстроить. Но было слишком много этих самых «но» и «если».

Правда, для себя самой оправдание: я не могу рисковать из-за сына, – уже не работало. Время наглядно показало, что, Костя, даже если в пух и прах разругается с ней, Илью никогда не бросит. Между ними крепкие узы, связь, которую она, к примеру, с собственными родителями не ощущала. А вот эти двое как-то сумели срастись душами так, что разорвать не выйдет.

Страшно было из-за всего.

Она чувствовала, что где-то внутри пока еще глубоко, но уже готова извиниться перед Костей. Сказать «прости, ты был прав, я тебя понимаю».

На самом деле понимала.

Уже не злилась как прежде. И была благодарна за то, что рискнул. Ведь теперь она живая. Не надо просыпаться с мыслью: а вдруг этот день последний?! И засыпать так же. Она стала свободной от обстоятельств. Вот только к свободе оказалась не готова. Свершилось чудо, а что с ним делать дальше еще не разобралась.

У нее сейчас даже проблем, как таковых, не было. Только надо было придумать, что делать с Разецким, может посоветоваться с Савой, когда он будет готов говорить о деле, тоже ж не железный. Врачи пока запрещали работать, только сидеть дома и не нервничать. Все!

Зашибись, рекомендация. Но, с другой стороны: они все давно сделали, в груди стучит здоровое сердце. Остальное дело за ней. Не перетруждаться, беречь себя, физическую нагрузку можно, но не сильную. Не злоупотреблять алкоголем, и пока не беременеть. Класс! Особенно последнее. Можно подумать, она еще когда-нибудь согласится стать матерью и снова пережить тот ад. Никогда!

С Костей нужно было обязательно поговорить и донести до него мысль: пусть не давит и даст ей время все осознать и переварить, и может у них что-то получится.

Глупо было отрицать от самой себя, что она не просто думает о нем, вспоминает и хочет. Вся его эта забота, старания, находили отклик в душе. Ей было приятно. В груди теплело, и плевать было, что она сгоряча ему наговорила. Даже сомнительное замужество не бесило как раньше, веселило скорей.

Это все нужно было сказать. Она знала.

Но так и смотрела на принесенный Таней мобильник. Смотрела, но руку не подняла, чтобы взять и выбрать нужный контакт, позвонить.

Чертовски сложно признавать свою неправоту. А ей, так уж и подавно. Знала свои недостатки лучше, чем кто-то другой. Гордыня. О, да. Слишком гордая – это про нее. И раньше она бы не подумала перед кем-то извиняться, пытаться наладить контакт. Но теперь ей было, что терять, оказывается.

Она соскучилась по нему. За два дня, что не видела. Соскучилась по голосу. По глазам. Жалящим словам. По всему ему.

Себе – то можно было уже признаться.

Он ее покорил. Завоевал расположение, когда стал настоящим отцом, а потом только пробирался в ее душу, в ее мысли. Незаметно, но верно там укореняясь.

Она вспомнила их прошлое. И пришла к выводу, что только он мог столько всего и сразу в ней вызвать.

Вся эта нежная и сопливая чушь, что заполняла голову, и всю ту злость, задетое чувство гордости, обиду, – все сразу, разное по диапазону мог вызвать в ней только Костя.

Но что-то останавливало. Телефон лежал рядом, но она так и не решилась взять и попросить его приехать к ней.

Время было ближе к вечеру, и скоро должен был заехать папа, а потом отправиться домой. Но когда дверь палаты открылась, она увидела совсем другого человека:

– Привет красотка, я слышала ты, наконец, очнулась!

Молодая хрупкая блондинка с короткой стрижкой улыбалась, точнее, скалилась, знакомой насмешкой.

Узнать в этой миниатюрной блонди настоящего киллера было невозможно, да и не многим позволялось вообще увидеть ее лицо, но Марина была в круге доверия, если это определение вообще подходило к их отношениям.

– У меня для тебя есть интересные новости!

Димка прошла вглубь палаты, стянула с плеч белый халат и осталась в хирургическом костюме, что примечательно, с бейджем, стетоскопом на шее и парой ручек в нагрудном кармане. Конспирация, блин.

А вот от взгляда ее Марина вся поежилась, что-то подсказывало, что новости будут не радостными. И так уже давно смекнула, что авария, не Разецкого ума дело, но кто бы еще ее так топорно попытался убрать с поля зрения, непонятно. Остальные были акулами бизнеса и ТАК точно бы работать не стали.

– Не тяни, рассказывай, что нарыла!

****

– И долго ты собираешься у меня перед глазами туда-сюда бродить?

Таня читала какие-то бумаги у себя в кабинете, а Костя заехал к ним в офис проконтролировать, показать, что он есть и он следит тут за всеми, чтобы не расслаблялись. Ну и заодно про стратегию на будущее спросить хотел.

Они все активно избегали общения с журналистами, но теперь отвертеться не выйдет. Маринина компания занимала свою нишу: имела хорошую репутацию, помогала нескольким приютам и фондам, устраивала пару благотворительных аукционов, имела некоторый вес в среде «больших и влиятельных», и они и так молчали больше двух месяцев, не давали комментариев никому. Но два руководителя на большой промежуток времени выпали из «обоймы» и это не могло не сказаться на всем,– придется дать четкие и внятные пояснения ситуации. Кого следовало заверить в нормальной работе людей, они уже заверили, остались так – мелкотня, но их было много, и они могли наделать никому ненужный шум.

Теперь надо было подготовить пресс-релиз, разработать план на дальнейшие действия. Таня занималась как раз именно этим, хоть это и не входило в ее прямые обязанности, но Костя просто физически не мог успеть везде и сразу.

Таня оторвала взгляд от документов, отложила их в сторону на столе и внимательно посмотрела на него.

– Ты мешаешь мне работать, Костя, – спокойно проговорила, наблюдая за его мельтешением.

– А я не знаю, что мне делать! – тихо признался, избегая смотреть женщине в глаза, – Просто не знаю. Я так зол, Таня, я себя еле сдерживаю, чтобы на всех не орать и снова не начать колотить стены.

– Ну, ты же прекрасно понимал, что, когда Марина очнется, рада всему не будет.

– Понимать не значит… Ей вообще хоть кто-то нужен?

Костя сам прекрасно знал, что ведет себя неправильно. Что нужно было ехать и говорить, рассказать или доказать, что у него не было другого выхода.

Но тот ее взгляд: презрительный и насмешливый, злой… Не давал и шанса ему собраться с мыслями и прекратить вести себя как трус.

И вопрос не по адресу задан. И глупый.

Чего собственно он ждал? Что Марина ему на шею бросится, и будет благодарить? Нет. Кажется, вообще перестал чего-либо ждать. Хорошего.

Вся та любовь и потребность в ней никуда не делась, и он хотел ее видеть, слышать, ощущать.

Но храбрости что-то резко поубавилось, и пусть это будет его слабостью и трусостью, но, если Марина ему в один прекрасный момент скажет: «ты мне не нужен», он не будет знать, что ей ответить.

Она ему нужна. Очень. Потребность на грани воздуха.

Какую роль она ему приготовила? Своего друга? Отца ее ребенка? Кто он ей? Кто он для нее?

Эти вопросы требовали ответа. Срочно. Немедленно. Прямо сейчас.

Но страшно было. До ужаса. И ему еще стоит рассказать про Разецкого, про Настю, про аварию. Признаться, и кем он станет тогда?

Марина его возненавидит? Запретит появляться рядом с ней? Рядом с Ильей?

– Ты меня слышишь?

Таня тихо подошла и тряхнула его за плечо.

– Извини, я задумался. Она понимающе улыбнулась, потрепала его по рыжей макушке.

– Я понимаю, почему ты здесь, а не там. Мне бы тоже было страшно. Но Костя, я видела тебя разным, и такого влюбленного наблюдаю впервые. Маришка будет полной дурой, если откажется от попытки создать с тобой настоящую семью.

– У нее уже есть семья, Тань, – приглушенно ответил, загоняя страх и пустоту подальше, вглубь сознания, и не стал ей напоминать, как совсем недавно она сама убегала и пряталась.

– Нет, у нее есть сын и близкие. А семьи нет. И поверь мне на слово, никто и никогда не доводил ее до такого состояния. Она неравнодушна к тебе, что уже огромный плюс.

– Хочешь сказать, что я зря тут торчу и лучше мне быть в другом месте?

– Прямо с языка снял, только… постарайся не кричать, ладно? Криком ты многого от нее не добьешься.

– Понял, спасибо! – он поцеловал Таню в щеку, – Диману привет.

– Можно подумать вы вечность не виделись, – фыркнула она и вернулась за стол к своим бумажкам.

Отвечать Костя не стал и просто вышел из ее кабинета и направился к лифтам. Поглядывал на сотрудников строго и со значением. Кажется, его они боялись гораздо больше, чем Маришку, если не считать ее секретарей, – те его обожали. Варили кофе, спасали от журналистов и их расспросов, – всячески берегли его нервы и неизменно каждый раз спрашивали, как там Марин Сана.

Если подумать, то коллектив хороший, профессиональный, каждый знает свое место и дело. Им просто надо было немного больше свободы и дисциплины, даже где-то субординации.

Все это он им обеспечил в избытке, теперь осталось проинформировать Марину и доказать ей, что больше не следует быть «затычкой в каждой бочке», они все и без нее справятся. Она должна только руководить, направлять и решать те вопросы, в которых её сотрудники не компетентны.

Так будет больше времени на семью и на отдых.

Кстати, хорошая мысль. Они ведь собирались в отпуск, но так и не съездили. Правда, у Ильи учебный год в разгаре, и надо бы узнать, что там с каникулами ближайшими, а еще и врачей спросить, куда можно Маришку везти: какой климат лучше подойдет для полной реабилитации.

Сегодня его выдержка закончилась.

Просто иссякла,– он уже не мог терпеть. Ему нужно было ее увидеть. Просто посмотреть. Можно даже молча. Даже лучше молча, чтобы снова не ругаться.

Она ему просто не верит. С чего бы, если вспомнить их общее прошлое?

Только как ей рассказать все, что он чувствует, если у самого не было слов? Лишь ощущения, для которых он описания и слов не находил.

Костя без нее задыхался. Не мог нормально думать, есть, спать. Ничего не мог. Это будет для нее критерием любви? Или нет?

Он даже сам не помнит того момента, когда в нем такие перемены произошли. Они общались, узнавали друг друга, учились доверять и быть родителями для сына. Да, Марина была в его мыслях, как женщина,– он ее хотел, жаждал. Кровь кипела от желания, но при этом хотел ее защитить и уберечь от всего: боли, разочарований, смерти. От всего! Не получилось… И он виноват, что не углядел. В тот момент, когда Разецкий сообщил про ее болезнь, про возможную смерть… тогда его шибануло, тряхнуло так, что чуть сердце не остановилось.

Тогда он ее уже любил?

Когда испугался? Когда понял, что если с ней что-то случится, его мир никогда прежним не будет?

Или на свадьбе Тани? Он смотрел на нее: как улыбается, как что-то говорит на ухо Золотаревой, склонившись к ней, или как отпихивалась от рук остальных, потому что не хотела идти ловить букет невесты? Точно помнил, что хотел, чтобы поймала и на него посмотрела, после, пытался ее взгляд поймать в тот момент, пусть и без букета.

Никогда и никого не любил, не с чем было сравнить, чтобы наверняка сказать. Но нутром чуял, что это то самое чувство, которое раз в жизни бывает, и не всем дано его пережить. Ему повезло, ему дано. Так стоит ли пугаться отношения Марины и ее ответов?

Наверное, нет. И Таня права.

Он уже сказал ей самое главное. Признался. Теперь осталось только заставить ее в это поверить.

Сложно, но выполнимо! Посильно.

Костя позволил себе два дня передышки, когда краны сорвало напрочь, и он мог дать волю всем своим страхам, сомнениям, чувствам.

И Марине, таким разбитым на глаза показываться было нельзя. В нем она должна видеть защитника, а не сомневающегося в своих силах юнца.

В больницу приехал довольно быстро, купил кактус с ярко-красным, пушистым цветком.

Решил пошутить и как-то помириться. А вдруг Марина швырнет в него кактусом, а потом пожалеет, когда иголки из него выдергивать будет?

Парни прохаживались мимо палаты, свою работу выполняли, как следует.

– Все тихо?

– Да, Константин Алексеевич, к Марине Александровне врач заглянула, еще не выходила.

Костя на минуту застыл и призадумался, глянул на часы на запястье. Почти девять, какой нахрен врач в такое время? Обход был давным-давно.

В палату он влетел с бешено стучащим сердцем и застыл прямо в дверях.

Две женщины сидели, и спокойно беседовали, пока он их не прервал. Посмотрели на него недоуменно, и дальше вернулись к своему разговору.

Если бы он не услышал этот голос, то и не сообразил бы кто перед ним сидит. Но голос он запомнил прекрасно, а теперь и лицо в памяти останется.

– Присаживайтесь, Константин Алексеевич, я уже ухожу, – коротко стриженая блондинка встала и направилась к нему, но Костя ей путь преградил, упер руку в стену.

– Что ты ей сказала? – рыкнул хрипло, а сам на Марину смотреть боялся. Ее осуждения его психика сейчас просто не вынесет, ему снова башню сорвет к чертовой матери.

– Костя, отпусти девушку, ты мне живой и здоровый нужен, а никак не покалеченный, – тихо попросила Марина, и ему пришлось опустить руку и отойти в сторону, чтобы эта «докторица» – санитар планеты всей смогла выйти.

Женщина с непрошибаемым спокойствием на лице вышла, и они с Мариной остались одни.

– Я даже спрашивать не буду, откуда у тебя такие знакомства и для какой цели ты ее наняла? Просто помни, что даже Сава тебя от реального срока отмазать не сможет.

– Опять собираешься меня жизни учить? – резко спросила она, а Костя, наконец, поднял на нее глаза и смог ее увидеть.

Охватил взглядом сразу всю, впитал этот ее образ: слабой и ранимой женщины, которая может себе позволить быть такой рядом с ним. Он запомнит этот ее растерянный взгляд, чуть приоткрытые розовые губки, бледную кожу и расслабленную позу. Запомнит, потому что скоро она снова станет непробиваемой бизнес-леди, не факт, что он ее увидит такой еще раз.

– Жизни учить нет, а вот кое-что рассказать и поговорить, да.

– Про что ты хочешь мне рассказать? Про Андрея? Я и сама сообразила, что это не он. Слить информацию, подставить – это да, но убить? Не смог бы решиться.

Этот ее презрительный тон по отношению к другому мужику задел, она не могла не замечать, что Разецкий в нее влюблен, а теперь с таким презрением говорит о человеке, с которым столько лет проработала бок о бок.

– Он в тебя влюблен, ты задела его самолюбие, потопталась на нем, и он взбесился.

– Тебе его жалко? – она вскинула на него очень внимательный взгляд, буквально прожигала его насквозь, пыталась в душу залезть.

– Мне нет, но отчасти я его где-то понимаю.

Марина на его слова лишь понятливо хмыкнула и села удобней, чтобы наблюдать за тем как он идет к столику, ставит дурацкий горшок и садится на стул совсем рядом.

А Костя смотрел на кольцо. Не сняла. Почему, интересно? Просто забыла или не захотела? Марина этот его взгляд определенно заметила, но свои действия комментировать не стала, только руку правую под одеяло убрала, будто спрятать от его взгляда хотела.

Они оба неловко замолчали. Впервые такое между ними. Было молчание, полное страстного напряжения, было умиротворенное, но вот такого, когда каждый чувствует себя не в своей тарелке, еще не было.

– Я тебе кактус купил, – сказал и только потом понял, какую глупость выдал. Дебил, блин, – Подумал, если ты будешь снова что-то кидать, то он подойдет.

– Тебе экстрима в отношениях не хватает, что ли? – Маришка говорила, а саму тянуло рассмеяться от нелепости их разговора. От того, как оба старательно подбирали слова, чтобы не сорваться опять в ссору.

– Решил, если швырнешь, то и иголки будешь сама доставать, твое каменное сердце дрогнет, ты меня пожалеешь…

– А дальше у тебя по плану что? Слезы, сопли и розовые платочки? Или бурный секс в честь примирения? – она ехидненько приподняла бровь и не стала скрывать саркастичной улыбки, – Извини, но реветь я не буду, а для секса пока не гожусь.

– Что значит, не годишься? – возмущенно запротестовал, а потом очнулся и понял, что она делает.

Шаг ему навстречу! Не выводит из себя, не провоцирует ссору, не кидается упреками, хотя он был уверен, что до сих пор еще злится на него, не смирилась и не поверила до конца. Но старается, дает им шанс.

– Костя, разуй глаза, я похожа на покойника, еще и со шрамами по всему телу.

Мужикам этого не понять, для них шрамы – это полная фигня, они их красят, делают мужественными и брутальными. А вот, когда женщина со шрамами на интересных местах… это катастрофа. Сразу появляется неуверенность в себе, в своей привлекательности, комплексы, и тому подобное.

Марина уже себя в зеркале видела. Эти продольные белесые сечения от груди до низа живота ее не красили. Складывалось ощущение, что ее хотели надвое разрезать, но кто-то помешал процессу.

– Для меня ты самая красивая, и шрамы тут не причем, – проговорил спокойно, не отводя своего взгляда от ее глаз, – Красота не то, за что я тебя люблю.

– А за что, Костя? За что любишь?

Она спросила и отвернулась. Боялась спрашивать об этом, но оно само с языка сорвалось, и теперь повернуть назад уже нельзя. Спросила, и замерла в ожидании ответа.

– Я люблю тебя за то, какая ты мать, подруга и друг. За то, что ты сильная, уверенная и непоколебимая. За то, что ты храбрая и невероятно умная женщина. Я запал на заучку с красным дипломом по экономике, Марина. Я люблю в тебе все: даже твое упрямство, твой твердолобый характер, желание быть главной. Я все в тебе люблю, и хочу, чтобы ты смотрела мне в глаза, когда тебе это говорю.

Он привстал со стула и пересел на ее постель. Протянул руку, погладил по щеке, провел большим пальцем по губам, мягко ухватил упрямый подбородок и повернул ее лицом к себе.

– Я тебя люблю, Марина, и хочу, чтобы ты в это поверила и дала нам с тобой шанс стать семьей.

Марина смотрела ему в глаза и видела, что не врет, что переступает через себя, говоря ей это, почти клялся между строк, что не уйдет больше никогда, что все для нее сделает, только бы она была живой и счастливой.

Ее начала бить мелкая дрожь, затрясло всю, и ком в горле стал, на глаза слезы навернулись, но она мужественно их смаргивала и делала вид, что ее ничуть это все не тронуло.

Она сильная и гордая, она не может плакать от того, что ей в любви признались. Не может. Она должна царственно кивнуть и разрешить ему ее любить. Вот как должно быть. Но сердце стучало бешено, и щеки начали краснеть, руки дрожали, и мыслей в голове становилось все меньше и меньше.

Как там пафосно звучит? Она тает?! Так вот, она растаяла от этого признания, от его тихого уверенного голоса, серых упрямых глаз, выедающих всю ее душу, переворачивающих ее жизнь с ног на голову.

– Я не буду прилежной женой-домохозяйкой! – упрямо заявила ему, – Я буду работать, заниматься делами.

– Но будешь работать меньше, Мариша, – заявил этот самоуверенный мужлан, – Иначе мы вернемся к тому, с чего начали. Ты снова будешь умирать, а второй раз мы с Ильей такого не выдержим. Побереги себя, милая! И наши бедные нервы!

– А кто будет беречь мои нервы? – воскликнула она.

– А твои нервы страдать не будут, если ты станешь относиться к своей работе немного проще, – Костя проговорил это со стопроцентной убежденностью в голосе и замер, глядя на ее губы.

– Целоваться мы не будем, даже не думай, я еще помню, к чему все это может привести!

– Ты меня даже первым супружеским поцелуем не одаришь?

– После того, как ты расскажешь, почему считаешь себя виноватым во всем! – уколола его. Кое-что все же следовало прояснить раз и навсегда.

Марина прекрасно видела в глубине серых глаз стыд и вину, пусть он пытался все это скрыть от нее и старательно не поднимал этой темы, но ему хотелось перед ней повиниться, и он испугался ее реакции на то, что могла рассказать Зима.

Она тоже стала его хорошо понимать,– не только он привык к ней и влюбился. Она ощущала тепло в груди, когда думала о нем, когда вспоминала. Начала разбираться в его характере: когда зол, когда смешлив и в хорошем расположении духа. Марина к нему привыкла и стала считать частью своего мира, и уже не представляла, что Костя может в один прекрасный момент исчезнуть, боялась этого в душе, но не представляла, что тогда будет с ней и с Ильей.

– А разве это не так? Я с такой легкостью поверил в ее смерть, что даже не подумал проверить и убедиться, если не лично, то хоть через Руслана. И мы бы избежали многих проблем, ты бы не пострадала.

Костя отвернулся от нее, убрал свои руки с ее лица и вообще отсел снова на стул, поставил между ними ненужные границы, которые сам же и ломал минуту назад.

– Предусмотреть и предугадать все – невозможно, как не старайся, уж я-то знаю, Костя. Я не считаю, что ты виноват. И я знаю, что ты бы никогда сознательно не подвергнул бы опасности Илью… – а потом она решилась добавить, – И меня. И бесконечно ценю тебя за это, за твою заботу о нас.

– Я вас люблю больше жизни, как иначе?

– Никак, – она кивнула и потянулась к нему, потянула его за плечо к себе, понукая его пересесть к ней на кровать, – Ты не виноват!

– Я больше двух месяцев жил в страхе, что ты умрешь, – вдруг выдавил он, – Больше так не хочу! Пообещай, что будешь аккуратной! Что будешь думать о своей безопасности! Пообещай мне это! -Костя практически заорал на нее, схватил больно за плечи и сильно встряхнул.

– Я буду, буду! Отпусти, мне больно, – Марина тихо гладила его ладони, успокаивала и отгоняла прочь эту вспышку злости и негодования.

– Прости, я не собирался…

– Я знаю, не страшно.

Марина прижалась к нему всем телом, пересела на колени, пришлось повозиться, чтобы было удобно, но Костя все прекратил: резко и сильно стиснул в своих руках, встал и положил ее на кровать ближе к краю, сам стянул с себя пиджак, сбросил черные ботинки и лег сзади, обнимая руками.

Она офигела от такого маневра, но было приятно и тепло. А еще очень спокойно и уютно, потому что она знала, что мужчина за ее спиной скорей умрет, чем позволит чему-то случиться с ней самой или с их сыном. Теперь она это знала и верила в это.

– Ты не виноват, – зачем-то снова повторила полушепотом, взяла его руку и прижалась к ней своими губами, целуя, – Не виноват.

– Но я ее до сих пор не нашел, Мариша, а она опасна для тебя.

– Илья под присмотром?

– Без охраны он из дома не выходит, я усилил ее везде, в школе он тоже с парнями. Я не думаю, что она полезет к ребенку, у нее были шансы навредить ему, но она предпочла устранить тебя.

– У нее не слишком получилось, – хмыкнула, переплела свои пальцы с его и сунула себе под щеку, удобно умостилась, – Ты останешься со мной сегодня?

– Я от тебя теперь ни на шаг не отойду! – пообещал, и крепче к ней прижался, был горячим как печка, и упирался возбужденной плотью ей в поясницу, но отпускать едкое замечание она не стала, не тот момент.

– Что ты хочешь делать дальше?

– Руслан предлагает ловить ее на живца, – недовольно проговорил. Этот план ему не нравился, слишком много различных факторов риска, которые они могут пропустить и не проконтролировать.

– То есть, на меня?

Марина спиной чувствовала, как он недовольно задышал, как сердце застучало сильней и быстрей.

– Да, но я не буду тобой рисковать, Марина, ни за что!

– А я не хочу всю оставшуюся жизнь прожить, оглядываясь себе за спину, – резко возразила, – Я уже жила однажды, опасаясь каждого нового дня, больше не хочу так.

– Я не хочу тебя потерять.

– Не потеряешь.

– Точно?

– Теперь я не хочу терять тебя, свою жизнь и свою семью. А я всегда получаю то, что хочу.

Он хмыкнул, зарылся носом в отросшие темные пряди, напряжённо выдохнул и глубоко вдохнул.

– Твоя Зима должна быть рядом постоянно, чтобы я был уверен, что при малейшей опасности та психичка будет ликвидирована.

Марина в его руках замерла, не зная, как реагировать на такое заявление. Из них двоих именно ее можно было назвать представителем незаконопослушных граждан. Костя действительно готов на все, ради ее безопасности, в том числе преступить закон, а может даже загреметь на нары.

– Даже Сава не спасет тебя от реального срока, Костя, – она повторила его же слова, и снова прикоснулась губами к их переплетенным пальцам.

Костя поцеловал ее затылок, подышал жарко, вызывая табун мурашек по коже.

– А мне плевать! Спи!

Ее действительно клонило в сон, и не было сил сопротивляться приятной неге, разлившейся по телу, но она еще была в состоянии думать.

– Я не буду тебе из благодарности говорить, что люблю.

– А я этого и не хочу, – тихо ответил, немного повозился у нее за спиной, чтобы лечь удобней, и коротко приказал, – Спи!

– Но когда-нибудь скажу.

– Из благодарности?

– Нет, просто так.

– А, ну тогда ладно, тогда я подожду! – он смеялся над ней, она его улыбку кожей чувствовала, и кровать вся задрожала от его сдерживаемого смеха.

– Долго будешь ждать! – заявила и сама расплылась в улыбке. Она ему устроит сладкую жизнь.

– Я терпеливый, подожду! – и снова короткий приказ, – Спи!

А Марина взяла и подчинилась, через минуту уже сладко спала, согретая теплом его тела, чувствовала себя счастливой, умиротворенной.

ГЛАВА 18

– Мам, я дома!

Внизу громко хлопнула входная дверь, послышались негромкие чертыханья охраны, потом что-то запричитала Любаша и, наконец, все стихло на несколько минут, точнее до тех пор, пока Илья не успел подняться на второй этаж и не заглянул в родительскую спальню.

Дверь открылась, и рыжая лохматая макушка заглянула в проем (надо его постричь, а то зарос, но Марина все забывала это сделать), Илья был радостным и веселым. Что ж ему не радоваться? Родная мать впервые с его появления на свет, больше трех недель сидит дома, не безвылазно, конечно, но каждый день, когда ее ребенок возвращается со школы, Марина дома.

– Я дома!

– Я слышу, что ты дома, милый, об этом уже все услышали, – не могла не подколоть сына, у него такое счастливое выражение на мордашке, что прям, хочется его немного приземлить, что ли, – Как в школе? Ты на тренировку сегодня поедешь?

Илья зашел в комнату и плюхнулся к матери на кровать прямо как был, в уличной одежде, паразит такой, прижал своим весом разбросанные бумаги и, чудом не задел ноутбук, но ему как-то было не до того. Мальчика волновало что-то другое, Марина четко видела, что он старается ради нее себя не выдавать: улыбался, уже что-то начал рассказывать про прошедший день, и что тренировку не пропустит, и что папа ему что-то пообещал, когда заедет за ним после занятий. Но при этом, Илья волновался, нервно теребил рукав форменной рубашки, не смотрел ей в глаза, и щеки у него были немного красные.

Да, Илья определенно был взволнован. Только говорить не хотел с ней, и Марина предпочла не заострять внимание и дать ему волю. За то время, что она дома, уже успела заметить или, скорей подтвердить то, что еще в больнице в глаза бросилось. Ее сын повзрослел и теперь не нуждался в ее гиперопеке и, при этом был счастлив и чувствовал себя прекрасно. Илья не стал ее избегать или что-то такое, просто он теперь больше общался со сверстниками, чувствовал себя более свободно, что ли, уверенней.

Марине это казалось странным и волновало ее не на шутку. Она даже пыталась с Костей об этом поговорить, но тот только сказал: «Марина, он уже не мальчик маленький, он прошел через такую мясорубку, что ничего удивительного в этом нет, отстань от пацана, а то вырастишь из него девку!»

И все, вот и весь разговор у них вышел.

– Мааам, ты меня слушаешь? – сын легонько тронул ее за руку, привлекая внимание.

– Да, милый, конечно, слушаю, так что там про дополнительные занятия? Они тебе разве нужны?

– Нет, – сын мотнул головой, а потом покраснел еще больше, – Но я хотел бы походить, можно?

– Можно, раз тебе хочется. Ты голодный?

– Еще как голодный, что-что, но в старой школе кормили лучше, в этой столовка так себе, – он забавно скривился и поднялся с ее кровати, – Пообедаешь со мной?

Марина отложила документы, что читала, поднялась и пошла следом за сыном.

Столовка ему не так, видите ли? А он думал, в обычной городской школе ему будут яблочный штрудель со сливками подавать? Интересный поворот!

В который раз она готова сказать Косте «спасибо» за обычную школу.

Только в этом и заключалась основная проблема. Она не могла с ним спокойно говорить. Не могла и все тут.

Марина была в смятении и не знала, как правильно ему все сказать, чтобы снова не спровоцировать новую ссору.

А еще не могла до конца его понять. И себя тоже.

Она к нему привыкла. Она в нем нуждалась. Беспокоилась о нем. Скучала, когда целый день его не видела. Ждала его звонков и сообщений. Ждала его на обед, когда он говорил, что днем у него будет время, и он заедет.

Боже, он же жил с ними. В одной квартире. Спал с ней в одной постели, но при этом не прикасался к ней и пальцем.

Скупой сухой поцелуй на ночь и пожелание «спокойной ночи». Это нормально? Начинала чувствовать себя какой-то ущербной и ненормальной.

Ну да, шрамы некрасивые, но пока их нельзя трогать, и никакие косметологические ухищрения не помогут, их надо выводить, но позже. Да, она еще пока не набрала свой нормальный вес и была немного бледновата, опять же не делала никакие прически, не видела смысла краситься: дома же сидит, какой резон?

Но Марина же не ходила целый день в пижаме, не прекратила расчесывать волосы или что-то такое. Она не превратилась в домашнюю клушу.

Только, сколько не смотри на себя в зеркало, а получалось так, что Костя ее не трогал. А спросить его, или самой проявить инициативу, почему-то было настолько унизительно, что хотелось закрыться в ванной и нареветься вдоволь от всего этого.

Она скучала по его рукам. По тому покою, что те ей дарили, просто обняв. Скучала дико и безумно. А Костя… он просто был рядом, звонил и интересовался. Был рядом и… не совсем.

Как это можно было объяснить?

В то, что он вдруг резко ее разлюбил после всего, что пережил, верилось слабо. А вот в то, что она у него сейчас больше вызывает жалость, чем желание заняться любовью… в это она вполне поверить могла.

И что тогда ей делать?

Бросаться на него с порога со словами: «Милый отлюби меня как следует!» Так, что ли?

Ну почему у нее не может все быть, как у нормального человека? Обязательно начнутся какие-то выверты сознания или что-то похуже.

Она ведь старалась исполнить то, что пообещала Косте и самой себе. Рассматривала варианты. Не смены деятельности, конечно, но развития нового направления для себя. Чтобы было больше времени на отдых и на семью, на себя саму.

Что бы Костя не говорил, но она не дура, чтобы профукать свой второй шанс. Будет жить и беречь себя, – ей слишком дорого то, что у нее есть.

У нее уже был хороший список кандидатов на место генерального директора «Reduction company», осталось только провести личное собеседование и проверить всех кандидатов по полной программе у безопасников. И тогда она возьмет отпуск, и они все втроем уедут отдыхать: море, солнце пляж и ее любимые мужчины.

Да-да, от себя скрывать глупо. Она влюбилась в Костю снова. Втрескалась так, что самой не верилось. Но так было.

Марина без него тосковала, сходила сума, если он не звонил долго. А еще, оказывается, ревновала. Вот как поняла, что к ней он не притронется, пока не поймет для себя, что она готова к таким «нагрузкам», так и начала ревновать.

Ее это злило и бесило. Но в еще большую ярость и гнев ее приводили мысли, что у него в офисе полным-полно длинноногих красавиц блондинок, и все они здоровые и без шрамов на теле, носят деловые костюмы и убийственные шпильки.

Марину эта гребаная ревность изнутри, как кислота разъедала, и вроде понимала, что Костя с работы такой убитый и упаханный приходит, что ему просто некогда, и сил нет на секс с блондинками, а ревновала по-черному, страшно, до тошноты и обиженных злых взглядов.

Господи, да она к нему принюхиваться начала, когда он обнимал ее при встрече. Пыталась уловить чужой запах на нем. Идиотка ревнивая. Понимала, что зря это делает. Но все равно делала. И ревновала. Себя ругала, а потом опять, по новой.

Не помогала отвлечься от таких мыслей, безумных и совершенно не нужных, даже новая предполагаемая сфера деятельности.

И тут тоже без Кости не обошлось.

Он подал ей идею, и Марина, надо заметить честно, не на шутку увлеклась ею.

Быть, не просто одним из благодетелей какого-то фонда помощи, а создать свой собственный, и начать в нем активно работать.

Ей повезло, что, когда она и ее ребенок нуждались в помощи, им помогли. Сколько таких мамочек по стране, как она? И не у всех есть такие друзья и знакомые, как тот же Артем или Сава. И не у всех есть силы для борьбы с врачами, с банками, с родными, и с самими собой.

Что, мало она примеров видела, когда мамочки своих же детей бросали в домах малютки или просто уезжали после родов без своих детей? Только из-за того, что их ребенок болен или ему поставили страшный диагноз?

Не все готовы бороться за своих детей.

Но она хотела помогать тем, кто не сдавался, но не имел финансовой возможности . А еще хотела помогать тем детям, от которых отказались.

Марина понимала, что снова влезет в такую кабалу проблем, что подумать страшно. Но если собрать хорошую команду, заручиться поддержкой нужных людей, то у нее все получится. Это было главным.

Она будет посвящать себя этой работе, иногда заглядывать к своим ребяткам в офис, но приоритетом станет семья.

Пусть Марина, сидя дома чуть не свихнулась от скуки и тоски, но видя, как ее сын каждый день с безумным счастьем в глазах влетает домой и кричит: «Мам, я дома», – разве она может теперь отказаться от такого?

Да, так будет не каждый день. Но уж точно чаще, чем было до этого.

Только надо бы еще придумать, что с Костей делать, и будет все вообще прекрасно и радужно.

Розовые сопли и единороги, ага. Как раз то, что она не хотела, но, кажется, в итоге собиралась получить.

***

Костя тихо вошел в квартиру, закрыл аккуратно дверь, стараясь сильно не шуметь. Думал, что домашние уже спят, он сегодня на работе застрял практически до ночи. Устал, как собака, голова гудела, в глаза, будто кто-то песка насыпал.

Устал.

Давно таких проблем в компании не было. Да что там давно? Никогда они не думали о промышленном шпионаже, но третий подряд, проигранный тендер на крупный госзаказ… это уже не просто плохо разработанная концепция и план. Это уже не случайность, мать их так. Это тенденция, и для них она была, мягко говоря, хреновой.

Служба безопасности стояла на ушах вторую неделю, они с Димой из офиса практически не вылезали, только чтобы семье уделить время, и все.

Отпуск он хотел? Уже там практически, ага.

Было интересно, что ж это за сука такая продажная у них завелась?

Вот, для абсолютно полного пизд*ца в жизни, ему не хватало только утечки информации в собственной компании.

Час от часу не легче.

А дома он полноценно расслабиться не мог.

С Ильей никаких проблем, у них было полное взаимопонимание.

Но Марина… он и не думал, что будет легко, не в их ситуации и не с их характерами, но все же рассчитывал хоть на какую-то попытку от нее наладить отношения. А вместо этого она злилась на него. Закрывалась и злилась. Костя уже не знал, с какого боку к ней подойти, чтобы по больному не топтаться.

Снял ботинки, куртку, и прошел в полутемную гостиную.

Да, все уже давно по койкам разбежались, время половина первого ночи. Илюхе завтра рано в школу, надо его самому отвезти, со всеми этими шпионскими играми он не успевал уделять сыну достаточно времени, а потом, может, и днем снова вырвется, и сводит своих в ресторан пообедать. Маришке будет полезно в люди выйти, а то ещё подумает, что он ее на домашний арест посадил.

Хотя, может она так и думает.

Не понимал, почему она на него злится. Все же для нее, для них. Все. Он для нее и Ильи жил, работал. Существовал для них.

А она на него злилась.

Костя не просил ее сидеть дома и не работать. Не просил.

Просто сказал, чтобы была аккуратней, чтобы думала о последствиях, когда собиралась проворачивать очередную сделку или договор. Чтобы не забывала о своем здоровье.

Мариша просто взяла и засела дома, обложилась бумагами и заперлась в четырех стенах.

Они жили вместе, спали вместе, но он чувствовал, что ее злило его присутствие, злили его действия или бездействия.

Пытался с ней говорить, а добивался в итоге: «Все хорошо, не волнуйся». Упрямица чертова.

Но любил же ее. Не мог уже представить без нее себя и своей жизни. Рвался к ней. Каждую свободную минуту рвался к ней, чтобы рядом была, чтобы прикоснуться можно было, своими глазами увидеть этот хмурый рассерженный взгляд…

– Привет!

В гостиной возле дивана мягко вспыхнул торшер, и он смог увидеть, сидящую на диване Маришку, в милой смешной пижаме то ли с зайчатами, то ли с кроликами, но выглядела она по-домашнему тепло и мило. Руки зачесались, так захотелось к ней прижаться всем телом, чтобы согрела его в объятиях, чтобы сама потянулась к нему.

– Ты чего не спишь?

– Не знаю, не спится, – она выдавила это сквозь сжатые зубы, почти зашипела на него и глазами зло сверкнула, поднялась с дивана и пошла к лестнице, – Ладно, ужин на столе, а я спать.

– Марин, ты чего? – его до костей пробрало этим ледяным безразличным тоном, что она говорила про ужин и спать.

Но Марина не стала останавливаться и просто поднялась в спальню, ее всю потряхивало от злости и сдерживаемой обиды и ревности. А если бы она в такое время домой пришла, он бы как себя повел? Начал орать или молча проигнорировал? Как же ее все бесило, и она сама себя бесила в первую очередь.

Ведет себя как… как… дура влюбленная.

Костя не собирался давать ей отступать сейчас, у него голова должна работать в одном направлении,– разборок и непоняток дома он себе позволить сейчас не мог. Поэтому, без лишних слов, бегом взбежал по лестнице и вслед за женой вошел в спальню, плотно прикрыл дверь и нашел взглядом Марину.

Она стояла возле зеркала во весь рост и рассматривала себя с преувеличенным интересом, на него внимания вообще не обращала, пыталась выглядеть безразличной, но он то видел ее всю, насквозь, собственной шкурой все ее эмоции ощущал.

– Что происходит?

– Где? – уточнила она, не отрывая своего взгляда от проклятого зеркала, а Костя от этого уже начал заводиться и закипать. По горло достали недомолвки ее. Они вроде вместе жили, но при этом Марина от него отгородилась стеклом бронебойным, когда хочешь достучаться и донести, а хрен получится.

– Не где, а с тобой!

– Со мной все хорошо, – спокойно пожала плечами, из-за чего тонкая кофточка аппетитно обтянула ее грудь и Косте пришлось себя одернуть и перестать пялиться на красивую и желанную женщину.

– А мне так не кажется, Марин, я устал, на работе такое творится, что мозги кипят. И я понимаю, что сейчас уделяю вам с Ильей мало времени, но потерпи чуть-чуть, я прошу, не злись.

– А я не злюсь, Костя, с чего мне злиться? Ты приходишь домой ночью, уставший и выжатый, как лимон, с чего мне злиться?!

Марина старалась говорить спокойно и отстранённо, но, когда Костя подошел к ней и встал за спиной так близко, что она его дыхание на шее почувствовала, спокойной оставаться было трудно, у нее дыхание перехватило от этой близости и коленки стали слабыми, еще чуток и она свалится к его ногам. К ногам победителя, – он ведь своего добился. Она сидит дома, практически не работает и ждет его, караулит дурацкий ужин, разогревая через каждые полчаса, чтобы Костя поел горячего, а то ведь он на обед домой не приехал.

Тьфу, дура, твою мать! Идиотка влюблённая .

– Марин, это работа и мы скоро все решим, и поедем в отпуск, как и планировали, Илюху с собой возьмем, можно даже его каникул не ждать. Ну чего ты?

Костя попытался ее обнять, но она его руки с себя сбросила и отступила в сторону и, наконец, перестала на себя в зеркало смотреть. Буквально пожирала его глазами, осматривала всего с ног до головы, искала в его облике что-то ему непонятное, а потом убила своим вопросом:

– Ты с кем-то спишь? Кто она?

– Не понял? – Костя даже отступил и головой тряхнул, подумал глюки от перенапряжения.

– Чего ты не понял? Я спросила: с кем ты спишь!?

– Марина, твою дивизию, ты совсем охренела? – он зашипел на нее, а хотелось заорать и встряхнуть эту ненормальную, чтоб мозги на место встали, – С чего такие мысли?

Она тоже зашипела на него как змея, набросилась со своими обвинениями, глазами сверкала и только что бить не начала:

– Ты уже который вечер приходишь домой за полночь, весь такой уставший и убитый. Работа-работа, а остальное, когда?!

– Это не аргумент!

– Ты ко мне… – она взволнованно сглотнула ком в горле, отвела глаза от его требовательного взгляда, и сама не верила в то, что говорит, но заставила себя произнести, – … ты со мной не спишь. Не трогаешь даже. А значит, спишь с кем-то другим!

Столько было в ее тоне и словах злости и невысказанной обиды, ревности, что его аж тряхнуло всего, а потом он еле себя сдержал от радостного хохота.

Марина. Маришка, его Царевна-Несмеяна, ревновала, оказывается, все это время. И злилась на него и на себя именно за это. А он то думал, чего его чуть ли не под микроскопом осматривает всего с ног до головы, и принюхиваться стала?!

Боже мой, кто бы ему сказал, что можно в один миг стать таким счастливым просто от того, что родная, любимая жена жутко ревнует.

– Дурочка, – проговорил тихо и двинулся к ней, – Какая же ты у меня дурочка, Маришка. Невозможная, упрямая, но любимая ревнивая дурочка.

Марина отступала от него, шла спиной и даже не видела куда шла. А вот Костя прекрасно знал, куда.

– Мне, кроме тебя, никто не нужен, а ты напридумывала такого… мне даже в голову прийти не могло, что ты до такого додумаешься!

– А что я еще могла подумать? Ты ж меня постоянно лапал, целовал, а тут? Как подменили, весь святой из себя стал, недотрога, блин!

Он весело фыркнул и скинул с себя пиджак, отбросил тот в сторону, начал расстёгивать пуговицы на рубашке и взгляда от нее не отрывал, смотрел на Марину, предвкушал. Она сама напросилась, сама его довела, пусть потом не говорит, что он ей спать не дает. Специально же себя сдерживал, не трогал, боялся, что ей больно или неприятно будет, давал время привыкнуть к нему в ее постели, а она оказывается…

А Марина за его руками следила, не отрываясь. Как он пальцами пуговицы рубашки из петель освобождает. Как расходятся полы рубашки, обнажая белую кожу с курчавыми рыжими волосами на груди.

У нее сердце с ритма сбилось, и дыхание стало частым, тело ватным сделалось и неимоверно горячим, внизу живота болезненно запульсировало. Она уже была готова принять его всего. Уже изнывала по горячей плоти внутри себя, и пустота становилась невыносимо болезненной, но она и с места двинуться не могла, зачарованно смотрела, как Костя расстегнул рубашку, стащил ту с плеч и, как и пиджак, отбросил в сторону, пошел к ней.

Марина взгляд на него не поднимала, дышать боялась. А зря.

Костя подошел совсем близко, так что она сквозь кофту пижамную смогла жар его тела ощутить, собственной кожей.

– Посмотри на меня, – не просьба, а приказ, – Ну же, красавица моя, посмотри на меня!

Он рукой ласково ее за подбородок обхватил и потянул вверх, чтобы она ему в глаза заглянула.

И Марина посмотрела в серые, полные страсти и любви глаза. Его взгляд кричал, что ее сейчас отлюбят во всех мысленных и не мысленных позах, и отступить ей он ни за что не даст.

А дальше слов уже было не нужно: ни приказов, ни просьб.

Костя на ее рот набросился, жадно целуя, без прелюдий и нежностей, сразу глубоко и властно, потому что брал свое, то, что ему всегда принадлежало, и будет принадлежать. Всегда. Навечно. Этот ее мягкий чувственный рот, непередаваемый вкус: сладкий и нежный; бесстыдный язык, принимающий бесспорно весь его напор и жадность. И Марина в этом поцелуе тоже пассивной не была. Она пила его, наслаждалась жадными уверенными касаниями его горячего влажного языка, покусывала и посасывала, заставляя Костю стонать и рычать.

Они незаметно подошли к краю кровати и оба начали лихорадочно избавляться от одежды, целовались как сумасшедшие, не отрываясь практически, только когда с Марины кофту стягивал, сумел от ее губ отлепиться, а так, будто присосался весь, не мог насытиться ее вкусом, ее мягкостью. Тем, как отвечала, как отдавалась ему в этом безумно полном, невысказанной нужды, сладком поцелуе.

Спустился ниже. Провел языком дорожку по нежной шее, куснул местечко, где пульс яростно стучал и улыбнулся ее нетерпению, когда почувствовал ее шаловливые ручонки у себя под поясом брюк.

Ее ладошка скользнула по набухшей плоти, сжала, провела вверх-вниз по всей длине, а он вздрогнул всем телом. Она, выступившую влагу ощутила и улыбнулась довольно, губы облизала, и Костя от этого всего чуть умом не тронулся, чуть не кончил.

– Нет, моя красавица, так не пойдет, – прохрипел ей на ухо, прикусил мочку, обвел языком впадинку за ушком и дождался ее разочарованного стона.

Костя пихнул ее на кровать, а сам навалился сверху через мгновение, только от брюк и трусов избавился, а то непорядок: его Маришка уже вся голенькая и готовая. А он только на старте, можно сказать, начал тормозить.

Целовал ее ключицы, тонкие и невероятно красивые, они делали ее облик таким уязвимым, что он не утерпел и укусил сильней, чем следовало, но Марина только застонала в голос и выгнулась навстречу его губам и рукам. Открылась ему в своей слабости, в своем желании, у нее даже запах изменился или ему так казалось, но для него она пахла сейчас желанием.

У Кости башню уже сносило, и сил терпеть не было, но он должен был ее всю зацеловать, чтобы даже в мыслях она его с другой не представляла.

Рукой под ее спину нырнул и прижал горячее влажное тело к себе, погладил аппетитную попку, сильней сжал, добиваясь очередного жаркого нетерпеливого стона.

Губами спустился к груди, к затвердевшим горошинам сосков, согрел своим дыханием, облизал и ощутил, как Марина вся задрожала от этого.

Она и вправду дрожала, горела под его умелыми губами и руками, стонала, брыкалась, но не отталкивала, а наоборот пыталась стать еще ближе, еще тесней. Цеплялась за его плечи и тянула к себе, пыталась до него дотянуться, чтобы еще раз поцеловать, но Костя не сдавался. С упорством танка целовал ее тело, покрывал всю ее кожу жаркими влажными касаниями, и не пропустил шрам. Длинный и тонкий, он начинался на груди и заканчивался внизу живота, он его лизал, прикусывал и точно оставил засосы, но Марине было плевать. Она кайфовала от его настойчивости, от его жадности, от его утробного рычания и того, что он себя сдерживал ради нее, потому что хотел ей что-то доказать.

Пусть. Лишь бы вот так продолжал ее целовать и ласкать. Пусть доказывает.

Марина гладила его руки, целовала все, до чего могла дотянуться: шея, плечи, грудь. Урывками впивалась своими ногтями в его кожу, оставляя красные следы, когда он ее доводил до вершины, а потом отступал, давал передышку, и начинал заново: снова целовал, снова сжимал ладонями, грел дыханием ее грудь, доводил пальцами до оргазма.

– Я больше не могу так, хочу тебя внутри! – со стоном проговорила ему в рот и выгнулась навстречу его рукам, шире развела ноги, потерлась лобком об его горячий твёрдый пах, – Пожалуйста!

– Скажи, что больше никогда не будешь представлять меня с другой! Только с собой! – он намеренно медленно начал погружаться в ее горячую влажность, специально растягивал удовольствие, хоть и сам еле сдерживался, чтобы не войти в нее одним резким толчком, – Скажи!

Костя ей в ухо рычал, она от удовольствия и потребности в его сильных и мощных толчках уже не соображала ничего.

– Только со мной, – послушно повторила и выгнулась ему навстречу еще больше, и застонала, почти, срываясь на крик, когда Костя в нее вошел целиком и до конца.

– Только с тобой! – шептал ей на ухо, двигаясь в ней быстро и сильно, на грани с оргазмом, снова доводил ее, снова замирал и начинал по новой, – Только с тобой, Мариша, только с тобой!

Долго сам не выдержал, ускорял темп, двигался в ней и стонал от удовольствия. Такая узкая, такая тугая и только его. Для него специально сделана. Для него вся такая идеальная: снаружи сущий ангел, а внутри выкованная из самого прочного метала, который в его руках плавится. Для него она идеальная, потому что любимая.

– Я люблю тебя!

А потом их накрыл оглушающий по своей силе оргазм. Так тряхнуло, что сердце остановилось и в глазах темнота. Так хорошо, нереально просто.

И сил, чтобы оставить ее, и покинуть тело уже не было, еще хотел в ней быть, чувствовать, как она вся сжимается, как дрожит, но скатился с нее, боялся придавить. Сумел только на бок перевернуться и Маринку к себе прижать тесней, поцеловать в тонкое, еще вздрагивающее от полученного удовольствия плечико, и отрубиться до самого утра.

ГЛАВА 19

– Мне это не нравится!

– А тебе и не должно это нравиться, но другого выхода я лично не вижу, или ты собираешься до конца света ждать ее появления?!

Руслан Дарчиев на него выжидательно смотрел, а Костя себя внутренне усмирить пытался, и свой страх и свое недовольство всей ситуацией.

– Скажешь, сам бы стал так рисковать?

Руслан отвел взгляд. Конечно, он бы не стал, а Косте придется поставить на кон жизнь любимой женщины в попытке ее же защитить. Дурдом.

Как же его, бл*ть, злила эта необходимость. Но, по-другому не получалось. Марина уже с ума дома сходила, понимала, и сама рисковать не хотела, так что сидела дома и выходила только в окружении охраны, и всегда, незримой тенью, где-то рядом терлась Зима.

Это, кстати, ее план был: на живца вот так ловить ту долбанную сумасшедшую.

Если убрать эмоции, если только разум оставить, то Костя мог согласиться. Но, слов из песни не выкинешь, то есть эмоции убрать и отстраниться не получалось. У него перед глазами все темнело, когда он только представлял, какая свистопляска может начаться. Бешеный риск. И на кону жизнь Марины. Наконец, его жизнь, жизнь Ильи. Как тут можно эмоции в сторону убрать и думать хладнокровно, и дать этим ненормальным подставить его женщину под удар?

– Ты мне зубы не заговаривай! – рыкнул на него Руслан и поднялся со своего кресла, подошел к окну и вдаль уставился, – Марина, что думает?

– Марина хочет вернуться к работе в нормальном режиме, так что согласна рискнуть.

– Так какого хрена ты мне тут мозги компостируешь?

– Ты понимаешь, если что-то пойдет не так, она пострадать может?! Я чуть с катушек не слетел после той аварии, а ты мне предлагаешь опять во все это влезать? Ты мне гарантию дашь, что моя жена живая останется?! Ты кто? Господь Бог?!

– Константин Алексеевич, – в их разговор вмешалось третье лицо, – Я буду рядом постоянно.

– Можно подумать, твоему слову я верить могу, наемнику, который родную маму за тысячу зеленых продаст, – рыкнул недовольно на женщину, хоть и за женщину ее Костя не считал, – машина для убийств, никак иначе.

– Насчет мамы Вам не скажу, у меня ее не было никогда, а вот гарантию могу дать. Ваша сталкерша, именно съехавшая с катушек баба, она мстит. Она долго выжидала, чтобы нащупать Вашу болевую точку, а как только нащупала, сразу на нее надавила, но все сорвалось и теперь она в ярости, значит, будет делать ошибки, не будет такой осторожной, как раньше.

– Я понял, понял. Нам нужно ее спровоцировать. Но мне легче самому под пули встать, чем пустить под них Марину.

– Это похвальное желание, Константин Алексеевич, но в данный момент Вы ходите, практически без охраны и никаких покушений не было. Ее цель не Вы сами, а Ваша семья. И поймать мы ее сможем только на этом, и надо делать все в темпе.

– Почему?

– Если дать ей больше времени, она остынет и упокоится, начнет соображать и уйдет в подполье еще на несколько месяцев, а может даже лет – ждать эта тварь умеет, этого не отнять. А нам такое не нужно, неизвестно, что она еще придумает.

Костя со вздохом откинулся на спинку кресла. Ему нужно было обдумать все как следует и уже что-то решать, исполнение плана займет неделю, и за это время реально подготовить все как нужно, но ему еще эту неделю нужно прожить. Ей-богу, он поседеет пока они из этого дерьма выберутся.

– Что успела нарыть по поводу ее мотивов? Я, хоть убей, не понимаю, почему она ждала так долго.

Женщина, сидевшая в уголке его кабинета, вдруг встала и с папкой в руках направилась к нему.

Костя старался на нее не пялиться. Что только про нее не слышал, какие только слухи не доходили про ее службу, про ее работу на одного нефтяного магната, и никак образ наемного убийцы и солдата, положившего в свое время хренову тучу народа, не вязался с этой хрупкой тонкой блондинкой, с голубыми ясными глазами (а скорей всего это были линзы) и веснушками на лице. Козырек кепки был низко опущен и скрывал ее лицо от камер наблюдения и людей, что выше ее ростом, а таких было много. В ней не больше метра шестидесяти пяти, но за эти дни Костя успел ее рассмотреть, как следует, или она ему позволила это сделать, прекрасно понимая, что никакого доверия мужчина к ней не испытывает, но должен был допустить ее в дом, к своей жене и ребенку. Необходимость, на которую он уже пошел, а теперь эти два стратега требовали еще одной уступки, но уже более весомой и опасной.

– А наша девочка оказалась не так проста.

Женщина бросила к нему на стол папку, и он ее тут же открыл, посмотрел на фотографию: изменилась сильно, он помнил эту девочку именно девочкой: молодой и дерзкой, смешной, а на фото была угрюмая, ненавидящая весь мир женщина. Обычные данные: год рождения, место проживания, дата и обстоятельства смерти. Заключение эксперта. Была заражена СПИДом, от него и скончалась в психиатрической лечебнице.

– А на самом деле?

Костя уставился в ледяные голубые глаза, и девушка не спешила их отводить. Для нее все это было игрой, ему так казалось, а что там у нее в голове было, на самом деле, один черт знает.

Руслан к ним присоединился, пролистал папочку и тоже посмотрел на своего новоприобретённого союзника.

– Она была беременна, когда Вы ее в лечебницу отправили, но уже заражена СПИДом, по словам тех, кто там работал, и кого удалось найти.

У Кости в глазах начало двоиться и сердце застучало бешено, кровь по сосудам перегоняя. Ярость накатывала такая, что будь он здесь один, разнес бы кабинет к чертовой матери. Но сейчас мог себе позволить только кулаки от бессильной злости сжимать и разжимать.

– Думаешь, это был ребенок Лешки?

– Вашего брата? – она переспросила, а потом качнула головой, – Сложно сказать. Вы ведь не были близки с ним, я так понимаю, и он не особо делился с Вами своими проблемами.

– Единственной его проблемой был я сам, потому что палил его, не давал денег, если кончались, не закрывал его долги и не вытаскивал из передряг. Думал, повзрослеет, а тут вылезла эта Настя, и он свихнулся на девочке, помешался просто.

– Эта девочка, как Вы говорите, была обыкновенной барыгой, что для Вас тайной не было, ширялась периодически и спала не только с Вашим братом, хоть у нее и были на него серьезные планы.

– Что случилось с ребенком?

– Выкидыш на позднем сроке, удивительно как она сама не сдохла.

– Я не понял один момент, у нее СПИД был или нет? – Руслан внимательно пролистывал папку и вскинул на Зиму вопросительный взгляд.

– Это сложно проверить на самом деле, никаких ее следов в лечебнице не осталось, все выбросили или уничтожили. Но я так думаю, это липа.

– Думаешь, Настя врача соблазнила?

– Практически в этом уверена, я проверила: тогда работало три молодых доктора, которые в принципе по возрасту подходят под кандидатуру глупого соблазненного мальчика. Один из них пропал без вести, спустя месяц, после ее смерти.

– Значит, соблазнила его…

– Скорей, рассказала слезливую историю о злом и большом брате ее бывшего жениха, надавила на жалость потерей ребенка, и может, еще добавила, что вне стен больницы она была святой, а злой старший брат жениха хотел ее отыметь, но получил отказ и начал мстить, – Костя это не придумал, он же помнил, как она на него вешаться пыталась, помнил, как отшил эту малолетнюю дрянь, значит вот так должна была звучать ее версия, чтобы нормальный умный парень повелся.

– Ну, или так, – женщина согласно кивнула и присела на край стола, – А дальше он ей помог, инсценировал смерть, подправил документы и где-то спрятал на время, а потом исчез и сам.

– Думаешь, до сих пор ей помогает?

– Нет, она не дура тащить за собой такой влюбленный балласт, такие дураки будут людей на путь истинный направлять, а она задумала мстить. Я думаю, они поженились или что-то вроде, но вскоре он продал свою квартиру и уехал в закат. Соседи говорят, уезжал не один, а с девчонкой молодой.

– Интересно, живой или нет? С ним бы поговорить.

– Вряд ли мы его сможем найти.

– Завалила? – Дарчиев с сомнением посмотрел на фото девушки, – А хотя, вы бабы, когда надо и машину на полном ходу остановите, что уж тут говорить.

Костя слушал этих двоих, а сам думал.

Значит, была беременна и, если мстит ему, спустя столько лет, скорей всего от Лешки ребенка ждала. А мстит, потому что он виноват в его смерти? Или, виноват в выкидыше? Удивительно, что наркоманка вообще смогла забеременеть и выносить, и пока он не спешил на себя взваливать смерть не родившегося ребенка. Но мстит она ему сейчас, хочет лишить его любимой женщины, а вот ребенка не тронула. И что это значит? В ней что-то человеческое было? Она ребёнка того хотела? Потому что Лешку любила? Так, что ли, получается?

Не понимал пока ни хрена.

Как можно человека любить и подсадить его на наркоту, каждый раз от встречи к встрече превращать его в ходячий труп, собственноручно травить ядом, убивать? Это, что ли, ее любовь? Если да, то очень-очень извращенная и ненормальная. Да язык не поворачивается ЭТО любовью назвать. Херня все это! Она долбанная сумасшедшая психопатка, которая загубила жизнь его брату, родителям и не родившемуся племяннику, а теперь нацелилась на его семью, стоило ему ее только обрести. Ребенка она, видите ли, не тронула, а матери его лишить не побоялась, тварь такая?!

Кажется, свое решение он уже принял.

– Шестерых хватит, они будут в гражданской одежде, ничем не будут привлекать внимания: никаких раций в ушах или телефонов у уха, – Руслан замолчал, подумал и добавил, – Пневматика или боевые?

Руслан смотрел на Костю и ждал его решения. Если пневматика значит все будет официально, понаедут менты и журналюги, делу дадут огласку и ход, ее скорей всего посадят. Но, во-первых, добраться до нее там будет сложней, а во-вторых: кто даст гарантию, что оттуда она не доберется до его семьи?

– Боевые, Руслан, боевые.

И никто больше и слова не проронил, все и так стало понятным. Он только что подписал для Насти смертный приговор, потому что как только эта тварь появится он спустит с поводка охрану, а самое главное Зиму, а она еще за всю свою многолетнюю карьеру не промахивалась. И ему с этим решением жить и спать, желательно спокойно и в одной постели с женой под боком: живой и невредимой. Если так нужно, если другого выхода Костя не видел, значит будет идти по головам, будет глотки рвать и убивать, сам себя удавит, но не даст какой-то чокнутой на всю башку бабе навредить его семье.

***

Марина волновалась.

Ходила из угла в угол и никак не могла успокоить бешено стучащее сердце, руки заламывала, разминала, кулаки сжимала и разжимала. Специально себя занять пыталась, чтобы не думать, не гадать.

– Мам, ты чего?

Илья заглянул на кухню, посмотрел на мечущуюся туда-сюда мать, о чем-то задумался, а потом все-таки подошел к ней, поймал за руку и обнял.

– Ты себя плохо чувствуешь?

Сын обеспокоенно заглянул ей в лицо, своими серыми глазами ей всю душу наизнанку выворачивая. Вот этим открытым беспокойством и выворачивал.

– Нет, зайчик, все хорошо, я просто волнуюсь за папу, – Марина прижала сына к себе, пытаясь так успокоиться, а сердце глупое все стучало и стучало.

– Ой, как стучит быстро, мам, может тебе чаю с мятой заварить?

– Нет, зайчик, все нормально, это пройдет.

– А что с папой? Он же на работе просто.

– Да-да, на работе, там у них проблемы, вот я и волнуюсь.

– Мама, я же не маленький мальчик, зачем ты мне врешь? Не хочешь говорить, так и скажи, ладно? – он снова заглянул ей в лицо, потянул ее на себя и поцеловал в щеку, – А чай я все-таки заварю.

Сын стал спокойно доставать с нижней полки заварку для чая, в холодильнике взял мяту свежую, и включил электрочайник.

Вырос ее мальчик, вон как быстро на кухне управляется.

– А Любаша где?

– Я их с Васей отпустила, им надо было на дачу съездить, пусть отдохнут, сами с ужином не справимся, что ли?

– Справимся-справимся, – мальчик для убедительности покивал головой, а потом хитро на нее глянул, – А может, пиццу закажем?

– А моська у тебя не треснет?

– Четыре сыра, м-мм…, а еще пепперони… Такую вкусную, с хрустящей корочкой?

Признаться, у нее чуть слюнки не потекли, что-что, а пиццу в их семье любили и уважали. Да и настроение не располагало стоять у плиты, что-то готовя, только продукты перепортит, Любаша еще потом два дня пилить будет. Лучше уж тогда пиццу.

– Закажем одну пиццу нам, одну парням, и еще горячие супы и салаты!

– Ну, мам! – сын недовольно поджал губы, – Салаты, фу. Я что, девчонка, что ли?

– Девчонка не девчонка, а гастрит появляется независимо от принадлежности к полу, тащи телефон и ноут мой, посмотрим, что там у них есть, и у ребят спроси, может им тоже горячее заказать.

Сын убежал сначала в комнату, где размещались те парни из охраны, что отсыпались, то есть не дежурили. А тех, кто сейчас исполнял свои обязанности, Костя подкармливать запретил, Сава тоже звонил, говорил, парней от работы не отвлекать, типа они не барышни кисейные, от голода не дохнут. Так что, она поступала так, как велели, нечего мужиков лишний раз из себя выводить.

Пока сын бегал по делам, Марина снова на часы глянула. Уже почти девять, а Костя так не приехал и не позвонил.

Ну вот, что за человек? Трудно ему, что ли позвонить и сказать: «Марина, я занят?» Или у нее от сидения дома просто уже крыша поехала? И она стремится контролировать все и всех? Мужа, в том числе?

Знает же прекрасно, что ему сейчас трудно, что на работе завал полный и еще эта чокнутая на их голову свалилась.

Правда, Косте она не станет ничего подобного говорить и жалеть его тоже не будет.

Она пытается наладить новую жизнь, прямо с той ночи, точнее с утра. Привыкает быть слабой, позволять решать свои проблемы мужу. И Костю мысленно только мужем называет, а иногда и вслух, когда одна и никто не слышит. Перекатывает это слово на языке, смакует, как звучит.

Ее муж решит их проблемы.

Ей позвонил муж и сказал ждать его на обед.

Она кормит мужа обедом/ужином/завтраком.

Она занимается любовью с мужем.

Марина помешалась. Скорей, потерялась или даже затерялась в новой для себя роли, в новых обстоятельствах. Но старательно привыкала и позволяла своей натуре начальника и биг босса вылезть только на работе, пусть пока она там появилась от силы три раза, а все остальное время через скайп, но хоть так могла удовлетворить свое желание покомандовать и побыть главной.

Это она уже поняла и приняла. Ей нет необходимости больше быть «мужиком» в семье, и уж тем более, в спальне.

У нее есть муж. И это его прерогатива: защищать и заботиться, решать проблемы.

Поэтому она терпеливо ждала его звонка после важной встречи. Ждала его решения. И одновременно боялась этого решения и последствий не для нее, для Кости.

Он сам говорил, что Марина не белая и пушистая, что она подстроилась под мир, в котором работала и перешла на «темную сторону Луны». На ту сторону, где полно грязи, мразей, подонков, нечестных на руку игроков. И сама, отчасти стала такой же. Поэтому, ей легче было принять, что ради себя и своей семьи она пойдет на убийство, не своими руками, конечно, но сути это не изменит.

И была уверена, что на это же пойдет Костя, вот только он на самом деле с другой, «светлой стороны Луны», где бывает, и встречается всякое, но люди продолжают оставаться людьми, не успевают замараться по самые гланды. И для Кости она хотела другого, чтобы и он не успел замараться, чтоб потом не терзался и смог жить с принятым решением.

Марина была уверена: Костя об этих мыслях знал и понимал ее, но не хотел, чтобы она решала, чтобы их отношения возвратились к исходной точке.

Так что, она сидела дома, в квартире, под охраной, и ждала мужа с работы, чтобы узнать его решение и дальнейший план действий.

***

Видит Бог, он не хотел возвращаться опять поздно и трепать этим самым Маришке нервы, но так получалось, что ему просто нужно было остаться один на один с самим собой. Принять то, с какой легкостью он практически подписал смертный приговор человеку. И не важно, плохой это человек или нет, но его совесть грызла за это, и в глаза себе смотреть было стыдно.

Но что его совесть, по сравнению с жизнью и благополучием его собственной семьи? Пшик! Просто пшик!

А то, что вот он сейчас думает и рассуждает…, ну так и он никогда святым себя не считал, мало, что ли, он сам делов наделал? Чего сейчас размусоливать и разводить сопли и стенания.

Сделал, да! Приказал, да! Переживет и он, и его совесть. Главное, чтобы его семья была цела и невредима, а с остальным он как-то да справится.

А дома его ждал ужин, накрытый по всем правилам, и даже со свечами и музыкой, тихо играющей, фоном.

Но самым главным были люди в гостиной: Марина стояла возле окна и покачивалась из стороны в сторону в такт тихой музыке, и Илья, пытающийся стянуть с большой тарелки самый вкусный, на его взгляд, кусок пиццы. И то, как эти два человека повернулись в его сторону и радостно улыбнулись, стоит всех мучений совести, сомнений, да вообще всего стоит.

– Я дома!

Они спокойно отужинали, посмеялись над нежеланием Ильи есть салат со шпинатом и кедровыми орешками, пытались не хихикать над его замечаниями по поводу «девчонок». Вместе собрали посуду, и отправили сына наверх переодеваться и чистить зубы.

А сами остались в гостиной и танцевали под тихую музыку и свет горящих свечей. Романтика. И уют. У него воцарился покой в душе, когда держал Марину в своих руках, когда обнимал и шептал ей на ухо всякие глупости и пошлости.

Но Марина так и не задала главного вопроса: терпела, пока они доберутся до спальни. Навалилась на него со спины, обняла руками, погладила по груди и царапнула соски ногтями, дождалась, пока он не задрожал в напряженном ожидании ее дальнейших действий, и спросила шепотом на ухо:

– Что ты решил?

Он перехватил ее руки своими, переплел их пальцы и поцеловал.

– Все будет в эти выходные, сделают быстро и без лишнего шума, но только после этого мы уедем сразу в отпуск, Марина, я не хочу лишнего внимания к нам ни от прессы, ни от органов,– адвокаты со всем разберутся.

– Я поняла, хорошо, мы уедем отдыхать.

Марина знала, чего ему это стоило. Сделка с собственной совестью всегда дорого стоит, но есть вещи, которые стоят намного дороже, а порой они становятся и вовсе бесценными. И такими вещами, для Кости, стала она сама и Илья. И он для них стал бесценным, просто пока она еще была не готова ему об этом сказать. Не хотела, чтобы подумал, что это в благодарность и не от всего сердца.

Но она обязательно выберет момент и скажет. Непременно скажет.

***

Закон подлости, чтобы в решающий момент все пошло кувырком и через одно место. Они напрочь забыли про Разецкого, а Андрею было важно увидеть Марину и поговорить с ней, объяснить все и рассказать, если угодно, то попросить прощения за все, что наворотил.

Это он собирался сказать и сделать. Марина по глазам его видела, что ему действительно жаль, что все зашло настолько далеко, и привело к таким последствиям. Видела. И старалась смотреть именно на него, а не на женщину, которая держала ее на «мушке» пистолета.

Они выбрали парковку ее офиса, потому что там много камер слежений, много выходов, но каждый из них можно реально контролировать и проследить кто куда, и зачем ушел, или пришел.

Ее охрана проводила до офиса и там она усердно изображала грозного начальника и, видимо, кто-то по секрету позвонил Андрею и сообщил, что она таки выползла из своей раковины на свет белый, и он решил расставить все точки над «i». Не вовремя, скажем прямо, очень не вовремя.

Марина была уверена в своей безопасности, рядом стоял Костя, пусть и с поднятыми вверх руками, и Марина в такой же дурацкой позиции, но до появления Андрея она считала, что все под контролем, а теперь начала паниковать.

– Зря ты пришла Настя, я ни в чем не виноват перед тобой, и моя жена тоже, – Костя говорил с ней тихо и спокойно, отвлекал ее внимание, пока охрана во главе с Зимой окружали их со всех сторон паркинга.

– Да, ты никогда и ни в чем не виноват! В смерти своего сына тоже? О, я знаю эту печальную историю, – эта сумасшедшая перевела взгляд с Кости на нее, и Марина вздрогнула от того, что там увидела, – Как ты его терпишь после этого? Твой сын умер, а ты перед этим уродом еще и ноги раздвигаешь? Не понимаю!

– Мой сын умер из-за болезни, а не из-за своего отца, – выдавила из себя Марина спокойно, – Это была болезнь.

– Ты его оправдываешь, после всего? – женщина взвизгнула и у нее дернулась рука, но курок она не спустила, и Марина смогла перевести дыхание, и только, взглядом молила Андрея стоять молча и не провоцировать эту сумасшедшую на действия, – Ты такая же, как и он. Трясешься над своими деньгами, и идешь по трупам.

– По каким трупам, Настя? – Костя сделал шаг вперед и своим правым плечом сумел прикрыть Маринино сердце.

– А мой сын не считается?

– Я не знал, что ты была беременна от Лешки…

– Лешка, для тебя он всегда был Лешкой, не Лехой, не Алексеем, а именно Лешкой, его это унижало и бесило, а ты даже не замечал этого, ходил весь из себя такой правильный, поучал его жизни. А он просто хотел быть счастливым.

– Наркотики еще никого счастливыми не сделали, и тебя в том числе. Ты меня винишь в смерти своего ребенка, ладно валяй, а в смерти Лешки тоже я виноват? Мои родители тоже погибли из-за меня? – Костя говорил и аккуратно двигался вперед, закрывал собой Марину, кожей ощущал ее ужас и дрожь, не мог стоять на месте, хоть у самого сердце в пятки ушло, и биться перестало, а пот холодный по спине скатывался, – Это ты подсадила его на дурь! И если ты не в курсе, Настя, за рулем он был обдолбанный в хлам. Так скажи мне, кто виноват в его смерти? Кто виноват в смерти твоего ребенка? Я или ты?

– Заткнись! – она заорала, – Ты ублюдок, и родители твои такие же! Это они! Ты! Ты убил моего мальчика! Стой на месте или пристрелю!

Костя замер и больше не двигался, если Марину и заденет, то только по касательной, руку или ногу, но никаких важных органов, главное – не ее сердце.

– Я стою! Стою! И не двигаюсь! Но мне интересно, ты, в самом деле, считаешь, что я виноват? Ты принимала наркотики, нося ребенка под сердцем, травила свое и его тело дурью, а виноват я?

Женщину начало колотить, у нее задрожали руки и губы, казалось, она сейчас бросит пистолет и начнет кричать и рыдать.

– Да что с ней говорить, Костя, она же сама своего ребенка убила, а теперь просто ищет на кого бы вину свалить?!

Разецкий тоже сделал шаг вперед и заслонил Марину с другой стороны, и с этого его шага все полетело к чертовой матери.

Марина за мужчинами ничего разглядеть уже не могла, но сумела различить два оглушительных хлопка, а потом Костя повалил её на бетонный пол, все вдруг начали кричать, забегали, что-то ей говорили и поднимали с неё мужа, потом ее саму.

А она смотрела в мертвые глаза женщины и видела в них свою смерть. Настя ее бы убила, действительно убила бы.

Господи.

У нее в ушах звенело, пульс бешено стучал и адреналин в крови не давал возможности сосредоточиться на чем-то одном.

Костя держал ее лицо в своих ладонях и что-то говорил, спрашивал и внимательно ее осматривал. Откуда-то появился Артем, попытался тоже ей что-то сказать, а она как чумная видела только их лица перед глазами, что губы шевелятся, и больше ничего, пустота внутри была: и в голове, и в душе.

Марина отвернулась от их лиц, искала взглядом Андрея.

В один миг оказалась рядом с ним на коленях, смотрела во все глаза и смаргивала набежавшие слезы.

Там было два оглушительных хлопка. Два. Не один.

Над Разецким, склонившись, сидела Зима и зажимала ему шею своими ладонями, они окрасились кровью в красный цвет и были липкими.

Андрей непонимающе вращал глазами и что-то пытался сказать, порывался приподнять голову, а когда увидел Маринино лицо над собой, успокоился, и даже улыбнулся уголком губ.

– Я здесь, здесь, – Марина наклонилась ниже, стерла дрожащей рукой кровь с его губ, – Я цела, Андрюша, все хорошо.

– Т-ы, – он закашлялся, – Я… н-е… хо-т-е-л, – ему было сложно говорить и кровь снова на губах появилась. Марина ту стерла, и слезы с собственного лица сразу смахнула, не заметила, что кровью все испачкала.

– Тише, не разговаривай, тебе нельзя! – она старалась говорить уверенно и спокойно, но по взглядам Зимы и Кости понимала, что Андрей вряд ли дождется скорой помощи, – Молчи, береги силы, ладно?

Он грустно улыбнулся, смотря прямо ей в глаза, кричал ей взглядом, что любит, но в слова обличать не стал.

Марина и Зима сидели уже в приличной луже крови, и обе понимали, что осталось недолго.

– П-про-с…– Андрей снова закашлялся, с каждой минутой становился бледным, взгляд тухнул, как перегорающая лампочка.

– Т-сс, – Марина прижала палец к его губам, – Уже не важно, Андрюша, я всегда тебя прощу, ты же знаешь, всегда. Молчи, не говори ничего.

Андрей схватился за ее руку, сжал, что есть силы, и улыбнулся уголками губ, снова закашлялся густой алой кровью.

– Н-е п-п-лачь, Ма-а-ри-ш, – произнес, и замер на ней взглядом, а она даже не поняла в первый миг, что он умер, смотрела на него, в глаза вглядывалась и ждала, что дальше скажет.

– Марин, – Костя попытался ее поднять, но она всем телом дернулась и от Андрея взгляд не отрывала, ждала, что очнется и скажет еще что-то в своем духе, дурацкое и пафосное, – Он умер, Марина, вставай!

Она закрыла лицо окровавленными руками и начала рыдать, слезы душили, она вздохнуть не могла.

«Зачем же ты полез, дурной?! Зачем?! Как же так, Андрей?! Господи, как же так?!»

Она не могла перестать реветь, ее трясло и колотило, вся в крови измазалась, и когда медики приехали, они застали, наверное, жуткую картину. Косте таки удалось ее поднять и к себе прижать, а она в полы его пиджака вцепилась мертвой хваткой и ревела в голос, выплескивая весь свой страх и все свое горе. Какие бы поступки Андрей не совершал, она очень долгое время была с ним близка, знала его как облупленного, доверяла ему, и по-своему, все же любила.

– Ничего-ничего, так бывает Марин, не все мы можем предусмотреть и проконтролировать, – Костя укачивал ее в своих руках, как маленькую, шептал ей на ухо, успокаивал, – Поплачь – поплачь, станет легче!

Костя, взглядом попросил дать Марине успокоительного, потому что не был уверен, что она сумеет успокоиться сама, а такой сильный стресс – это последнее, что нужно ее организму.

У него у самого в голове не укладывалось, как такое могло произойти, и хоть на слезы его не пробирало, но он был в ступоре. Не мог понять, как Разецкий вообще тут оказался, почему под пули полез, хотя и было все понятно. Он, как и сам Костя, хотел закрыть собой самое дорогое, что у него было в этой жизни – Марину.

Не ожидал такого поворота событий, но и особо расстроенный не был, больше за Марину боялся, ее надо было отвезти домой, смыть с нее всю кровь и посадить возле сына, тогда она успокоится, возьмет себя в руки, чтобы ребенка не пугать.

– Руслан, организуй нам машину, я хочу ее домой отвезти, – Руслан кивнул, и пошел давать кому-то распоряжения. Через минуту вернулся, кивнул на подъехавшую тонированную BMW, – Сами тут разберетесь?

– Да, езжайте, если нужны будут показания для следаков, я позвоню, но думаю, тут и так свидетелей хватает.

– Ясно, звони, если что.

За рулем темной BMW сидела Зима и нетерпеливо постукивала пальцами по рулю.

Он, с Мариной на руках, сел на заднее сидение и, наконец, сумел выдохнуть в полную грудь, хотя от привкуса железа, во рту, не избавился. Марину нужно срочно вымыть: она на свои руки уставилась, и взгляд не отводит, молчит, уже не плачет.

– Вас домой?

– Да.

Зима молча надавила на газ и спокойно повезла их домой.

– Ваш сын будет дома через час, вы должны успеть успокоиться, не нужно пугать ребенка, это и так все будет в новостях еще неделю крутиться, но лучше ему не видеть вас обоих в крови.

– Знаю, думаю, успею.

– И уезжайте в отпуск сразу, ваши акулы юриспруденции все устроят, лишних вопросов ни у кого не будет, Саныч и я проследим, Татьяна Юрьевна за конторами присмотрит.

– Ты знакома с Таней?

– Знакома, – она кивнула и посмотрела в зеркало заднего вида прямо ему в глаза, – Она хороший человек, и Вы тоже. Не думайте о всяких глупостях, и не давайте о них думать Марине.

Костя весь застыл, когда услышал в ее голосе что-то похожее на человеческие эмоции, неприкрытую заботу о его сыне и жене, да даже о нем самом.

– Не верится, что я это говорю, но… Спасибо, ты спасла мою семью.

– Да, я знаю, не забудьте рассчитаться по чеку, – она ему подмигнула в зеркале и перевела взгляд на дорогу.

Больше они не говорили, добрались молча. Марина, к тому времени, смотрела уже на него, еще не осмысленно, но хоть перестала трястись. Сама вышла из машины, и сама дошла до квартиры, а там пусто: ни Любаши с Васей,– те еще отдыхали на даче,– ни Ильи, у него только должно было закончиться дополнительное занятие в школе.

– Пойдем, моя хорошая, пойдем, умоемся!

Костя на руках отнес ее наверх и поставил на пол только в их ванной комнате.

Марина стояла и не двигалась, лишь следила внимательно за всеми его действиями. А он ее раздевал, снимал одежду, сгибал ее колени и локти, чтобы было удобней стянуть брюки и блузу, включил воду в душевой кабине и быстро разделся сам. Взял ее за руки и втянул, следом за собой в кабину под горячую воду, прижал к себе, обнял, спрятал ее от всего мира.

Аккуратно водил руками по ее телу, гладил, смывал страх и горе, повернул ее лицо к воде, запрокинул голову вверх:

– Закрой глаза! – тихо скомандовал, и она послушалась, закрыла их и подставила лицо воде, позволяя той смыть с нее кровь.

Они стояли так минут пять, а может больше, ванная была полна пара, тяжело дышалось, но он держал Марину, не давал осесть на пол и снова начать рыдать.

– Мне холодно, – вдруг прохрипела она, – Мне так холодно, Костя, руки в крови и ледяные, представляешь?

Она вытянула перед ним свои руки, они дрожали, но были чистыми и горячими, покрылись морщинками от воды.

Костя взял ее руки в свои ладони и прижался к ним лицом. Поцеловал каждую дрожащую ладошку, подышал на них, а потом, видя, как ее глаза наполняются слезами, облизал каждый палец, без всякого сексуального подтекста, просто слизывал, своим ртом и языком с них холод и чужую кровь, давал ей волю, чтобы еще раз оплакать и выплакать всю ее боль и страх.

Марина задрожала всем телом, громко всхлипнула и прижалась своим лицом к его груди, спряталась там и прохрипела, едва дыша:

– Я плохой человек!

– Нет, Мариша, ты что?! Нет, родная, не вздумай себя винить, слышишь?!

Костя ее встряхнул, потом крепче к себе прижал и поцеловал в мокрые волосы на макушке, обхватил ее всю руками и начала убаюкивать.

– Я рада, – сипло выдохнула ему в шею, – Я рада, что это не ты!

– Что?

Он не понял, о чем она говорит, не осознал ничего.

– Я рада, что умер Андрей, а не ты… – она зарыдала снова, – Я плохой человек, потому что рада, что умер не ты!

Костя не знал, что ему нужно сказать или сделать. Мог только сжимать ее в своих руках и тихо укачивать.

Он, наверное, тоже плохой человек, потому что рад, что его жена практически только что призналась ему в любви самым странным способом, которым могла это сделать.

Они, наверное, оба плохие, но какие есть. И любят друг друга такими, какие они есть.

ЭПИЛОГ

***

Марина даже толком сообразить ничего не успела, уснула в руках Кости, растворилась в его теплоте и нежности, погрузилась в какой-то странный сон-забытье, а проснулась, по началу, даже понять не могла, кто она и где находится. Кровать пустая, Кости нет рядом, и это ее дико испугало. Кровь от лица отхлынула, и голова кругом пошла, темнело в глазах, стоило только вспомнить, что произошло вечером, и как… Пусть ее назовут хоть дважды эгоисткой, она могла вчера потерять Костю, раз и навсегда.

Дальше события развивались со скоростью света.

Спустилась на кухню, а там Илья спокойно завтракал и что-то клацал в телефоне. Любаша хлопотала вокруг ее сына и накрывала стол для завтрака старшего поколения семьи, видимо, а еще она заметила чемоданы, стоящие возле дивана, споткнулась о них взглядом.

Прокашлялась, подошла к Илье и потрепала его по макушке, чмокнула в щеку:

– Доброе утро! Мы куда-то уезжаем?

Вопрос взволновал ее конкретно, но еще больше она хотела понять, знают ли ее домашние о вчерашнем, и что именно им известно. Но никакой паники или печали в глазах она не увидела. Любаша ей улыбнулась и поставила турку на плиту, собираясь Маришку вкусным кофе побаловать, сын так и продолжал строчить кому-то сообщение в мессенджере.

– Папа сказал, мы едем отдыхать, – Илья отвлекся на нее, ответил, улыбнувшись, своим мыслям, – Я свои вещи собрал, папа собрал ваши.

– Но я потом проверила и доложила все, что нужно, Мариночка, так что можешь не волноваться, – продолжила за сына Любаша, улыбнулась по-доброму, – А то Костя там набросал вещей, и никаких кремов для загара и после, у тебя ж кожа чувствительная, сгоришь за день, так что я сложила все, как надо.

– Спасибо, конечно, только я так и не поняла, куда мы едем?

– Так в отпуск! Костя сказал, он обо всем договорился, в школу сейчас поехал, чтобы у Илюшки проблем не было.

То ли Марина не проснулась еще, то ли просто соображала туго с утра, но они ни в какой отпуск вчера еще не собирались, тем более вот так быстро.

А билеты? А номера? Когда он все успел то? Пока она спала, Костя им отпуск выбил? А его работа? Там же проблемы были большие, он же сам говорил, сам домой приползал к ночи. А теперь отпуск?

В принципе, Марина понимала почему так срочно и быстро муж решил уехать. Но что-то не давало покоя. Вроде, выдохнуть должна от облегчения, что закончилась эта история дерьмовая. А не получалось. И пусть, в слезы по Андрею ее больше не тянуло, и трясти, как припадочную не начинало, ей было больно и грустно от того, что из жизни ушел хорошо знакомый и дорогой в какой-то степени человек.

Разецкий сказал ей: «Не плачь!»

И она собиралась его послушаться. Может, позже ее снова накроет вина и горе, но сейчас определенно ей хотелось заняться семьей: накормить ребенка нормальным завтраком, а не хлопьями, и дождаться мужа, сказать ему «спасибо», не за что-то конкретное, а просто так, потому что захотелось это Косте сказать.

****

Таиланд, остров Пхукет.

Две недели блаженства пролетели как-то совсем незаметно, промчались мимо, как одно мгновение, полное счастья.

Марина, словами не могла передать, как за какие-то четырнадцать дней стала, если не другим человеком, то хоть испытала на себе все прелести полноценного семейного отдыха. Поменялось и отношение к работе.

И до этого, были мысли о незначительности работы, что она не главное, а жизнь вообще скоротечна. К таким выводам люди приходят с опытом и возрастом, постепенно.

Вот и настал ее черед переосмыслить всё и изменить себя. Не в угоду мужу или сыну, а в угоду самой себе.

Что она поняла про себя за эти дни отдыха и безграничного счастья и веселья, так это то, что не хочет больше упускать время. Ей нужны эти дурацкие мелочи, которые делают жизнь жизнью, превращают людей из работающих машин в живых: полных эмоций и ощущений.

Раньше для нее был сын и все, ее самой будто и не было. А теперь была. И наслаждалась своим существованием рядом со своими солнышками, – Костя же как-то раз сказал, что они ее два рыжих солнышка, и был прав. На нее, можно сказать, снизошло озарение, она прозрела (опять мозги в розовую сладкую субстанцию превращаются) и увидела свою семью и себя со стороны. Красивая семейная пара и сын отдыхают на пляже; мамочка загорает и, периодически поглядывает на своих дорогих мужчин, машет им рукой, а второй придерживает на голове белую широкополую шляпу, что-то им кричит и улыбается. Отец семейства, соблазнительный рыжеволосый мужчина выходит из воды, трясет головой как собака и тоже, с безумно счастливой улыбкой на лице смотрит на жену, потом что-то кричит сыну и идет к явно обожаемой женщине. Мальчик из воды выбежал, и рванул в сторону родителей, но тихо,– его об этом попросил отец, они оба подкрались к женщине и дружно над ней затрясли головами и на нее полетели капельки холодной воды, она взвизгнула, подскочила, а ее муж и сын заливисто расхохотались.

Этот миг был бесценным. Не имел сравнений или материальной оценки. Но был важным и неповторимым. То, как Костя ее приобнял и прижал к своему мокрому прохладному телу. То, как она вздрогнула и ущипнула его в отместку за эту шалость. То, как на родителей смотрел Илья: счастливыми глазами, и, казалось, что вот-вот расплачется, так у него глазки на солнце блестели, но если это и были слезы, то только счастья.

– Ты похожа на поросёнка, – тихо шепнул ей Костя на ухо, и прикусил мочку, вызвав во всем теле дрожь.

– Что?! – она возмущенно на него посмотрела, снова ущипнула его за руку, которая бессовестно начала оглаживать ее бока и спускалась на попу, – Поросёнка?

– Вся такая розовенькая, – снова прошептал, – Пойдем в номер, я тебе кремом спинку намажу, а?!

– Спинку мне намажешь? – хрипло переспросила и облизала, пересохшие в один миг губы, – Соблазнительное предложение, а как же Илья?

Она хотела было повернуться в сторону сына, но Костя ее удержал, наклонился к ее губам, и выдохнул прямо в них, смешивая их дыхание:

– А наш сын уже улепетывает с группой на экскурсию в национальный музей Бангкока и вернется только к вечеру…

И, конечно, Марина была не против не только, чтобы муж намазал ей спинку кремом, но и сделал массаж с эротическим уклоном.

А потом, лежа в кровати, и отходя от очередного, разрушающего их на молекулы оргазма, Костя начнет ее пытать:

– Давай, говори уже!

– Что говорить? – она лениво приподняла вопросительно бровь и скатилась с мужа, но глаз от его лица не отводила.

– Я же вижу, что ты хочешь мне что-то сказать, говори, а то смотреть уже не могу на то, как ты себя одергиваешь постоянно.

– Ты же сказал, что будешь ждать столько, сколько нужно, что ты терпеливый.

– А я терпеливый, но не настолько же! – буркнул он недовольно и повернулся к ней лицом, ложась на бок, – Говори!

– Я… – Марина приподнялась на локотке, наклонилась к мужу ближе, провела ладонью по его заросшей щеке,– он напрочь отказался бриться в отпуске, – Тебя… – наклонилась прямо к его губам, и выдохнула, едва сдерживая себя от того, чтобы не расхохотаться, – Просила побриться. А ты?!

Костя замер на секунду, блаженная улыбка слетела с самодовольного лица, и посмотрел на нее разочарованно, а потом расхохотался во весь голос:

– Ты невозможная женщина! Но я все равно тебя люблю и подожду этих слов от тебя еще чуть-чуть.

– Долго будешь ждать, дорогой, очень долго!

– Это что? Вызов?

Он мгновенно прижал ее, своим весом к постели, весело сверкал серыми глазами, но она уже чувствовала, что он вот-вот готов отлюбить ее во всех «мыслимых и немыслимых» позах.

– Если тебе так этого хочется, – она кивнула, коснулась губами его приоткрытого рта, – Да, вызов.

А дальше снова было море страсти и любви. Он не давал ей и шанса забыть о том, что любит, и никогда не даст, никогда не позволит ей забыть, что она жена своего мужа.

***

Три года спустя, Москва.

Константин Алексеевич, а именно так его в доме звала прислуга с подачи Любаши,– правда сама она его ласково звала «Костенька»,– пытался читать документы по новому выгодному контракту, но получалось у него плохо, он то и дело бросал на жену многозначительные взгляды и все хотел снова вернуться к работе.

В последние недели Костя старался проводить все время дома, в офис если и уезжал, то только на пару часов и не больше. Прилетал, всех строил, раздавал пиз**лей по делу, и просто, для профилактики, чтобы не расслаблялись, и с бешено колотящимся сердцем стремился домой, а то мало ли, что там могло случиться, пока его не было.

А вдруг?

Дима над ним, конечно, подшучивал и все на это Костино «вдруг», отвечал:

«А вдруг бывает только пук, Костян, не парься».

И этому человеку скоро будет сорок лет?!

И все же, Костя пытался заняться бумагами, но как, черт возьми, можно о чем-то думать, когда собственная жена в тебе, взглядом, уже пару дырок сделала,– в башке уж точно одна была.

Он вздохнул и отложил документы в сторону и посмотрел на жену.

За годы, что они вместе живут, Мариша не сильно изменилась, не избавилась от своих замашек лидера и «крутого бизнесмена», рулила своим фондом так шустро и привычно, что всего через год их работы они все могли пожинать плоды ее трудов: журналисты, телепередачи, телемарафоны и огромные сборы средств нуждающимся. Марина нашла свое новое призвание, если так можно сказать. Правда, и компанию свою не забросила, стабильно появлялась там раз в неделю и остальным не давала о себе забыть, иногда сама занималась сделками, но перед этим, очень сильно ему нервы на свои кулаки наматывала. А когда он срывался, брала его в оборот тепленьким, и вила из него веревки. Что тут сказать? Он знал, на ком женился и не ждал от нее сильных перемен, но Марина старалась и уже за это он ее боготворил.

Они переехали за город, поближе к Тане и Диме, что не могло не сказаться на спокойствии мужчин в целом и каждого по отдельности, а если учесть, что по соседству еще и Золотарева жила, то иногда можно было не приходить домой, а смело идти и вешаться.

Но они жили. Любили друг друга, воспитывали сына, навещали родителей и друзей, наслаждались каждым новым днем, старались отдать друг другу как можно больше себя самих.

Костя не ожидал, что все может быть так. Хотел, конечно, но не ожидал, что в кои то веки будет иметь настоящую семью, со своими проблемами, ссорами, спорами, а такое случалось регулярно, раз в два дня, – характеры то у обоих не сахар,– но они шли на компромиссы, искали выход вместе, а не по отдельности, шли на уступки. Это все и было их семьей, их жизнью. Счастливой и веселой, не без «грозовых туч» иногда, но без этого было бы что-то совсем идеальное и сопливо-розовое, как жена говорит, а им такое и не надо. Давно уже научились друг друга принимать такими, какие есть.

– Марина, считай я уже лежу дохлой кучкой на коврике, говори давай, – он не выдержал этого напряженного молчания первым, сдался, слабак, но чем быстрее жена получит, что она хочет, тем быстрей он вернется к работе.

– Позвони папе! – она ногой по полу даже топнула недовольно, на что, Костя только бровью повел, – Позвони!

– Я тебе уже говорил: я в это не полезу, пусть сам разбирается с Максом.

– Костя!

– Марина, я сказал: нет.

Сказал, как отрезал, и отступать был не намерен.

– Я тебя прошу, позвони, узнай, что там, а? Ты же знаешь, у него давление, я волнуюсь.

Марина добавила в голос трагизма и еще глазами так честно-честно захлопала, привстала со своего места, потянулась и решила дать кружок по кабинету мужа, спина, от долгого сидения, быстро затекала.

– Я знаю, что ты делаешь, моя хорошая, и я не буду ему звонить и решать этот вопрос. Твой отец прекрасно понимал, чей девичник будет, и кому он отдает на растерзание ресторан.

– Костя, я волнуюсь, у папы там такие бокалы были, а этот… этот сумасшедший… Позвони, узнай! – она настойчиво проговорила, но решила сменить тактику, подошла к мужу со спины и начала массировать плечи. Костя голову на спинку отбросил и блаженно выдохнул.

– А не фиг было вызывать стриптизёров! – муж отрывисто задышал, расслабляясь под ее руками, а потом внезапно фыркнул от смеха, – Хотя, ждал от вас чего-то более масштабного, а то как-то с мужским стриптизом мелко вышло.

– Я вообще его не увидела, так что не надо.

– Конечно, ты его не увидела, ты и бесишься на меня и на Макса от того, что вся свистопляска и основная программа без тебя прошла.

Марина недовольно фыркнула и убрала свои руки, отошла от мужа и даже смотреть в его сторону не стала, и так знала, что эту самодовольную улыбочку наблюдать будет.

– Это не честно, моя идея же, а я даже ее воплощение не увидела!

– Я даже не сомневался, что идея твоя.

– И не собираешься закатить мне ревнивый злостный скандал? – она удивленно на него посмотрела, покрутила пальцем у виска, – Ты не заболел?

– Я? Нет, а вот ты… это еще надо проверить, – Костя внимательно наблюдал за тем, как жена ходит по кабинету и массирует поясницу, морщится, – Болит?

– Тянет, – она подошла к нему ближе, – Ты совсем меня не ревнуешь, что ли?

– К кому? К этим латентным, накачанным силиконом, мужикам? Нет, не ревную.

– И что, скандала не будет?

– Дорогая, я с тобой живу каждый божий день, знаю тебя, как самого себя, а вот твой отец еще на эти манипуляции ведется, но только потому, что у него опыта жизни с тобой маловато.

– На что это ты намекаешь? – она в его руках застыла, а потом расслабилась и позволила дальше мужу разминать ноющую поясницу.

– Я не намекаю, я тебе прямым текстом говорю, что этот твой контракт может гореть синим пламенем, но я тебя на переговоры не пущу.

– Причем тут это? – она вздрогнула, когда муж ее к себе на колени усадил и заглянул в глаза.

– Моя хорошая, ты меня откровенно на скандал провоцировала только с одной единственной целью: я начну орать на свою глубоко беременную жену, ты кинешься в слезы, мне будет стыдно за то, что я сорвался на тебя, и ты снова начнешь вить из меня верёвки, умотаешь заключать тот самый контракт. Но я тебя знаю, поэтому говорю: нет. Тебе рожать через две недели, какой к черту контракт?

– Ну, Костя, мне скучно. Илья уехал в языковой лагерь, ты работаешь, мне скучно.

– Ничего, скоро скучно уже не будет.

– Ты невозможный, знаешь?

– Ты тоже, но я тебя люблю.

– Знаю, – она вздохнула, откинулась к нему на грудь, поцеловала в шею и со вздохом призналась, – Я тебя тоже люблю, но имей в виду, если они упустят этот контракт, виноват будешь ты!

– Хорошо, значит, не упустят, Таня проследит.

На этом и сговорились.

А через две недели, на свет, в положенный срок появилась Алина Константиновна, абсолютно здоровая и рыженькая маленькая девочка, которая стала для всей семьи еще одним солнцем.

Конец.

Июнь 2017.

После эпилога

Ранее утро в чудном пригороде – это сказка.

Маришка еще ни разу не пожалела, что в какой-то момент Костя решил перевезти всю семью именно сюда.

Туман, мягким серым покрывалом, обнимал еловый лес, стелился по траве, покрытой капельками росы.

Красиво.

И очень спокойно.

На часах половина пятого, рассвет. А она не спит. Стоит на кухне, смотрит в большущее окно и пытается дышать глубоко, чтобы глупое сердце перестало «ломать» ей ребра, так сильно оно билось, стучало, как сумасшедшее, рвалось куда-то туда, в другой мир, где ее ждал уже совсем взрослый рыжий мальчик, с глазами отца и улыбкой матери.

Она никогда и никому не рассказывала, что видела По Ту Сторону. Не находила правильных слов и достаточно сил, чтобы поведать о том сокровенном и личном, что, сладкой болезненной занозой сидело в сердце.

Маришка говорила, что Там ничего не было. Пустота. Просто Пустота.

Она врала. Безбожно и нагло скрывала правду. И сама старалась не думать о том, что видела и прожила.

Возможно, это просто была реакция ее сознания на травму, попытка защитить и дать телу реабилитироваться, отдохнуть? Чтобы Маришка подольше не возвращалась в реальность. Не волновалась о том, что происходит.

Кто знает, что это было на самом деле?

Игры разума или что-то мистическое, непонятное и неосознанное, людьми, до конца?

Она так старательно налаживала их новую жизнь, училась быть мягче, нежнее, что ли.

Маришка любила свою семью, они ждали пополнения. Девочку. И ей было так страшно, что все может повториться. От этой мысли у нее начинала кружиться голова, болело сердце…, а Костя… он загонял себя работой, хоть и трудился теперь преимущественно дома,– ему тоже было страшно.

Но он мужчина, ему нельзя проявлять слабость, и Маришка закрывала глаза на все его попытки спрятать ужас, пробирающий до печенок. Тем более, что волновался он не только за Алинку, но и еще за нее саму: за ее здоровье и ее жизнь.

Сегодня ей приснился сон, кошмар. Очнулась вся в поту, хватая ртом воздух, и со слезами на глазах.

Ей снился ее первенец. Ее малыш…

Костя проснулся от какого-то странного ощущения, и только, нашарив по левой стороне от себя пустоту, вместо жены, понял, что его начало тревожить еще во сне.

Маришка в последнее время какая-то дерганная. Нет, оно, конечно, неудивительно,– вся семья жила, как на пороховой бочке: нервничали, переживали, заваливали его сообщениями, вопросами. Марину не трогали, не хотели беспокоить, зато его дергали. Он понимал, что все тоже волнуются о ней, о малышке, об Илье. Даже о нем самом. Но, черт, как же его задрало все это.

Сам на нервах. Не железный и не бесчувственный.

И страх жил глубоко в душе. Мерзкий и липкий. Иногда Костя думал, что зря, зря поддался на уговоры Солнца и надо было заставить ее сделать аборт.

Потерять ее снова он не мог. Он бы не пережил этого.

Но Марина его уговорила. Попросту приперла к стенке и заставила принять факт своей беременности.

И теперь они ждали пополнение. Имя даже выбрали.

Алина.

Алина Константиновна.

Он был рад. Счастлив безумно. Безудержно даже. И в равной части настолько же ему было страшно.

Поэтому, не обнаружив жену в такую рань в постели, весь в момент покрылся липким холодным потом страха и побежал искать свою благоверную.

Стояла Маришка у окна на кухне, прижималась лбом к холодному стеклу и рефлекторно поглаживала свой огромный животик.

Она была прекрасна.

Самая красивая женщина в мире.

Темные волосы отросли ниже плеч, фигура стала такой женственной и притягательной, что ему приходилось постоянно себя одергивать и не лапать ее, как последнему маньяку. И глаза. Самое прекрасное изменение было в ее глазах.

То, как она смотрела на него.

Во взгляде, даже во время ее злости или обиды, всегда светилась любовь.

От этого у него сносило крышу. И Костя готов был сделать все, что угодно, лишь бы она никогда не прекращала так на него смотреть.

– Мариш, детка, что случилось? Тебе плохо?

Она услышала его шаги и улыбнулась. Знала, что долго без нее он спать не сможет, но все равно пока не была готова говорить,– слезы мешали.

– Все в порядке, просто не спится, – его руки уверенно обняли ее, прижали к горячему телу, накрыли большой живот.

– Пинается наша Рыжуля, – с улыбкой заметил, поцеловав ее в обнаженное плечо, – Что с тобой?

Она резко развернулась к нему лицом и заглянула в любимые глаза, спросила требовательно:

– Ты веришь, что Там, – она глазами показала наверх, – что-то есть? Веришь?

– Ты пугаешь меня, Марин! – он выглядел всполошенным и серьезным, – Тебе что-то приснилось?

Она раздумывала долго, вглядывалась в его глаза, пытаясь решить: говорить или нет?!

Костя ее муж. Ради нее и Ильи он готов на все. Он сделает все. Умрет, если это как-то поможет ей или их детям.

Он самый важный и родной человек. Она доверяет и верит ему. И эту свою тайну доверит, поделится.

– Когда… когда я была в коме…, я видела Тамира, – выдохнула ему куда-то в ключицу, прижалась лбом к его шее, вдохнула знакомый и родной запах, – Мы говорили, гуляли вместе, он рассказывал, как ему там живется. Он скучает по нам. По мне, по Илье, и по тебе тоже. Ты ему понравился. Он вырос прекрасным мальчиком, Костя, умным и открытым. Он потрясающий. А сегодня он мне приснился, представляешь? Я опять увидела своего малыша…

Она уже хрипела, не сдерживаясь, плакала, и сбивчиво говорила.

Костя держал ее крепко, гладил по спине, успокаивал, даже немного качался из стороны в сторону.

– Все хорошо, малыш, все хорошо!

– Он вырос. Он так быстро вырос, и сейчас даже старше Ильи. И он счастлив, у него все хорошо. Но… я так… так скучаю… мне…, иногда мне не хочется быть здесь…, хочется туда, к нему…, быть рядом…

У Кости мурашки холодные на коже выступили от этого жалостного скулежа его любимой. Ей было плохо, и она действительно хотела быть где-то в другом месте, там, где жив их первый ребенок, старший, Тамир. В какой-то степени он ее понимал.

Ему он тоже иногда снится. Но Костя, просыпаясь, понимает, что это просто сон и ничего больше, а вот Марина… Ей больней. Она помнит и знает больше, чувствует боль от потери, ярче.

И он бы хотел ей помочь, хоть разделить ее мысли. Только не знал, как.

Мягко отстранил от себя, обнял ее лицо своими ладонями, вытер пальцами слезы с нежных бледных щек.

– Мариш, посмотри на меня, – он надавил на ее кожу сильней, заставил открыть глаза, – Я верю, что Тамир есть где-то там, – дернул головой вверх, – И он желает нам только счастья, маленькая, желает тебе быть с нами, с твоей семьей, детьми и мужем. И когда придет время, мы вместе: ты и я, – встретимся с ним, будем говорить, гулять и слушать о том, как он был без нас, а мы расскажем, как были без него. Я уверен, что он знает – мы его любим, скучаем. И он любит нас. Но, пока не время…, не время, малыш.

Маришка смотрела на него изучающе какое-то время, а потом глубоко вздохнула, искренне улыбнулась.

– Спасибо! Спасибо, что понял, Костя!

Он обнял ее еще крепче, поцеловал во влажные от слез губы.

– Пошли чуток поспим, у нас еще есть время.

Они уснули спустя полчаса.

Крепко обнявшись, согревшись теплом друг друга.

А рыжеволосый подросток, что незримой тенью, с улыбкой наблюдавший весь разговор за парой, склонился к животу матери, положил призрачные ладошки на выступающее пузико и прошептал тихо:

– Живи, Солнце!

И исчез.

Он больше никогда не приснится матери или отцу, не увидит брата – близнеца. Но, уйдя в небытие, за грань, он будет знать, что его младшая сестренка выживет. И проживет счастливую жизнь в окружении любимых людей.