Владимир Маяковский
«По мостовой моей души изъезженной…»

Ночь

Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты,
а черным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как желтые раны,
огни обручали браслетами ноги.

Толпа – пестрошерстая быстрая кошка —
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул; пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.

1912

Утро

Угрюмый дождь скосил глаза.
А за
решеткой
четкой
железной мысли проводов —
перина.
И на
нее
встающих звезд
легко оперлись ноги.
Но ги-
бель фонарей,
царей
в короне газа,
для глаза
сделала больней
враждующий букет бульварных проституток.
И жуток
шуток
клюющий смех —
из желтых
ядовитых роз
возрос
зигзагом.
За гам
и жуть
взглянуть
отрадно глазу:
раба
крестов
страдающе-спокойно-безразличных,
гроба
домов
публичных
восток бросал в одну пылающую вазу.

1912

Порт

Просты́ни вод под брюхом были.
Их рвал на волны белый зуб.
Был вой трубы – как будто лили
любовь и похоть медью труб.

Прижались лодки в люльках входов
к сосцам железных матерей.
В углах оглохших пароходов
горели серьги якорей.

1912

Из улицы в улицу

У
лица.
Лица
у
догов
годов
рез
че.
Че
рез
железных коней
с окон бегущих домов
прыгнули первые кубы.
Лебеди шей колокольных,
гнитесь в силках проводов!
В небе жирафий рисунок готов
выпестрить ржавые чубы.
Пестр, как форель,
сын
безузорной пашни.
Фокусник
рельсы
тянет из пасти трамвая,
скрыт циферблатами башни.
Мы завоеваны!
Ванны.
Души.
Лифт.
Лиф души расстегнули.
Тело жгут руки.
Кричи, не кричи:
«Я не хотела!» —
резок
жгут
муки.
Ветер колючий
трубе
вырывает
дымчатой шерсти клок.
Лысый фонарь
сладострастно снимает
с улицы
черный чулок.

1913

А вы могли бы?

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

1913

Вывескам

Читайте железные книги!
Под флейту золо́ченой буквы
полезут копченые сиги
и золотокудрые брюквы.

А если веселостью песьей
закружат созвездия «Магги» —
бюро похоронных процессий
свои проведут саркофаги.

Когда же, хмур и плачевен,
загасит фонарные знаки,
влюбляйтесь под небом харчевен
в фаянсовых чайников маки!

1913

Я

1

По мостовой
моей души изъезженной
шаги помешанных
вьют жестких фраз пяты.
Где города
повешены
и в петле о́блака
застыли
башен
кривые выи —
иду
один рыдать,
что перекрестком
ра́спяты
городовые.

2

Несколько слов о моей жене

Морей неведомых далеким пляжем
идет луна —
жена моя.
Моя любовница рыжеволосая.
За экипажем
крикливо тянется толпа созвездий
                                        пестрополосая.
Венчается автомобильным гаражем,
целуется газетными киосками,
а шлейфа млечный путь моргающим пажем
украшен мишурными блестками.
А я?
Несло же, палимому, бровей коромысло
из глаз колодцев студеные ведра.
В шелках озерных ты висла,
янтарной скрипкой пели бедра?
В края, где злоба крыш,
не кинешь блесткой лесни.
В бульварах я тону, тоской песков овеян:
ведь это ж дочь твоя —
моя песня
в чулке ажурном
у кофеен!

3

Несколько слов о моей маме

У меня есть мама на васильковых обоях.
А я гуляю в пестрых павах,
вихрастые ромашки, шагом меряя, мучу.
Заиграет вечер на гобоях ржавых,
подхожу к окошку,
веря,
что увижу опять
севшую
на дом
тучу.
А у мамы больной
пробегают народа шорохи
от кровати до угла пустого.
Мама знает —
это мысли сумасшедшей ворохи
вылезают из-за крыш завода Шустова.
И когда мой лоб, венчанный шляпой фетровой,
окровавит гаснущая рама,
я скажу,
раздвинув басом ветра вой:
«Мама.
Если станет жалко мне
вазы вашей муки,
сбитой каблуками облачного танца, —
кто же изласкает золотые руки,
вывеской заломленные у витрин Аванцо?..»

4

Несколько слов обо мне самом

Я люблю смотреть, как умирают дети.
Вы прибоя смеха мглистый вал заметили
за тоски хоботом?
А я —
в читальне улиц —
так часто перелистывал гро́ба том.
Полночь
промокшими пальцами щупала
меня
и забитый забор,
и с каплями ливня на лысине купола
скакал сумасшедший собор.
Я вижу, Христос из иконы бежал,
хитона оветренный край
целовала, плача, слякоть.
Кричу кирпичу,
слов исступленных вонзаю кинжал
в неба распухшего мякоть:
«Солнце!
Отец мой!
Сжалься хоть ты и не мучай!
Это тобою пролитая кровь моя льется
                            дорогою дольней.
Это душа моя
клочьями порванной тучи
в выжженном небе
на ржавом кресте колокольни!
Время!
Хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века!
Я одинок, как последний глаз
у идущего к слепым человека!»

1913

От усталости

Земля!
Дай исцелую твою лысеющую голову
лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот.
Дымом волос над пожарами глаз из олова
дай обовью я впалые груди болот.
Ты! Нас – двое,
ораненных, загнанных ланями,
вздыбилось ржанье оседланных смертью коней.
Дым из-за дома догонит нас длинными дланями,
мутью озлобив глаза догнивающих в ливнях огней.
Сестра моя!
В богадельнях идущих веков,
может быть, мать мне сыщется;
бросил я ей окровавленный песнями рог.

Квакая, скачет по полю
канава, зеленая сыщица,
нас заневолить
веревками грязных дорог.

1913

Любовь
(«Девушка пугливо куталась в болото…»)

Девушка пугливо куталась в болото,
ширились зловеще лягушечьи мотивы,
в рельсах колебался рыжеватый кто-то,
и укорно в буклях проходили локомотивы.

В облачные па́ры сквозь солнечный угар
врезалось бешенство ветряно́й мазурки,
и вот я – озноенный июльский тротуар,
а женщина поцелуи бросает – окурки!

Бросьте города, глупые люди!
Идите голые лить на солнцепеке
пьяные вина в меха-груди,
дождь-поцелуи в угли-щеки.

1913

Адище города

Адище города окна разбили
на крохотные, сосущие светами адки́.
Рыжие дьяволы, вздымались автомобили,
над самым ухом взрывая гудки.

А там, под вывеской, где сельди из Керчи —
сбитый старикашка шарил очки
и заплакал, когда в вечереющем смерче
трамвай с разбега взметнул зрачки.

В дырах небоскребов, где горела руда
и железо поездов громоздило лаз —
крикнул аэроплан и упал туда,
где у раненого солнца вытекал глаз.

И тогда уже – скомкав фонарей одеяла —
ночь излюбилась, похабна и пьяна,
а за солнцами улиц где-то ковыляла
никому не нужная, дряблая луна.

1913

Нате!

Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я – бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется – и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я – бесценных слов транжир и мот.

1913

Ничего не понимают

Вошел к парикмахеру, сказал – спокойный:
«Будьте добры́, причешите мне уши».
Гладкий парикмахер сразу стал хвойный,
лицо вытянулось, как у груши.
«Сумасшедший!
Рыжий!» —
запрыгали слова.
Ругань металась от писка до писка,
и до-о-о-о-лго
хихикала чья-то голова,
выдергиваясь из толпы, как старая редиска.

1913

Кофта фата

Я сошью себе черные штаны
из бархата голоса моего.
Желтую кофту из трех аршин заката.
По Невскому мира, по лощеным полосам его,
профланирую шагом Дон-Жуана и фата.

Пусть земля кричит, в покое обабившись:
«Ты зеленые весны идешь насиловать!»
Я брошу солнцу, нагло осклабившись:
«На глади асфальта мне хорошо грассировать!»

Не потому ли, что небо голубо́,
а земля мне любовница в этой праздничной чистке,
я дарю вам стихи, веселые, как би-ба-бо,
и острые и нужные, как зубочистки!

Женщины, любящие мое мясо, и эта
девушка, смотрящая на меня, как на брата,
закидайте улыбками меня, поэта, —
я цветами нашью их мне на кофту фата!

1914

Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит – это кому-нибудь нужно?
Значит – кто-то хочет, чтобы они были?
Значит – кто-то называет эти плево́чки
                                жемчужиной?

И, надрываясь
в метелях полу́денной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную му́ку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!»
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит – это кому-нибудь нужно?
Значит – это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

1914

А все-таки

Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река – сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.

Я вышел на площадь,
выжженный квартал
надел на голову, как рыжий парик.
Людям страшно – у меня изо рта
шевелит ногами непрожеванный крик.

Но меня не осудят, но меня не облают,
как пророку, цветами устелят мне след.
Все эти, провалившиеся носами, знают:
я – ваш поэт.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!
Меня одного сквозь горящие здания
проститутки, как святыню, на руках понесут
и покажут богу в свое оправдание.

И бог заплачет над моею книжкой!
Не слова – судороги, слипшиеся комом;
и побежит по небу с моими стихами под мышкой,
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.

1914

Война объявлена

«Вечернюю! Вечернюю! Вечернюю!
Италия! Германия! Австрия!»
И на площадь, мрачно очерченную чернью,
багровой крови пролила́сь струя!

Морду в кровь разбила кофейня,
зверьим криком багрима:
«Отравим кровью игры Рейна!
Грома́ми ядер на мрамор Рима!»

С неба, изодранного о штыков жала,
слёзы звезд просеивались, как мука́ в сите,
и подошвами сжатая жалость визжала:
«Ах, пустите, пустите, пустите!»

Бронзовые генералы на граненом цоколе
молили: «Раскуйте, и мы поедем!»
Прощающейся конницы поцелуи цокали,
и пехоте хотелось к убийце – победе.

Громоздящемуся городу уро́дился во сне
хохочущий голос пушечного баса,
а с запада падает красный снег
сочными клочьями человечьего мяса.

Вздувается у площади за ротой рота,
у злящейся на лбу вздуваются вены.
«Постойте, шашки о шелк кокоток
вытрем, вытрем в бульварах Вены!»

Газетчики надрывались: «Купите вечернюю!
Италия! Германия! Австрия!»
А из ночи, мрачно очерченной чернью,
багровой крови лила́сь и лила́сь струя.

20 июля 1914 г.

Мама и убитый немцами вечер

По черным улицам белые матери
судорожно простерлись, как по гробу глазет.
Вплакались в орущих о побитом неприятеле:
«Ах, закройте, закройте глаза газет!»
Письмо.

Мама, громче!
Дым.
Дым.
Дым еще!
Что вы мямлите, мама, мне?
Видите —
весь воздух вымощен
громыхающим под ядрами камнем!
Ма – а – а – ма!
Сейчас притащили израненный вечер.
Крепился долго,
кургузый,
шершавый,
и вдруг, —
надломивши тучные плечи,
расплакался, бедный, на шее Варшавы.
Звезды в платочках из синего ситца
визжали:
«Убит,
дорогой,
дорогой мой!»
И глаз новолуния страшно косится
на мертвый кулак с зажатой обоймой.
Сбежались смотреть литовские села,
как, поцелуем в обрубок вкована,
слезя золотые глаза костелов,
пальцы улиц ломала Ковна.
А вечер кричит,
безногий,
безрукий:
«Неправда,
я еще могу-с —
хе! —
выбряцав шпоры в горящей мазурке,
выкрутить русый ус!»

Звонок.
Что вы,
мама?
Белая, белая, как на гробе глазет.
«Оставьте!
О нем это,
об убитом, телеграмма.
Ах, закройте,
закройте глаза газет!»

1914

Скрипка и немножко нервно

Скрипка издергалась, упрашивая,
и вдруг разревелась
так по-детски,
что барабан не выдержал:
«Хорошо, хорошо, хорошо!»
А сам устал,
не дослушал скрипкиной речи,
шмыгнул на горящий Кузнецкий
и ушел.
Оркестр чужо смотрел, как
выплакивалась скрипка
без слов,
без такта,
и только где-то
глупая тарелка
вылязгивала:
«Что это?»
«Как это?»
А когда геликон —
меднорожий,
потный,
крикнул:
«Дура,
плакса,
вытри!» —
я встал,
шатаясь полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»,
Бросился на деревянную шею:
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»
Музыканты смеются:
«Влип как!
Пришел к деревянной невесте!
Голова!»
А мне – наплевать!
Я – хороший.
«Знаете что, скрипка?
Давайте —
будем жить вместе!
А?»

1914

Я и Наполеон

Я живу на Большой Пресне,
36, 24.
Место спокойненькое.
Тихонькое.
Ну?
Кажется – какое мне дело,
что где-то
в буре-мире
взяли и выдумали войну?
Ночь пришла.
Хорошая.
Вкрадчивая.
И чего это барышни некоторые
дрожат, пугливо поворачивая
глаза громадные, как прожекторы?
Уличные толпы к небесной влаге
припали горящими устами,
а город, вытрепав ручонки-флаги,
молится и молится красными крестами.

Простоволосая церковка бульварному
                                 изголовью
припала, – набитый слезами куль, —
а у бульвара цветники истекают кровью,
как сердце, изодранное пальцами пуль.
Тревога жиреет и жиреет,
жрет зачерствевший разум.
Уже у Ноева оранжереи
покрылись смертельно-бледным газом!
Скажите Москве —
пускай удержится!
Не надо!
Пусть не трясется!
Через секунду
встречу я
неб самодержца, —
возьму и убью солнце!
Видите!
Флаги по небу полощет.
Вот он!
Жирен и рыж.
Красным копытом грохнув о площадь,
въезжает по трупам крыш!

Тебе,
орущему:
«Разрушу,
разрушу!»,
вырезавшему ночь из окровавленных карнизов,
я,
сохранивший бесстрашную душу,
бросаю вызов!

Идите, изъеденные бессонницей,
сложите в костер лица!
Все равно!
Это нам последнее солнце —
солнце Аустерлица!

Идите, сумасшедшие, из России, Польши.
Сегодня я – Наполеон!
Я полководец и больше.
Сравните:
я и – он!

Он раз чуме приблизился троном,
смелостью смерть поправ, —
я каждый день иду к зачумленным
по тысячам русских Яфф!
Он раз, не дрогнув, стал под пули
и славится столетий сто, —
а я прошел в одном лишь июле
тысячу Аркольских мостов!
Мой крик в граните времени выбит,
и будет греметь и гремит
оттого, что
в сердце, выжженном, как Египет,
есть тысяча тысяч пирамид!

За мной, изъеденные бессонницей!
Выше!
В костер лица!
Здравствуй,
мое предсмертное солнце,
солнце Аустерлица!
Люди!
Будет!
На солнце!
Прямо!
Солнце съежится аж!
Громче из сжатого горла храма
хрипи, похоронный марш!
Люди!
Когда канонизируете имена
погибших,
меня известней, —
помните:
еще одного убила война —
поэта с Большой Пресни!

1915

Вам!

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?!

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие, нажраться лучше как, —
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если б он, приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре блядям буду
подавать ананасную воду!

1915

Гимн судье

По Красному морю плывут каторжане,
трудом выгребая галеру,
рыком покрыв кандальное ржанье,
орут о родине Перу.

О рае Перу орут перуанцы,
где птицы, танцы, бабы
и где над венцами цветов померанца
были до небес баобабы.

Банан, ананасы! Радостей груда!
Вино в запечатанной посуде…
Но вот неизвестно зачем и откуда
на Перу наперли судьи!

И птиц, и танцы, и их перуанок
кругом обложили статьями.
Глаза у судьи – пара жестянок
мерцает в помойной яме.

Попал павлин оранжево-синий
под глаз его строгий, как пост, —
и вылинял моментально павлиний
великолепный хвост!

А возле Перу летали по прерии
птички такие – колибри;
судья поймал и пух и перья
бедной колибри выбрил.

И нет ни в одной долине ныне
гор, вулканом горящих.
Судья написал на каждой долине:
«Долина для некурящих».

В бедном Перу стихи мои даже
в запрете под страхом пыток.
Судья сказал: «Те, что в продаже,
тоже спиртной напиток».

Экватор дрожит от кандальных звонов.
А в Перу бесптичье, безлюдье…
Лишь, злобно забившись под своды законов,
живут унылые судьи.

А знаете, все-таки жаль перуанца.
Зря ему дали галеру.
Судьи мешают и птице, и танцу,
и мне, и вам, и Перу.

1915

Гимн ученому

Народонаселение всей империи —
люди, птицы, сороконожки,
ощетинив щетину, выперев перья,
с отчаянным любопытством висят на окошке.

И солнце интересуется, и апрель еще,
даже заинтересовало трубочиста черного
удивительное, необыкновенное зрелище —
фигура знаменитого ученого.

Смотрят: и ни одного человеческого качества.
Не человек, а двуногое бессилие,
с головой, откусанной начисто
трактатом «О бородавках в Бразилии».

Вгрызлись в букву едящие глаза, —
ах, как букву жалко!
Так, должно быть, жевал вымирающий ихтиозавр
случайно попавшую в челюсти фиалку.

Искривился позвоночник, как оглоблей
                                     ударенный,
но ученому ли думать о пустяковом изъяне?
Он знает отлично написанное у Дарвина,
что мы – лишь потомки обезьяньи.

Просочится солнце в крохотную щелку,
как маленькая гноящаяся ранка,
и спрячется на пыльную полку,
где громоздится на банке банка.

Сердце девушки, вываренное в иоде.
Окаменелый обломок позапрошлого лета.
И еще на булавке что-то вроде
засушенного хвоста небольшой кометы.

Сидит все ночи. Солнце из-за домишки
опять осклабилось на людские безобразия,
и внизу по тротуарам опять приготовишки
деятельно ходят в гимназии.

Проходят красноухие, а ему не нудно,
что растет человек глуп и покорен;
ведь зато он может ежесекундно
извлекать квадратный корень.

1915

Военно-морская любовь

По морям, играя, носится
с миноносцем миноносица.

Льнет, как будто к меду осочка,
к миноносцу миноносочка.

И конца б не довелось ему,
благодушью миноносьему.

Вдруг прожектор, вздев на нос очки,
впился в спину миноносочки.

Как взревет медноголосина:
«Р-р-р-астакая миноносина!»

Прямо ль, влево ль, вправо ль бросится,
а сбежала миноносица.

Но ударить удалось ему
по ребру по миноносьему.

Плач и вой морями носится:
овдовела миноносица.

И чего это несносен нам
мир в семействе миноносином?

1915

Гимн критику

От страсти извозчика и разговорчивой прачки
невзрачный детеныш в результате вытек.
Мальчик – не мусор, не вывезешь на тачке.
Мать поплакала и назвала его: критик.

Отец, в разговорах вспоминая родословные,
любил поспорить о правах материнства.
Такое воспитание, светское и салонное,
оберегало мальчика от уклона в свинство.

Как роется дворником к кухарке сапа,
щебетала мамаша и кальсоны мыла;
от мамаши мальчик унаследовал запах
и способность вникать легко и без мыла.

Когда он вырос приблизительно с полено
и веснушки рассыпались, как рыжики на блюде,
его изящным ударом колена
провели на улицу, чтобы вышел в люди.

Много ль человеку нужно? – Клочок —
небольшие штаны и что-нибудь из хлеба.
Он носом, хорошеньким, как построчный пятачок,
обнюхал приятное газетное небо.

И какой-то обладатель какого-то имени
нежнейший в двери услыхал стук.
И скоро критик из и́мениного вымени
выдоил и брюки, и булку, и галстук.

Легко смотреть ему, обутому и одетому,
молодых искателей изысканные игры
и думать: хорошо – ну, хотя бы этому
потрогать зубенками шальные икры.

Но если просочится в газетной сети
о том, как велик был Пушкин или Дант,
кажется, будто разлагается в газете
громадный и жирный официант.

И когда вы, наконец, в столетний юбилей
продерете глазки в кадильной гари,
имя его первое, голубицы белей,
чисто засияет на поднесенном портсигаре.

Писатели, нас много. Собирайте миллион.
И богадельню критикам построим в Ницце.
Вы думаете – легко им наше белье
ежедневно прополаскивать в газетной странице!

1915

Гимн обеду

Слава вам, идущие обедать миллионы!
И уже успевшие наесться тысячи!
Выдумавшие каши, бифштексы, бульоны
и тысячи блюдищ всяческой пищи.

Если ударами ядр
тысячи Реймсов разбить удалось бы —
по-прежнему будут ножки у пулярд,
и дышать по-прежнему будет ростбиф!

Желудок в панаме! Тебя ль заразят
величием смерти для новой эры?!
Желудку ничем болеть нельзя,
кроме аппендицита и холеры!

Пусть в сале совсем потонут зрачки —
все равно их зря отец твой выделал;
на слепую кишку хоть надень очки,
кишка все равно ничего б не видела.

Ты так не хуже! Наоборот,
если б рот один, без глаз, без затылка —
сразу могла б поместиться в рот
целая фаршированная тыква.

Лежи спокойно, безглазый, безухий,
с куском пирога в руке,
а дети твои у тебя на брюхе
будут играть в крокет.

Спи, не тревожась картиной крови
и тем, что пожаром мир опоясан, —
молоком богаты силы коровьи,
и безмерно богатство бычьего мяса.

Если взрежется последняя шея бычья
и злак последний с камня серого,
ты, верный раб твоего обычая,
из звезд сфабрикуешь консервы.

А если умрешь от котлет и бульонов,
на памятнике прикажем высечь:
«Из стольких-то и стольких-то котлет миллионов —
твоих четыреста тысяч».

1915

Теплое слово кое-каким порокам
(почти гимн)

Ты, который трудишься, сапоги ли чистишь,
бухгалтер или бухгалтерова помощница,
ты, чье лицо от дел и тощищи
помятое и зеленое, как трешница.

Портной, например. Чего ты ради
эти брюки принес к примерке?
У тебя совершенно нету дядей,
а если есть, то небогатый, не мрет и не в Америке.

Говорю тебе я, начитанный и умный:
ни Пушкин, ни Щепкин, ни Врубель
ни строчке, ни позе, ни краске надуманной
не верили – а верили в рубль.

Живешь утюжить и ножницами раниться.
Уже сединою бороду пе́ревил,
а видел ты когда-нибудь, как померанец
растет себе и растет на дереве?

Потеете и трудитесь, трудитесь и потеете,
вытелятся и вытянутся какие-то дети,
мальчики – бухгалтеры, девочки – помощницы,
                                                    те и те
будут потеть, как потели эти.

А я вчера, не насилуемый никем,
просто,
снял в «железку» по шестой руке
три тысячи двести – со́ ста.

Ничего, если, приложивши палец ко рту,
зубоскалят, будто помог тем,
что у меня такой-то и такой-то туз
мягко помечен ногтем.

Игроческие очи из ночи
блестели, как два рубля,
я разгружал кого-то, как настойчивый рабочий
разгружает трюм корабля.

Слава тому, кто первый нашел,
как без труда и хитрости,
чистоплотно и хорошо
карманы ближнему вывернуть и вытрясти!

И когда говорят мне, что труд, и еще, и еще,
будто хрен натирают на заржавленной терке,
я ласково спрашиваю, взяв за плечо:
«А вы прикупаете к пятерке?»

1915

Вот так я сделался собакой

Ну, это совершенно невыносимо!
Весь как есть искусан злобой.
Злюсь не так, как могли бы вы:
как собака лицо луны гололобой —
взял бы
и все обвыл.

Нервы, должно быть…
Выйду,
погуляю.
И на улице не успокоился ни на ком я.
Какая-то прокричала про добрый вечер.
Надо ответить:
она – знакомая.
Хочу.
Чувствую —
не могу по-человечьи.

Что это за безобразие!
Сплю я, что ли?
Ощупал себя:
такой же, как был,
лицо такое же, к какому привык.
Тронул губу,
а у меня из-под губы —
клык.

Скорее закрыл лицо, как будто сморкаюсь.
Бросился к дому, шаги удвоив.
Бережно огибаю полицейский пост,
вдруг оглушительное:
«Городовой!
Хвост!»

Провел рукой и – остолбенел!
Этого-то,
всяких клыков почище,
я и не заметил в бешеном скаче:
у меня из-под пиджака
развеерился хвостище
и вьется сзади,
большой, собачий.

Что теперь?
Один заорал, толпу растя.
Второму прибавился третий, четвертый.
Смяли старушонку.
Она, крестясь, что-то кричала про черта.

И когда, ощетинив в лицо усища-веники,
толпа навалилась,
огромная,
злая,
я стал на четвереньки
и залаял:
Гав! гав! гав!

1915

Великолепные нелепости

Бросьте!
Конечно, это не смерть.
Чего ей ради ходить по крепости?
Как вам не стыдно верить
нелепости?!

Просто именинник устроил карнавал,
выдумал для шума стрельбу и тир,
а сам, по-жабьи присев на вал,
вымаргивается, как из мортир.
Ласков хозяина бас,
просто – похож на пушечный.
И не от газа маска,
а ради шутки игрушечной.
Смотрите!
Небо мерить
выбежала ракета.
Разве так красиво смерть
бежала б в небе паркета!
Ах, не говорите:
«Кровь из раны».
Это – дико!
Просто и́збранных из бранных
одаривали гвоздикой.
Как же иначе?
Мозг не хочет понять
и не может:
у пушечных шей
если не целоваться,
то – для чего же
обвиты руки траншей?
Никто не убит!
Просто – не выстоял.
Лег от Сены до Рейна.
Оттого что цветет,
одуряет желтолистая
на клумбах из убитых гангрена.
Не убиты,
нет же,
нет!
Все они встанут
просто —
вот так,
вернутся
и, улыбаясь, расскажут жене,
какой хозяин весельчак и чудак.
Скажут: не было ни ядр, ни фугасов
и, конечно же, не было крепости!
Просто именинник выдумал массу
каких-то великолепных нелепостей!

1915

Гимн взятке

Пришли и славословим покорненько
тебя, дорогая взятка,
все здесь, от младшего дворника
до того, кто в золото заткан.

Всех, кто за нашей десницей
посмеет с укором глаза́ весть,
мы так, как им и не снится,
накажем мерзавцев за зависть.

Чтоб больше не смела вздыматься хула,
наденем мундиры и медали
и, выдвинув вперед убедительный кулак,
спросим: «А это видали?»

Если сверху смотреть – разинешь рот.
И взыграет от радости каждая мышца.
Россия – сверху – прямо огород,
вся наливается, цветет и пышится.

А разве видано где-нибудь, чтоб стояла коза
и Лезть в огород козе лень?..
Было бы время, я б доказал,
которые – коза и зелень.

И нечего доказывать – идите и берите.
Умолкнет газетная нечисть ведь.
Как баранов, надо стричь и брить их.
Чего стесняться в своем отечестве?

1915

Внимательное отношение к взяточникам

Неужели и о взятках писать поэтам!
Дорогие, нам некогда. Нельзя так.
Вы, которые взяточники,
хотя бы поэтому,
не надо, не берите взяток.
Я, выколачивающий из строчек штаны, —
конечно, как начинающий, не очень часто,
я – еще и российский гражданин,
беззаветно чтущий и чиновника и участок.
Прихожу и выплакиваю все мои просьбы,
приникши щекою к светлому кителю.
Думает чиновник: «Эх, удалось бы!
Этак на двести птичку вытелю».
Сколько раз под сень чинов ник,
приносил обиды им.
«Эх, удалось бы, – думает чиновник, —
этак на триста бабочку выдоим».
Я знаю, надо и двести и триста вам —
возьмут, все равно, не те, так эти;
и руганью ни одного не обижу пристава:
может быть, у пристава дети.
Но лишний труд – доить поодиночно,
вы и так ведете в работе года.
Вот что я выдумал для вас нарочно —
Господа!
Взломайте шкапы, сундуки и ларчики,
берите деньги и драгоценности мамашины,
чтоб последний мальчонка в потненьком кулачике
зажал сбереженный рубль бумажный.
Костюмы соберите. Чтоб не было рваных.
Мамаша! Вытряхивайтесь из шубы беличьей!
У старых брюк обшарьте карманы —
в карманах копеек на сорок мелочи.
Все это узлами уложим и свяжем,
а сами, без денег и платья,
придем, поклонимся и скажем:
Нате!
Что нам деньги, транжирам и мотам!
Мы даже не знаем, куда нам деть их.
Берите, милые, берите, чего там!
Вы наши отцы, а мы ваши дети.
От холода не попадая зубом на́ зуб,
станем голые под голые небеса.
Берите, милые! Но только сразу.
Чтоб об этом больше никогда не писать.

1915

Чудовищные похороны

Мрачные до черного вышли люди,
тяжко и чинно выстроились в городе,
будто сейчас набираться будет
хмурых монахов черный орден.

Траур воронов, выкаймленный под окна,
небо, в бурю крашеное, —
все было так подобрано и подогнано,
что волей-неволей ждалось страшное.

Тогда разверзлась, кряхтя и нехотя,
пыльного воздуха сухая охра,
вылез из воздуха и начал ехать
тихий катафалк чудовищных похорон.

Встревоженная о́жила глаз масса,
гору взоров в гроб бросили.
Вдруг из гроба прыснула гримаса,
после —

крик: «Хоронят умерший смех!» —
из тысячегрудого меха
гремел омиллионенный множеством эх
за гробом, который ехал.

И тотчас же отчаяннейшего плача ножи
врезались, заставив ничего не понимать.
Вот за гробом, в плаче, старуха-жизнь, —
усопшего смеха седая мать.

К кому же, к кому вернуться назад ей?
Смотрите: в лысине – тот —
это большой, носатый
плачет армянский анекдот.

Еще не забылось, как выкривил рот он,
а за ним ободранная, куцая,
визжа, бежала острота.
Куда – если умер – уткнуться ей?

Уже до неба плачей глыба.
Но еще,
еще откуда-то плачики —
это целые полчища улыбочек и улыбок
ломали в горе хрупкие пальчики.

И вот сквозь строй их, смокших в один
сплошной изрыдавшийся Гаршин,
вышел ужас – вперед пойти —
весь в похоронном марше.

Размокло лицо, стало – кашица,
смятая морщинками на выхмуренном лбу,
а если кто смеется – кажется,
что ему разодрали губу.

1915

Эй!

Мокрая, будто ее облизали,
толпа.
Прокисший воздух плесенью веет.
Эй!
Россия,
нельзя ли
чего поновее?

Блажен, кто хоть раз смог,
хотя бы закрыв глаза,
забыть вас,
ненужных, как насморк,
и трезвых,
как нарзан.

Вы все такие скучные, точно
во всей вселенной нету Капри.
А Капри есть.
От сияний цветочных
весь остров, как женщина в розовом капоре.

Помчим поезда к берегам, а берег
забудем, качая тела в пароходах.
Наоткрываем десятки Америк.
В неведомых полюсах вынежим отдых.

Смотри, какой ты ловкий,
а я —
вон у меня рука груба как.
Быть может, в турнирах,
быть может, в боях
я был бы самый искусный рубака.

Как весело, сделав удачный удар,
смотреть, растопырил ноги как.
И вот врага, где предку
туда
отправила шпаги логика.

А после в огне раззолоченных зал,
забыв привычку спанья,
всю ночь напролет провести,
глаза
уткнув в желтоглазый коньяк.

И, наконец, ощетинясь, как еж,
с похмельем придя поутру,
неверной любимой грозить, что убьешь
и в море выбросишь труп.

Сорвем ерунду пиджаков и манжет,
крахмальные груди раскрасим под панцирь,
загнем рукоять на столовом ноже,
и будем все хоть на день, да испанцы.

Чтоб все, забыв свой северный ум,
любились, дрались, волновались.
Эй!
Человек,
землю саму
зови на вальс!

Возьми и небо заново вышей,
новые звезды придумай и выставь,
чтоб, исступленно царапая крыши,
в небо карабкались души артистов.

1916

Ко всему

Нет.
Это неправда.
Нет!
И ты?
Любимая,
за что,
за что же?!
Хорошо —
я ходил,
я дарил цветы,
я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!

Белый,
сшатался с пятого этажа.
Ветер щеки ожег.
Улица клубилась, визжа и ржа.
Похотливо взлазил рожок на рожок.
Вознес над суетой столичной одури
строгое —
древних икон —
чело.
На теле твоем – как на смертном о́дре —
сердце
дни
кончило.

В грубом убийстве не пачкала рук ты.
Ты
уронила только:
«В мягкой постели
он,
фрукты,
вино на ладони ночного столика».

Любовь!
Только в моем
воспаленном
мозгу была ты!
Глупой комедии остановите ход!
Смотри́те —
срываю игрушки-латы
я,
величайший Дон-Кихот!

Помните:
под ношей креста
Христос
секунду
усталый стал.
Толпа орала:
«Марала!
Мааарррааала!»

Правильно!
Каждого,
кто
об отдыхе взмолится,
оплюй в его весеннем дне!
Армии подвижников, обреченным добровольцам
от человека пощады нет!

Довольно!
Теперь —
клянусь моей языческой силою! —
дайте
любую
красивую,
юную, —
души не растрачу,
изнасилую
и в сердце насмешку плюну ей!

Око за око!

Севы мести в тысячу крат жни!
В каждое ухо ввой:
вся земля —
каторжник
с наполовину выбритой солнцем головой!

Око за око!

Убьете,
похороните —
выроюсь!
Об камень обточатся зубов ножи еще!
Собакой забьюсь под нары казарм!
Буду,
бешеный,
вгрызаться в ножища,
пахнущие по́том и базаром.

Ночью вско́чите!
Я
звал!
Белым быком возрос над землей:
Муууу!
В ярмо замучена шея-язва,
над язвой смерчи мух.

Лосем обернусь,
в провода
впутаю голову ветвистую
с налитыми кровью глазами.
Да!
Затравленным зверем над миром выстою.

Не уйти человеку!
Молитва у рта, —
лег на плиты просящ и грязен он.
Я возьму
намалюю
на царские врата
на божьем лике Разина.

Солнце! Лучей не кинь!
Сохните, реки, жажду утолить не дав ему, —
чтоб тысячами рождались мои ученики
трубить с площадей анафему!

И когда,
наконец,
на веков верхи́ став,
последний выйдет день им, —
в черных душах убийц и анархистов
зажгусь кровавым видением!

Светает.
Все шире разверзается неба рот.
Ночь
пьет за глотком глоток он.
От окон зарево.
От окон жар течет.
От окон густое солнце льется на спящий город.
Святая месть моя!
Опять
над уличной пылью
ступенями строк ввысь поведи!
До края полное сердце
вылью
в исповеди!

Грядущие люди!
Кто вы?
Вот – я,
весь
боль и ушиб.
Вам завещаю я сад фруктовый
моей великой души.

1916

Лиличка!
(Вместо письма)

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом умо́рят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
и суетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек…
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?

Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

26 мая 1916 г., Петроград

Надоело

Не высидел дома.
Анненский, Тютчев, Фет.
Опять,
тоскою к людям ведомый,
иду
в кинематографы, в трактиры, в кафе.

За столиком.
Сияние.
Надежда сияет сердцу глупому.
А если за неделю
так изменился россиянин,
что щеки сожгу огнями губ ему.

Осторожно поднимаю глаза,
роюсь в пиджачной куче.
«Назад,
наз-зад,
назад!»
Страх орет из сердца,
Мечется по лицу, безнадежен и скучен.

Не слушаюсь.
Вижу,
вправо немножко,
неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,
старательно работает над телячьей ножкой
загадочнейшее существо.

Глядишь и не знаешь: ест или не ест он.
Глядишь и не знаешь: дышит или не дышит он.
Два аршина безлицего розоватого теста:
хоть бы метка была в уголочке вышита.

Только колышутся спадающие на плечи
мягкие складки лоснящихся щек.
Сердце в исступлении,
рвет и мечет.
«Назад же!
Чего еще?»

Влево смотрю.
Рот разинул.
Обернулся к первому, и стало и́наче:
для увидевшего вторую образину
первый —
воскресший Леонардо да Винчи.

Нет людей.
Понимаете
крик тысячедневных мук?
Душа не хочет немая идти,
а сказать кому?

Брошусь на землю,
камня корою
в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.
Истомившимися по ласке губами тысячью поцелуев
                                               покрою
умную морду трамвая.

В дом уйду.
Прилипну к обоям.
Где роза есть нежнее и чайнее?
Хочешь —
тебе
рябое
прочту «Простое как мычание»?

Для истории

Когда все расселятся в раю и в аду,
земля итогами подведена будет —
помните:
в 1916 году
из Петрограда исчезли красивые люди.

1916

Дешевая распродажа

Женщину ль опутываю в трогательный роман,
просто на прохожего гляжу ли —
каждый опасливо придерживает карман.
Смешные!
С нищих —
что с них сжулить?

Сколько лет пройдет, узнают пока —
кандидат на сажень городского морга —
я
бесконечно больше богат,
чем любой Пьерпонт Мо́рган.

Через столько-то, столько-то лет
– словом, не выживу —
с голода сдохну ль,
стану ль под пистолет —
меня,
сегодняшнего рыжего,
профессора́ разучат до последних иот,
как,
когда,
где явлен.

Будет
с кафедры лобастый идиот
что-то молоть о богодьяволе.

Скло́нится толпа,
лебезяща,
суетна.
Даже не узнаете —
я не я:
облысевшую голову разрисует она
в рога или в сияния.

Каждая курсистка,
прежде чем лечь,
она
не забудет над стихами моими замлеть.
Я – пессимист,
знаю —
вечно
будет курсистка жить на земле.

Слушайте ж:

все, чем владеет моя душа,
– а ее богатства пойдите смерьте ей! —
великолепие,
что в вечность украсит мой шаг,
и самое мое бессмертие,
которое, громыхая по всем векам,
коленопреклоненных соберет мировое вече, —
все это – хотите? —
сейчас отдам
за одно только слово
ласковое,
человечье.

Люди!

Пыля проспекты, топоча рожь,
идите со всего земного лона.
Сегодня
в Петрограде
на Надеждинской
ни за грош
продается драгоценнейшая корона.

За человечье слово —
не правда ли, дешево?
Пойди,
попробуй, —
как же,
найдешь его!

1916

Себе, любимому, посвящает эти строки автор

Четыре.
Тяжелые, как удар.
«Кесарево кесарю – богу богово».
А такому,
как я,
ткнуться куда?
Где для меня уготовано логово?

Если б был я
маленький,
как Великий океан, —
на цыпочки б волн встал,
приливом ласкался к луне бы.
Где любимую найти мне,
такую, как и я?
Такая не уместилась бы в крохотное небо!
О, если б я нищ был!
Как миллиардер!
Что деньги душе?
Ненасытный вор в ней.
Моих желаний разнузданной орде
не хватит золота всех Калифорний.

Если б быть мне косноязычным,
как Дант
или Петрарка!
Душу к одной зажечь!
Стихами велеть истлеть ей!
И слова
и любовь моя —
триумфальная арка:
пышно,
бесследно пройдут сквозь нее
любовницы всех столетий.

О, если б был я
тихий,
как гром, —
ныл бы,
дрожью объял бы земли одряхлевший скит.
Я
если всей его мощью
выреву голос огромный —
кометы заломят горящие руки,
бросятся вниз с тоски.

Я бы глаз лучами грыз ночи —
о, если б был я
тусклый,
как солнце!
Очень мне надо
сияньем моим поить
земли отощавшее лонце!

Пройду,
любовищу мою волоча.
В какой ночи́,
бредово́й,
недужной,
какими Голиафами я зача́т —
такой большой
и такой ненужный?

1916

России

Вот иду я,
заморский страус,
в перьях строф, размеров и рифм.
Спрятать голову, глупый, стараюсь,
в оперенье звенящее врыв.

Я не твой, снеговая уродина.
Глубже
в перья, душа, уложись!
И иная окажется родина,
вижу —
выжжена южная жизнь.

Остров зноя.
В пальмы овазился.
«Эй,
дорогу!»
Выдумку мнут.
И опять
до другого оазиса
вью следы песками минут.

Иные жмутся —
уйти б,
не кусается ль? —
Иные изогнуты в низкую лесть.
«Мама,
а мама,
несет он яйца?» —
«Не знаю, душечка.
Должен бы несть».

Ржут этажия.
Улицы пялятся.
Обдают водой холода́.
Весь истыканный в дымы и в пальцы,
переваливаю года.
Что ж, бери меня хваткой мёрзкой!
Бритвой ветра перья обрей.
Пусть исчезну,
чужой и заморский,
под неистовства всех декабрей.

1916

Революция
(Поэтохроника)

26 февраля. Пьяные, смешанные с полицией,
солдаты стреляли в народ.

27-е.

Разли́лся по блеснам дул и лезвий
рассвет.
Рдел багрян и до́лог.
В промозглой казарме
суровый
трезвый
молился Волынский полк.

Жестоким
солдатским богом божились
роты,
бились об пол головой многолобой.
Кровь разжигалась, висками жилясь.
Руки в железо сжимались злобой.

Первому же,
приказавшему —
«Стрелять за голод!» —
заткнули пулей орущий рот.
Чье-то – «Смирно!»
Не кончил.
Заколот.
Вырвалась городу буря рот.

9 часов.

На своем постоянном месте
в Военной автомобильной школе
стоим,
зажатые казарм оградою.
Рассвет растет,
сомненьем колет,
предчувствием страша и радуя.

Окну!
Вижу —
оттуда,
где режется небо
дворцов иззубленной линией,
взлетел,
простерся орел самодержца,
черней, чем раньше,
злей,
орлинее.

Сразу —
люди,
лошади,
фонари,
дома
и моя казарма
толпами
по́ сто
ринулись на улицу.
Шагами ломаемая, звенит мостовая.
Уши крушит невероятная поступь.

И вот неведомо,
из пенья толпы ль,
из рвущейся меди ли труб гвардейцев
нерукотворный,
сияньем пробивая пыль,
образ возрос.
Горит.
Рдеется.

Шире и шире крыл окружие.
Хлеба нужней,
воды изжажданней,
вот она:
«Граждане, за ружья!
К оружию, граждане!»

На крыльях флагов
стоглавой лавою
из горла города ввысь взлетела.
Штыков зубами вгрызлась в двуглавое
орла императорского черное тело.

Граждане!
Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде».
Сегодня пересматривается миров основа.
Сегодня
до последней пуговицы в одежде
жизнь переделаем снова.

Граждане!
Это первый день рабочего потопа.
Идем
запутавшемуся миру на выручу!
Пусть толпы в небо вбивают топот!
Пусть флоты ярость сиренами вырычут!

Горе двуглавому!
Пенится пенье.
Пьянит толпу.
Площади плещут.
На крохотном «форде»
мчим,
обгоняя погони пуль.
Взрывом гудков продираемся в городе.

В тумане.
Улиц река дымит.
Как в бурю дюжина груженых барж,
над баррикадами
плывет, громыхая, марсельский марш.

Первого дня огневое ядро
жужжа скатилось за купол Думы.
Нового утра новую дрожь
встречаем у новых сомнений в бреду мы.

Что будет?
Их ли из окон выломим,
или на нарах
ждать,
чтоб снова
Россию
могилами
выгорбил монарх?!

Душу глушу об выстрел резкий.
Дальше,
в шинели орыт.
Рассыпав дома в пулеметном треске,
город грохочет.
Город горит.

Везде языки.
Взовьются и лягут.
Вновь взвиваются, искры рассея.
Это улицы,
взяв по красному флагу,
призывом зарев зовут Россию.

Еще!
О, еще!
О, ярче учи, красноязыкий оратор!
Зажми и солнца
и лун лучи
мстящими пальцами тысячерукого Марата!

Смерть двуглавому!
Каторгам в двери
ломись,
когтями ржавые выев.
Пучками черных орлиных перьев
подбитые падают городовые.

Сдается столицы горящий остов.
По чердакам раскинули поиск.
Минута близко.
На Троицкий мост
вступают толпы войск.

Скрип содрогает устои и скрепы.
Стиснулись.
Бьемся.
Секунда! —
и в лак
заката
с фортов Петропавловской крепости
взвился огнем революции флаг.

Смерть двуглавому!
Шеищи глав
рубите наотмашь!
Чтоб больше не о́жил.
Вот он!
Падает!
В последнего из-за угла! – вцепился.
«Боже,
четыре тысячи в лоно твое прими!»

Довольно!
Радость трубите всеми голосами!
Нам
до бога
дело какое?
Сами
со святыми своих упокоим.

Что ж не поете?
Или
души задушены Сибирей саваном?
Мы победили!
Слава нам!
Сла-а-ав-в-ва нам!

Пока на оружии рук не разжали,
повелевается воля иная.
Новые несем земле скрижали
с нашего серого Синая.

Нам,
Поселянам Земли,
каждый Земли Поселянин родной.
Все
по станкам,
по конторам,
по шахтам братья.
Мы все
на земле
солдаты одной,
жизнь созидающей рати.
Пробеги планет,
держав бытие
подвластны нашим волям.
Наша земля.
Воздух – наш.
Наши звезд алмазные копи.
И мы никогда,
никогда!
никому,
никому не позволим!
землю нашу ядрами рвать,
воздух наш раздирать остриями отточенных
                                                копий.

Чья злоба на́двое землю сломала?
Кто вздыбил дымы над заревом боен?
Или солнца
одного
на всех ма́ло?!
Или небо над нами мало́ голубое?!

Последние пушки грохочут в кровавых спорах,
последний штык заводы гранят.
Мы всех заставим рассыпать порох.
Мы детям раздарим мячи гранат.

Не трусость вопит под шинелью серою,
не крики тех, кому есть нечего;
это народа огромного гро́мовое:
– Верую
величию сердца человечьего! —

Это над взбитой битвами пылью,
над всеми, кто грызся, в любви изверясь,
днесь
небывалой сбывается былью
социалистов великая ересь!

17 апреля 1917 г., Петроград

Сказка о красной шапочке

Жил да был на свете кадет.
В красную шапочку кадет был одет.

Кроме этой шапочки, доставшейся кадету,
ни черта́ в нем красного не было и нету.

Услышит кадет – революция где-то,
шапочка сейчас же на голове кадета.

Жили припеваючи за кадетом кадет,
и отец кадета, и кадетов дед.

Поднялся однажды пребольшущий ветер,
в клочья шапчонку изорвал на кадете.

И остался он черный. А видевшие это
волки революции сцапали кадета.

Известно, какая у волков диета.
Вместе с манжетами сожрали кадета.

Когда будете делать политику, дети,
не забудьте сказочку об этом кадете.

1917

К ответу!

Гремит и гремит войны барабан.
Зовет железо в живых втыкать.
Из каждой страны
за рабом раба
бросают на сталь штыка.
За что?
Дрожит земля,
голодна,
раздета.
Выпарили человечество кровавой баней
только для того,
чтоб кто-то
где-то
разжи́лся Албанией.
Сцепилась злость человечьих свор,
падает на мир за ударом удар
только для того,
чтоб бесплатно
Босфор
проходили чьи-то суда.
Скоро
у мира
не останется неполоманного ребра.
И душу вытащат.
И растопчут та́м ее
только для того,
чтоб кто-то
к рукам прибрал
Месопотамию.
Во имя чего
сапог
землю растаптывает скрипящ и груб?
Кто над небом боев —
свобода?
бог?
Рубль!
Когда же встанешь во весь свой рост,
ты,
отдающий жизнь свою им?
Когда же в лицо им бросишь вопрос:
за что воюем?

1917

«Ешь ананасы, рябчиков жуй…»

Ешь ананасы, рябчиков жуй,
день твой последний приходит, буржуй.

1917

Наш марш

Бейте в площади бунтов топот!
Выше, гордых голов гряда!
Мы разливом второго потопа
перемоем миров города.

Дней бык пег.
Медленна лет арба.
Наш бог бег.
Сердце наш барабан.

Есть ли наших золот небесней?
Нас ли сжалит пули оса?
Наше оружие – наши песни.
Наше золото – звенящие голоса.

Зеленью ляг, луг,
выстели дно дням.
Радуга, дай дуг
лет быстролётным коням.

Видите, скушно звезд небу!
Без него наши песни вьем.
Эй, Большая Медведица! требуй,
чтоб на небо нас взяли живьем.

Радости пей! Пой!
В жилах весна разлита.
Сердце, бей бой!
Грудь наша – медь литавр.

1917

Хорошее отношение к лошадям

Били копыта.
Пели будто:
– Гриб.
Грабь.
Гроб.
Груб. —

Ветром опита,
льдом обута,
улица скользила.
Лошадь на круп
грохнулась,
и сразу
за зевакой зевака,
штаны пришедшие Кузнецким клёшить,
сгрудились,
смех зазвенел и зазвякал:
– Лошадь упала! —
– Упала лошадь! —
Смеялся Кузнецкий.
Лишь один я
голос свой не вмешивал в вой ему.
Подошел
и вижу
глаза лошадиные…

Улица опрокинулась,
течет по-своему…

Подошел и вижу —
за каплищей каплища
по морде катится,
прячется в ше́рсти…

И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из меня
и расплылась в шелесте.
«Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте —
чего вы думаете, что вы их плоше?
Деточка,
все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь».
Может быть,
– старая —
и не нуждалась в няньке,
может быть, и мысль ей моя казалась пошла́,
только
лошадь
рванулась,
встала на́ ноги,
ржанула
и пошла.
Хвостом помахивала.
Рыжий ребенок.
Пришла веселая,
стала в стойло.
И все ей казалось —
она жеребенок,
и стоило жить,
и работать стоило.

1918

Ода революции

Тебе,
освистанная,
осмеянная батареями,
тебе,
изъязвленная злословием штыков,
восторженно возношу
над руганью реемой
оды торжественное
«О»!
О, звериная!
О, детская!
О, копеечная!
О, великая!

Каким названьем тебя еще звали?
Как обернешься еще, двуликая?
Стройной постройкой,
грудой развалин?
Машинисту,
пылью угля овеянному,
шахтеру, пробивающему толщи руд,
кадишь,
кадишь благоговейно,
славишь человечий труд.
А завтра
Блаженный
стропила соборовы
тщетно возносит, пощаду моля, —
твоих шестидюймовок тупорылые боровы
взрывают тысячелетия Кремля.
«Слава».
Хрипит в предсмертном рейсе.
Визг сирен придушенно тонок.
Ты шлешь моряков
на тонущий крейсер,
туда,
где забытый
мяукал котенок.
А после!
Пьяной толпой орала.
Ус залихватский закручен в форсе.
Прикладами гонишь седых адмиралов
вниз головой
с моста в Гельсингфорсе.
Вчерашние раны лижет и лижет,
и снова вижу вскрытые вены я.
Тебе обывательское
– о, будь ты проклята трижды! —
и мое,
поэтово
– о, четырежды славься, благословенная!

1918

Приказ по армии искусства

Канителят стариков бригады
канитель одну и ту ж.
Товарищи!
На баррикады! —
баррикады сердец и душ.
Только тот коммунист истый,
кто мосты к отступлению сжег.
Довольно шагать, футуристы,
в будущее прыжок!
Паровоз построить мало —
накрутил колес и утек.
Если песнь не громит вокзала,
то к чему переменный ток?
Громоздите за звуком звук вы
и вперед,
поя и свища.
Есть еще хорошие буквы:
Эр,
Ша,
Ща.
Это мало – построить па́рами,
распушить по штанине канты.
Все совдепы не сдвинут армий,
если марш не дадут музыканты.
На улицу тащи́те рояли,
барабан из окна багром!
Барабан,
рояль раскроя́ ли,
но чтоб грохот был,
чтоб гром.
Это что – корпеть на заводах,
перемазать рожу в копоть
и на роскошь чужую
в отдых
осовелыми глазками хлопать.
Довольно грошовых истин.
Из сердца старое вытри.
Улицы – наши кисти.
Площади – наши палитры.
Книгой времени
тысячелистой
революции дни не воспеты.
На улицы, футуристы,
барабанщики и поэты!

1918

Радоваться рано

Будущее ищем.
Исходили вёрсты торцов.
А сами
расселились кладби́щем,
придавлены плитами дворцов.
Белогвардейца
найдете – и к стенке.
А Рафаэля забыли?
Забыли Растрелли вы?
Время
пулям
по стенке музеев тенькать.
Стодюймовками глоток старье расстреливай!
Сеете смерть во вражьем стане.
Не попадись, капитала наймиты.
А царь Александр
на площади Восстаний
стоит?
Туда динамиты!
Выстроили пушки по опушке,
глухи к белогвардейской ласке.
А почему
не атакован Пушкин?
А прочие
генералы классики?
Старье охраняем искусства именем.
Или
зуб революций ступился о короны?
Скорее!
Дым развейте над Зимним —
фабрики макаронной!
Попалили денек-другой из ружей
и думаем —
старому нос утрем.
Это что!
Пиджак сменить снаружи —
мало, товарищи!
Выворачивайтесь нутром!

1918

Поэт рабочий

Орут поэту:
«Посмотреть бы тебя у токарного станка.
А что стихи?
Пустое это!
Небось работать – кишка тонка».
Может быть,
нам
труд
всяких занятий роднее.
Я тоже фабрика.
А если без труб,
то, может,
мне
без труб труднее.
Знаю,
не любите праздных фраз вы.
Ру́бите дуб – работать дабы.
А мы
не деревообделочники разве?
Голов людских обделываем дубы.
Конечно,
почтенная вещь – рыбачить.
Вытащить сеть.
В сетях осетры б!
Но труд поэтов – почтенный паче —
людей живых ловить, а не рыб.
Огромный труд – гореть над горном,
железа шипящие класть в закал.
Но кто же
в безделье бросит укор нам?
Мозги шлифуем рашпилем языка.
Кто выше – поэт
или техник,
который
ведет людей к вещественной выгоде?
Оба.
Сердца – такие ж моторы.
Душа – такой же хитрый двигатель.
Мы равные.
Товарищи в рабочей массе.
Пролетарии тела и духа.
Лишь вместе
вселенную мы разукрасим
и маршами пустим ухать.
Отгородимся от бурь словесных молом.
К делу!
Работа жива и нова.
А праздных ораторов —
на мельницу!
К мукомолам!
Водой речей вертеть жернова.

1918

Той стороне

Мы
не вопль гениальничанья —
«все дозволено»,
мы
не призыв к ножовой расправе,
мы
просто
не ждем фельдфебельского
«вольно!»,
чтоб спину искусства размять,
расправить.

Гарцуют скелеты всемирного Рима
на спинах наших.
В могилах мало́ им.
Так что ж удивляться,
что непримиримо
мы
мир обложили сплошным «долоем».

Характер различен.
За целость Венеры вы
готовы щадить веков камарилью.
Вселенский пожар размочалил нервы.
Орете:
«Пожарных!
Горит Мурильо!»
А мы —
не Корнеля с каким-то Расином —
отца, —
предложи на старье меняться, —
мы
и его
обольем керосином
и в улицы пустим —
для иллюминаций.
Бабушка с дедушкой.
Папа да мама.
Чинопочитанья проклятого тина.
Лачуги рушим.
Возносим дома мы.
А вы нас —
«ловить арканом картинок?!»

Мы
не подносим —
«Готово!
На блюде!
Хлебайте сладкое с чайной ложицы!»
Клич футуриста:
были б люди —
искусство приложится.

В рядах футуристов пусто.
Футуристов возраст – призыв.
Изрубленные, как капуста,
мы войн,
революций призы.
Но мы
не зовем обывателей гроба.
У пьяной,
в кровавом пунше,
земли —
смотрите! —
взбухает утроба.
Рядами выходят юноши.
Идите!
Под ноги —
топчите ими —
мы
бросим
себя и свои творенья.
Мы смерть зовем рожденья во имя.
Во имя бега,
паренья,
реянья.
Когда ж
прорвемся сквозь заставы,
и праздник будет за болью боя, —
мы
все украшенья
расставить заставим —
любите любое!

1918

Левый марш
(матросам)

Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу историю загоним.
Левой!
Левой!
Левой!
Эй, синеблузые!
Рейте!
За океаны!
Или
у броненосцев на рейде
ступлены острые кили?!
Пусть,
оскалясь короной,
вздымает британский лев вой.
Коммуне не быть покоренной.
Левой!
Левой!
Левой!

Там
за горами го́ря
солнечный край непочатый.
За голод,
за мора море
шаг миллионный печатай!
Пусть бандой окружат на́нятой,
стальной изливаются ле́евой, —
России не быть под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

Глаз ли померкнет орлий?
В старое ль станем пялиться?
Крепи
у мира на горле
пролетариата пальцы!
Грудью вперед бравой!
Флагами небо оклеивай!
Кто там шагает правой?
Левой!
Левой!
Левой!

1918

Потрясающие факты

Небывалей не было у истории в аннале
факта:
вчера,
сквозь иней,
звеня в «Интернационале»,
Смольный
ринулся
к рабочим в Берлине.
И вдруг
увидели
деятели сыска,
все эти завсегдатаи баров и опер,
триэтажный
призрак
со стороны российской.
Поднялся.
Шагает по Европе.
Обедающие не успели окончить обед —
в место это
грохнулся,
и над Аллеей Побед —
знамя
«Власть Советов».
Напрасно пухлые руки взмо́лены, —
не остановить в его неслышном карьере.
Раздавил
и дальше ринулся Смольный,
республик и царств беря барьеры.
И уже
из лоска
тротуарного глянца
Брюсселя,
натягивая нерв,
росла легенда
про Летучего голландца —
голландца революционеров.
А он —
по полям Бельгии,
по рыжим от крови полям,
туда,
где гудит союзное ржанье,
метнулся.
Красный встал над Парижем.
Смолкли парижане.
Стоишь и сладостным маршем манишь.
И вот,
восстанию в лапы о́тдана,
рухнула республика,
а он – за Ла-Манш.
На площадь выводит подвалы Лондона.
А после
пароходы
низко-низко
над океаном Атлантическим видели —
пронесся.
К шахтерам калифорнийским.
Говорят —
огонь из зева выделил.
Сих фактов оценки различна мерка.
Не верили многие.
Ловчились в спорах.
А в пятницу
утром
вспыхнула Америка,
землей казавшаяся, оказалась порох.
И если
скулит
обывательская моль нам:
– не увлекайтесь Россией, восторженные дети, —
я
указываю
на эту историю со Смольным.
А этому
я,
Маяковский,
свидетель.

1919

С товарищеским приветом, Маяковский

Дралось
некогда
греков триста
сразу с войском персидским всем.
Так и мы.
Но нас,
футуристов,
нас всего – быть может – семь.
Тех
нашли у истории в пылях.
Подсчитали
всех, кто сражен.
И поют
про смерть в Фермопилах.
Восхваляют, что лез на рожон.
Если петь
про залезших в щели,
меч подъявших
и павших от, —
как не петь
нас,
у мыслей в ущелье,
не сдаваясь, дерущихся год?
Слава вам!
Для посмертной лести
да не словит вас смерти лов.
Неуязвимые, лезьте
по скользящим скалам слов.
Пусть
хотя б по капле,
по́ две
ваши души в мир вольются
и растят
рабочий подвиг,
именуемый
«Революция».
Поздравители
не хлопают дверью?
Им
от страха
небо в овчину?
И не надо.
Сотую —
верю! —
встретим годовщину.

1919

Мы идем

Кто вы?
Мы
разносчики новой веры,
красоте задающей железный тон.
Чтоб природами хилыми не сквернили скверы,
в небеса шарахаем железобетон.
Победители,
шествуем по свету
сквозь рев стариков злючий.
И всем,
кто против,
советуем
следующий вспомнить случай.
Раз
на радугу
кулаком
замахнулся городовой:
– чего, мол, меня нарядней и чище! —
а радуга
вырвалась
и давай
опять сиять на полицейском кулачище.
Коммунисту ль
распластываться
перед тем, кто старей?
Беречь сохранность насиженных мест?
Это революция
и на Страстном монастыре
начертила:
«Не трудящийся не ест».
Революция
отшвырнула
тех, кто
рушащееся
оплакивал тысячью родов,
ибо знает:
новый грядет архитектор —
это мы,
иллюминаторы завтрашних городов.
Мы идем
нерушимо,
бодро.
Эй, двадцатилетние!
взываем к вам.
Барабаня,
тащите красок вёдра.
Заново обкрасимся.
Сияй, Москва!
И пускай
с газеты
какой-нибудь выродок
сражается с нами
(не на смерть, а на живот).
Всех младенцев перебили по приказу Ирода;
а молодость,
ничего —
живет.

1919

Окна РОСТА

«Рабочий! глупость беспартийную выкинь!..»

1. Рабочий!
   Глупость беспартийную выкинь!
   Если хочешь жить с другими вразброд —
   всех по очереди словит Деникин,
   всех сожрет генеральский рот.

2. Если ж на зов партийной недели
   придут миллионы с фабрик и с пашен —
   рабочий быстро докажет на деле,
   что коммунистам никто не страшен.

Октябрь 1919

Песня рязанского мужика

1. Не хочу я быть советской.
       Батюшки!
А хочу я жизни светской.
       Матушки!
Походил я в белы страны.
       Батюшки!
Мужичков встречают странно.
       Матушки!

2. Побывал у Дутова.
       Батюшки!
Отпустили вздутого.
       Матушки!

3. Я к Краснову, у Краснова —
       Батюшки!
Кулачище – сук сосновый.
       Матушки!

4. Я к Деникину, а он —
       Батюшки!
Бьет крестьян, как фараон.
       Матушки!

5. Мамонтов-то генерал —
       Батюшки!
Матершинно наорал.
       Матушки!
Я ему: «Все люди братья».
       Батюшки!
А он: «И братьев буду драть я».
       Матушки!

6. Я поддался Колчаку.
       Батюшки!
Своротил со скул щеку.
       Матушки!
На Украину махнул.
       Батюшки!
Думаю, теперь вздохну.
       Матушки!
А Петлюра с Киева —
       Батюшки!
Уж орет: «Секи его!»
       Матушки!

7. Видно, белый ананас —
       Батюшки!
Наработан не для нас.
       Матушки!
Не пойду я ни к кому,
       Батюшки!
Окромя родных Коммун.
Матушки!

Октябрь 1919

Два гренадера и один адмирал
(на мотив «Во Францию два гренадера»)

1. Три битых брели генерала,
был вечер печален и сер.
Все трое, задавшие драла
из РСФСР.

2. Юденич баском пропитым
скулит: «Я, братцы, готов.
Прогнали обратно побитым,
да еще прихватили Гдов.
       Нет целого места на теле.
       За фрак эполеты продам,
       пойду служить в метрдотели,
       по ярмарочным городам».

3. Деникин же мрачно горланил:
«Куда мне направить курс?
Не только не дали Орла они,
а еще и оттяпают Курск.
       Пойду я просить Христа ради,
       а то не прожить мне никак.
       На бойню бы мне в Петрограде
       на должность пойти мясника».

4. Визглив голосок адмирала,
и в нем безысходная мука:
«А я, я – вовсе марала,
Сибирь совершенно профукал.
       Дошел я, братцы, до точки,
       и нет ни двора, ни кола.
       Пойду и буду цветочки
       сажать, как сажал Николя́».

5. Три битых плелись генерала,
был вечер туманен и сер.
А флаги маячили ало
над РСФСР.

Ноябрь 1919

Баллада об одном короле и тоже об одной блохе
(он же Деникин)

1. Жил-был король английский,
весь в горностай-мехах.
Раз пил он с содой виски —
вдруг —
скок к нему блоха.
Блоха?
Ха-ха-ха-ха!

2. Блоха кричит: «Хотите,
Большевиков сотру?
Лишь только заплатите
побольше мне за труд!»
За труд? блохи?
Хи-хи-хи-хи!

3. Король разлился в ласке,
его любезней нет.
Дал орден ей «Подвязки»
и целый воз монет.
Монет?
Блохе?
Хе-хе-хе-хе!

4. Войска из блох он тоже
собрал и драться стал.
Да вышла наша кожа
для блошьих зуб толста.
Для зуб блохи!
Хи-хи-хи-хи!

5. Хвастнул генерал немножко —
красноармеец тут…
схватил блоху за ножку,
под ноготь – и капут!
Капут блохе!
Хе-хе-хе-хе!

6. У королей унынье.
Идем, всех блох кроша.
И, говорят, им ныне
не платят ни гроша.
Вот и конец блохи.
Хи-хи-хи-хи!

Ноябрь – декабрь 1919

«Раньше были писатели белоручки…»

Раньше были писатели белоручки.
Работали для крохотной разряженной кучки.
А теперь писатель – голос масс.
Станет сам у наборных касс.
И покажет в день писательского субботника,
что Россия не белоручку нашла, а работника.

1920

«Мчит Пилсудский…»

1. Мчит Пилсудский,
   пыль столбом,
   звон идет от марша…

2. Разобьется глупым лбом
   об Коммуну маршал.

3. Паны красным ткут петлю,
   нам могилу роют.

4. Ссыпь в могилу эту тлю
   вместе с Петлюрою!

5. Лезут, в дрожь вгоняя аж,
   на Коммуну паны.

6. Да оборвут
   об штык
   об наш
   белые жупаны.

7. Быть под панским сапогом
   нам готовит лях-то,

8. да побежит от нас бегом
   выдранная шляхта.

9. Шляхта ждет конец такой.
   Ладно,
   ждите больше!

10. А за этой
   за войной
   быть Коммуне в Польше!

Апрель 1920

«Оружие Антанты – деньги…»

1. Оружие Антанты – деньги,
2. Белогвардейцев оружие – ложь.
3. Меньшевиков оружие – в спину нож.
4. Правда,
5. глаза открытые
6. и ружья —
   вот коммунистов оружие.

Июль 1920

«Если жить вразброд…»

1. Если жить вразброд,
   как махновцы хотят,
2. буржуазия передушит нас, как котят.
3. Что единица?
   Ерунда единица!
4. Надо
   в партию коммунистическую объединиться
5. И буржуи,
   какими б ни были ярыми,
6. побегут
   от мощи
   миллионных армий.

Июль 1920

История про бублики и про бабу, не признающую республики

1. Сья история была
   в некоей республике.
   Баба на базар плыла,
   а у бабы бублики.
2. Слышит топот близ её,
   музыкою ве́ется:
   бить на фронте пановьё
   мчат красноармейцы.
3. Кушать хотца одному,
   говорит ей: «Тетя,
   бублик дай голодному!
   Вы ж на фронт нейдете?!
4. Коль без дела будет рот,
   буду слаб, как мощи.
5. Пан республику сожрет,
   если будем тощи».
6. Баба молвила: «Ни в жисть
   не отдам я бублики!
   Прочь, служивый! Отвяжись!
   Черта ль мне в республике?!»
7. Шел наш полк и худ и тощ,
   паны ж все саженные.
   Нас смела панова мощь
   в первом же сражении.
8. Мчится пан, и лют и яр,
   смерть неся рабочим;
   к глупой бабе на базар
   влез он между прочим.
9. Видит пан – бела, жирна
   баба между публики.
   Миг – и съедена она.
   И она и бублики.
10. Посмотри, на площадь выйдь —
   ни крестьян, ни ситника.
   Надо вовремя кормить
   красного защитника!
11. Так кормите ж красных рать!
   Хлеб неси без вою,
   чтобы хлеб не потерять
   вместе с головою!

Август 1920

Красный еж

Голой рукою нас не возьмешь.
Товарищи, – все под ружья!
Красная Армия – Красный еж —
железная сила содружья.
Рабочий на фабрике, куй, как куёшь,
Деникина день сосчитан!
Красная Армия – Красный еж —
верная наша защита.
Крестьяне, спокойно сейте рожь,
час Колчака сосчитан!
Красная Армия – Красный еж —
лучшая наша защита.
Врангель занес на Коммуну нож,
баронов срок сосчитан!
Красная Армия – Красный еж —
не выдаст наша защита.
Назад, генералы, нас не возьмешь!
Наземь кидайте оружье.
Красная Армия – Красный еж —
железная сила содружья.

1920

Частушки
(«Милкой мне в подарок бурка…»)

Милкой мне в подарок бурка
и носки пода́рены.
Мчит Юденич с Петербурга
как наскипидаренный.
Мчит Пилсудский, пыль столбом,
стон идет от марша.
Разобьется панским лбом
об Коммуну маршал.
В октябре с небес не пух —
снег с небес вали́тся.
Что-то наш Деникин вспух,
стал он криволицый.

1919–1920

Владимир Ильич!

Я знаю —
не герои
низвергают революций лаву.
Сказка о героях —
интеллигентская чушь!
Но кто ж
удержится,
чтоб славу
нашему не воспеть Ильичу?

Ноги без мозга – вздорны.
Без мозга
рукам нет дела.
Металось
во все стороны
мира безголовое тело.
Нас
продавали на вырез.
Военный вздымался вой.
Когда
над миром вырос
Ленин
огромной головой.

И зе́мли
сели на о́си.
Каждый вопрос – прост.
И выявилось

Два
в хао́се
мира
во весь рост.
Один —
животище на животище.
Другой —
непреклонно скалистый —
влил в миллионы тыщи.
Встал
горой мускулистой.

Теперь
не промахнемся мимо.
Мы знаем кого – мети!
Ноги знают,
чьими
трупами
им идти.

Нет места сомненьям и воям.
Долой улитье – «подождем»!
Руки знают,
кого им
крыть смертельным дождем.

Пожарами землю ды́мя,
везде,
где народ испле́нен,
взрывается
бомбой
имя:
Ленин!
Ленин!
Ленин!

И это —
не стихов вееру
обмахивать юбиляра уют. —

Я
в Ленине
мира веру
славлю
и веру мою.

Поэтом не быть мне бы,
если б
не это пел —
в звездах пятиконечных небо
безмерного свода РКП.

1920

Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче
(Пушкино, Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.)

В сто сорок солнц закат пылал,
в июль катилось лето,
была жара,
жара плыла —
на даче было это.
Пригорок Пушкино горбил
Акуловой горою,
а низ горы —
деревней был,
кривился крыш корою.
А за деревнею —
дыра,
и в ту дыру, наверно,
спускалось солнце каждый раз,
медленно и верно.
А завтра
снова
мир залить
вставало солнце а́ло.
И день за днем
ужасно злить
меня
вот это
стало.
И так однажды разозлясь,
что в страхе все поблекло,
в упор я крикнул солнцу:
«Слазь!
довольно шляться в пекло!»
Я крикнул солнцу:
«Дармоед!
занежен в облака ты,
а тут – не знай ни зим, ни лет,
сиди, рисуй плакаты!»
Я крикнул солнцу:
«Погоди!
послушай, златолобо,
чем так,
без дела заходить,
ко мне
на чай зашло бы!»
Что я наделал!
Я погиб!
Ко мне,
по доброй воле,
само,
раскинув луч-шаги,
шагает солнце в поле.
Хочу испуг не показать —
и ретируюсь задом.
Уже в саду его глаза.
Уже проходит садом.
В окошки,
в двери,
в щель войдя,
валилась солнца масса,
ввалилось;
дух переведя,
заговорило басом:
«Гоню обратно я огни
впервые с сотворенья.
Ты звал меня?
Чаи гони,
гони, поэт, варенье!»
Слеза из глаз у самого —
жара с ума сводила,
но я ему —
на самовар:
«Ну что ж,
садись, светило!»
Черт дернул дерзости мои
орать ему, —
сконфужен,
я сел на уголок скамьи,
боюсь – не вышло б хуже!
Но странная из солнца ясь
струилась, —
и степенность
забыв,
сижу, разговорясь
с светилом постепенно.
Про то,
про это говорю,
что-де заела Роста,
а солнце:
«Ладно,
не горюй,
смотри на вещи просто!
А мне, ты думаешь,
светить
легко?
– Поди, попробуй! —
А вот идешь —
взялось идти,
идешь – и светишь в оба!»
Болтали так до темноты —
до бывшей ночи то есть.
Какая тьма уж тут?
На «ты»
мы с ним, совсем освоясь.
И скоро,
дружбы не тая,
бью по плечу его я.
А солнце тоже:
«Ты да я,
нас, товарищ, двое!
Пойдем, поэт,
взорим,
вспоем
у мира в сером хламе.
Я буду солнце лить свое,
а ты – свое,
стихами».
Стена теней,
ночей тюрьма
под солнц двустволкой пала.
Стихов и света кутерьма —
сияй во что попало!
Устанет то,
и хочет ночь
прилечь,
тупая сонница.
Вдруг – я
во всю светаю мочь —
и снова день трезвонится.
Светить всегда,
светить везде,
до дней последних донца,
светить —
и никаких гвоздей!
Вот лозунг мой —
и солнца!

1920

Отношение к барышне

Этот вечер решал —
не в любовники выйти ль нам? —
темно,
никто не увидит нас.
Я наклонился действительно,
и действительно
я,
наклонясь,
сказал ей,
как добрый родитель:
«Страсти крут обрыв —
будьте добры,
отойдите.
Отойдите,
будьте добры».

1920

Гейнеобразное

Молнию метнула глазами:
«Я видела —
с тобой другая.
Ты самый низкий,
ты подлый самый…» —
И пошла,
и пошла,
и пошла, ругая.
Я ученый малый, милая,
громыханья оставьте ваши.
Если молния меня не убила —
то гром мне,
ей-богу, не страшен.

1920

«Портсигар в траву…»

Портсигар в траву
ушел на треть.
И как крышка
блестит
наклонились смотреть
муравьишки всяческие и травишка.
Обалдело дивились
выкрутас монограмме,
дивились сиявшему серебром
полированным,
не стоившие со своими морями и горами
перед делом человечьим
ничего ровно.
Было в диковинку,
слепило зрение им,
ничего не видевшим этого рода.
А портсигар блестел
в окружающее с презрением:
– Эх, ты, мол,
природа!

1920

Последняя страничка гражданской войны

Слава тебе, краснозвездный герой!
Землю кровью вымыв,
во славу коммуны,
к горе за горой
шедший твердынями Крыма.
Они проползали танками рвы,
выпятив пушек шеи, —
телами рвы заполняли вы,
по трупам перейдя перешеек.
Они
за окопами взрыли окоп,
хлестали свинцовой рекою, —
а вы
отобрали у них Перекоп
чуть не голой рукою.
Не только тобой завоеван Крым
и белых разбита орава, —
удар твой двойной:
завоевано им
трудиться великое право.
И если
в солнце жизнь суждена
за этими днями хмурыми,
мы знаем —
вашей отвагой она
взята в перекопском штурме.
В одну благодарность сливаем слова
тебе,
краснозвездная лава.
Во веки веков, товарищи,
вам —
слава, слава, слава!

1920–1921

О дряни

Слава, Слава, Слава героям!!!

Впрочем,
им
довольно воздали дани.
Теперь
поговорим
о дряни.
Утихомирились бури революционных лон
Подернулась тиной советская мешанина.
И вылезло
из-за спины РСФСР
мурло
мещанина.

(Меня не поймаете на слове,
я вовсе не против мещанского сословия.
Мещанам
без различия классов и сословий
мое славословие.)

Со всех необъятных российских нив,
с первого дня советского рождения
стеклись они,
наскоро оперенья переменив,
и засели во все учреждения.

Намозолив от пятилетнего сидения зады,
крепкие, как умывальники,
живут и поныне
тише воды.
Свили уютные кабинеты и спаленки.

И вечером
та или иная мразь,
на жену,
за пианином обучающуюся, глядя,
говорит,
от самовара разморясь:
«Товарищ Надя!
К празднику прибавка —
24 тыщи.
Тариф.
Эх,
и заведу я себе
тихоокеанские галифища,
чтоб из штанов
выглядывать,
как коралловый риф!»
А Надя:
«И мне с эмблемами платья.
Без серпа и молота не покажешься в свете!
В чем
сегодня
буду фигурять я
на балу в Реввоенсовете?!»
На стенке Маркс.
Рамочка а́ла.
На «Известиях» лежа, котенок греется.
А из-под потолочка
верещала
оголтелая канареица.

Маркс со стенки смотрел, смотрел…
И вдруг
разинул рот,
да как заорет:
«Опутали революцию обывательщины нити.
Страшнее Врангеля обывательский быт.
Скорее
головы канарейкам сверните —
чтоб коммунизм
канарейками не был побит!»

1920–1921

Стихотворение о Мясницкой, о бабе и о всероссийском масштабе

Сапоги почистить – 1 000 000.
Состояние!
Раньше б дом купил —
и даже неплохой.
Привыкли к миллионам.
Даже до луны расстояние
советскому жителю кажется чепухой.
Дернул меня черт
писать один отчет.
«Что это такое?» —
спрашивает с тоскою
машинистка.
Ну, что отвечу ей?!
Черт его знает, что это такое,
если сзади
у него
тридцать семь нулей.
Недавно уверяла одна дура,
что у нее
тридцать девять тысяч семь сотых температура
Так привыкли к этаким числам,
что меньше сажени число и не мыслим.
И нам,
если мы на митинге ревем,
рамки арифметики, разумеется, у́зки —
все разрешаем в масштабе мировом.
В крайнем случае – масштаб общерусский.
«Электрификация?!» – масштаб всероссийский.
«Чистка!» – во всероссийском масштабе.
Кто-то
даже,
чтоб избежать переписки,
предлагал —
сквозь землю
до Вашингтона кабель.

Иду.
Мясницкая.
Ночь глуха.
Скачу трясогузкой с ухаба на ухаб.
Сзади с тележкой баба.
С вещами
на Ярославский
хлюпает по ухабам.
Сбивают ставшие в хвост на галоши;
то грузовик обдаст,
то лошадь.
Балансируя
– четырехлетний навык! —
тащусь меж канавищ,
канав,
канавок.
И то
– на лету вспоминая маму —
с размаху
у почтамта
плюхаюсь в яму.
На меня тележка.
На тележку баба.
В грязи ворочаемся с боку на́ бок.
Что бабе масштаб грандиозный наш?!
Бабе грязью обдало рыло,
и баба,
взбираясь с этажа на этаж,
сверху
и меня
и власти крыла.
Правдив и свободен мой вещий язык
и с волей советскою дружен,
но, натолкнувшись на эти низы,
даже я запнулся, сконфужен.
Я
на сложных агитвопросах рос,
а вот
не могу объяснить бабе,
почему это
о грязи
на Мясницкой
вопрос
никто не решает в общемясницком масштабе?!

1921

Приказ № 2 армии искусств

Это вам —
упитанные баритоны —
от Адама
до наших лет,
потрясающие театрами именуемые притоны
ариями Ромеов и Джульетт.

Это вам —
центры[1],
раздобревшие как кони,
жрущая и ржущая России краса,
прячущаяся мастерскими,
по-старому драконя
цветочки и телеса.

Это вам —
прикрывшиеся листиками мистики,
лбы морщинками изрыв —
футуристики,
имажинистики,
акмеистики,
запутавшиеся в паутине рифм.
Это вам —
на растрепанные сменившим
гладкие прически,
на лапти – лак,
пролеткультцы,
кладущие заплатки
на вылинявший пушкинский фрак.

Это вам —
пляшущие, в дуду дующие,
и открыто предающиеся,
и грешащие тайком,
рисующие себе грядущее
огромным академическим пайком.

Вам говорю
я —
гениален я или не гениален,
бросивший безделушки
и работающий в Росте,
говорю вам —
пока вас прикладами не прогнали:
Бросьте!

Бросьте!
Забудьте,
плюньте
и на рифмы,
и на арии,
и на розовый куст,
и на прочие мелехлюндии
из арсеналов искусств.
Кому это интересно,
что – «Ах, вот бедненький!
Как он любил
и каким он был несчастным…»?
Мастера,
а не длинноволосые проповедники
нужны сейчас нам.
Слушайте!
Паровозы стонут,
дует в щели и в пол:
«Дайте уголь с Дону!
Слесарей,
механиков в депо!»

У каждой реки на истоке,
лежа с дырой в боку,
пароходы провыли доки:
«Дайте нефть из Баку!»

Пока канителим, спорим,
смысл сокровенный ища:
«Дайте нам новые формы!» —
несется вопль по вещам.

Нет дураков,
ждя, что выйдет из уст его,
стоять перед «маэстрами» толпой разинь.
Товарищи,
дайте новое искусство —
такое,
чтобы выволочь республику из грязи́.

1921

Прозаседавшиеся

Чуть ночь превратится в рассвет,
вижу каждый день я:
кто в глав,
кто в ком,
кто в полит,
кто в просвет,
расходится народ в учрежденья.
Обдают дождем дела бумажные,
чуть войдешь в здание:
отобрав с полсотни —
самые важные! —
служащие расходятся на заседания.

Заявишься:
«Не могут ли аудиенцию дать?
Хожу со времени о́на». —
«Товарищ Иван Ваныч ушли заседать —
объединение Тео и Гукона».

Исколесишь сто лестниц.
Свет не мил.
Опять:
«Через час велели прийти вам.
Заседают:
покупка склянки чернил
Губкооперативом».

Через час:
ни секретаря,
ни секретарши нет —
го́ло!
Все до 22-х лет
на заседании комсомола.

Снова взбираюсь, глядя на́ ночь,
на верхний этаж семиэтажного дома.
«Пришел товарищ Иван Ваныч?» —
«На заседании
А-бе-ве-ге-де-е-же-зе-кома».

Взъяренный,
на заседание
врываюсь лавиной,
дикие проклятья доро́гой изрыгая.
И вижу:
сидят людей половины.
О дьявольщина!

Где же половина другая?
«Зарезали!
Убили!»
Мечусь, оря́.
От страшной картины свихнулся разум.
И слышу
спокойнейший голосок секретаря:
«Оне на двух заседаниях сразу.
В день
заседаний на двадцать
надо поспеть нам.
Поневоле приходится раздвояться.
До пояса здесь,
а остальное
там».

С волнения не уснешь.
Утро раннее.
Мечтой встречаю рассвет ранний:
«О, хотя бы
еще
одно заседание
относительно искоренения всех заседаний!»

1922

Сволочи!

Гвоздимые строками,
стойте не́мы!
Слушайте этот волчий вой,
еле прикидывающийся поэмой!
Дайте сюда
самого жирного,
самого плешивого!
За шиворот!
Ткну в отчет Помгола.
Смотри!
Видишь —
за цифрой голой…

Ветер рванулся.
Рванулся и тише…
Снова снегами огрёб
тысяче-
миллионно-миллионно-крыши
волжских селений гроб.
Трубы —
гробовые свечи.
Даже во́роны
исчезают,
чуя,
что, дымя́сь,
тянется
слащавый,
тошнотворный
дух
зажариваемых мяс.
Сына?
Отца?
Матери?
Дочери?
Чья?!
Чья в людоедчестве очередь?!

Помощи не будет!
Отрезаны снегами.
Помощи не будет!
Воздух пуст.
Помощи не будет!
Под ногами
даже глина сожрана,
даже куст.

Нет,
не помогут!
Надо сдаваться.
В 10 губерний могилу вы́меряйте!
Двадцать
миллионов!
Двадцать!
Ложитесь!
Вымрите!..

Только одна,
осипшим голосом,
сумасшедшие проклятия метелями меля,
рек,
дорог снеговые волосы
ветром рвя, рыдает земля.

Хлеба!
Хлебушка!
Хлебца!
Сам смотрящий смерть воочию,
еле едящий,
только б не сдох, —
тянет город руку рабочую
горстью сухих крох.

«Хлеба!
Хлебушка!
Хлебца!»
Радио ревет за все границы.
И в ответ
за нелепицей нелепица
сыплется в газетные страницы.

«Лондон.
Банкет.
Присутствие короля и королевы.
Жрущих – не вместишь в раззолоченные
              хлевы».

Будьте прокляты!
Пусть
за вашей головою ве́нчанной
из колоний
дикари придут,
питаемые человечиной!
Пусть
горят над королевством
бунтов зарева!
Пусть
столицы ваши
будут выжжены дотла!
Пусть из наследников,
из наследниц варево
варится в коронах-котлах!
«Париж.
Собрались парламентарии.
Доклад о голоде.
Фритиоф Нансен.
С улыбкой слушали.
Будто соловьиные арии.
Будто те́нора слушали в модном романсе».

Будьте прокляты!
Пусть
вовеки
вам
не слышать речи человечьей!
Пролетарий французский!
Эй,
стягивай петлею вместо речи
толщь непроходимых шей!

«Вашингтон.
Фермеры,
доевшие,
допившие
до того,
что лебедками подымают пузы,
в океане
пшеницу
от излишества топившие, —
топят паровозы грузом кукурузы».

Будьте прокляты!
Пусть
ваши улицы
бунтом будут запру́жены.
Выбрав
место, где более больно,
пусть
по Америке —
по Северной,
по Южной —
гонят
брюх ваших
мячище футбольный!
«Берлин.
Оживает эмиграция.
Банды радуются:
с голодными драться им.
По Берлину,
закручивая усики,
ходят,
хвастаются:
– Патриот!
Русский!»

Будьте прокляты!
Вечное «вон!» им!
Всех отвращая иудьим видом,
французского золота преследуемые звоном,
скитайтесь чужбинами Вечным Жи́дом!
Леса российские,
соберитесь все!
Выберите по самой большой осине,
чтоб образ ихний
вечно висел,
под самым небом качался, синий.

«Москва.
Жалоба сборщицы:
в «Ампирах» морщатся
или дадут
тридцатирублевку,
вышедшую из употребления в 1918 году».

Будьте прокляты!
Пусть будет так,
чтоб каждый проглоченный
глоток
желудок жёг!
Чтоб ножницами оборачивался бифштекс
              сочный,
вспарывая стенки кишок!

Вымрет.
Вымрет 20 миллионов человек!
Именем всех упокоенных тут —
проклятие отныне,
проклятие вовек
от Волги отвернувшим морд толстоту.

Это слово не к жирному пузу,
это слово не к царскому трону, —
в сердце таком
слова ничего не тронут:
трогают их революций штыком.

Вам,
несметной армии частицам малым,
порох мира,
силой чьей,
силой,
брошенной по всем подвалам,
будет взорван
мир несметных богачей!
Вам! Вам! Вам!
Эти слова вот!
Цифрами верстовыми,
вмещающимися едва,
запишите Волгу буржуазии в счет!

Будет день!
Пожар всехсветный,
чистящий и чадный.
Выворачивая богачей палаты,
будьте так же,
так же беспощадны
в этот час расплаты!

1922

Моя речь на Генуэзской конференции

Не мне российская делегация вверена.
Я —
самозванец на конференции Генуэзской.
Дипломатическую вежливость товарища Чичерина
дополню по-моему —
просто и резко.
Слушай!
Министерская компанийка!
Нечего заплывшими глазками мерцать.
Сквозь фраки спокойные вижу —
паника
трясет лихорадкой ваши сердца.
Неужели
без смеха
думать в силе,
что вы
на конференцию
нас пригласили?
В штыки бросаясь на Перекоп идти,
мятежных склоняя под красное знамя,
трудом сгибаясь в фабричной копоти, —
мы знали —
заставим разговаривать с нами.
Не просьбой просителей язык замер,
не нищие, жмурящиеся от господского света, —
мы ехали, осматривая хозяйскими глазами
грядущую
Мировую Федерацию Советов.
Болтают язычишки газетных строк:
«Испытать их сначала…»
Хватили лишку!
Не вы на испытание даете срок —
а мы на время даем передышку.
Лишь первая фабрика взвила дым —
враждой к вам
в рабочих
вспыхнули души.
Слюной ли речей пожары вражды
на конференции
нынче
затушим?!
Долги наши,
каждый медный грош,
считают «Матэны»,
считают «Таймсы».
Считаться хотите?
Давайте!
Что ж!
Посчитаемся!
О вздернутых Врангелем,
о расстрелянном,
о заколотом
память на каждой крымской горе.
Какими пудами
какого золота
опла́тите это, господин Пуанкаре?
О вашем Колчаке – Урал спроси́те!
Зверством – аж горы вгонялись в дрожь.
Каким золотом —
хватит ли в Сити?! —
опла́тите это, господин Ллойд-Джордж?
Вонзите в Волгу ваше зрение:
разве этот
голодный ад,
разве это
мужицкое разорение —
не хвост от ваших войн и блокад?
Пусть
кладби́щами голодной смерти
каждый из вас протащится сам!
На каком —
на железном, что ли, эксперте
не встанут дыбом волоса?
Не защититесь пунктами резолюций-плотин.
Мировая —
ночи пальбой веселя —
революция будет —
и велит:
«Плати
и по этим российским векселям!»
И розовые краснеют мало-помалу.
Тише!
Не дыша!
Слышите
из Берлина
первый шаг
трех Интернационалов?
Растя единство при каждом ударе,
идем.
Прислушайтесь —
вздрагивает здание.

Я кончил.
Милостивые государи,
можете продолжать заседание.

1922

Германия

Германия —
это тебе!
Это не от Рапалло.
Не наркомвнешторжьим я расчетам внял.
Никогда,
никогда язык мой не трепала
комплиментщины официальной болтовня.
Я не спрашивал,
Вильгельму,
Николаю прок ли, —
разбираться в дрязгах царственных не мне.
Я
от первых дней
войнищу эту проклял,
плюнул рифмами в лицо войне.
Распустив демократические слюни,
шел Керенский в орудийном гуле.
С теми был я,
кто в июне
отстранял
от вас
нацеленные пули.
И когда, стянув полков ободья,
сжали горла вам французы и британцы,
голос наш
взвивался песней о свободе,
руки фронта вытянул брататься.
Сегодня
хожу
по твоей земле, Германия,
и моя любовь к тебе
расцветает романнее и романнее.
Я видел —
цепенеют верфи на Одере,
я видел —
фабрики сковывает тишь.
Пусть, —
не верю,
что на смертном одре
лежишь.
Я давно
с себя
лохмотья наций скинул.
Нищая Германия,
позволь
мне,
как немцу,
как собственному сыну,
за тебя твою распе́снить боль.

Рабочая песня

Мы сеем,
мы жнем,
мы куем,
мы прядем,
рабы всемогущих Стиннесов.
Но мы не мертвы.
Мы еще придем.
Мы еще наметим и кинемся.
Обернулась шибером,
улыбка на морде, —
история стала.
Старая врет.
Мы еще придем.
Мы пройдем из Норденов
сквозь Вильгельмов пролет Бранденбургских
              ворот.
У них долла́ры.
Победа дала.
Из унтерденлиндских отелей
ползут,
вгрызают в горло долла́р,
пируют на нашем теле.
Терпите, товарищи, расплаты во имя…
За все —
за войну
за после,
за раньше,
со всеми,
с ихними
и со своими
мы рассчитаемся в Красном реванше…

На глотке колено.
Мы – зверьи рычим.

Наш голос судорогой не́мится…
Мы знаем, под кем,
мы знаем, – под чьим
еще подымутся немцы.
Мы
еще
извеселим берлинские улицы.
Красный флаг, —
мы зажда́лись —
вздымайся и рей!
Красной песне
из окон каждого Шульца
откликайся,
свободный
с Запада
Рейн.

Это тебе дарю, Германия!
Это
не долларов тыщи,
этой песней счёта с голодом не свесть.
Что ж,
и ты
и я —
мы оба нищи, —
у меня
это лучшее из всего, что есть.

1922–1923

О «фиасках», «апогеях» и других неведомых вещах

На съезде печати
у товарища Калинина
великолепнейшая мысль в речь вклинена:
«Газетчики,
думайте о форме!»
До сих пор мы
не подумали об усовершенствовании статейной
                                                    формы.
Товарищи газетчики,
СССР оглазейте, —
как понимается описываемое в газете.
Акуловкой получена газет связка.
Читают.
В буквы глаза втыкают.
Прочли:
– «Пуанкаре терпит фиаско». —
Задумались.
Что это за «фиаска» за такая?
Из-за этой «фиаски»
грамотей Ванюха
чуть не разодрался:
– Слушай, Петь,
с «фиаской» востро́ держи ухо:
даже Пуанкаре приходится его терпеть.
Пуанкаре не потерпит какой-нибудь клячи.
Даже Стиннеса —
и то! —
прогнал из Рура.
А этого терпит.
Значит, богаче.
Американец, должно́.
Понимаешь, дура?! —

С тех пор,
когда самогонщик,
местный туз,
проезжал по Акуловке, гремя коляской,
в уважение к богатству,
скидава́я картуз,
его называли —
Господином Фиаской.

Последние известия получили красноармейцы.
Сели.
Читают, газетиной вея.
– О французском наступлении в Руре имеется?
– Да, вот написано:
«Дошли до своего апогея».
– Товарищ Иванов!
Ты ближе.
Эй!
На карту глянь!
Что за место такое:
А-п-о-г-е-й? —
Иванов ищет.
Дело дрянь.
У парня
аж скулу от напряжения свело.
Каждый город просмотрел,
каждое село.
«Эссен есть —
Апогея нету!
Деревушка махонькая, должно быть, это.
Верчусь —
аж дыру провертел в сапоге я —
не могу найти никакого Апогея!»
Казарма
малость
посовещалась.
Наконец —
товарищ Петров взял слово:
– Сказано: до своего дошли.
Ведь не до чужого?!
Пусть рассеется сомнений дым.
Будь он селом или градом,
своего «апогея» никому не отдадим,
а чужих «апогеев» – нам не надо.

Чтоб мне не писать, впустую оря,
мораль вывожу тоже:
то, что годится для иностранного словаря,
газете – не гоже.

1923

Париж
(Разговорчики с Эйфелевой башней)

Обшаркан мильоном ног.
Исшелестен тыщей шин.
Я борозжу Париж —
до жути одинок,
до жути ни лица,
до жути ни души.
Вокруг меня —
авто фантастят танец,
вокруг меня —
из зверорыбьих морд —
еще с Людовиков
свистит вода, фонтанясь.
Я выхожу
на Place de la Concorde[2].
Я жду,
пока,
подняв резную главку,
домовьей слежкою ума́яна,
ко мне,
к большевику,
на явку
выходит Эйфелева из тумана.
– Т-ш-ш-ш,
башня,
тише шлепайте! —
увидят! —
луна – гильотинная жуть.
Я вот что скажу
(пришипился в шепоте,
ей
в радиоухо
шепчу,
жужжу):
– Я разагитировал вещи и здания.

Мы —
только согласия вашего ждем.
Башня —
хотите возглавить восстание?
Башня —
мы
вас выбираем вождем!
Не вам —
образцу машинного гения —
здесь
таять от аполлинеровских вирш.
Для вас
не место – место гниения —
Париж проституток,
поэтов,
бирж.
Метро согласились,
метро со мною —
они
из своих облицованных нутр
публику выплюют —
кровью смоют
со стен
плакаты духов и пудр.
Они убедились —
не ими литься
вагонам богатых.
Они не рабы!
Они убедились —
им
более к лицам
наши афиши,
плакаты борьбы.
Башня —
улиц не бойтесь!
Если
метро не выпустит уличный грунт —
грунт
исполосуют рельсы.
Я подымаю рельсовый бунт.
Боитесь?
Трактиры заступятся стаями?
Боитесь?
На помощь придет Рив-гош[3].
Не бойтесь!
Я уговорился с мостами.
Вплавь
реку
переплыть
не легко ж!
Мосты,
распалясь от движения злого,
подымутся враз с парижских боков.
Мосты забунтуют.
По первому зову —
прохожих ссыпят на камень быков.
Все вещи вздыбятся.
Вещам невмоготу.
Пройдет
пятнадцать лет
иль двадцать,
обдрябнет сталь,
и сами
вещи
тут
пойдут
Монмартрами на ночи продаваться.
Идемте, башня!
К нам!
Вы —
там,
у нас,
нужней!
Идемте к нам!
В блестенье стали,
в дымах —

мы встретим вас.
Мы встретим вас нежней,
чем первые любимые любимых.
Идем в Москву!
У нас
в Москве
простор.
Вы
– каждой! —
будете по улице иметь.
Мы
будем холить вас:
раз сто
за день
до солнц расчистим вашу сталь и медь.
Пусть
город ваш,
Париж франтих и дур,
Париж бульварных ротозеев,
кончается один, в сплошной складбищась Лувр,
в старье лесов Булонских и музеев.
Вперед!
Шагни четверкой мощных лап,
прибитых чертежами Эйфеля,
чтоб в нашем небе твой израдиило лоб,
чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили!
Решайтесь, башня, —
нынче же вставайте все,
разворотив Париж с верхушки и до низу!
Идемте!
К нам!
К нам, в СССР!
Идемте к нам —
я
вам достану визу!

1923

Мы не верим!

Тенью истемня весенний день,
выклеен правительственный бюллетень.

Нет!
Не надо!
Разве молнии велишь
                     не литься?
Нет!
       не оковать язык грозы!
Вечно будет
              тысячестраницый
грохотать
       набатный
              ленинский язык.

Разве гром бывает немотою болен?!
Разве сдержишь смерч,
              чтоб вихрем не кипел?!
Нет!
       не ослабеет ленинская воля
в миллионосильной воле РКП.
Разве жар
             такой
                     термометрами меряется?!
Разве пульс
             такой
                     секундами гудит?!
Вечно будет ленинское сердце
клокотать
       у революции в груди.
Нет!
Нет!
Не-е-т…
Не хотим,
       не верим в белый бюллетень.
С глаз весенних
              сгинь, навязчивая тень!

1923

Тресты

В Москве
редкое место —
без вывески того или иного треста.
Сто очков любому вперед дадут —
у кого семейное счастье худо.
Тресты живут в любви,
в ладу
и супружески строятся друг против друга.
Говорят:
меж трестами неурядицы. —
Ложь!
Треста
с трестом
водой не разольешь.
На одной улице в Москве
есть
(а может нет)
такое место:
стоит себе тихо «хвостотрест»,
а напротив —
вывеска «копытотреста».
Меж трестами
через улицу,
в служении лют,
весь день суетится чиновный люд.
Я теперь хозяйством обзавожусь немножко
(Купил уже вилки и ложки.)
Только вот что:
беспокоит всякая крошка.
После обеда
на клеенке —
сплошные крошки.
Решил купить,
так или ина́че,
для смахивания крошек
хвост телячий.
Я не спекулянт —
из поэтического теста.
С достоинством влазю в дверь «хвостотреста».
Народищу – уйма.
Просто неописуемо.
Стоят и сидят
толпами и гущами.
Хлопают и хлопают дверные створки.
Коридор —
до того забит торгующими,
что его
не прочистишь цистерной касторки.
Отчаявшись пробиться без указующих фраз,
спрашиваю:
– Где здесь на хвосты ордера? —
У вопрошаемого
удивление на морде.
– Хотите, – говорит, – на копыто ордер? —
Я к другому —
невозмутимо, как день вешний:
– Где здесь хвостики?
– Извините, – говорит, – я не здешний. —
Подхожу к третьему
(интеллигентный быдто) —
а он и не слушает:
– Угодно-с копыто?
– Да ну вас с вашими копытами к маме,
подать мне сюда заведующего хвостами! —
Врываюсь в канцелярию:
пусто, как в пустыне,
только чей-то чай на столике стынет.
Под вывеской —
«без доклада не лезьте»
читаю:
«Заведующий принимает в «копытотресте». —
Взбесился.
Выбежал.
Во весь рот
гаркнул:
– Где из «хвостотреста» народ? —
Сразу завопило человек двести:
– Не знает.
Бедненький!
Они посредничают в «копытотресте»,
а мы в «хвостотресте»,
по копыту посредники.
Если вам по хвостам —
идите туда:
они там.
Перейдите напротив
– тут мелко —
спросите заведующего
и готово – сделка.
Хвост через улицу перепрут рысью
только 100 процентов с хвоста —
за комиссию. —
Я
способ прекрасный для борьбы им выискал:
как-нибудь
в единый мах —
с треста на трест перевесить вывески,
и готово:
все на своих местах.
А чтоб те или иные мошенники
с треста на трест не перелетали птичкой,
посредников на цепочки,
к цепочке ошейники,
а на ошейнике —
фамилия
и трестова кличка.

1923

Весенний вопрос

Страшное у меня горе.
Вероятно —
       лишусь сна.
Вы понимаете,
              вскоре
в РСФСР
       придет весна.
Сегодня
       и завтра
              и веков испокон
шатается комната —
               солнца пропойца.
Невозможно работать.
              Определенно обеспокоен.
А ведь откровенно говоря —
       совершенно не из-за чего беспокоиться.
Если подойти серьезно —
              так-то оно так.
Солнце посветит —
              и пройдет мимо.
А вот попробуй —
              от окна оттяни кота.
А если и животное интересуется улицей,
              то мне
              это —
                     просто необходимо.
На улицу вышел
              и встал в лени я,
не в силах…
              не сдвинуть с места тело.
Нет совершенно
              ни малейшего представления,
что ж теперь, собственно говоря, делать?!
И за шиворот
              и по носу
                     каплет безбожно.
Слушаешь.
Не смахиваешь.
                     Будто стих.
Юридически —
              куда хочешь идти можно,
но фактически —
       сдвинуться
              никакой возможности.
Я, например,
       считаюсь хорошим поэтом.
Ну, скажем,
       могу
              доказать:
                     «самогон – большое зло».
А что про это?
       Чем про это?
Ну нет совершенно никаких слов.
Например:
       город советские служащие искра́пили,
приветствуй весну,
              ответь салютно!
Разучились —
              нечем ответить на капли.
Ну, не могут сказать —
              ни слова.
                     Абсолютно!
Стали вот так вот —
              смотрят рассеянно.
Наблюдают —
              скалывают дворники лед.
Под башмаками вода.
              Бассейны.
Сбоку брызжет.
              Сверху льет.
Надо принять какие-то меры.
Ну, не знаю что, —
       например:
              выбрать день
                     самый синий,
и чтоб на улицах
              улыбающиеся милиционеры
всем
        в этот день
               раздавали апельсины.
Если это дорого —
              можно выбрать дешевле,
                     проще.
Например:
       чтоб старики,
              безработные,
                     неучащаяся детвора
в 12 часов
       ежедневно
              собирались на Советской
                     площади,
троекратно кричали б:
       ура!
              ура!
                     ура!
Ведь все другие вопросы
              более или менее ясны́.
И относительно хлеба ясно,
              и относительно мира ведь.
Но этот
              кардинальный вопрос
                     относительно весны
нужно
          во что бы то ни стало
                     теперь же урегулировать.

1923

Универсальный ответ

Мне
       надоели ноты —
много больно пишут что-то.
Предлагаю
       без лишних фраз
универсальный ответ —
              всем зараз.
Если
       нас
              вояка тот или иной
захочет
       спровоцировать войной, —
наш ответ:
нет!
А если
       даже в мордобойном вопросе
руку протянут —
              на конференцию, мол,
                     просим, —
всегда
ответ:
       да!
Если
       держава
              та или другая
ультиматумами пугает, —
наш ответ:
нет!
А если,
       не пугая ультимативным видом,
просят:
       – Заплатим друг, другу по обидам, —
всегда
ответ:
       да!
Если
       концессией
              или чем прочим
хотят
       на шею насесть рабочим, —
наш ответ:
нет!
А если
       взаимно,
              вскрыв мошну тугую,
предлагают:
       – Давайте
              честно поторгуем! —
всегда
ответ:
       да!
Если
       хочется
              сунуть рыло им
в то,
       кого судим,
              кого милуем, —
наш ответ:
нет!
Если
       просто
              попросят
                     одолжения ради —
простите такого-то —
       дурак-дядя, —
всегда
ответ:
       да!
Керзон,
       Пуанкаре,
              и еще кто́ там?!
Каждый из вас
              пусть не поленится
и, прежде
       чем испускать зряшние ноты,
прочтет
       мое стихотвореньице.

1923

Воровский

Сегодня,
       пролетариат,
              гром голосов раскуй,
забудь
       о всепрощенье-воске.
Приконченный
              фашистской шайкой воровско́й
в последний раз
              Москвой
                     пройдет Воровский.
Сколько не станет…
              Сколько не стало…
Скольких – в клочья…
              Скольких – в дым…
Где б ни сдали.
              Чья б ни сдала.
Мы не сдали,
              мы не сдадим.
Сегодня
       гнев
              скругли
                     в огромный
                     бомбы мяч.
Сегодня
       голоса́
              размолний штычьим блеском.
В глазах
       в капиталистовых маячь.
Чертись
       по королевским занавескам.
Ответ
       в мильон шагов
              пошли
                     на наглость нот.
Мильонную толпу
              у стен кремлевских вызмей.
Пусть
       смерть товарища
              сегодня
подчеркнет
бессмертье
       дела коммунизма.

1923

Молодая гвардия

Дело земли —
       вертеться.
Литься —
       дело вод.
Дело
       молодых гвардейцев —
бег,
       галоп
              вперед.
Жизнь шажком
              стара́ нам.
Бего́м
       под знаменем алым.
Комсомольским
              миллионным тараном
вперед!
       Но этого мало.
Полка́ми
       по по́лкам книжным,
чтоб буквы
       и то смяло.
Мысль
       засеем
              и выжнем.
Вперед!
       Но этого мало.
Через самую
высочайшую высь
махни атакующим валом.
Новым
       чувством
              мысль
будоражь!
       Но и этого мало.
Ковром
       вселенную взвей.
Моль
       из вселенной
              выбей!
Вели
       лететь
              левей
всей
       вселенской
              глыбе!

1923

Нордерней

Дыра дырой,
       ни хорошая, ни дрянная —
немецкий курорт,
       живу в Нордернее.
Небо
       то луч,
              то чайку роняет.
Море
       блестящей, чем ручка дверная.
Полон рот
красот природ:
то волны
       приливом
              полберега выроют,
то краб,
       то дельфинье выплеснет тельце,
то примусом волны фосфоресцируют,
то в море
       закат
              киселем раскиселится.
Тоска!..
Хоть бы,
       что ли,
              громовий раскат.
Я жду не дождусь
              и не в силах дождаться,
но верую в ярую,
              верую в скорую.
И чудится:
       из-за островочка
              кронштадтцы
уже выплывают
              и целят «Авророю».
Но море в терпенье,
              и буре не вывести.
Волну
       и не гладят ветровы пальчики.
По пляжу
       впластались в песок
              и в ленивости
купальщицы млеют,
              млеют купальщики.
И видится:
       буря вздымается с дюны.
«Купальщики,
       жиром набитые бочки,
спасайтесь!
       Покроет,
              измелет
                     и сдунет.
Песчинки – пули,
              песок – пулеметчики».
Но пляж
       буржуйкам
              ласкает подошвы.
Но ветер,
       песок
              в ладу с грудастыми.
С улыбкой:
       – как всё в Германии дешево! —
валютчики
       греют катары и астмы.
Но это ж,
       наверно,
              красные роты.
Шаганья знакомая разноголосица.
Сейчас на табльдотчиков,
                     сейчас на табльдоты
накинутся,
       врежутся,
              ринутся,
                     бросятся.
Но обер
       на барыню
              косится рабьи:
фашистский
       на барыньке
              знак муссолинится.
Сося
       и вгрызаясь в щупальцы крабьи,
глядят,
              как в море
                     закатище вклинится.
Чье сердце
       октябрьскими бурями вымыто,
тому ни закат,
              ни моря рёволицые,
тому ничего,
              ни красот,
                     ни климатов,
не надо —
       кроме тебя,
              Революция!

4 августа 1923 г., Нордерней

Киев

Лапы елок,
       лапки,
              лапушки…
Все в снегу,
       а теплые какие!
Будто в гости
              к старой,
                     старой бабушке
я
       вчера
              приехал в Киев.
Вот стою
       на горке
              на Владимирской.
Ширь вовсю —
              не вымчать и перу!
Та к
       когда-то,
              рассиявшись в выморозки,
Киевскую
       Русь
              оглядывал Перун.
А потом —
       когда
              и кто,
                     не помню толком,
только знаю,
       что сюда вот
              по́ льду,
да и по воде,
       в порогах,
              волоком —
шли
       с дарами
              к Диру и Аскольду.
Дальше
       било солнце
              куполам в литавры.
– На колени, Русь!
       Согнись и стой. —
До сегодня
       нас
              Владимир гонит в лавры.
Плеть креста
       сжимает
              каменный святой.
Шли
       из мест
              таких,
                     которых нету глуше, —
прадеды,
       прапрадеды
              и пра пра пра!..
Много
       всяческих
              кровавых безделушек
здесь у бабушки
              моей
                 по берегам Днепра.
Был убит
       и снова встал Столыпин,
памятником встал,
              вложивши пальцы в китель.
Снова был убит,
       и вновь
              дрожали липы
от пальбы
       двенадцати правительств.
А теперь
       встают
              с Подола
                     дымы,
ижевская грудь
       гудит,
              котлами грета.
Не святой уже —
       другой,
              земной Владимир
крестит нас
       железом и огнем декретов.
Даже чуть
       зарусофильствовал
              от этой шири!
Русофильство,
       да другого сорта.
Вот
      моя
          рабочая страна,
                  одна
                        в огромном мире.
– Эй!
       Пуанкаре!
              возьми нас?..
                     Черта!
Пусть еще
       последний,
              старый батька
содрогает
       плачем
              лавры звонницы.
Пусть
       еще
              врезается с Крещатика
волчий вой:
       «Даю-беру червонцы!»
Наша сила —
       правда,
              ваша —
                     лаврьи звоны.
Ваша —
       дым кадильный,
              наша —
                     фабрик дым.
Ваша мощь —
       червонец,
              наша —
              стяг червонный.
– Мы возьмем,
       займем
              и победим.
Здравствуй
       и прощай, седая бабушка!
Уходи с пути!
       скорее!
              ну-ка!
Умирай, старуха,
       спекулянтка,
              на́божка.
Мы идем —
       ватага юных внуков!

1924

Ух, и весело!

О скуке
       на этом свете
Гоголь
       говаривал много.
Много он понимает —
этот самый ваш
               Гоголь!
В СССР
       от веселости
стонут
       целые губернии и волости.
Например,
       со смеха
              слёзы потопом
на крохотном перегоне
от Киева до Конотопа.
Свечи
      кажут
            язычьи кончики.
11 ночи.
       Сидим в вагончике.
Разговор
       перекидывается сам
от бандитов
       к Брынским лесам.
Остановят поезд —
       минута паники.
И мчи
       в Москву,
              укутавшись в подштанники.
Осоловели;
       поезд
              темный и душный,
и легли,
       попрятав червонцы
              в отдушины.
4 утра.
       Скок со всех ног.
Стук
       со всех рук:
«Вставай!
       Открывай двери!
Чай, не зимняя спячка.
              Не медведи-звери!»
Где-то
       с перепугу
              загрохотал наган,
у кого-то
       в плевательнице
              застряла нога.
В двери
       новый стук
              раздраженный.
Заплакали
       разбуженные
              дети и жены.
Будь что будет…
       Жизнь —
              на ниточке!
Снимаю цепочку,
              и вот…
Ласковый голос:
              «Купите открыточки,
пожертвуйте
       на воздушный флот!»
Сон
       еще
              не сошел с сонных,
ищут
       радостно
              карманы в кальсонах.
Черта
       вытащишь
              из голой ляжки.
Наконец,
       разыскали
              копеечные бумажки.
Утро,
       вдали
              петухи пропели…
– Через сколько
       лет
              соберет он на пропеллер?
Спрашиваю,
       под плед
              засовывая руки:
– Товарищ сборщик,
              есть у вас внуки?
– Есть, —
       говорит.
              – Так скажите
                     внучке,
чтоб с тех собирала,
              – на ком брючки.
А этаким способом
              – через тысячную ночку —
соберете
       разве что
              на очки летчику. —
Наконец,
       задыхаясь от смеха,
поезд
       взял
              и дальше поехал.
К чему спать?
              Позевывает пассажир.
Сны эти
       только
              нагоняют жир.
Человеческим
       происхождением
              гордятся простофили.
А я
       сожалею,
              что я
                     не филин.
Как филинам полагается,
              не предаваясь сну,
ждал бы
       сборщиков,
              влезши на сосну.

1924

Комсомольская

Смерть —

не сметь!

Строит,
       рушит,
              кроит
                     и рвет,
тихнет,
       кипит
              и пенится,
гудит,
       говорит,
              молчит
                     и ревет —
юная армия:
       ленинцы.
Мы
       новая кровь
              городских жил,
тело нив,
ткацкой идей
              нить.
Ленин —
       жил,
Ленин —
       жив,
Ленин —
       будет жить.
Залили горем.
       Свезли в мавзолей
частицу Ленина —
              тело.
Но тленью не взять —
       ни земле,
              ни золе —
первейшее в Ленине —
              дело.
Смерть,
       косу положи!
Приговор лжив.
С таким
       небесам
              не блажить.
Ленин —
       жил.
Ленин —
       жив.
Ленин —
       будет жить.
Ленин —
       жив
              шаганьем Кремля —
вождя
       капиталовых пленников.
Будет жить,
       и будет
              земля
гордиться именем:
              Ленинка.
Еще
       по миру
              пройдут мятежи —
сквозь все межи
коммуне
       путь проложить.
Ленин —
       жил.
Ленин —
       жив.
Ленин —
       будет жить.
К сведению смерти,
              старой карги,
гонящей в могилу
              и старящей:
«Ленин» и «Смерть» —
              слова-враги.
«Ленин» и «Жизнь» —
              товарищи.
Тверже
       печаль держи.
Грудью
       в горе прилив.
Нам —
       не ныть.
Ленин —
       жил.
Ленин —
       жив.
Ленин —
       будет жить.
Ленин рядом.
       Вот
              он.
Идет
       и умрет с нами.
И снова
       в каждом рожденном рожден —
как сила,
       как знанье,
              как знамя.
Земля,
       под ногами дрожи.
За все рубежи
слова —
       взвивайтесь кружить.
Ленин —
       жил.
Ленин —
       жив.
Ленин —
       будет жить.
Ленин ведь
       тоже
              начал с азов, —
жизнь —
       мастерская геньина.
С низа лет,
              с класса низов —
рвись
       разгромадиться в Ленина.
Дрожите, дворцов этажи!
Биржа нажив,
будешь
       битая
              выть.
Ленин —
       жил.
Ленин —
       жив.
Ленин —
       будет жить.
Ленин
       больше
              самых больших,
но даже
       и это
              диво
создали всех времен
              малыши —
мы,
       малыши коллектива.
Мускул
       узлом вяжи.
Зубы-ножи —
в знанье —
       вонзай крошить.
Ленин —
       жил.
Ленин —
       жив.
Ленин —
       будет жить.
Строит,
рушит,
кроит
и рвет,
тихнет,
       кипит
              и пенится,
гудит,
       молчит,
              говорит
                     и ревет —
юная армия:
       ленинцы.
Мы
       новая кровь
              городских жил,
тело нив,
ткацкой идей
              нить.
Ленин —
       жил.
Ленин —
       жив.
Ленин —
       будет жить.

31 марта 1924 г.

Юбилейное

Александр Сергеевич,
        разрешите представиться.
                                     Маяковский.
Дайте руку!
         Вот грудная клетка.
                          Слушайте,
                           уже не стук, а стон:
тревожусь я о нем,
                 в щенка смирённом львенке.
Я никогда не знал,
       что столько
              тысяч тонн
в моей
       позорно легкомыслой головенке.
Я тащу вас.
       Удивляетесь, конечно?
Стиснул?
       Больно?
              Извините, дорогой.
У меня,
       да и у вас,
              в запасе вечность.
Что нам
       потерять
              часок-другой?!
Будто бы вода —
       давайте
              мчать, болтая,
будто бы весна —
       свободно
              и раскованно!
В небе вон
       луна
              такая молодая,
что ее
       без спутников
              и выпускать рискованно.
Я
       теперь
       свободен
              от любви
                     и от плакатов.
Шкурой
       ревности медведь
              лежит когтист.
Можно
       убедиться,
              что земля поката, —
сядь
       на собственные ягодицы
              и катись!
Нет,
       не навяжусь в меланхолишке черной,
да и разговаривать не хочется
              ни с кем.
Только
       жабры рифм
              топырит учащённо
у таких, как мы,
              на поэтическом песке.
Вред – мечта,
              и бесполезно грезить,
надо
       весть
              служебную нуду.
Но бывает —
       жизнь
              встает в другом разрезе,
и большое
       понимаешь
              через ерунду.
Нами
       лирика
              в штыки
              неоднократно атакована,
ищем речи
       точной
              и нагой.
Но поэзия —
              пресволочнейшая штуковина:
существует —
              и ни в зуб ногой.
Например,
       вот это —
              говорится или блеется?
Синемордое,
              в оранжевых усах,
Навуходоносором
       библейцем —
«Коопсах».
Дайте нам стаканы!
       знаю
              способ старый
в горе
       дуть винище,
              но смотрите —
                     из
выплывают
       Red и White Star’ы[4]
с ворохом
       разнообразных виз.
Мне приятно с вами, —
       рад,
              что вы у столика
Муза это
       ловко
              за язык вас тянет.
Как это
       у вас
              говаривала Ольга?..
Да не Ольга!
       из письма
              Онегина к Татьяне.
– Дескать,
       муж у вас
              дурак
                     и старый мерин,
я люблю вас,
       будьте обязательно моя,
я сейчас же
       утром должен быть уверен,
что с вами днем увижусь я. —
Было всякое:
       и под окном стояние,

пи́сьма,
       тряски нервное желе.
Вот
       когда
              и горевать не в состоянии —
это,
       Александр Сергеич,
              много тяжелей.
Айда, Маяковский!
              Маячь на юг!
Сердце
       рифмами вымучь —
вот
       и любви пришел каюк,
дорогой Владим Владимыч.
Нет,
       не старость этому имя!
Ту́шу
       вперед стремя́,
я
       с удовольствием
              справлюсь с двоими,
а разозлить —
       и с тремя.
Говорят —
я темой и-н-д-и-в-и-д-у-а-л-е-н!
Entre nous…[5]
       чтоб цензор не нацыкал.
Передам вам —
       говорят —
              видали
даже
       двух
              влюбленных членов ВЦИКа.
Вот —
       пустили сплетню,
              тешат душу ею.

Александр Сергеич,
              да не слушайте ж вы их!
Может,
       я
              один
                     действительно жалею,
что сегодня
       нету вас в живых.
Мне
       при жизни
              с вами
                     сговориться б надо.
Скоро вот
       и я
              умру
                     и буду нем.
После смерти
       нам
              стоять почти что рядом:
вы на Пе,
       а я
              на эМ.
Кто меж нами?
              с кем велите знаться?!
Чересчур
       страна моя
              поэтами нища́.
Между нами
       – вот беда —
              позатесался На́дсон.
Мы попросим,
       чтоб его
              куда-нибудь
                     на Ща!
А Некрасов
       Коля,
сын покойного Алеши, —
он и в карты,
       он и в стих,
              и так
                     неплох на вид.
Знаете его?
       вот он
              мужик хороший.
Этот
       нам компания —
              пускай стоит.
Что ж о современниках?!
Не просчитались бы,
       за вас
              полсотни о́тдав.
От зевоты
       скулы
              разворачивает аж!
Дорогойченко,
       Герасимов,
              Кириллов,
                     Родов —
какой
       однаробразный пейзаж!
Ну Есенин,
       мужиковствующих свора.
Смех!
       Коровою
              в перчатках лаечных.
Раз послушаешь…
              но это ведь из хора!
Балалаечник!
Надо,
       чтоб поэт
              и в жизни был мастак.
Мы крепки,
              как спирт в полтавском штофе.
Ну, а что вот Безыменский?!
                     Так…
ничего…
       морковный кофе.
Правда,
       есть
              у нас
                     Асеев
                     Колька.
Этот может.
       Хватка у него
              моя.
Но ведь надо
       заработать сколько!
Маленькая,
       но семья.
Были б живы —
       стали бы
              по Лефу соредактор.
Я бы
       и агитки
              вам доверить мог.
Раз бы показал:
       – вот так-то, мол,
              и так-то…
Вы б смогли —
       у вас
              хороший слог.
Я дал бы вам
       жиркость
              и су́кна,
в рекламу б
       выдал
              гумских дам.
(Я даже
       ямбом подсюсюкнул,
чтоб только
       быть
              приятней вам.)
Вам теперь
       пришлось бы
              бросить ямб картавый.
Нынче
       наши перья —
              штык
                     да зубья вил, —
битвы революций
              посерьезнее «Полтавы»,
и любовь
       пограндиознее
              онегинской любви.
Бойтесь пушкинистов.
              Старомозгий Плюшкин,
перышко держа,
       полезет
              с перержавленным.
– Тоже, мол,
       у лефов
              появился
                     Пушкин.
Вот арап!
       а состязается —
              с Державиным…
Я люблю вас,
       но живого,
              а не мумию.
Навели
       хрестоматийный глянец.
Вы
       по-моему́
              при жизни
                     – думаю —
тоже бушевали.
              Африканец!
Сукин сын Дантес!
              Великосветский шкода.
Мы б его спросили:
              – А ваши кто родители?
Чем вы занимались
              до 17-го года? —
Только этого Дантеса бы и видели.
Впрочем,
       что ж болтанье!
              Спиритизма вроде.
Так сказать,
       невольник чести…
              пулею сражен…
Их
       и по сегодня
              много ходит —
всяческих
       охотников
              до наших жен.
Хорошо у нас
       в Стране Советов.
Можно жить,
       работать можно дружно.
Только вот
       поэтов,
              к сожаленью, нету —
впрочем, может,
              это и не нужно.
Ну, пора:
       рассвет
              лучища выкалил.
Как бы
       милиционер
              разыскивать не стал.
На Тверском бульваре
              очень к вам привыкли.
Ну, давайте,
       подсажу
              на пьедестал.
Мне бы
       памятник при жизни
              полагается по чину.
Заложил бы
       динамиту
              – ну-ка,
                     дрызнь!
Ненавижу
       всяческую мертвечину!
Обожаю
       всяческую жизнь!

1924

Севастополь – Ялта

В авто
       насажали
              разных армян,
рванулись —
              и мы в пути.
Дорога до Ялты
              будто роман:
все время
       надо крутить.
Сначала
       авто
              подступает к горам,
охаживая кря́жевые.
Вот так и у нас
              влюбленья пора:
наметишь —
              и мчишь, ухаживая.
Авто
       начинает
              по солнцу трясть,
то жаренней ты,
              то варённей:
так сердце
       тебе
              распаляет страсть,
и грудь —
              раскаленной жаровней.
Привал,
       шашлык,
              не вяжешь лык,
с кружением
       нету сладу.
У этих
       у самых
              гроздьев шашлы —
совсем поцелуйная сладость.
То солнечный жар,
              то ущелий тоска, —
не верь
       ни единой версийке.
Который москит
              и который мускат,
и кто персюки́
       и персики?
И вдруг вопьешься,
              любовью залив
и душу,
       и тело,
              и рот.
Так разом
       встают
              облака и залив
в разрыве
       Байдарских ворот.
И сразу
       дорога
              нудней и нудней,
в туннель,
       тормозами тужась.
Вот куча камня,
              и церковь над ней —
ужасом
       всех супружеств.
И снова
       почти
              о скалы скулой,
с боков
       побелелой глядит.
Так ревность
       тебя
              обступает скалой —
за камнем
       любовник бандит.
А дальше —
       тишь;
              крестьяне, корпя,
лозой
       разделали скаты.
Так,
       свой виноградник
              по́том кропя,
и я
       рисую плакаты.
Пото́м,
       пропылясь,
              проплывают года,
труся́т
       суетнею мышиной,
и лишь
       развлекает
              семейный скандал
случайно
       лопнувшей шиной.
Когда ж
       окончательно
              это доест,
распух
       от моторного гвалта —
– Стоп! —
       И склепом
              отдельный подъезд:
– Пожалте
       червонец!
              Ялта.

1924

Владикавказ – Тифлис

Только
       нога
              ступила в Кавказ,
я вспомнил,
       что я —
              грузин.
Эльбрус,
       Казбек.
              И еще —
                     как вас?!
На гору
       горы грузи!
Уже
       на мне
              никаких рубах.
Бродягой, —
              один архалух.
Уже
       подо мной
                     такой карабах,
что Ройльсу —
              и то б в похвалу.
Было:
       с ордой,
              загорел и носат,
старее
       всего старья,
я влез,
       веков девятнадцать назад,
вот в этот самый
              в Дарьял.
Лезгинщик
       и гитарист душой,
в многовековом поту,
я землю
       прошел
              и возделал мушо́й
отсюда
       по самый Батум.
От этих дел
              не вспомнят ни зги.
История —
              врун даровитый,
бубнит лишь,
       что были
              царьки да князьки:
Ираклии,
       Нины,
              Давиды.
Стена —
       и то
              знакомая что-то.
В тахтах
       вот этой вот башни —
я помню:
       я вел
              Руставели Шо́той
с царицей
       с Тамарою
              шашни.
А после
       катился,
              костями хрустя,
чтоб в пену
       Тереку врыться.
Да это что!
       Любовный пустяк!
И лучше
       резвилась царица.
А дальше
       я видел —
              в пробоину скал
вот с этих
       тропиночек узких
на сакли,
       звеня,
              опускались войска
золотопогонников русских.
Лениво
       от жизни
              взбираясь ввысь,
гитарой
       душу отверз —
«Мхолот шен эртс
              рац, ром чемтвис
Моуция
       маглидган гмертс…»[6]
И утро свободы
              в кровавой росе
сегодня
       встает поодаль.
И вот
       я мечу,
              я, мститель Арсен,
бомбы
       5-го года.
Живились
       в пажах
              князёвы сынки,
а я
       ежедневно
              и наново
опять вспоминаю
              все синяки
от плеток
       всех Алихановых.
И дальше
       история наша
              хмура́.
Я вижу
       правящих кучку.
Какие-то люди,
              мутней, чем Кура́,
французов чмокают в ручку.
Двадцать,
       а может,
              больше веков
волок
       угнетателей узы я,
чтоб только
              под знаменем большевиков
воскресла
              свободная Грузия.
Да,
       я грузин,
              но не старенькой нации,
забитой
       в ущелье в это.
Я —
       равный товарищ
              одной Федерации
грядущего мира Советов.
Еще
       омрачается
              день иной
ужасом
       крови и яри.
Мы бродим,
       мы
              еще
              не вино,
ведь мы еще
       только мадчари.
Я знаю:
       глупость – эдемы и рай!
Но если
       пелось про это,
должно быть,
              Грузию,
радостный край,
подразумевали поэты.
Я жду,
       чтоб аэро
              в горы взвились.
Как женщина,
       мною
              лелеема
надежда,
       что в хвост
              со словом «Тифлис»
вобьем
       фабричные клейма.
Грузин я,
       но не кинто озорной,
острящий
       и пьющий после.
Я жду,
       чтоб гудки
              взревели зурной,
где шли
       лишь кинто
              да ослик.
Я чту
       поэтов грузинских дар,
но ближе
       всех песен в мире,
мне ближе
       всех
              и зурн
                     и гитар
лебедок
       и кранов шаири.
Строй
       во всю трудовую прыть,
для стройки
              не жаль ломаний!
Если
       даже
              Казбек помешает —
                             срыть!
Все равно
       не видать
              в тумане.

1924

Тамара и Демон

От этого Терека
       в поэтах
              истерика.
Я Терек не видел.
       Большая потерийка.
Из омнибуса
       вразвалку
сошел,
       поплевывал
              в Терек с берега,
совал ему
       в пену
             палку.
Чего же хорошего?
       Полный развал!
Шумит,
       как Есенин в участке.
Как будто бы
       Терек
              сорганизовал,
проездом в Боржом,
              Луначарский.
Хочу отвернуть
       заносчивый нос
и чувствую:
       стыну на грани я,
овладевает
       мною
              гипноз,
воды
       и пены играние.
Вот башня,
              револьвером
                     небу к виску,
разит
       красотою нетроганой.
Поди,
       подчини ее
              преду искусств —
Петру Семенычу
       Когану.
Стою,
       и злоба взяла меня,
что эту
       дикость и выступы
с такой бездарностью
              я
              променял
на славу,
       рецензии,
              диспуты.
Мне место
       не в «Красных нивах»,
              а здесь,
и не построчно,
       а даром
реветь
       стараться в голос во весь,
срывая
       струны гитарам.
Я знаю мой голос:
       паршивый тон,
но страшен
       силою ярой.
Кто видывал,
       не усомнится,
              что
я
был бы услышан Тамарой.
Царица крепится,
              взвинчена хоть,
величественно
              делает пальчиком.
Но я ей
       сразу:
       – А мне начхать,
царица вы
       или прачка!
Тем более
       с песен —
              какой гонорар?!
А стирка —
       в семью копейка.
А даром
       немного дарит гора:
лишь воду —
       поди,
              попей-ка! —
Взъярилась царица,
              к кинжалу рука.
Козой,
       из берданки ударенной.
Но я ей
       по-своему,
              вы ж знаете как —
под ручку…
       любезно…
              – Сударыня!
Чего кипятитесь,
              как паровоз?
Мы
       общей лирики лента.
Я знаю давно вас,
       мне
              много про вас
говаривал
       некий Лермонтов.
Он клялся,
       что страстью
              и равных нет…
Таким мне
       мерещился образ твой.
Любви я заждался,
              мне 30 лет.
Полюбим друг друга.
       Попросту.
Да так,
       чтоб скала
              распостелилась в пух.
От черта скраду
       и от бога я!
Ну что тебе Демон?
              Фантазия!
                     Дух!
К тому ж староват —
              мифология.
Не кинь меня в пропасть,
              будь добра.
От этой ли
              струшу боли я?
Мне
       даже
              пиджак не жаль ободрать,
а грудь и бока —
              тем более.
Отсюда
       дашь
              хороший удар —
и в Терек
       замертво треснется.
В Москве
       больнее спускают…
              куда!
ступеньки считаешь —
       лестница.
Я кончил,
       и дело мое сторона.
И пусть,
       озверев от помарок,
про это
       пишет себе Пастернак,
А мы…
       соглашайся, Тамара! —
История дальше
       уже не для книг.
Я скромный,
       и я
              бастую.
Сам Демон слетел,
       подслушал,
       и сник,
и скрылся,
       смердя
              впустую.
К нам Лермонтов сходит,
                     презрев времена.
Сияет —
       «Счастливая парочка!»
Люблю я гостей.
              Бутылку вина!
Налей гусару, Тамарочка!

1924

Посмеемся!

СССР!
       Из глоток из всех,
да так,
       чтоб врагу аж смяться,
сегодня
       раструбливай
              радостный смех —
нам
       можно теперь посмеяться!
Шипели: «Погибнут
              через день, другой,
в крайности —
              через две недели!»
Мы
       гордо стоим,
       а они дугой
изгибаются.
       Ливреи надели.
Бились
       в границы Советской страны:
«Не допустим
       и к первой годовщине!»
Мы
       гордо стоим,
              а они —
       штаны
в берлинских подвалах чинят.
Ллойд-Джорджи
       ревели
              со своих постов!
«Узурпаторы!
       Бандиты!
              Воришки!»
Мы
       гордо стоим,
              а они – раз сто
слетали,
       как еловые шишки!
Они
       на наши
              голодные дни
радовались,
       пожевывая пончики.
До урожаев
       мы доживаем,
              а они
последние дожевали
              мильончики!
Злорадничали:
       «Коммунистам
              надежды нет:
погибнут
       не в мае, так в июне».
А мы,
       мы – стоим.
              Мы – на 7 лет
ближе к мировой коммуне!
Товарищи,
       вовсю
              из глоток из всех —
да так, чтоб врагам
       аж смяться,
сегодня
       раструбливайте
              радостный смех!
Нам
       есть над чем посмеяться!

1924

Выволакивайте будущее!

Будущее
       не придет само,
если
       не примем мер.
За жабры его, – комсомол!
За хвост его, – пионер!
Коммуна
       не сказочная принцесса,
чтоб о ней
       мечтать по ночам.
Рассчитай,
       обдумай,
              нацелься —
и иди
       хоть по мелочам.
Коммунизм
       не только
у земли,
       у фабрик в поту.
Он и дома
       за столиком,
в отношеньях,
       в семье,
              в быту.
Кто скрипит
       матершиной смачной
целый день,
       как немазаный воз,
тот,
       кто млеет
              под визг балалаечный,
тот
       до будущего
              не дорос.
По фронтам
       пулеметами такать —
не в этом
       одном
              война!
И семей
       и квартир атака
угрожает
       не меньше
              нам.
Кто не выдержал
              натиск домашний,
спит
       в уюте
              бумажных роз, —
до грядущей
       жизни мощной
тот
       пока еще
              не дорос.
Как и шуба,
       и время тоже —
проедает
       быта моль ее.
Наших дней
       залежалых одёжу
перетряхни, комсомолия!

1925

Из цикла «Париж»

Город

Один Париж —
       адвокатов,
              казарм,
другой —
       без казарм и без Эррио.
Не оторвать
       от второго
              глаза —
от этого города серого.
Со стен обещают
       «Un verre de Koto
donne de l'ènergie»[7].
Вином любви
       каким
              и кто
мою взбудоражит жизнь?
Может,
       критики
              знают лучше.
Может,
       их
              и слушать надо.
Но кому я, к черту, попутчик!
Ни души
       не шагает
              рядом.

Как раньше,
       свой
              раскачивай горб
впереди
       поэтовых арб —
неси,
       один,
              и радость,
                     и скорбь,
и прочий
       людской скарб.
Мне скучно
       здесь
              одному
                     впереди, —
поэту
       не надо многого, —
пусть
       только
              время
                     скорей родит
такого, как я,
       быстроногого.
Мы рядом
       пойдем
              дорожной пыльцой.
Одно
       желанье
              пучит:
мне скучно —
       желаю
              видеть в лицо,
кому это
       я
              попутчик?!
«Je suis un chameau»,
       в плакате стоят
литеры,
       каждая – фут.
Совершенно верно:
       «je suis», —
              это
              «я»,
a «chameau» —
       это «я верблюд».
Лиловая туча,
       скорей нагнись,
меня
       и Париж полей,
чтоб только
       скорей
              зацвели огни
длиной
       Елисейских полей.
Во всё огонь —
       и небу в темь
и в чернь промокшей пыли.
В огне
       жуками
              всех систем
жужжат
       автомобили.
Горит вода,
       земля горит,
горит
       асфальт
              до жжения,
как будто
       зубрят
       фонари
таблицу умножения.
Площадь
       красивей
              и тысяч
                     дам-болонок.
Эта площадь
       оправдала б
              каждый город.
Если б был я
       Вандомская колонна,
я б женился
       на Place de la Concorde[8].

1925

Верлен и Сезан

Я стукаюсь
       о стол,
              о шкафа острия —
четыре метра ежедневно мерь.
Мне тесно здесь
              в отеле Istria —
на коротышке
              rue Campagne-Première[9].
Мне жмет.
       Парижская жизнь не про нас —
в бульвары
       тоску рассыпай.
Направо от нас —
              Boulevard Montparnasse[10],
налево —
       Boulevard Baspail[11].
Хожу и хожу,
       не щадя каблука, —
хожу
       и ночь и день я, —
хожу трафаретным поэтом, пока
в глазах
       не встанут виденья.

Туман – парикмахер,
       он делает гениев —
загримировал
       одного
              бородой —
Добрый вечер, m-r Тургенев.
Добрый вечер, m-me Виардо.
Пошел:
       «За что боролись?
              А Рудин?..
А вы,
       именье
              возьми подпальни…»
Мне
       их разговор эмигрантский
              нуден,
и юркаю
       в кафе от скульни.
Да.
       Это он,
              вот эта сова —
не тронул
       великого
              тлен.
Приподнял шляпу:
       «Comment ça va,
cher camarade Verlaine?»[12]
Откуда вас знаю?
       Вас знают все.
И вот
       довелось состукаться.
Лет сорок
       вы тянете
              свой абсент
из тысячи репродукций.
Я раньше
       вас
              почти не читал,

а нынче —
       вышло из моды, —
и рад бы прочесть —
              не поймешь ни черта:
по-русски дрянь, —
       переводы.
Не злитесь, —
       со мной,
              должно быть, и вы
знакомы
       лишь понаслышке.
Поговорим
       о пустяках путевых,
о нашинском ремеслишке.
Теперь
       плохие стихи —
              труха.
Хороший —
       себе дороже.
С хорошим
       и я б
              свои потроха
сложил
       под забором
              тоже.
Бумаги
       гладь
              облевывая
пером,
       концом губы —
поэт,
       как блядь рублевая,
живет
       с словцом любым.
Я жизнь
       отдать
              за сегодня
              рад.
Какая это громада!
Вы чуете
       слово —
              пролетариат? —
ему
       грандиозное надо.
Из кожи
       надо
              вылазить тут,
а нас —
       к журнальчикам
              премией.
Когда ж поймут,
       что поэзия —
                     труд,
что место нужно
       и время ей.
«Лицом к деревне» —
              заданье дано, —
за гусли,
       поэты-други!
Поймите ж —
              лицо у меня
                     одно —
оно лицо,
       а не флюгер.
А тут и ГУС
       отверзает уста:
вопрос не решен.
       «Который?
Поэт?
       Так ведь это ж —
              просто кустарь,
простой кустарь,
       без мотора».
Перо
       такому
              в язык вонзи,
прибей
       к векам кунсткамер.
Ты врешь.
       Еще
              не найден бензин,
что движет
       сердец кусками.
Идею
       нельзя
              замешать на воде.
В воде
       отсыреет идейка.
Поэт
       никогда
              и не жил без идей.
Что я —
       попугай?
              индейка?
К рабочему
       надо
              идти серьезней —
недооценили их мы.
Поэты,
       покайтесь,
              пока не поздно,
во всех
       отглагольных рифмах.
У нас
       поэт
              событья берет —
опишет
       вчерашний гул,
а надо
       рваться
              в завтра,
                     вперед,
чтоб брюки
       трещали
              в шагу.
В садах коммуны
       вспомнят о барде —
какие
       птицы
              зальются им?
Что,
       будет
              с веток
                     товарищ Вардин
рассвистывать
       свои резолюции?!
За глотку возьмем.
              «Теперь поори,
несбитая быта морда!»
И вижу,
       зависть
              зажглась и горит
в глазах
       моего натюрморта.
И каплет
       с Верлена
              в стакан слеза.
Он весь —
       как зуб на сверле́.
Тут
       к нам
              подходит
                     Поль Сезан:
«Я
       так
              напишу вас, Верлен».
Он пишет.
       Смотрю,
                     как краска свежа.
Monsieur,
       простите вы меня,
у нас
       старикам,
              как под хвост вожжа,
бывало
       от вашего имени.
Бывало —
       сезон,
              наш бог – Ван-Гог,
другой сезон —
              Сезан.
Теперь
       ушли от искусства
                     вбок —
не краску любят,
              а сан.
Птенцы —
       у них
              молоко на губах, —
а с детства
       к смирению падки.
Большущее имя взяли
              АХРР,
а чешут
       ответственным
              пятки.
Небось
       не напишут
              мой портрет, —
не трут
       понапрасну
                     кисти.
Ведь то же
       лицо как будто, —
              ан нет,
рисуют
       кто поцекистей.
Сезан
       остановился на линии,
и весь
       размерсился – тронутый.
Париж,
       фиолетовый,
              Париж в анилине,
вставал
       за окном «Ротонды».

1925

Notre-Dame[13]

Другие здания
       лежат,
              как грязная кора,
в воспоминании
       о Notre-Dame'e.
Прошедшего
       возвышенный корабль,
о время зацепившийся
              и севший на мель.
Раскрыли дверь —
              тоски тяжелей;
желе
       из железа —
              нелепее.
Прошли
       сквозь монаший
              служилый елей
в соборное великолепие.
Читал
       письмена,
              украшавшие храм,
про боговы блага
              на небе.
Спускался в партер,
              подымался к хорам,
              смотрел удобства
       и мебель.
Я вышел —
       со мной
              переводчица-дура,
щебечет
       бантиком-ротиком:
«Ну, как вам
       нравится архитектура?
Какая небесная готика!»
Я взвесил все
       и обдумал, —
              ну вот:
он лучше Блаженного Васьки.
Конечно,
       под клуб не пойдет —
              темноват, —
об этом не думали
       классики.
Не стиль…
       Я в этих делах не мастак.
Не дался
       старью на съедение.
Но то хорошо,
       что уже места
готовы тебе
       для сидения.
Его
       ни к чему
              перестраивать заново —
приладим
       с грехом пополам,
а в наших —
       ни стульев нет,
              ни орга́нов.
Копнёшь —
       одни купола.
И лучше б оркестр,
              да игра дорога —
сначала
       не будет финансов, —
а то ли дело
       когда орга́н —
играй
       хоть пять сеансов.
Ясно —
       репертуар иной —
фокстроты,
       а не сопенье.
Нельзя же
       французскому госкино
духовные песнопения.
А для рекламы —
       не храм,
              а краса —
старайся
       во все тяжкие.
Электрорекламе —
              лучший фасад:
меж башен
       пустить перетяжки,
да буквами разными:
              «Signe de Zoro»[14]
чтоб буквы бежали,
              как мышь.
Такая реклама
       так заорет,
что видно
       во весь Boulmiche[15].
А если
       и лампочки
              вставить в глаза
химерам
       в углах собора,
тогда —
       никто не уйдет назад:
       подряд —
              битковые сборы!
Да, надо
       быть
              бережливым тут,
ядром
       чего
              не попортив.
В особенности,
              если пойдут
громить
       префектуру
              напротив.

1925

Версаль

По этой
       дороге,
              спеша во дворец,
бесчисленные Людовики
трясли
       в шелках
              золоченых каретц
телес
       десятипудовики.
И ляжек
       своих
              отмахав шатуны,
по ней,
       марсельезой пропет,
плюя на корону,
              теряя штаны,
бежал
       из Парижа
              Капет.
Теперь
       по ней
              веселый Париж
гоняет
       авто рассияв, —
кокотки,
       рантье, подсчитавший барыш,
американцы
       и я.
Версаль.
       Возглас первый:
«Хорошо жили стервы!»
Дворцы
       на тыщи спален и зал —
и в каждой
       и стол
              и кровать.
Таких
       вторых
       и построить нельзя —
хоть целую жизнь
              воровать!
А за дворцом,
       и сюды
              и туды,
чтоб жизнь им
       была
              свежа,
пруды,
       фонтаны,
              и снова пруды
с фонтаном
       из медных жаб.
Вокруг,
       в поощренье
              жантильных манер,
дорожки
       полны стату́ями —
везде Аполлоны,
       а этих
              Венер
безруких, —
       так целые уймы.
А дальше —
       жилья
              для их Помпаду́рш —
Большой Трианон
              и Маленький.
Вот тут
       Помпадуршу
              водили под душ,
вот тут
       помпадуршины спаленки.
Смотрю на жизнь —
              ах, как не нова!
Красивость —
       аж дух выматывает!
Как будто
       влип
              в акварель Бенуа,
к каким-то
       стишкам Ахматовой.
Я все осмотрел,
              поощупал вещи.
Из всей
       красотищи этой
мне
       больше всего
              понравилась трещина
на столике
       Антуанетты.
В него
       штыка революции
              клин
вогнали,
       пляша под распевку,
когда
       санкюлоты
              поволокли
на эшафот
       королевку.
Смотрю,
       а все же —
              завидные видики!
Сады завидные —
              в розах!
Скорей бы
       культуру
              такой же выделки,
но в новый,
       машинный ро́змах!
В музеи
       вот эти
              лачуги б вымести!
Сюда бы —
       стальной
              и стекольный
рабочий дворец
       миллионной вместимости, —
такой,
       чтоб и глазу больно.
Всем,
       еще имеющим
       купоны
              и монеты,
всем царям —
       еще имеющимся —
              в назидание:
с гильотины неба,
              головой Антуанетты
солнце
       покатилось
              умирать на зданиях.
Расплылась
       и лип
              и каштанов толпа,
слегка
       листочки ворся.
Прозрачный
       вечерний
              небесный колпак
закрыл
       музейный Версаль.

1925

Прощание
(Кафе)

Обыкновенно
       мы говорим:
все дороги
       приводят в Рим.
Не так
       у монпарнасца.
Готов поклясться.
И Рем
       и Ромул,
       и Ремул и Ром
в «Ротонду» придут
       или в «Дом»[16].
В кафе
       идут
              по сотням дорог,
плывут
       по бульварной реке.
Вплываю и я:
       «Garçon,
              un grog
americain!»[17]

Сначала
       слова,
              и губы,
                     и скулы
кафейный гомон сливал.
Но вот
       пошли
              вылупляться из гула
и лепятся
       фразой
              слова.
«Тут
       проходил
              Маяковский давеча,
хромой —
       не видали рази?»
«А с кем он шел?»
              «С Николай Николаичем».
«С каким?»
       «Да с великим князем!»
«С великим князем?
              Будет врать!
Он кругл
       и лыс,
              как ладонь.
Чекист он,
       послан сюда
              взорвать…»
«Кого?»
       «Буа-дю-Булонь[18].
Езжай, мол, Мишка…»
              Другой поправил:
«Вы врете,
       противно слушать!
Совсем и не Мишка он,
              а Павел.
Бывало, сядем —
       Павлуша! —

а тут же
       его супруга,
              княжна,
брюнетка,
       лет под тридцать…»
«Чья?
       Маяковского?
              Он не женат».
«Женат —
       и на императрице».
«На ком?
       Ее ж расстреляли…»
              «И он
поверил…
       Сделайте милость!
Ее ж Маяковский спас
              за трильон!
Она же ж
       омолодилась!»
Благоразумный голос:
              «Да нет,
вы врете —
       Маяковский – поэт».
«Ну, да, —
       вмешалось двое саврасов, —
в конце
       семнадцатого года
в Москве
       чекой конфискован Некрасов
и весь
       Маяковскому отдан.
Вы думаете —
       сам он?
              Сбондил до йот —
весь стих,
       с запятыми,
              скраден.
Достанет Некрасова
              и продает —
червонцев по десять
              на день».
Где вы,
       свахи?
              Подымись, Агафья!
Предлагается
       жених невиданный.
Видано ль,
       чтоб человек
              с такою биографией
был бы холост
       и старел невыданный?!
Париж,
       тебе ль,
              столице столетий,
к лицу
       эмигрантская нудь?
Смахни
       за ушми
              эмигрантские сплетни.
Провинция! —
       не продохнуть.
Я вышел
       в раздумье —
              черт его знает!
Отплюнулся —
              тьфу, напасть!
Дыра
       в ушах
              не у всех сквозная —
другому
       может запасть!
Слушайте, читатели,
              когда прочтете,
что с Черчиллем
       Маяковский
              дружбу вертит
или
       что женился я
              на кулиджевской тете,
то, покорнейше прошу, —
              не верьте.

1925

Прощанье

В авто,
последний франк разменяв.
– В котором часу на Марсель? —
Париж
       бежит,
              провожая меня,
во всей
       невозможной красе.
Подступай
       к глазам,
              разлуки жижа,
сердце
       мне
              сантиментальностью расквась!
Я хотел бы
       жить
              и умереть в Париже,
если б не было
       такой земли —
              Москва.

1925

Из цикла «Стихи об Америке»

6 монахинь

Воздев
       печеные
              картошки личек,
черней,
       чем негр,
              не видавший бань,
шестеро благочестивейших католичек
влезло
       на борт
              парохода «Эспань».
И сзади
       и спереди
              ровней, чем веревка.
Шали,
       как с гвоздика,
              с плеч висят,
а лица
       обвила
              белейшая гофрировка,
как в пасху
       гофрируют
              ножки поросят.
Пусть заполнится годами
              жизни квота —
стоит
       только
              вспомнить это диво,
раздирает
       рот
              зевота
шире Мексиканского залива.
Трезвые,
       чистые,
              как раствор борной,
вместе,
       эскадроном, садятся есть.
Пообедав, сообща
              скрываются в уборной.
Одна зевнула —
              зевают шесть.
Вместо известных
              симметричных мест,
где у женщин выпуклость, —
              у этих выем:
в одной выемке —
              серебряный крест,
в другой – медали
       со Львом
              и с Пием.
Продрав глазенки
       раньше, чем можно, —
в раю
       (ужо!)
              отоспятся лишек, —
оркестром без дирижера
шесть дорожных
       вынимают
              евангелишек.
Придешь ночью —
сидят и бормочут.
Рассвет в розы —
бормочут, стервозы!
И днем,
       и ночью, и в утра, и в полдни
сидят
       и бормочут,
              дуры господни.
Если ж
       день
              чуть-чуть
                     помрачнеет с виду,
сойдут в кабину,
       12 галош
наденут вместе
       и снова выйдут,
и снова
       идет
              елейный скулёж.
Мне б
       язык испанский!
              Я б спросил, взъяренный:
– Ангелицы,
       попросту
              ответ поэту дайте —
если
       люди вы,
       то кто ж
              тогда
                     воро́ны?
А если
       вы вороны,
              почему вы не летаете?
Агитпропщики!
              не лезьте вон из кожи.
Весь земной
              обревизуйте шар.
Самый
       замечательный безбожник
не придумает
              кощунственнее шарж!
Радуйся, распятый Иисусе,
не слезай
              с гвоздей своей доски,
а вторично явишься —
       сюда
              не суйся —
всё равно:
       повесишься с тоски!

1925

Атлантический океан

Испанский камень
              слепящ и бел,
а стены —
       зубьями пил.
Пароход
       до двенадцати
              уголь ел
и пресную воду пил.
Повел
       пароход
              окованным носом
и в час,
сопя,
       вобрал якоря
              и понесся.
Европа
       скрылась, мельчась.
Бегут
       по бортам
              водяные глыбы,
огромные,
       как года́.
Надо мною птицы,
              подо мною рыбы,
а кругом —
       вода.
Недели
       грудью своей атлетической —
то работяга,
       то в стельку пьян —
вздыхает
       и гремит
              Атлантический
океан.
«Мне бы, братцы,
к Сахаре подобраться…
Развернись и плюнь —
пароход внизу.
Хочу топлю,
хочу везу.
Выходи сухой —
сварю ухой.
Людей не надо нам —
малы к обеду.
Не трону…
       ладно…
пускай едут…»
Волны
       будоражить мастера́:
детство выплеснут;
       другому —
              голос милой.
Ну, а мне б
       опять
              знамена простирать!
Вон —
       пошло,
              затарахтело,
                     загромило!
И снова
       вода
              присмирела сквозная,
и нет
       никаких сомнений ни в ком.
И вдруг,
       откуда-то —
              черт его знает! —
встает
       из глубин
              воднячий Ревком.
И гвардия капель —
              воды партизаны —
взбираются
       ввысь
              с океанского рва,
до неба метнутся
              и падают заново,
порфиру пены в клочки изодрав.
И снова
              спаялись во́ды в одно,
волне
       повелев
              разбурлиться вождем.
И прет волнища
       с-под тучи
              на дно —
приказы
       и лозунги
              сыплет дождем.
И волны
клянутся
всеводному Цику
оружие бурь
       до победы не класть.
И вот победили —
              экватору в циркуль
Советов-капель бескрайняя власть.
Последних волн небольшие митинги
шумят
       о чем-то
              в возвышенном стиле.
И вот
       океан
              улыбнулся умытенький
и замер
       на время
              в покое и в штиле.
Смотрю за перила.
              Старайтесь, приятели!
Под трапом,
       нависшим
              ажурным мостком,
при океанском предприятии
потеет
       над чем-то
              волновий местком.
И под водой
       деловито и тихо
дворцом
       растет
              кораллов плетенка,
чтоб легше жилось
              трудовой китихе
с рабочим китом
              и дошкольным китенком.
Уже
       и луну
              положили дорожкой.
Хоть прямо
       на пузе,
              как по́ суху, лазь.
Но враг не сунется —
       в небо
              сторожко
глядит,
       не сморгнув,
              Атлантический глаз.
То стынешь
       в блеске лунного лака,
то стонешь,
       облитый пеною ран.
Смотрю,
       смотрю —
              и всегда одинаков,
любим,
       близок мне океан.
Вовек
       твой грохот
              удержит ухо.
В глаза
       тебя
              опрокинуть рад.
По шири,
       по делу,
              по крови,
                     по духу —
моей революции
       старший брат.

1925

Мелкая философия на глубоких местах

Превращусь
       не в Толстого, так в толстого, —
ем,
       пишу,
              от жары балда.
Кто над морем не философствовал?
Вода.
Вчера
       океан был злой,
              как черт,
сегодня
       смиренней
              голубицы на яйцах.
Какая разница!
       Все течет…
Все меняется.
Есть
       у воды
              своя пора:
часы прилива,
              часы отлива.
А у Стеклова
       вода
              не сходила с пера.
Несправедливо.
Дохлая рыбка
              плывет одна.
Висят
       плавнички,
              как подбитые крылышки.
Плывет недели,
       и нет ей —
              ни дна,
ни покрышки.
Навстречу
       медленней, чем тело тюленье,
пароход из Мексики,
       а мы —
              туда.
Иначе и нельзя.
       Разделение
труда.
Это кит – говорят.
       Возможно и так.
Вроде рыбьего Бедного —
       обхвата в три.
Только у Демьяна усы наружу,
       а у кита
внутри.
Годы – чайки.
       Вылетят в ряд —
и в воду —
       брюшко рыбешкой пичкать.
Скрылись чайки.
       В сущности говоря,
где птички?
Я родился,
       рос,
              кормили соскою, —
жил,
       работал,
              стал староват…
Вот и жизнь пройдет,
              как прошли Азорские
острова.

3 июля 1925 г., Атлантический океан

Блек энд уайт

Если
       Гавану
              окинуть мигом —
рай-страна,
              страна что надо.
Под пальмой
       на ножке
              стоят фламинго.
Цветет
       коларио
              по всей Ведадо.
В Гаване
       все
              разграничено четко:
у белых доллары,
              у черных – нет.
Поэтому
       Вилли
              стоит со щеткой
у «Энри Клей энд Бок, лимитед».
Много
       за жизнь
              повымел Вилли —
одних пылинок
              целый лес, —
поэтому
       волос у Вилли
              вылез,
поэтому
       живот у Вилли
              влез.
Мал его радостей тусклый спектр:
шесть часов поспать на боку,
да разве что
       вор,
              портово́й инспектор,
кинет
       негру
              цент на бегу.
От этой грязи скроешься разве?
Разве что
       стали б
              ходить на голове.
И то
       намели бы
              больше грязи:
волосьев тыщи,
       а ног —
              две.
Рядом
       шла
              нарядная Прадо.
То звякнет,
       то вспыхнет
              трехверстный джаз.
Дурню покажется,
              что и взаправду
бывший рай
       в Гаване как раз.
В мозгу у Вилли
       мало извилин,
мало всходов,
       мало посева.
Одно-
       единственное
              вызубрил Вилли
тверже,
       чем камень
              памятника Масео:
«Белый
       ест
              ананас спелый,
черный —
       гнилью моченый.
Белую работу
       делает белый,
черную работу —
       черный».
Мало вопросов Вилли сверлили.
Но один был
       закорюка из закорюк.
И когда
       вопрос этот
              влезал в Вилли,
щетка
       падала
              из Виллиных рук.
И надо же случиться,
              чтоб как раз тогда
к королю сигарному
              Энри Клей
пришел,
       белей, чем облаков стада,
величественнейший из сахарных королей.
Негр
       подходит
              к туше дебелой:
«Ай бэг ёр па́рдон, мистер Брэгг!
Почему и сахар,
              белый-белый,
должен делать
              черный негр?
Черная сигара
              не идет в усах вам —
она для негра
              с черными усами.
А если вы
       любите
              кофий с сахаром,
то сахар
       извольте
              делать сами».
Такой вопрос
       не проходит даром.
Король
       из белого
              становится желт.
Вывернулся
       король
              сообразно с ударом,
выбросил обе перчатки
              и ушел.
Цвели
       кругом
       чудеса ботаники.
Бананы
       сплетали
              сплошной кров.
Вытер
       негр
              о белые подштанники
руку,
       с носа утершую кровь.
Негр
       посопел подбитым носом,
поднял щетку,
              держась за скулу.
Откуда знать ему,
              что с таким вопросом
надо обращаться
       в Коминтерн,
              в Москву?

5 июля 1925 г., Гавана

Тропики
(Дорога Вера-Круц – Мехико-сити)

Смотрю:
       вот это —
              тропики.
Всю жизнь
       вдыхаю наново я.
А поезд
       прет торопкий
сквозь пальмы,
              сквозь банановые.
Их силуэты-веники
встают рисунком тошненьким:
не то они – священники,
не то они – художники.
Аж сам
       не веришь факту:
из всей бузы и вара
встает
       растенье – кактус
трубой от самовара.
А птички в этой печке
красивей всякой меры.
По смыслу —
       воробейчики,
а видом —
       шантеклеры.
Но прежде чем
       осмыслил лес
и бред,
       и жар,
              и день я —
и день
       и лес исчез
без вечера
       и без
              предупрежденья.
Где горизонта борозда?!
Все линии
       потеряны.
Скажи,
       которая звезда
и где
       глаза пантерины?
Не счел бы
       лучший казначей
звезды́
       тропических ночей,
настолько
       ночи августа
звездой набиты
       нагусто.
Смотрю:
       ни зги, ни тропки.
Всю жизнь
       вдыхаю наново я.
А поезд прет
       сквозь тропики,
сквозь запахи
       банановые.

1926

Мексика

О, как эта жизнь читалась взасос!
Идешь.
       Наступаешь на́ ноги.
В руках
       превращается
              ранец в лассо,
а клячи пролеток —
       мустанги.
Взаправду
       игрушечный
              рос магазин,
ревел
       пароходный гудок.
Сейчас же
       сбегу
              в страну мокасин —
лишь сбондю
       рубль и бульдог.
А сегодня —
       это не умора.
Сколько миль воды
       винтом нарыто, —
и встает
       живьем
              страна Фениамора
Купера
       и Майн Рида.
Рев сирен,
       кончается вода.
Мы прикручены
       к земле
              о локоть локоть.
И берет
       набитый «Лефом»
              чемодан
Монтигомо
       Ястребиный Коготь.
Глаз торопится слезой налиться.
Как? чему я рад? —
– Ястребиный Коготь!
       Я ж
              твой «Бледнолицый
Брат».
Где товарищи?
       чего таишься?
Помнишь,
       из-за клумбы
стрелами
       отравленными
              в Кутаисе
били
       мы
              по кораблям Колумба? —
Цедит
       злобно
              Коготь Ястребиный,
медленно,
       как треснувшая крынка:
– Нету краснокожих – истребили
гачупи́ны с гри́нго.
Ну, а тех из нас,
       которых
              пульки
пощадили,
       просвистевши мимо,
кабаками
       кактусовый «пульке»
добивает
       по 12-ти сантимов.
Заменила
       чемоданов куча
стрелы,
       от которых
              никуда не деться… —
Огрызнулся
       и пошел,
              сомбреро нахлобуча
вместо радуги
       из перьев
              птицы Ке́тцаль.
Года и столетья!
       Как ни коси́те
склоненные головы дней, —
корявые камни
       Мехико-сити
прошедшее вышепчут мне.
Это
       было
              так давно,
                     как будто не было.
Бабушки столетних попугаев
              не запомнят.
Здесь
       из зыби озера
              вставал Пуэбло,
дом-коммуна
       в десять тысяч комнат.
И золото
       между озерных зыбей
лежало,
       аж рыть не надо вам.
Чего еще,
       живи,
              бронзовей,
вторая сестра Элладова!
Но очень надо
       за морем
              белым,
чего индейцу не надо.
Жадна
       у белого
              Изабелла,
жена
       короля Фердинанда.
Тяжек испанских пушек груз.
Сквозь пальмы,
       сквозь кактусы лез
по этой дороге
       из Вера-Круц
генерал
       Эрнандо Корте́с.
Пришел.
       Вода студеная
              хочет
вскипеть кипятком
              от огня.
Дерутся
       72 ночи
и 72 дня.
Хранят
       краснокожих
              двумордые идолы.
От пушек
       не видно вреда.
Как мышь на сало,
       прельстясь на титулы,
своих
       Моктецума преда́л.
Напрасно,
       разбитых
              в отряды спаяв,
Гвате́мок
       в озерной воде
       мок.
Что
       против пушек
              стреленка твоя!..
Под пытками
       умер Гвате́мок.
И вот стоим,
       индеец да я,
товарищ
       далекого детства.
Он умер,
       чтоб в бронзе
              веками стоять
наискосок от полпредства.
Внизу
       громыхает
              столетий орда,
и горько стоять индейцу.
Что́ братьям его,
       рабам,
              чехарда
всех этих Хуэрт
              и Диэцов?..
Прошла
       годов трезначная сумма.
Героика
       нынче не тема.
Пивною маркой стал Моктецума,
пивной маркой —
       Гвате́мок.
Буржуи
       всё
       под одно стригут.
Вконец обесцветили мир мы.
Теперь
       в утешенье земле-старику
лишь две
       конкурентки фирмы.
Ни лиц пожелтелых,
              ни солнца одеж.
В какую
       огромную лупу,
в какой трущобе
       теперь
              найдешь
сарапе и Гваделупу?
Что Рига, что Мехико —
              родственный жанр.
Латвия
       тропического леса.
Вся разница:
       зонтик в руке у рижан,
а у мексиканцев
       «Смит и Ве́ссов».
Две Латвии
       с двух земных боков —
различные собой они
лишь тем,
       что в Мексике
              режут быков
в театре,
       а в Риге —
              на бойне.
И совсем как в Риге,
              около пяти,
проклиная
       мамову опеку,
фордом
       разжигая жениховский аппетит,
кружат дочки
       по Чапультапеку.
А то,
       что тут урожай фуража,
что в пальмы земля разодета,
так это от солнца, —
       сиди
              и рожай
бананы и президентов.
Наверху министры
       в бриллиантовом огне.
Под —
       народ.
              Голейший зад виднеется.
Без штанов,
       во-первых, потому, что нет,
во-вторых, —
       не полагается:
              индейцы.
Обнищало
       моктецумье племя,
              и стоит оно
там,
       где город
              выбег
                     на окраины прощаться
перед вывеской
       муниципальной:
              «Без штанов
в Мехико-сити
       вход воспрещается».
Пятьсот
       по Мексике
              нищих племен,
а сытый
       с одним языком:
одной рукой выжимает в лимон,
одним запирает замком.
Нельзя
       борьбе
              в племена рассекаться.
Нищий с нищими
              рядом!
Несись
       по земле
              из страны мексиканцев,
роднящий крик:
              «Камарада!»
Голод
       мастер людей равнять.
Каждый индеец,
              кто гол.
В грядущем огне
              родня-головня
ацтек,
       метис
              и креол.
Мильон не угробят богатых лопаты.
Страна!
       Поди,
              покори ее!
Встают
       взамен одного Запаты
Гальваны,
       Морено,
              Кари́о.
Сметай
       с горбов
              толстопузых обузу,
ацтек,
       креол
              и метис!
Скорей
       над мексиканским арбузом,
багровое знамя, взметись!

20 июля 1925 г. Мехико-сити

Мексика – Нью-Йорк

Бежала
       Мексика
              от буферов
горящим,
       сияющим бредом.
И вот
       под мостом
              река или ров,
делящая
       два Ларедо.
Там доблести —
       скачут,
              коня загоня,
в пятак
       попадают
              из кольта,
и скачет конь,
       и брюхо коня
о колкий кактус исколото.
А здесь
       железо —
              не расшатать!
Ни воли,
       ни жизни,
              ни нерва вам!
И сразу
       рябит
              тюрьма решета
вам
       для знакомства
              для первого.
По рельсам
       поезд сыпет,
под рельсой
       шпалы сыпятся.
И гладью
       Миссисипи
под нами миссисипится.
По бокам
       поезда
              не устанут сновать:
или хвост мелькнет,
              или нос.
На боках поездных
              страновеют слова:
«Сан-Луис»,
       «Мичига́н»,
              «Иллино́йс»!
Дальше, поезд,
       огнями расцвеченный!
Лез,
       обгоняет,
              храпит.
В Нью-Йорк несется
              «Тве́нти се́нчери
экспресс».
       Курьерский!
              Рапи́д!
Кругом дома,
              в этажи затеряв
путей
       и проволок множь.
Теряй шапчонку,
              глаза задеря,
все равно —
       ничего не поймешь!

1926

Бродвей

Асфальт – стекло.
              Иду и звеню.
Леса и травинки —
              сбриты.
На север
       с юга
              идут авеню,
на запад с востока —
              стриты.
А между —
       (куда их строитель завез!) —
дома
       невозможной длины.
Одни дома
       длиною до звезд,
другие —
       длиной до луны.
Янки
       подошвами шлепать
              ленив:
простой
       и курьерский лифт.
В 7 часов
       человечий прилив,
в 17 часов —
       отлив.
Скрежещет механика,
              звон и гам,
а люди
       немые в звоне.
И лишь замедляют
              жевать чуингам,
чтоб бросить:
       «Мек моней?»
Мамаша
       грудь
              ребенку дала.
Ребенок,
       с каплями из носу,
сосет
       как будто
              не грудь, а долла́р —
занят
       серьезным
              бизнесом.
Работа окончена.
       Тело обвей
в сплошной
       электрический ветер.
Хочешь под землю —
              бери собвей,
на небо —
       бери элевейтер.
Вагоны
       едут
              и дымам под рост,
и в пятках
       домовьих
              трутся,
и вынесут
       хвост
              на Бруклинский мост,
и спрячут
       в норы
              под Гудзон.
Тебя ослепило,
       ты
              осовел.
Но,
       как барабанная дробь,
из тьмы
       по темени:
              «Кофе Максве́л
гуд
       ту ди ласт дроп».
А лампы
       как станут
              ночь копать,
ну, я доложу вам —
              пламечко!
Налево посмотришь —
              мамочка мать!
Направо —
       мать моя мамочка!
Есть что поглядеть московской братве.
И за́ день
       в конец не дойдут.
Это Нью-Йорк.
       Это Бродвей.
Гау ду ю ду!
Я в восторге
       от Нью-Йорка города.
Но
       кепчонку
              не сдерну с виска.
У советских
       собственная гордость:
на буржуев
       смотрим свысока.

6 августа 1925 г., Нью-Йорк

Свидетельствую

Вид индейцев таков:
пернат,
       смешон
              и нездешен.
Они
       приезжают
              из первых веков
сквозь лязг
       «Пенсильвэниа Сте́йшен».
Им
       Ку́лиджи
              пару пальцев суют.
Снимают
       их
              голливудцы.
На крыши ведут
       в ресторанный уют.
Под ними,
       гульбу разгудевши свою,
нью-йоркские улицы льются.
Кто их радует?
       чем их злят?
О чем их дума?
       куда их взгляд?
Индейцы думают:
       «Ишь —
              капитал!
Ну и дома́ застроил.
Всё отберем
       ни за пятак
при
       социалистическом строе.
Сначала
       будут
              бои клокотать.
А там
       ни вражды,
              ни начальства!
Тишь
       да гладь
              да божья благодать —
сплошное луначарство.
Иными
       рейсами
              вспенятся воды;
пойдут
       пароходы зажаривать,
сюда
       из Москвы
              возить переводы
произведений Жарова.
И радио —
       только мгла легла —
правду-матку вызвенит.
Придет
       и расскажет
              на весь вигвам,
в чем
       красота
              жизни.
И к правде
       пойдет
              индейская рать,
вздымаясь
       знаменной уймою…»
Впрочем,
       зачем
              про индейцев врать?
Индейцы
       про это
              не думают.
Индеец думает:
       «Там,
              где черно
воде
       у моста в оскале,
плескался
       недавно
              юркий челнок
деда,
       искателя скальпов.
А там,
       где взвит
              этажей коробо́к
и жгут
       миллион киловатт, —
стоял
       индейский
              военный бог,
брюхат
       и головат.
И все,
       что теперь
              вокруг течет,
все,
       что отсюда видимо, —
все это
       вытворил белый черт,
заморская
       белая ведьма.
Их
       всех бы
              в лес прогнать
                     в один,
и мы чтоб
       с копьем гонялись…»
Поди
       под такую мысль
              подведи
классовый анализ.
Мысль человечья
              много сложней,
чем знают
       у нас
              о ней.
Тряхнув
       оперенья нарядную рядь
над пастью
       облошаделой,
сошли
       и – пока!
              пошли вымирать.
А что им
       больше
              делать?
Подумай
       о новом агит-винте.
Винти,
       чтоб задор не гас его.
Ждут.
       Переводи, Коминтерн,
расовый гнев
              на классовый.

1926

Небоскреб в разрезе

Возьми
       разбольшущий
              дом в Нью-Йорке,
взгляни
       насквозь
              на зданье на то.
Увидишь —
       старейшие
              норки да каморки —
совсем
       дооктябрьский
              Елец аль Конотоп.
Первый —
       ювелиры,
              караул бессменный,
замок
       зацепился ставням о бровь.
В сером
       герои кино,
              полисмены,
лягут
       собаками
              за чужое добро.
Третий —
       спят бюро-конторы.
Ест
       промокашки
              рабий пот.
Чтоб мир
       не забыл,
              хозяин который,
на вывесках
       золотом
              «Вильям Шпрот».
Пятый.
       Подсчитав
              приданные сорочки,
мисс
       перезрелая
              в мечте о женихах.
Вздымая грудью
              ажурные строчки,
почесывает
       пышных подмышек меха.
Седьмой.
       Над очагом
              домашним
                     высясь,
силы сберегши
       спортом смолоду,
сэр
       своей законной ми́ссис,
узнав об измене,
              кровавит морду.
Десятый.
       Медовый.
              Пара легла.
Счастливей,
       чем Ева с Адамом были.
Читают
       в «Таймсе»
              отдел реклам:
«Продажа в рассрочку автомобилей».
Тридцатый.
       Акционеры
              сидят увлечены,
делят миллиарды,
       жадны и озабочены.
Прибыль
       треста
              «изготовленье ветчины
из лучшей
       дохлой
              чикагской собачины».
Сороковой.
       У спальни
              опереточной дивы.
В скважину
       замочную,
              сосредоточив прыть,
чтоб Ку́лидж дал развод,
       детективы
мужа
       должны
              в кровати накрыть.
Свободный художник,
              рисующий задочки,
дремлет в девяностом,
              думает одно:
как бы ухажнуть
       за хозяйской дочкой —
да так,
       чтоб хозяину
              всучить полотно.
А с крыши стаял
       скатертный снег.
Лишь ест
       в ресторанной выси
большие крохи
       уборщик-негр,
а маленькие крошки —
       крысы.
Я смотрю,
       и злость меня берет
на укрывшихся
       за каменный фасад.
Я стремился
       за 7000 верст вперед,
а приехал
       на 7 лет назад.

1925

Порядочный гражданин

Если глаз твой
       врага не видит,
пыл твой выпили
       нэп и торг,
если ты
       отвык ненавидеть, —
приезжай
       сюда,
              в Нью-Йорк.
Чтобы, в мили улиц опутан,
в боли игл
       фонарных ежей,
ты прошел бы
       со мной
              лилипутом
у подножия
       их этажей.
Видишь —
       вон
              выгребают мусор —
на объедках
       с детьми пронянчиться,
чтоб в авто,
       обгоняя «бусы»,
ко дворцам
       неслись бриллиантщицы.
Загляни
       в окошки в эти —
здесь
       наряд им вышили княжий.
Только
       сталью глушит элевейтер
хрип
       и кашель
              чахотки портняжей.
А хозяин —
       липкий студень —
с мордой,
       вспухшей на радость чирю́,
у работницы
       щупает груди:
«Кто понравится —
              удочерю!
Двести дам
       (если сотни мало),
грусть
       сгоню
              навсегда с очей!
Будет
       жизнь твоя —
              Ку́ни-Айланд,
луна-парк
       в миллиард свечей».
Уведет —
       а назавтра
              зве́рья,
волчья банда
       бесполых старух
проститутку —
       в смолу и в перья,
и опять
       в смолу и в пух.
А хозяин
       в отеле Пла́за,
через рюмку
       и с богом сблизясь,
закатил
       в поднебесье глазки:
«Се́нк'ю
       за хороший бизнес!»
Успокойтесь,
       вне опасения
ваша трезвость,
       нравственность,
              дети,
барабаны
       «армий спасения»
вашу
       в мир
              трубят добродетель.
Бог
       на вас
              не разукоризнится:
с вас
       и маме их —
              на платок,
и ему
       соберет для ризницы
божий ме́наджер,
       поп Платон.
Клоб полиций
       на вас не свалится.
Чтобы ты
       добрел, как кулич,
смотрит сквозь холеные пальцы
на тебя
       демократ Кули́дж.
И, елозя
       по небьим сводам
стражем ханжества,
       центов
              и сала,
пялит
       руку
              ваша свобода
над тюрьмою
       Элис-Айланд.

1925

Вызов

Горы злобы
       аж ноги гнут.
Даже
       шея вспухает зобом.
Лезет в рот,
       в глаза и внутрь.
Оседая,
       влезает злоба.
Весь в огне.
       Стою на Риверсайде.
Сбоку
       фордами
              штурмуют мрака форт.
Небоскребы
       локти скручивают сзади,
впереди
       американский флот.
Я смеюсь
       над их атакою тройною.
Ники Картеры
       мою
              недоглядели визу.
Я
       полпред стиха —
              и я
                     с моей страной
вашим штатишкам
       бросаю вызов.
Если
       кроха протухла,
              пле́снится,
выбрось
       весь
              прогнившей кус.
Сплюнул я,
       не доев и месяца
вашу доблесть,
       законы,
              вкус.
Посылаю к чертям свинячим
все доллары
       всех держав.
Мне бы
       кончить жизнь
              в штанах,
                     в которых начал,
ничего
       за век свой
              не стяжав.
Нам смешны
       дозволенного зоны.
Взвод мужей,
       остолбеней,
              цинизмом поражен!
Мы целуем
       – беззаконно! —
              над Гудзоном
ваших
       длинноногих жен.
День наш
       шумен.
              И вечер пышен.
Шлите
       сыщиков
              в щелки слушать.
Пьем,
       плюя
              на ваш прогибишен,
ежедневную
       «Белую лошадь».
Вот и я
       стихом побрататься
прикатил и вбиваю мысли,
не боящиеся депортаций:
ни сослать их нельзя
              и не выселить.
Мысль
       сменяют слова,
              а слова —
              дела,
и глядишь,
       с небоскребов города,
раскачав,
       в мостовые
              вбивают тела —
Вандерлипов,
       Рокфеллеров,
              Фордов.
Но пока
       доллар
              всех поэм родовей.
Обирая,
       лапя,
              хапая,
выступает,
       порфирой надев Бродвей,
капитал —
       его препохабие.

1925

Бруклинский мост

Издай, Кули́дж,
радостный клич!
На хорошее
       и мне не жалко слов.
От похвал
       красней,
              как флага нашего мате́рийка,
хоть вы
       и разъюнайтед стетс
                                  оф
Америка.
Как в церковь
       идет
            помешавшийся верующий,
как в скит
       удаляется,
              строг и прост, —
так я
       в вечерней
              сереющей мерещи
вхожу,
       смиренный, на Бру́клинский мост.
Как в город
       в сломанный
              прет победитель
на пушках – жерлом
       жирафу под рост —
так, пьяный славой,
              так жить в аппетите,
влезаю,
       гордый,
              на Бруклинский мост.
Как глупый художник
              в мадонну музея
вонзает глаз свой,
              влюблен и остр,
так я,
       с поднебесья,
              в звезды усеян,
смотрю
       на Нью-Йорк
              сквозь Бруклинский мост.
Нью-Йорк
       до вечера тяжек
              и душен,
забыл,
       что тяжко ему
              и высо́ко,
и только одни
       домовьи души
встают
       в прозрачном свечении о́кон.
Здесь
       еле зудит
              элевейтеров зуд.
И только
       по этому
              тихому зуду
поймешь —
       поезда́
              с дребезжаньем ползут,
как будто
       в буфет убирают посуду.
Когда ж,
       казалось, с-под речки на́чатой
развозит
       с фабрики
              сахар лавочник, —
то
       под мостом проходящие мачты
размером
              не больше размеров булавочных.
Я горд
       вот этой
              стальною милей,
живьем в ней
       мои видения встали —
борьба
       за конструкции
       вместо стилей,
расчет суровый
       гаек
              и стали.
Если
       придет
              окончание света —
планету
       хаос
              разделает в лоск,
и только
       один останется
              этот
над пылью гибели вздыбленный мост,
то,
       как из косточек,
              тоньше иголок,
тучнеют
       в музеях стоя́щие
              ящеры,
так
       с этим мостом
              столетий геолог
сумел
       воссоздать бы
              дни настоящие.
Он скажет:
       – Вот эта
              стальная лапа
соединяла
       моря и прерии,
отсюда
       Европа
              рвалась на Запад,
пустив
       по ветру
              индейские перья.
Напомнит
       машину
              ребро вот это —
сообразите,
       хватит рук ли,
чтоб, став
       стальной ногой
              на Манге́тен,
к себе
       за губу
              притягивать Бру́клин?
По проводам
       электрической пряди —
я знаю —
       эпоха
              после пара —
здесь
       люди
              уже
              орали по радио,
здесь
       люди
              уже
              взлетали по аэро.
Здесь
       жизнь
              была
              одним – беззаботная,
другим —
       голодный
              протяжный вой.
Отсюда
       безработные
в Гудзон
       кидались
              вниз головой.
И дальше
       картина моя
              без загвоздки
по струнам-канатам,
              аж звездам к ногам.
Я вижу —
       здесь
              стоял Маяковский,
стоял
       и стихи слагал по слогам. —
Смотрю,
       как в поезд глядит эскимос,
впиваюсь,
       как в ухо впивается клещ.
Бру́клинский мост —
да…
       Это вещь!

1925

Кемп «Нит гедайге»

Запретить совсем бы
              ночи-негодяйке
выпускать
       из пасти
              столько звездных жал.
Я лежу, —
       палатка
              в Кемпе «Нит гедайге».
Не по мне все это.
       Не к чему…
              и жаль…
Взвоют
       и замрут сирены над Гудзоном,
будто бы решают:
              выть или не выть?
Лучше бы не выли.
              Пассажирам сонным
надо просыпаться,
       думать,
              есть,
                     любить…
Прямо
       перед мордой
              пролетает вечность —
бесконечночасый распустила хвост.
Были б все одеты,
              и в белье́, конечно,
если б время
       ткало
              не часы,
                     а холст.
Впрячь бы это
       время
              в приводной бы ре́мень, —
спустят
       с холостого —
              и чеши и сыпь!
Чтобы
       не часы показывали время,
а чтоб время
       честно
              двигало часы.
Ну, американец…
       тоже…
              чем гордится.
Втер очки Нью-Йорком.
       Видели его.
Сотня этажишек
              в небо городится.
Этажи и крыши —
       только и всего.
Нами
       через пропасть
              прямо к коммунизму
перекинут мост,
       длиною —
              во́ сто лет.
Что ж,
       с мостища с этого
              глядим с презрением вниз мы?
Кверху нос задрали?
       загордились?
              Нет.
Мы
       ничьей башки
              мостами не морочим.
Что такое мост?
       Приспособленье для простуд.
Тоже…
       без домов
              не проживете очень
на одном
       таком
              возвышенном мосту.
В мире социальном
       те же непорядки;
три доллара за́ день,
       на —
              и отвяжись.
А у Форда сколько?
       Что играться в прятки!
Ну, скажите, Ку́лидж, —
       разве это жизнь?
Много ль
       человеку
              (даже Форду)
              надо?
Форд —
       в мильонах фордов,
              сам же Форд —
                     в аршин.
Мистер Форд,
       для вашего,
              для высохшего зада
разве мало
       двух
              просторнейших машин?
Лишек —
       в М. К. X.
              Повесим ваш портретик.
Монумент
       и то бы
              вылепили с вас.
Кланялись бы детки,
       вас
              случайно встретив.
Мистер Форд —
       отдайте!
              Даст он…
                     Черта с два!
За палаткой
       мир
              лежит угрюм и темен.
Вдруг
       ракетой сон
              звенит в унынье в это:
«Мы смело в бой пойдем
за власть Советов…»
Ну, и сон приснит вам
              полночь-негодяйка!
Только сон ли это?
              Слишком громок сон.
Это
       комсомольцы
              Кемпа «Нит гедайге»
песней
       заставляют
              плыть в Москву Гудзон.

20 сентября 1925 г., Нью-Йорк

Домой!

Уходите, мысли, восвояси.
Обнимись,
       души и моря глубь.
Тот,
       кто постоянно ясен, —
тот,
       по-моему,
              просто глуп.
Я в худшей каюте
              из всех кают —
всю ночь надо мною
              ногами куют.
Всю ночь,
       покой потолка возмутив,
несется танец,
       стонет мотив:
«Маркита,
       Маркита,
Маркита моя,
зачем ты,
       Маркита,
не любишь меня…»
А зачем
       любить меня Марките?!
У меня
       и франков даже нет.
А Маркиту
       (толечко моргните!)
за́ сто франков
       препроводят в кабинет.
Небольшие деньги —
       поживи для шику —
нет,
интеллигент,
       взбивая грязь вихров,
будешь всучивать ей
       швейную машинку,
по стежкам
       строчащую
              шелка́ стихов.
Пролетарии
       приходят к коммунизму
              низом —
низом шахт,
       серпов
              и вил, —
я ж
       с небес поэзии
              бросаюсь в коммунизм,
потому что
       нет мне
              без него любви.
Все равно —
       сослался сам я
              или послан к маме —
слов ржавеет сталь,
       чернеет баса медь.
Почему
       под иностранными дождями
вымокать мне,
       гнить мне
              и ржаветь?
Вот лежу,
       уехавший за воды,
ленью
       еле двигаю
              моей машины части.
Я себя
       советским чувствую
              заводом,
вырабатывающим счастье.
Не хочу,
       чтоб меня, как цветочек с полян,
рвали
       после служебных тя́гот.
Я хочу,
       чтоб в дебатах
              потел Госплан,
мне давая
       задания на́ год.
Я хочу,
       чтоб над мыслью
              времен комиссар
с приказанием нависал.
Я хочу,
       чтоб сверхставками спе́ца
получало
       любовищу сердце.
Я хочу,
       чтоб в конце работы
              завком
запирал мои губы
       замком.
Я хочу,
       чтоб к штыку
              приравняли перо.
С чугуном чтоб
       и с выделкой стали
о работе стихов,
       от Политбюро,
чтобы делал
       доклады Сталин.
«Так, мол,
       и так…
              И до самых верхов
прошли
       из рабочих нор мы:
в Союзе
       Республик
              пониманье стихов
выше
       довоенной нормы…»

1925

Протекция
(Обывателиада в 3-х частях)

1

Обыватель Михин —
друг дворничихин.
Дворник Службин
с Фелицией в дружбе.
У тети Фелиции
лицо в милиции.

Квартхоз милиции
              Федор Овечко
имеет
       в совете
              нужного человечка.
Чин лица
       не упомнишь никак:
главшвейцар
       или помистопника.
А этому чину
       домами знакома
мамаша
       машинистки секретаря райкома.
У дочки ее
       большущие связи:
друг во ВЦИКе
       (шофер в автобазе!),
а Петров, говорят,
              развозит мужчину,
о котором
       все говорят шепоточком, —
маленького роста,
              огромного чина.
Словом —
       он…
              Не решаюсь…
              Точка.

2

Тихий Михин
пойдет к дворничихе.
«Прошу покорненько,
попросите дворника».
Дворник стукнется
к тетке заступнице.
Тетка Фелиция
шушукнет в милиции.
Квартхоз Овечко
замолвит словечко.
А главшвейцар —
да Винчи с лица,
весь в бороде,
       как картина в раме, —
прямо
       пойдет
              к машинисткиной маме.
Просьбу
       дочь
              предает огласке:
глазки да ласки,
              ласки да глазки…
Кого не ловили на такую аферу?
Куда ж удержаться простаку-шоферу!
Петров подождет,
       покамест,
              как солнце,
персонье лицо расперсонится:
– Простите, товарищ,
       извинений тысячка… —
И просит
       и молит, ласковей лани.
И чин снисходит:
       – Вот вам записочка. —
А в записке —
              исполнение всех желаний.

3

А попробуй —
полазий
без родственных связей!
Покроют дворники
словом черненьким.
Обложит белолицая
тетя Фелиция.
Подвернется нога,
перервутся нервы
у взвидевших наган
и усы милиционеровы.
В швейцарской судачат:
       – И не лезь к совету:
все на даче,
       никого нету. —
И мама сама
       и дитя-машинистка,
невинность блюдя,
       не допустят близко.
А разных главных
              неуловимо
шоферы
       возят и возят мимо.
Не ухватишь —
       скользкие, —
              не люди, а налимы.
«Без доклада воспрещается».
              Куда ни глянь,
«И пойдут они, солнцем палимы,
И застонут…».
       Дело дрянь!
Кто бы ни были
       сему виновниками
– сошка маленькая
       или крупный кит, —
разорвем
       сплетенную чиновниками
паутину кумовства,
       протекций,
              волокит.

1926

Любовь
(«Мир опять цветами оброс…»)

Мир
       опять
              цветами оброс,
у мира
       весенний вид.
И вновь
       встает
              нерешенный вопрос —
о женщинах
       и о любви.
Мы любим парад,
       нарядную песню.
Говорим красиво,
       выходя на митинг.
Но часто
       под этим,
              покрытый плесенью,
старенький-старенький бытик.
Поет на собранье:
       «Вперед, товарищи…»
А дома,
       забыв об арии сольной,
орет на жену,
       что щи не в наваре
и что
       огурцы
              плоховато просолены.
Живет с другой —
       киоск в ширину,
бельем —
       шантанная дива.
Но тонким чулком
              попрекает жену:
– Компрометируешь
              пред коллективом. —
То лезут к любой,
              была бы с ногами.
Пять баб
       переменит
              в течение суток.
У нас, мол,
       свобода,
              а не моногамия.
Долой мещанство
       и предрассудок!
С цветка на цветок
       молодым стрекозлом
порхает,
       летает
              и мечется.
Одно ему
       в мире
              кажется злом —
это
       алиментщица.
Он рад умереть,
экономя треть,
три года
       судиться рад:
и я, мол, не я,
и она не моя,
и я вообще
       кастрат.
А любят,
       так будь
              монашенкой верной —
тиранит
       ревностью
       всякий пустяк
и мерит
       любовь
              на калибр револьверный,
неверной
       в затылок
       пулю пустя.
Четвертый —
       герой десятка сражений!
а так,
       что любо-дорого,
бежит
       в перепуге
              от туфли жениной,
простой туфли Мосторга.
А другой
       стрелу любви
              иначе метит,
путает
       – ребенок этакий —
уловленье
       любимой
              в романические сети
с повышеньем
       подчиненной по тарифной
              сетке…
По женской линии
тоже вам не райские скинии.
Простенького паренька
подцепила
       барынька.
Он работать,
       а ее
              не удержать никак —
бегает за клёшем
              каждого бульварника.
Что ж,
       сиди
              и в плаче
                     Нилом нилься.
Ишь! —
       Жених!
– Для кого ж я, милые, женился?
Для себя —
              или для них? —
У родителей
              и дети этакого сорта:
– Что родители?
       И мы
              не хуже, мол! —
Занимаются
       любовью в виде спорта,
не успев
       вписаться в комсомол.
И дальше,
       к деревне,
              быт без движеньица —
живут, как и раньше,
              из года в год.
Вот так же
       замуж выходят
              и женятся,
как покупают
       рабочий скот.
Если будет
       длиться так
              за годом годик,
то,
       скажу вам прямо,
не сумеет
       разобрать
              и брачный кодекс,
где отец и дочь,
       который сын и мама.
Я не за семью.
       В огне
              и в дыме синем
выгори
       и этого старья кусок,
где шипели
              матери-гусыни
и детей
       стерег
              отец-гусак!
Нет.
       Но мы живем коммуной
              плотно,
в общежитиях
       грязнеет кожа тел.
Надо
       голос
              подымать за чистоплотность
отношений наших
       и любовных дел.
Не отвиливай —
       мол, я не венчан.
Нас
       не поп скрепляет тарабарящий.
Надо
       обвязать
              и жизнь мужчин и женщин
словом,
       нас объединяющим:
              «Товарищи».

1926

Послание пролетарским поэтам

Товарищи,
       позвольте
              без позы,
                     без маски —
как старший товарищ,
       неглупый и чуткий,
поразговариваю с вами,
       товарищ Безыменский,
товарищ Светлов,
       товарищ Уткин.
Мы спорим,
       аж глотки просят лужения,
мы
       задыхаемся
              от эстрадных побед,
а у меня к вам, товарищи,
              деловое предложение:
давайте
       устроим
              веселый обед!
Расстелим внизу
              комплименты ковровые,
если зуб на кого —
              отпилим зуб;
розданные
       Луначарским
              венки лавровые —
сложим
       в общий
              товарищеский суп.
Решим,
       что все
              по-своему правы.
Каждый поет
       по своему
              голоску!
Разрежем
       общую курицу славы
и каждому
       выдадим
              по равному куску.
Бросим
       друг другу
              шпильки подсовывать,
разведем
       изысканный
              словесный ажур.
А когда мне
       товарищи
              предоставят слово —
я это слово возьму
              и скажу:
– Я кажусь вам
       академиком
              с большим задом,
один, мол, я
       жрец
              поэзий непролазных.
А мне
в действительности
              единственное надо —
чтоб больше поэтов
       хороших
              и разных.
Многие
       пользуются
              напостовской тряскою,
с тем
       чтоб себя
              обозвать получше.
– Мы, мол, единственные,
              мы пролетарские… —
А я, по-вашему, что —
              валютчик?
Я
       по существу
              мастеровой, братцы,
не люблю я
       этой
              философии ну́довой.
Засучу рукавчики:
       работать?
              драться?
Сделай одолжение,
              а ну́, давай!
Есть
       перед нами
              огромная работа —
каждому человеку
              нужное стихачество.
Давайте работать
              до седьмого пота
над поднятием количества,
              над улучшением качества.
Я меряю
       по коммуне
              стихов сорта,
в коммуну
       душа
              потому влюблена,
что коммуна,
       по-моему,
              огромная высота,
что коммуна,
       по-моему,
              глубочайшая глубина.
А в поэзии
       нет
              ни друзей,
                     ни родных,
по протекции
       не свяжешь
              рифм лычки́.
Оставим
       распределение
              орденов и наградных,
бросим, товарищи,
              наклеивать ярлычки.
Не хочу
       похвастать
              мыслью новенькой,
но по-моему —
              утверждаю без авторской спеси —
коммуна —
       это место,
              где исчезнут чиновники
и где будет
       много
              стихов и песен.
Стоит
       изумиться
              рифмочек парой нам —
мы
       почитаем поэтика гением.
Одного
       называют
              красным Байроном,
другого —
       самым красным Гейнем.
Одного боюсь —
       за вас и сам, —
чтоб не обмелели
              наши души,
чтоб мы
       не возвели
              в коммунистический сан
плоскость раешников
              и ерунду частушек.
Мы духом одно,
       понимаете сами:
по линии сердца
       нет раздела.
Если
       вы не за нас,
              а мы
              не с вами,
то черта ль
       нам
              остается делать?
А если я
       вас
              когда-нибудь крою
и на вас
       замахивается
              перо-рука,
то я, как говорится,
              добыл это кровью,
я
больше вашего
       рифмы строгал.
Товарищи,
       бросим
              замашки торгашьи
– моя, мол, поэзия —
              мой лабаз! —
всё, что я сделал,
              все это ваше —
рифмы,
       темы,
              дикция,
              бас!
Что может быть
       капризней славы
              и пепельней?
В гроб, что ли,
       брать,
              когда умру?
Наплевать мне, товарищи,
       в высшей степени
на деньги,
       на славу
              и на прочую муру!
Чем нам
       делить
              поэтическую власть,
сгрудим
       нежность слов
              и слова-бичи,
и давайте
       без завистей
              и без фамилий
                     класть
в коммунову стройку
              слова-кирпичи.
Давайте,
       товарищи,
              шагать в ногу.
Нам не надо
       брюзжащего
              лысого парика!
А ругаться захочется —
              врагов много
по другую сторону
              красных баррикад.

1926

Фабрика бюрократов

Его прислали
       для проведенья режима.
Средних способностей.
              Средних лет.
В мыслях – планы.
              В сердце – решимость.
В кармане – перо
       и партбилет.
Ходит,
              распоряжается энергичным жестом.
Видно —
       занимается новая эра!
Сам совался в каждое место,
всех переглядел —
              от зава до курьера.
Внимательный
       к самым мельчайшим крохам,
вздувает
       сердечный пыл…
Но бьются
       слова,
              как об стену горохом,
об —
       канцелярские лбы.
А что канцелярии?
              Внимает, мошенница!
Горите
       хоть солнца ярче, —
она
       уложит
              весь пыл в отношеньица,
в анкетку
       и в циркулярчик.
Бумажку
       встречать
              с отвращением нужно.
А лишь
       увлечешься ею, —
то через день
              голова заталмужена
в бумажную ахинею.
Перепишут всё
              и, канителью исходящей нитясь,
на доклады
       с папками идут:
– Подпишитесь тут!
              Да тут вот подмахнитесь!..
И вот тут, пожалуйста!..
       И тут!..
              И тут!.. —
Пыл
       в чернила уплыл
              без следа.
Пред
       в бумагу
              всосался, как клещ…
Среда —
это
       паршивая вещь!!
Глядел,
       лицом
              белее мела,
сквозь канцелярский мрак.
Катился пот,
       перо скрипело,
рука свелась
       и вновь корпела, —
но без конца
       громадой белой
росла
гора бумаг.
Что угодно
       подписью подляпает,
и не разберясь:
       куда,
              зачем,
                     кого?
Собственную
       тетушку
       назначит римской папою.
Сам себе
       подпишет
              смертный пригово́р.
Совести
       партийной
              слабенькие писки
заглушает
       с днями
              исходящий груз.
Раскусил чиновник
              пафос переписки,
облизнулся,
       въелся
              и – вошел во вкус.
Где решимость?
       планы?
              и молодчество?
Собирает канцелярию,
              загривок мыля ей.
– Разузнать
       немедля
              имя-отчество!
Как
       такому
              посылать конверт
                     с одной фамилией??! —
И опять
       несется
              мелким лайцем:
– Это так-то службу мы несем?!
Написали просто
              «прилагается»
и забыли написать
              «при сем»! —
В течение дня
страну наводня
потопом
       ненужной бумажности,
в машину
       живот
уложит —
       и вот
на дач       у
стремится в важности.
Пользы от него,
              что молока от черта,
что от пшенной каши —
              золотой руды.
Лишь растут
       подвалами
              отчеты,
вознося
       чернильные пуды.
Рой чиновников
              с недели на́ день
аннулирует
       октябрьский гром и лом,
и у многих
       даже
              проступают сзади
пуговицы
       дофевральские
              с орлом.
Поэт
       всегда
              и добр и галантен,
делиться выводом рад.
Во-первых:
       из каждого
              при известном таланте
может получиться
       бюрократ.
Вывод второй
              (из фельетонной водицы
вытекал не раз
              и не сто):
коммунист не птица,
              и незачем обзаводиться
ему
       бумажным хвостом.
Третий:
       поднять бы его за загривок
от бумажек,
       разостланных низом,
чтоб бумажки,
       подписанные
              прямо и криво,
не заслоняли
       ему
              коммунизм.

1926

Товарищу Нетте – пароходу и человеку

Я недаром вздрогнул.
       Не загробный вздор.
В порт,
       горящий,
              как расплавленное лето,
разворачивался
       и входил
              товарищ «Теодор
Нетте».
Это – он.
       Я узнаю́ его.
В блюдечках-очках спасательных кругов.
– Здравствуй, Нетте!
              Как я рад, что ты живой
дымной жизнью труб,
       канатов
              и крюков.
Подойди сюда!
       Тебе не мелко?
От Батума,
       чай, котлами покипел…
Помнишь, Нетте, —
              в бытность человеком
ты пивал чаи
       со мною в дипкупе?
Медлил ты.
       Захрапывали сони.
Глаз
       кося
              в печати сургуча,
напролет
       болтал о Ромке Якобсоне
и смешно потел,
              стихи уча.
Засыпал к утру.
       Курок
       аж палец свел…
Суньтеся —
       кому охота!
Думал ли,
       что через год всего
встречусь я
       с тобою —
              с пароходом.
За кормой лунища.
              Ну и здо́рово!
Залегла,
       просторы на́двое порвав.
Будто на́век
       за собой
              из битвы коридоровой
тянешь след героя,
              светел и кровав.
В коммунизм из книжки
              верят средне.
«Мало ли,
       что можно
              в книжке намолоть!»
А такое —
       оживит внезапно «бредни»
и покажет
       коммунизма
              естество и плоть.
Мы живем,
       зажатые
              железной клятвой.
За нее —
       на крест,
              и пулею чешите:
это —
       чтобы в мире
              без Россий,
              без Латвий,
жить единым
       человечьим общежитьем.
В наших жилах —
       кровь, а не водица.
Мы идем
       сквозь револьверный лай,
чтобы,
       умирая,
              воплотиться
в пароходы,
       в строчки
              и в другие долгие дела.

___
Мне бы жить и жить,
              сквозь годы мчась.
Но в конце хочу —
              других желаний нету —
встретить я хочу
              мой смертный час
так,
       как встретил смерть
              товарищ Нетте.

15 июля 1926 г., Ялта

Ужасающая фамильярность

Куда бы
       ты
              ни направил разбег,
и как ни ёрзай,
и где ногой ни ступи, —
есть Марксов проспект,
и улица Розы,
и Луначарского —
              переулок или тупик.
Где я?
       В Ялте или в Туле?
Я в Москве
       или в Казани?
Разберешься?
       – Черта в стуле!
Не езда, а – наказанье.
Каждый дюйм
       бытия земного
профамилиен
       и разыменован.
В голове
       от имен
              такая каша!
Как общий котел пехотного полка.
Даже пса дворняжку
       вместо
              «Полкаша»
зовут:
       «Собака имени Полкан».
«Крем Коллонтай.
              Молодит и холит».
«Гребенки Мейерхольд».
«Мочала
а-ля Качалов».
«Гигиенические подтяжки
имени Семашки».
После этого
       гуди во все моторы,
наизобретай идей мешок,
все равно —
       про Мейерхольда будут спрашивать:
              – «Который?
Это тот, который гребешок?»
Я
       к великим
              не суюсь в почетнейшие лики.
Я солдат
       в шеренге миллиардной.
Но и я
       взываю к вам
              от всех великих:
– Милые,
       не обращайтесь с ними фамильярно!

1926

Канцелярские привычки

Я
       два месяца
              шатался по природе,
чтоб смотреть цветы
                     и звезд огнишки.
Таковых не видел.
       Вся природа вроде
телефонной книжки.
Везде —
       у скал,
              на массивном грузе
Кавказа
       и Крыма скалоликого,
на стенах уборных,
              на небе,
                     на пузе
лошади Петра Великого,
от пыли дорожной
       до гор,
              где гро́зы
гремят,
       грома потрясав, —
везде
       отрывки стихов и прозы,
фамилии
              и адреса.
«Здесь были Соня и Ваня Хайлов.
Семейство ело и отдыхало».
«Коля и Зина
              соединили души».
Стрела
       и сердце
                     в виде груши.
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Комсомолец Петр Парулайтис».
«Мусью Гога,
парикмахер из Таганрога».
На кипарисе,
       стоящем века,
весь алфавит:
       а б в г д е ж з к.
А у этого
       от лазанья
              талант иссяк.
Превыше орлиных зон
просто и мило:
       «Исак
Лебензон».
Особенно
       людей
              винить не будем.
Таким нельзя
       без фамилий и дат!
Всю жизнь канцелярствовали,
              привыкли люди.
Они
       и на скалу
              глядят, как на мандат.
Такому,
       глядящему
              за чаем
                     с балконца,
как солнце
       садится в чаще,
ни восход,
       ни закат,
              а даже солнце —
входящее
       и исходящее.
Эх!
       Поставь меня
              часок
                     на место Рыкова,
я б
       к весне
              декрет железный выковал:
«По фамилиям
              на стволах и ска́лах
узнать
       подписавшихся малых.
Каждому
       в лапки
дать по тряпке.
За спину ведра —
и марш бодро!
Подписавшимся
              и Колям
              и Зинам
собственные имена
              стирать бензином.
А чтоб энергия
              не пропадала даром,
кстати и Ай-Петри
              почистить скипидаром.
А кто
       до того
              к подписям привык,
что снова
       к скале полез, —
у этого
       навсегда
              закрывается лик
без».
Под декретом подпись
              и росчерк броский —
              Владимир Маяковский.

1926

Ялта, Симферополь, Гурзуф, Алупка

Хулиган
(«Республика наша в опасности…»)

Республика наша в опасности.
              В дверь
лезет
       немыслимый зверь.
Морда матовым рыком гулка́,
лапы —
       в кулаках.
Безмозглый,
       и две ноги для ляганий,
вот – портрет хулиганий.
Матроска в полоску,
              словно леса́.
Из этих лесов
       глядят телеса.
Чтоб замаскировать рыло мандрилье,
шерсть
       аккуратно
              сбрил на рыле.
Хлопья пудры
       («Лебяжьего пуха»!),
бабочка-галстук
       от уха до уха.
Души не имеется.
       (Выдумка бар!)
В груди —
       пивной
              и водочный пар.
Обутые лодочкой
качает ноги водочкой.
Что ни шаг —
враг.
– Вдрызг фонарь,
       враги – фонари.
Мне темно,
       так никто не гори.
Враг – дверь,
       враг – дом,
враг —
       всяк,
              живущий трудом.
Враг – читальня.
              Враг – клуб.
Глупейте все,
       если я глуп! —
Ремень в ручище,
              и на нем
повисла гиря кистенем.
Взмахнет,
       и гиря вертится, —
а ну —
       попробуй встретиться!
По переулочкам – луна.
Идет одна.
       Она юна.
– Хорошенькая!
              (За́ косу.)
Обкрутимся без загсу! —
Никто не услышит,
              напрасно орет
вонючей ладонью зажатый рот.
– Не нас контрапупят —
              не наше дело!
Бежим, ребята,
       чтоб нам не влетело! —
Луна
       в испуге
              за тучу пятится
от рваной груды
              мяса и платьица.
А в ближней пивной
              веселье неистовое.
Парень
       пиво глушит
              и посвистывает.
Поймали парня.
              Парня – в суд.
У защиты
       словесный зуд:
– Конечно,
       от парня
              уйма вреда,
но кто виноват?
       Среда.
В нем
       силу сдерживать
              нет моготы.
Он – русский.
       Он —
              богатырь!
– Добрыня Никитич!
              Будьте добры,
не трогайте этих Добрынь! —
Бантиком
       губки
              сложил подсудимый.
Прислушивается
              к речи зудимой.
Сидит
       смирней и краше,
чем сахарный барашек.
И припаяет судья
       (сердобольно)
«4 месяца».
Довольно!
Разве
       зверю,
              который взбесится,
дают
       на поправку
              4 месяца?
Деревню – на сход!
       Собери
              и при ней
словами прожги парней!
Гуди,
       и чтоб каждый завод гудел
об этой
       последней беде.
А кто
       словам не умилится,
тому
       агитатор —
              шашка милиции.
Решимость
       и дисциплина,
              пружинь
тело рабочих дружин!
Чтоб, если
       возьмешь за воротник,
хулиган раскис и сник.
Когда
       у больного
              рука гниет —
не надо жалеть ее.
Пора
       топором закона
              отсечь
гнилые
       дела и речь!

1926

Хулиган
(«Ливень докладов…»)

Ливень докладов.
       Преете?
              Прей!
А под клубом,
       гармошкой изо́ранные,
в клубах табачных
              шипит «Левенбрей»,
в белой пене
       прибоем
              трехгорное…
Еле в стул вмещается парень.
Один кулак —
       четыре кило.
Парень взвинчен.
       Парень распарен.
Волос взъерошенный.
       Нос лилов.
Мало парню такому доклада.
Парню —
       слово душевное нужно.
Парню
       силу выхлестнуть надо.
Парню надо…
       – новую дюжину!
Парень выходит.
       Как в бурю на катере
Тесен фарватер.
       Тело намокло.
Парнем разосланы
       к чертовой матери
бабы,
       деревья,
              фонарные стекла.
Смотрит —
       кому бы заехать в ухо?
Что башка не придумает дурья?!
Бомба
       из безобразий и ухарств,
дурости,
       пива
              и бескультурья.
Так, сквозь песни о будущем рае,
только солнце спрячется, канув,
тянутся
       к центру огней
              от окраин
драка,
       муть
              и ругня хулиганов.
Надо
       в упор им —
              рабочьи дружины,
надо,
       чтоб их
              судом обломало,
в спорт
       перелить
              мускулья пружины, —
надо и надо,
       но этого мало…
Суд не скрутит —
              набрать имен
и раструбить
       в молве многогласой,
чтоб на лбу горело клеймо:
«Выродок рабочего класса».
А главное – помнить,
              что наше тело
дышит
       не только тем, что скушано;
надо —
       рабочей культуры дело
делать так,
       чтоб не было скушно.

1926

Разговор на одесском рейде десантных судов: «Советский Дагестан» и «Красная Абхазия»

Перья-облака́,
       закат расканарейте!
Опускайся,
       южной ночи гнет!
Пара
       пароходов
              говорит на рейде:
то один моргнет,
       а то
              другой моргнет.
Что сигналят?
       Напрягаю я
              морщины лба.
Красный раз…
       угаснет,
              и зеленый…
Может быть,
       любовная мольба.
Может быть,
       ревнует разозленный.
Может, просит:
       – «Красная Абхазия»!
Говорит
       «Советский Дагестан».
Я устал,
       один по морю лазая,
подойди сюда
       и рядом стань. —
Но в ответ
       коварная
              она:
– Как-нибудь
       один
              живи и грейся.
Я
       теперь
              по мачты влюблена
в серый «Коминтерн»,
              трехтрубный крейсер.
– Все вы,
       бабы,
              трясогузки и канальи…
Что ей крейсер,
              дылда и пачкун? —
Поскулил
       и снова засигналил:
– Кто-нибудь,
       пришлите табачку!..
Скучно здесь,
       нехорошо
              и мокро.
Здесь
       от скуки
       отсыреет и броня… —
Дремлет мир,
       на Черноморский округ
синь-слезищу
       морем оброня.

1926

Не юбилейте!

Мне б хотелось
       про Октябрь сказать,
              не в колокол названивая,
не словами,
       украшающими
              тепленький уют, —
дать бы
       революции
              такие же названия,
как любимым
       в первый день дают!
Но разве
       уместно
              слово такое?
Но разве
       настали
              дни для покоя?
Кто галоши приобрел,
              кто зонтик;
радуется обыватель:
              «Небо голубо́…»
Нет,
       в такую ерунду
              не расказёньте
боевую
       революцию – любовь.

___

В сотне улиц
       сегодня
       на вас,
              на меня
упадут огнем знамена́.
Будут глотки греметь,
              за кордоны катя
огневые слова про Октябрь.

___

Белой гвардии
       для меня
              белей
имя мертвое: юбилей.
Юбилей – это пепел,
       песок и дым;
юбилей —
       это радость седым;
юбилей —
       это край
              кладбищенских ям;
это речи
       и фимиам;
остановка предсмертная,
       вздохи,
              елей —
вот что лезет
       из букв
              «ю-б-и-л-е-й».
А для нас
       юбилей —
              ремонт в пути,
постоял —
       и дальше гуди.
Остановка для вас,
       для вас
              юбилей —
а для нас
       подсчет рублей.
Сбереженный рубль —
              сбереженный заряд,
поражающий вражеский ряд.
Остановка для вас,
       для вас
              юбилей —
а для нас —
       это сплавы лей.
Разобьет
       врага
       электрический ход
лучше пушек
       и лучше пехот.
Юбилей!
А для нас —
       подсчет работ,
перемеренный литрами пот.
Знаем:
       в графиках
              довоенных норм
коммунизма одежда и корм.
Не горюй, товарищ,
              что бой измельчал:
– Глаз на мелочь! —
       приказ Ильича.
Надо
       в каждой пылинке
              будить уметь
большевистского пафоса медь.

___

Зорче глаз крестьянина и рабочего,
и минуту
       не будь рассеянней!
Будет:
       под ногами
              заколеблется почва
почище японских землетрясений.
Молчит
       перед боем,
              топки глуша,
Англия бастующих шахт.
Пусть
       китайский язык
              мудрен и велик, —
знает каждый и так,
       что Кантон
тот же бой ведет,
       что в Октябрь вели
наш
       рязанский
              Иван да Антон.
И в сердце Союза
       война.
              И даже
киты батарей
       и полки́.
Воры
       с дураками
              засели в блинда́жи
растрат
       и волокит.
И каждая вывеска:
       – рабкооп —
коммунизма тяжелый окоп.
Война в отчетах,
       в газетных листах —
рассчитывай,
       режь и крои́.
Не наша ли кровь
       продолжает хлестать
из красных чернил РКИ?!
И как ни тушили огонь —
              нас трое!
Мы
       трое
              охапки в огонь кидаем:
растет революция
              в огнях Волховстроя,
в молчании Лондона,
              в пулях Китая.
Нам
       девятый Октябрь —
              не покой,
       не причал.
Сквозь десятки таких девяти
мозг живой,
       живая мысль Ильича,
нас
       к последней победе веди!

1926

Бумажные ужасы
(Ощущения Владимира Маяковского)

Если б
       в пальцах
              держал
                     земли бразды я,
я бы
       землю остановил на минуту:
              – Внемли!
Слышишь,
       перья скрипят
              механические и простые,
как будто
       зубы скрипят у земли? —
Человечья гордость,
              смирись и улягся!
Человеки эти —
       на кой они лях!
Человек
       постепенно
              становится кляксой
на огромных
       важных
              бумажных полях.
По каморкам
       ютятся
              людские тени.
Человеку —
       сажень.
              А бумажке?
              Лафа!
Живет бумажка
       во дворцах учреждений,
разлеглась на столах,
              кейфует в шкафах.
Вырастает хвост
       на сукно
              в магазине,
без галош нога,
       без перчаток лапа.
А бумагам?
       Корзина лежит на корзине,
и для тела «дел» —
              миллионы папок.
У вас
       на езду
              червонцы есть ли?
Вы были в Мадриде?
              Не были там!
А этим
       бумажкам,
              чтоб плыли
                     и ездили,
еще
       возносят
              новый почтамт!
Стали
       ножки-клипсы
              у бывших сильных,
заменили
       инструкции
              силу ума.
Люди
       медленно
              сходят
                     на должность посыльных,
в услужении
       у хозяев – бумаг.
Бумажищи
       в портфель
              умещаются еле,
белозубую
       обнажают кайму.
Скоро
       люди
              на жительство
                     влезут в портфели,
а бумаги —
       наши квартиры займут.
Вижу
       в будущем —
              не вымыслы мои:
рупоры бумаг
       орут об этом громко нам —
будет
       за столом
              бумага
                     пить чаи́,
человечек
       под столом
              валяться скомканным.
Бунтом встать бы,
              развить огневые флаги,
рвать зубами бумагу б,
              ядрами б выть…
Пролетарий,
       и дюйм
              ненужной бумаги,
как врага своего,
              вконец ненавидь.

1927

Нашему юношеству

На сотни эстрад бросает меня,
на тысячу глаз молодежи.
Как разны земли моей племена
и разен язык
       и одежи!
Насилу,
       пот стирая с виска,
сквозь горло тоннеля узкого
пролез.
       И, глуша прощаньем свистка,
рванулся
       курьерский
       с Курского!
Заводы.
       Березы от леса до хат
бегут,
       листками вороча,
и чист,
       как будто слушаешь МХАТ,
московский говорочек.
Из-за горизонтов,
              лесами сломанных,
толпа надвигается
              мазанок.
Цветисты бочка́
              из-под крыш соломенных,
окрашенные разно.
Стихов навезите целый мешок,
с таланта
       можете лопаться —
в ответ
       снисходительно цедят смешок
уста
       украинца-хлопца.
Пространства бегут,
              с хвоста нарастав,
их жарит
       солнце-кухарка.
И поезд
       уже
              бежит на Ростов,
далёко за дымный Харьков.
Поля —
       на мильоны хлебных тонн —
как будто
       их гладят рубанки,
а в хлебной охре
              серебряный Дон
блестит
       позументом кубанки.
Ревем паровозом до хрипоты,
и вот
       началось кавказское —
то го́ловы сахара высят хребты,
то в солнце —
              пожарной каскою.
Лечу
       ущельями, свист приглушив.
Снегов и папах седи́ны.
Сжимая кинжалы, стоят ингуши,
следят
       из седла
              осетины.
Верх
       гор —
              лед,
низ
       жар
       пьет,
и солнце льет йод.
Тифлисцев
              узнаешь и метров за́ сто:
гуляют часами жаркими,
в моднейших шляпах,
              в ботинках носастых,
этакими парижанами.
По-своему
       всякий
              зубрит азы,
аж цифры по-своему снятся им.
У каждого третьего —
       свой язык
и собственная нация.
Однажды,
       забросив в гостиницу хлам,
забыл,
       где я ночую.
Я
       адрес
              по-русски
              спросил у хохла,
хохол отвечал:
       – Нэ чую. —
Когда ж переходят
              к научной теме,
им
       рамки русского
              у́зки;
с Тифлисской
              Казанская академия
переписывается по-французски.
И я
       Париж люблю сверх мер
(красивы бульвары ночью!).
Ну, мало ли что —
       Бодлер,
              Маларме
и эдакое прочее!
Но нам ли,
       шагавшим в огне и воде
годами
       борьбой прожженными,
растить
       на смену себе
              бульвардье
французистыми пижонами!
Используй,
       кто был безъязык и гол,
свободу Советской власти.
Ищите свой корень
              и свой глагол,
во тьму филологии влазьте.
Смотрите на жизнь
              без очков и шор,
глазами жадными цапайте
все то,
       что у вашей земли хорошо
и что хорошо на Западе.
Но нету места
              злобы мазку,
не мажьте красные души!
Товарищи юноши,
              взгляд – на Москву,
на русский вострите уши!
Да будь я
       и негром преклонных годов,
и то,
       без унынья и лени,
я русский бы выучил
              только за то,
что им
       разговаривал Ленин.
Когда
       Октябрь орудийных бурь
по улицам
       кровью ли́лся,
я знаю,
       в Москве решали судьбу
и Киевов
       и Тифлисов.
Москва
       для нас
              не державный аркан,
ведущий земли за нами,
Москва
       не как русскому мне дорога,
а как огневое знамя!
Три
       разных истока
          во мне
              речевых.
Я
       не из кацапов-разинь.
Я —
       дедом казак, другим —
              сечевик,
а по рожденью
       грузин.
Три
       разных капли
              в себе совмещав,
беру я
       право вот это —
покрыть
       всесоюзных совмещан.
И ваших
       и русопетов.

1927

«За что боролись?»

Слух идет
       бессмысленен и гадок,
трется в уши
       и сердце ёжит.
Говорят,
       что воли упадок
у нашей
       у молодежи.
Говорят,
что иной братишка,
заработавший орден,
              ныне
про вкусноты забывший ротишко
под витриной
       кривит в унынье.
Что голодным вам
              на зависть
окна лавок в бутылочном тыне,
и едят нэпачи и завы
в декабре
       арбузы и дыни.
Слух идет
       о грозном сраме,
что лишь радость
       развоскресе́нена,
комсомольцы
       лейб-гусарами
пьют
       да ноют под стих Есенина.
И доносится до нас
сквозь губы́ искривленную прорезь:
«Революция не удалась…
За что боролись?..»
И свои 18 лет
под наган подставят —
              и нет,
или горло
       впетлят в ко́ски.
И горюю я,
       как поэт,
и ругаюсь,
       как Маяковский.
Я тебе
       не стихи ору,
рифмы в этих делах
              ни при чем;
дай
       как другу
       пару рук
положить
       на твое плечо.
Знал и я,
       что значит «не есть»,
по бульварам валялся когда, —
понял я,
       что великая честь
за слова свои
       голодать.
Из-под локона,
       кепкой зави́того,
вскинь глаза,
       не грусти и не злись.
Разве есть
       чему завидовать,
если видишь вот эту слизь?
Будто рыбы на берегу —
с прежним плаваньем
       трудно расстаться им.
То царев горшок берегут,
то
       обломанный шкаф с инкрустациями.
Вы – владыки
       их душ и тела,
с вашей воли
              встречают восход.
Это —
       очень плевое дело,
если б
       революция захотела
со счетов особых отделов
эту мелочь
       списать в расход.
Но, рядясь
       в любезность наносную,
мы —
       взамен забытой Чеки
кормим дыней и ананасною,
ихних жен
       одеваем в чулки.
И они
       за все за это,
что чулки,
       что плачено дорого,
строят нам
       дома и клозеты
и бойцов
       обучают торгу.
Что ж,
       без этого и нельзя!
Сменим их,
       гранит догрызя.
Или
       наша воля обломалась
о сегодняшнюю
       деловую малость?
Нас
       дело
              должно
              пронизать насквозь,
скуленье на мелочность
              высмей.
Сейчас
       коммуне
              ценен гвоздь,
как тезисы о коммунизме.
Над пивом
       нашим юношам ли
склонять
       свои мысли ракитовые?
Нам
       пить
              в грядущем
                     все соки земли,
как чашу,
       мир запрокидывая.

1927

Лучший стих

Аудитория
       сыплет
              вопросы колючие,
старается озадачить
              в записочном рвении.
– Товарищ Маяковский,
       прочтите
                     лучшее
ваше
       стихотворение. —
Какому
       стиху
              отдать честь?
Думаю,
       упершись в стол.
Может быть,
              это им прочесть,
а может,
       прочесть то?
Пока
       перетряхиваю
              стихотворную старь
и нем
       ждет
       зал,
газеты
       «Северный рабочий»
              секретарь
тихо
       мне
              сказал…
И гаркнул я,
       сбившись
              с поэтического тона,
громче
       иерихонских хайл:
– Товарищи!
       Рабочими
              и войсками Кантона
взят
       Шанхай! —
Как будто
              жесть
              в ладонях мнут,
оваций сила
       росла и росла.
Пять,
       десять,
              пятнадцать минут
рукоплескал Ярославль.
Казалось,
       буря
              вёрсты крыла,
в ответ
       на все
              чемберленьи ноты
катилась в Китай, —
                     и стальные рыла
отворачивали
       от Шанхая
              дредноуты.
Не приравняю
       всю
              поэтическую слякоть,
любую
       из лучших поэтических слав,
не приравняю
       к простому
              газетному факту,
если
       так
              ему
                     рукоплещет Ярославль.
О, есть ли
       привязанность
              большей силищи,
чем солидарность,
       прессующая
              рабочий улей?!
Рукоплещи, ярославец,
              маслобой и текстильщик,
незнаемым
       и родным
              китайским кули!

1927

Весна

В газетах
       пишут
              какие-то дяди,
что начал
       любовно
              постукивать дятел.
Скоро
       вид Москвы
              скопируют с Ниццы,
цветы создадут
              по весенним велениям.
Пишут,
       что уже
              синицы
оглядывают гнезда
              с любовным вожделением.
Газеты пишут:
       дни горячей,
налетели
       отряды
              передовых грачей.
И замечает
       естествоиспытательское око,
что в березах
       какая-то
              циркуляция соков.
А по-моему —
       дело мрачное:
начинается
       горячка дачная.
Плюнь,
       если рассказывает
              какой-нибудь шут,
как дачные вечера
       милы,
              тихи́.
Опишу
хотя б,
       как на даче
              выделываю стихи.
Не растрачивая энергию
       средь ерундовых
              трат,
решаю твердо
       писать с утра.
Но две девицы,
       и тощи
              и рябы́,
заставили идти
       искать грибы.
Хожу в лесу-с,
на каждой колючке
              распинаюсь, как Иисус.
Устав до того,
       что не ступишь на́ ноги,
принес сыроежку
       и две поганки.
Принесши трофей,
еле отделываюсь
       от упомянутых фей.
С бумажкой
       лежу на траве я,
и строфы
       спускаются,
              рифмами вея.
Только
       над рифмами стал сопеть,
              и —
меня переезжает
       кто-то
              на велосипеде.
С балкона,
       куда уселся, мыча,
сбежал
       вовнутрь
              от футбольного мяча.
Полторы строки намарал —
и пошел
       ловить комара.
Опрокинув чернильницу,
              задув свечу,
подымаюсь,
       прыгаю,
              чуть не лечу.
Поймал,
       и при свете
              мерцающих планет
рассматриваю —
       хвост малярийный
              или нет?
Уселся,
       но слово
              замерло в горле.
На кухне крик:
              – Самовар сперли! —
Адамом,
       во всей первородной красе,
бегу
       за жуликами
              по василькам и росе.
Отступаю
       от пары
              бродячих дворняжек,
заинтересованных
       видом
              юных ляжек.
Сел
       в меланхолии.
В голову
       ни строчки
              не лезет более.
Два.
Ложусь в идиллии.
К трем часам —
       уснул едва,
а четверть четвертого
              уже разбудили.
На луже,
       зажатой
              берегам в бока,
орет
       целуемая
              лодочникова дочка…
«Славное море —
       священный Байкал,
Славный корабль —
       омулевая бочка».

1927

Господин «народный артист»

Парижские «Последние новости» пишут: «Шаляпин пожертвовал священнику Георгию Спасскому на русских безработных в Париже 5000 франков. 1000 отдана бывшему морскому агенту, капитану 1-го ранга Дмитриеву, 1000 роздана Спасским лицам, ему знакомым, по его усмотрению, и 3000 – владыке митрополиту Евлогию».

Вынув бумажник из-под хвостика фрака,
добрейший
       Федор Иваныч Шаляпин
на русских безработных
              пять тысяч франков
бросил
       на дно
              поповской шляпы.
Ишь сердобольный,
       как заботится!
Конешно,
       плохо, если жмет безработица.
Но…
       удивляют получающие пропитанье.
Почему
       у безработных
              званье капитанье?
Ведь не станет
       лезть
              морское капитанство
на завод труда
       и в шахты пота.
Так чего же ждет
       Евлогиева паства
и какая
       ей
              нужна работа?
Вот если
       за нынешней
              грозою нотною
пойдет война
       в орудийном аду —
шаляпинские безработные
живо
       себе
              работу найдут.
Впервые
       тогда
              комсомольская масса,
раскрыв
       пробитые пулями уши,
сведет
       знакомство
              с шаляпинским басом
через бас
       белогвардейских пушек.
Когда ж
       полями,
              кровью поли́тыми,
рабочие
       бросят
              руки и ноги, —
вспомним тогда
       безработных митрополита
Евлогия.
Говорят,
       артист —
              большой ребенок.
Не знаю,
       есть ли
              у Шаляпина бонна.
Но если
       бонны
              нету с ним,
мы вместо бонны
       ему объясним.
Есть класс пролетариев
              миллионногорбый
и те,
       кто покорен фаустовскому тельцу́.
На бой
       последний
              класса оба
сегодня
       сошлись
              лицом к лицу.
И песня,
       и стих —
              это бомба и знамя,
и голос певца
       подымает класс,
и тот,
       кто сегодня
              поет не с нами,
тот —
       против нас.
А тех,
       кто под ноги атакующим бросится,
с дороги
       уберет
              рабочий пинок.
С барина
       с белого
              сорвите, наркомпросцы,
народного артиста
              красный венок!

1927

Hу, что ж!

Раскрыл я
       с тихим шорохом
глаза страниц…
И потянуло
       порохом
от всех границ.
Не вновь,
       которым за́ двадцать,
в грозе расти.
Нам не с чего
       радоваться,
но нечего
       грустить.
Бурна вода истории.
Угрозы
       и войну
мы взрежем
       на просторе,
как режет
       киль волну.

1927

Общее руководство
для начинающих подхалим

В любом учреждении
       есть подхалим.
Живут подхалимы,
       и неплохо им.
Подчас молодежи,
       на них глядя,
хочется
       устроиться —
              как устроился дядя.
Но как
       в доверие к начальству влезть?
Ответственного
       не возьмешь на низкую лесть.
Например,
       распахивать перед начальством
              двери —
не к чему.
       Начальство тебе не поверит,
не оценит
       энергии
              излишнюю трату —
подумает,
       что это
              ты —
                     по штату.
Или вот еще
       способ
              очень грубый:
трубить
       начальству
              в пионерские трубы.
Еще рассердится:
       – Чего, мол, ради
ежесекундные
       праздники
              у нас
                     в отряде? —
Надо
       льстить
              умело и тонко.
Но откуда
       тонкость
              у подростка и ребенка?!
И мы,
       желанием помочь палимы,
выпускаем
       «Руководство
              для молодого подхалимы».
Например,
       начальство
              делает доклад —
выкладывает канцелярской премудрости
                     клад.
Стакан
       ко рту
              поднесет рукой
и опять
       докладывает час-другой.
И вдруг
       вопль посредине доклада:
– Время
       докладчику
              ограничить надо! —
Тогда
       ты,
              сотрясая здание,
требуй:
       – Слово
              к порядку заседания!
Доклад —
       звезда средь мрака и темени.
Требую
       продолжать
              без ограничения времени! —
И будь уверен —
       за слова за эти
начальство запомнит тебя
              и заметит.
Узнав,
       что у начальства
              сочинения есть,
спеши
       печатный отчетишко прочесть.
При встрече
       с начальством,
              закатывая глазки,
скажи ему
       голосом,
              полным ласки:
– Прочел отчет.
       Не отчет, а роман!
У вас
       стихи бы
              вышли задарма!
Скажите,
       не вы ли
              автор «Антидюринга»?
Тоже
       написан
              очень недурненько. —
Уверен будь —
       за оценки за эти
и начальство
       оценит тебя
              и заметит.
Увидишь:
       начальство
              едет пьяненький
в казенной машине
              и в дамской компанийке.
Пиши
       в стенгазету,
              возмущенный насквозь:
«Экономия экономии рознь.
Такую экономию
       высмейте смешком!
На что это похоже?!
       Еле-еле
со службы
       и на службу,
              таскаясь пешком,
начканц
       волочит свои портфели».
И ты
       преуспеешь на жизненной сцене —
начальство
       заметит тебя
              и оценит.
А если
       не хотите
              быть подхалимой,
сами
       себе
              не зажимайте рот:
увидев
       безобразие,
              не проходите мимо
и поступайте
       не по стиху,
              а наоборот.

1927

Крым
(«Хожу, гляжу в окно ли я…»)

Хожу,
       гляжу в окно ли я —
цветы
       да небо синее,
то в нос тебе
       магнолия,
то в глаз тебе
       глициния.
На молоко
       сменил
              чаи́
в сиянье
       лунных чар.
И днем
       и ночью
              на Чаир
вода
       бежит, рыча.
Под страшной
       стражей
              волн-борцов
глубины вод гноят
повыброшенных
       из дворцов
тритонов и наяд.
А во дворцах
       другая жизнь:
насытясь
       водной блажью,
иди, рабочий,
       и ложись
в кровать
       великокняжью.
Пылают горы-горны,
и море синеблузится.
Людей
       ремонт ускоренный
в огромной
       крымской кузнице.

1927

Товарищ Иванов

Товарищ Иванов —
       мужчина крепкий,
в штаты врос
       покрепше репки.
Сидит
       бессменно
              у стула в оправе,
придерживаясь
       на службе
              следующих правил.
Подходит к телефону —
       достоинство складкой.
– Кто спрашивает?
       – Товарищ тот! —
И сразу
       рот
              в улыбке сладкой —
как будто
       у него
              не рот, а торт.
Когда
       начальство
              рассказывает анекдот,
такой,
       от которого
              покраснел бы и дуб, —
Иванов смеется,
       смеется, как никто,
хотя
       от флюса
              ноет зуб.
Спросишь мнение —
       придет в смятеньице,
деликатно
       отложит
              до дня
                     до следующего,
а к следующему
       узнаете
              мненьице —
уважаемого
       товарища заведующего.
Начальство
       одно
              смахнут, как пыльцу…
Какое
       ему,
              Иванову,
                     дело?
Он служит
       так же
              другому лицу,
его печенке,
       улыбке,
              телу.
Напялит
       на себя
              начальственную маску,
начальственные привычки,
       начальственный вид.
Начальство ласковое —
       и он
              ласков.
Начальство грубое —
       и он грубит.
Увидя безобразие,
              не протестует впустую.
Протест
       замирает
              в зубах тугих.
– Пускай, мол,
       первыми
              другие протестуют.
Что я, в самом деле,
       лучше других? —
Тот —
       уволен.
Этот —
       сокращен.
Бессменно
       одно
              Ивановье рыльце.
Везде
       и всюду
              пролезет он,
подмыленный
       скользким
              подхалимским
                     мыльцем.
Впрочем,
       написанное
              ни для кого не ново —
разве нет
       у вас
              такого Иванова?
Кричу
       благим
              (а не просто) матом,
глядя
       на подобные истории:
– Где я?
       В лонах
              красных наркоматов
или
       в дооктябрьской консистории?!

1927

Иван Иванович Гонорарчиков

(Заграничные газеты печатают безыменный протест русских писателей)

Писатель
       Иван Иваныч Гонорарчиков
правительство
       советское
              обвиняет в том,
что живет-де писатель
       запечатанным ларчиком
и владеет
       замо́к
              обцензуренным ртом.
Еле
       преодолевая
              пивную одурь,
напевает,
       склонясь
              головой соло́вой:
– О, дайте,
       дайте мне свободу
сло́ва. —
Я тоже
       сделан
              из писательского теста.
Действительно,
       чего этой цензуре надо?
Присоединяю
       голос
              к писательскому протесту:
ознакомимся
       с писательским
              ларчиком-кладом!
Подойдем
       к такому
              демократично и ласково.
С чего начать?
Отодвинем
       товарища
              Лебедева-Полянского
и сорвем
       с писательского рта
              печать.
Руки вымоем
и вынем
       содержимое.
В начале
       ротика —
пара
       советских анекдотиков.
Здесь же
       сразу,
от слюней мокра́,
гордая фраза:
– Я —
       демократ! —
За ней —
       другая,
длинней, чем глиста:
– Подайте
       тридцать червонцев с листа! —
Что зуб —
       то светоч.
              Зубовная гниль
светит,
       как светят
              гнилушки-огни.
А когда
       язык
              приподняли робкий,
сидевший
       в глотке
              наподобие пробки,
вырвался
       визг осатанелый:
– Ура Милюкову,
              даешь Дарданеллы! —
И сразу
       все заорали:
              – Закройте-ка
недра
       благоухающего ротика!
Мы
       цензурой
              белые враки обводим,
чтоб никто
       не мешал
              словам о свободе.
Чем точить
       демократические лясы,
обливаясь
       чаями
              до четвертого поту,
поможем
       и словом
              свободному классу,
силой
       оберегающему
              и строящему свободу.
И вдруг
       мелькает
              мысль-заря:
а может быть,
       я
              и рифмую зря?
Не эмигрант ли
       грязный
              из бороденки вшивой
вычесал
       и этот
              протестик фальшивый?!

1927

Чудеса!

Как днище бочки,
       правильным диском
стояла
       луна
              над дворцом Ливадийским.
Взошла над землей
       и пошла заливать ее,
и льется на море,
       на мир,
              на Ливадию.
В царевых дворцах —
       мужики-санаторники.
Луна, как дура,
       почти в исступлении,
глядят
       глаза
              блинорожия плоского
в афишу на стенах дворца:
              «Во вторник
выступление
товарища Маяковского».
Сам самодержец,
       здесь же,
              рядом,
гонял по залам
       и по биллиардам.
И вот,
       где Романов
              дулся с маркёрами,
шары
       ложа́
              под свитское ржание,
читаю я
       крестьянам
              о форме
стихов —
       и о содержании.
Звонок.
       Луна
              отодвинулась тусклая,
и я,
       в электричестве,
              стою на эстраде.
Сидят предо мною
       рязанские,
              тульские,
почесывают бороды русские,
ерошат пальцами
       русые пряди.
Их лица ясны,
       яснее, чем блюдце,
где надо – хмуреют,
       где надо —
              смеются.
Пусть тот,
       кто Советам
              не знает цену,
со мною станет
       от радости пьяным:
где можно
       еще
              читать во дворце —
что?
       Стихи!
              Кому?
                     Крестьянам!
Такую страну
       и сравнивать не с чем, —
где еще
       мыслимы
              подобные вещи?!
И думаю я
       обо всем,
              как о чуде.
Такое настало,
       а что еще будет!
Вижу:
       выходят
              после лекции
два мужика
       слоновьей комплекции.
Уселись
       вдвоем
              под стеклянный шар,
и первый
       второму
              заметил:
                     – Мишка,
оченно хороша —
эта
       последняя
              была рифмишка.
И долго еще
       гудят ливадийцы
на желтых дорожках,
              у синей водицы.

1927

Письмо к любимой Молчанова, брошенной им, как о том сообщается в № 219 «Комсомольской правды» в стихе по имени «Свидание»

Слышал —
       вас Молчанов бросил,
будто
       он
              предпринял это,
видя,
       что у вас
              под осень
нет
       «изячного» жакета.
На косынку
       цвета синьки
смотрит он
       и цедит еле:
– Что вы
       ходите в косынке?
да и…
       мордой постарели?
Мне
       пожалте
              грудь тугую.
Ну,
       а если
              нету этаких…
Мы найдем себе другую
в разызысканной жакетке. —
Припомадясь
       и прикрасясь,
эту
       гадость
              вливши в стих,
хочет
       он
              марксистский базис
под жакетку
       подвести.
«За боль годов,
за все невзгоды
глухим сомнениям не быть!
Под этим мирным небосводом
хочу смеяться
и любить».
Сказано веско.
Посмотрите, дескать:
шел я верхом,
       шел я низом,
строил
       мост в социализм,
не достроил
       и устал
и уселся
       у моста́.
Травка
       выросла
              у мо́ста,
по мосту́
       идут овечки,
мы желаем
       – очень просто! —
отдохнуть
       у этой речки.
Заверните ваше знамя!
Перед нами
       ясность вод,
в бок —
       цветочки,
              а над нами —
мирный-мирный небосвод.
Брошенная,
       не бойтесь красивого слога
поэта,
       музой венча́нного!
Просто
       и строго
ответьте
       на лиру Молчанова:
– Прекратите ваши трели!
Я не знаю,
       я стара ли,
но вы,
       Молчанов,
              постарели,
вы
       и ваши пасторали.
Знаю я —
       в жакетах в этих
на Петровке
       бабья банда.
Эти
       польские жакетки
к нам
       провозят
              контрабандой.
Чем, служа
       у муз
              по найму,
на мое
       тряпье
              коситься,
вы б
       индустриальным займом
помогли
       рожденью
              ситцев.
Череп,
       што ль,
              пустеет чаном,
выбил
       мысли
              грохот лирный?
Это где же
       вы,
              Молчанов,
небосвод
       узрели
              мирный?
В гущу
       ваших ро́здыхов,
под цветочки,
       на реку
заграничным воздухом
не доносит гарьку?
Или
       за любовной блажью
не видать
       угрозу вражью?
Литературная шатия,
успокойте ваши нервы,
отойдите —
       вы мешаете
мобилизациям и маневрам.

1927

«Массам непонятно»

Между писателем
       и читателем
              стоят посредники,
и вкус
       у посредника
              самый средненький.
Этаких
       средненьких
              из посреднической рати
тыща
       и в критиках
              и в редакторате.
Куда бы
       мысль твоя
              ни скакала,
этот
       все
              озирает сонно:
– Я
       человек
              другого закала.
Помню, как сейчас,
       в стихах
              у Надсо́на…
Рабочий
       не любит
              строчек коротеньких.
А еще
       посредников
              кроет Асеев.
А знаки препинания?
       Точка —
              как родинка.
Вы
       стих украшаете,
              точки рассеяв.
Товарищ Маяковский,
       писали б ямбом,
двугривенный
       на строчку
              прибавил вам бы. —
Расскажет
       несколько
              средневековых легенд,
объяснение
       часа на четыре затянет,
и ко всему
       присказывает
              унылый интеллигент:
– Вас
       не понимают
              рабочие и крестьяне. —
Сникает
       автор
              от сознания вины.
А этот самый
       критик влиятельный
крестьянина
       видел
              только до войны,
при покупке
       на даче
              ножки телятины.
А рабочих
       и того менее —
случайно
       двух
              во время наводнения.
Глядели
       с моста
              на места и картины,
на разлив,
       на плывущие льдины.
Критик
       обошел умиленно
двух представителей
              из десяти миллионов.
Ничего особенного —
       руки и груди…
Люди – как люди!
А вечером
       за чаем
              сидел и хвастал:
– Я вот
       знаю
              рабочий класс-то.
Я
       душу
              прочел
                     за их молчанием —
ни упадка,
              ни отчаяния.
Кто может
       читаться
              в этаком классе?
Только Гоголь,
       только классик.
А крестьянство?
       Тоже.
              Никак не иначе.
Как сейчас помню —
       весною, на даче… —
Этакие разговорчики
       у литераторов
              у нас
часто
       заменяют
              знание масс.
И идут
       дореволюционного образца
творения слова,
       кисти
              и резца.
И в массу
       плывет
              интеллигентский дар —
грезы,
       розы
              и звон гитар.
Прошу
       писателей,
              с перепугу бледных,
бросить
       высюсюкивать
              стихи для бедных.
Понимает
       ведущий класс
и искусство
       не хуже вас.
Культуру
       высокую
              в массы двигай!
Такую,
       как и прочим.
Нужна
       и понятна
              хорошая книга —
и вам,
       и мне,
              и крестьянам,
                     и рабочим.

1927

Размышления о Молчанове Иване и о поэзии

Я взял газету
и лег на диван.
Читаю:
       «Скучает
Молчанов Иван».
Не скрою, Ванечка:
скушно и нам.
И ваши стишонки —
скуки вина.
Десятый Октябрь
у всех на носу,
а вы
       ухватились
за чью-то косу.
Люби́те
       и Машу
и косы ейные.
Это
       ваше
дело семейное.
Но что нам за толк
от вашей
       от бабы?!
Получше
       стишки
писали хотя бы.
Но плох ваш роман.
И стих неказист.
Вот так
       любил бы
любой гимназист.
Вы нам обещаете,
скушный Ваня,
на случай нужды
пойти, барабаня.
Де, будет
       туман.
И отверзнете рот,
на весь
       на туман
заорете:
       – Вперед! —
Де,
       – выше взвивайте
красное знамя!
Вперед, переплетчики,
а я —
       за вами. —
Орать
       «Караул!»,
попавши в туман?
На это
       не надо
большого ума.
Сегодняшний
       день
возвеличить вам ли,
в хвосте
       у событий
о девушках мямля?!
Поэт
       настоящий
вздувает
       заранее
из искры
       неясной —
ясное знание.

1927

Солдаты Дзержинского

Вал. М.

Тебе, поэт,
       тебе, певун,
какое дело
       тебе
              до ГПУ?!
Железу —
       незачем
              комплименты лестные.
Тебя
       нельзя
              ни славить
                     и ни вымести.
Простыми словами
       говорю —
              о железной
необходимости.
Крепче держись-ка!
Не съесть
       врагу.
Солдаты
       Дзержинского
Союз
       берегут.
Враги вокруг республики рыскают.
Не к месту слабость
       и разнеженность весенняя.
Будут
       битвы
              громше,
                     чем крымское
землетрясение.
Есть твердолобые
вокруг
       и внутри —
зорче
       и в оба,
чекист,
       смотри!
Мы стоим
       с врагом
              о скулу скула́,
и смерть стоит,
       ожидает жатвы.
ГПУ —
       это нашей диктатуры кулак
сжатый.
Храни пути и речки,
кровь
       и кров,
бери врага,
       секретчики,
и крой,
КРО!

1927

Екатеринбург – Свердловск

Из снегового,
       слепящего лоска,
из перепутанных
       сучьев
              и хвои —
встает
       внезапно
              домами Свердловска
новый город:
       работник и воин.
Под Екатеринбургом
              рыли каратики,
вгрызались
       в мерзлые
              породы и руды —
чтоб на грудях
       коронованной Катьки
переливались
       изумруды.
У штолен
       в боках
корпели,
       пока —
Октябрь
       из шахт
              на улицы ринул,
и…
       разослала
              октябрьская ломка
к чертям
       орлов Екатерины
и к богу —
       Екатерины
              потомка.
И грабя
       и испепеляя,
орда растакая-то
прошла
       по городу,
              войну волоча.
Порол Пепеляев.
Свирепствовал Га́йда.
Орлом
       клевался
              верховный Колчак.
Потухло
       знамен
              и пожаров пламя,
и лишь
       от него
              как будто ожог,
сегодня
       горит —
              временам на память —
в свердловском небе
       красный флажок.
Под ним
       с простора
              от снега светлого
встает
       новорожденный
              город Све́рдлова.
Полунебоскребы
       лесами поднял,
чтоб в электричестве
       мыть вечера́,
а рядом —
       гриб,
              дыра,
                     преисподняя,
как будто
       у города
              нету
                     «сегодня»,
а только —
       «завтра»
              и «вчера».
В санях
       промежду
              бирж и трестов
свисти
       во весь
              широченный проспект.
И…
       заколдованное место:
вдруг
       проспект
              обрывает разбег.
Просыпали
       в ночь
              расчернее могилы
звезды-табачишко
       из неба-кисета.
И грудью
       топок
              дышут Тагилы,
да трубки
       заводов
              курят в Исети.
У этого
       города
              нету традиций,
бульвара,
       дворца,
              фонтана и неги.
У нас
       на глазах
              городище родится
из воли
       Урала,
              труда
              и энергии!

1928

Рассказ литейщика Ивана Козырева о вселении в новую квартиру

Я пролетарий.
       Объясняться лишне.
Жил,
       как мать произвела, родив.
И вот мне
       квартиру
              дает жилищный,
мой,
       рабочий,
              кооператив.
Во – ширина!
       Высота – во!
Проветрена,
       освещена
              и согрета.
Все хорошо.
       Но больше всего
мне
       понравилось —
              это:
это
       белее лунного света,
удобней,
       чем земля обетованная,
это —
       да что говорить об этом,
это —
       ванная.
Вода в кране —
холодная крайне.
Кран
       другой
не тронешь рукой.
Можешь
       холодной
              мыть хохол,
горячей —
       пот пор.
На кране
       одном
              написано:
                     «Хол.»,
на кране другом —
       «Гор.».
Придешь усталый,
       вешаться хочется.
Ни щи не радуют,
       ни чая клокотанье.
А чайкой поплещешься —
       и мертвый расхохочется
от этого
       плещущего щекотания.
Как будто
       пришел
              к социализму в гости,
от удовольствия —
       захватывает дых.
Брюки на крюк,
       блузу на гвоздик,
мыло в руку
       и…
              бултых!
Сядешь
       и моешься
              долго, долго.
Словом,
       сидишь,
              пока охота.
Просто
       в комнате
              лето и Волга —
только что нету
       рыб и пароходов.
Хоть грязь
       на тебе
              десятилетнего стажа,
с тебя
       корою с дерева,
чуть не лыком,
              сходит сажа,
смывается, стерва.
И уж распаришься,
       разжаришься уж!
Тут —
       вертай ручки:
и каплет
       прохладный
              дождик-душ
из дырчатой
       железной тучки.
Ну ж и ласковость в этом душе!
Тебя
       никакой
              не возьмет упадок:
погладит волосы,
       потреплет уши
и течет
       по желобу
              промежду лопаток.
Воду
       стираешь
              с мокрого тельца
полотенцем,
       как зверь, мохнатым.
Чтобы суше пяткам —
       пол
              стелется,
извиняюсь за выражение,
       пробковым матом.
Себя разглядевши
       в зеркало вправленное,
в рубаху
       в чистую —
              влазь.
Влажу и думаю:
       «Очень правильная
эта,
       наша,
              Советская власть».

Свердловск

28 января 1928 г.

Десятилетняя песня

Дрянь адмиральская,
пан
       и барон
шли
       от шестнадцати
разных сторон.
Пушка —
       французская,
а́нглийский танк.
Белым
       папаша
Антантовый стан.
Билась
       Советская
наша страна,
дни
       грохотали
разрывом гранат.
Не для разбоя
битва зовет —
мы
       защищаем
поля
       и завод.
Шли деревенские,
лезли из шахт,
дрались
       голодные,
в рвани
       и вшах.
Серые шлемы
с красной звездой
белой ораве
крикнули:
       – Стой! —
Били Деникина,
били
       Махно,
так же
       любого
с дороги смахнем.
Хрустнул,
       проломанный,
Крыма хребет.
Красная
       крепла
в громе побед.
С вами
       сливалось,
победу растя,
сердце —
       рабочих,
сердце —
       крестьян.
С первой тревогою
с наших низов
стомиллионные
встанем на зов.
Землю колебля,
в новый поход
двинут
       дивизии
Красных пехот.
Помня
       принятие
красных присяг,
лава
       Буденных
пойдет
       на рысях.
Против
       буржуевых
новых блокад
красные
       птицы
займут облака.
Крепни
       и славься
в битвах веков,
Красная
       Армия
большевиков!

1928

Две культуры

Пошел я в гости
       (в те года),
не вспомню имя-отчества,
но собиралось
       у мадам
культурнейшее общество.
Еда
       и поэтам —
вещь нужная.
И я
       поэтому
сижу
       и ужинаю.
Гляжу,
       культурой поражен,
умильно губки сжав.
Никто
       не режет
              рыб ножом,
никто
       не ест с ножа.
Поевши,
       душу веселя,
они
       одной ногой
разделывали
       вензеля,
увлечены тангой.
Потом
       внимали с мужеством,
упившись
       разных зелий,
романсы
       (для замужества!)
двух мадмуазелей.
А после
       пучили живот
утробным
       низким ржаньем,
слушая,
       кто с кем живет
и у кого
       на содержании.
Графине
       граф
              дает манто,
сияет
       снег манжет…
Чего еще?
       Сплошной бонтон.
Сплошное бламанже.
Гостям вослед
       ушли когда
два
       заспанных лакея,
вызывается
       к мадам
кухарка Пелагея.
«Пелагея,
       что такое?
где еще кусок
       жаркое?!»
Мадам,
       как горилла,
орет,
       от гнева розовая:
«Снова
       суп переварила,
некультурное рыло,
дура стоеросовая!»
Так,
       отдавая дань годам,
поматерив на кухне,
живет
       культурная мадам
и с жиру
       мордой пухнет.
В Париже
       теперь
              мадам и родня,
а новый
       советский быт
ведет
       работницу
              к новым дням
от примусов
       и от плит.
Культура
       у нас —
              не роман да балы,
не те
       танцевальные пары.
Мы будем
       варить
              и мыть полы,
но только
       совсем не для барынь.
Работа
       не знает
              ни баб, ни мужчин,
ни белый труд
       и ни черный.
Ткачихе с ткачом
       одинаковый чин
на фабрике
       раскрепощенной.
Вглубь, революция!
              Нашей стране
другую
       дорогу
              давая,
расти
       голова
              другая
                     на ней,
осмысленная
       и трудовая.
Культура
       новая,
              здравствуй!
Смотри
       и Москва и Харьков —
в Советах
       правят государством
крестьянка
       и кухарка.

1928

Нагрузка по макушку

Комсомолец

       Петр Кукушкин
прет
       в работе
              на рожон, —
он от пяток
       до макушки
в сто нагрузок нагружен.
Пообедав,
       бодрой рысью
Петя
       мчит
              на культкомиссию.
После
       Петю видели
у радиолюбителей.
Не прошел
       мимо
и Осоавиахима.
С химии
       в один прыжок
прыгнул
       в шахматный кружок.
Играть с Кукушкиным —
              нельзя:
он
       путал
              пешку и ферзя. —
(Малюсенький затор!)
Но… Петя
       знал,
              врагов разя,
теорию зато.
Этот Петя
       может
              вскачь
критикнуть
       всемирный матч.
– «Я считаю:
       оба плохи —
Капабланка и Алехин,
оба-два,
       в игре юля,
охраняли короля.
Виден
       в ходе
              в этом вот
немарксистский подход.
Я
       и часа не помешкаю —
монархизмы
              ешьте пешкою!»
Заседания
       и речи,
ходит утро,
       ходит вечер,
от трудов —
       едва дыша,
и торчат
       в кармане френча
тридцать три карандаша.
Просидел
       собраний двести.
Дни летят,
       недели тают…
Аж мозоль
       натер
              на месте,
на котором заседают.
Мозг мутится,
       пухнет парень,
тело
       меньше головы,
беготней своей упарен,
сам
       себя
              считает парень —
разужасно деловым.
Расписал
       себя
              на год,
хоть вводи
       в работу НОТ!
Где вы, Гастев с Керженцевым?!
С большинством —
              проголоснет,
с большинством —
              воздержится.
Год прошел.
       Отчет недолог.
Обратились к Пете:
– Где ж
       работы
              смысл и толк
от нагрузок этих? —
Глаз
       в презренье
              щурит Петь,
всех
       окинул
              глазом узким:
– Где ж
       работать мне поспеть
при такой нагрузке?

1928

Кто он?

Кто мчится,
       кто скачет
              такой молодой,
противник мыла
       и в контрах с водой?
Как будто
       окорока ветчины,
небритые щеки
       от грязи черны.
Разит —
       и грязнее черных ворот
зубною щеткой
       нетронутый рот.
Сродни
       шевелюра
              помойной яме,
бумажки
       и стружки
              промеж волосьями;
а в складках блузы
       безвременный гроб
нашел
       энергично раздавленный клоп.
Трехлетнего пота
              журчащий родник
проклеил
       и выгрязнил
              весь воротник.
Кто мчится,
       кто скачет
              и брюки ловит,
держащиеся
       на честном слове?
Сбежав
       от повинностей
              скушных и тяжких,
за скакуном
       хвостятся подтяжки.
Кто мчится,
       кто скачет
              резво и яро
по мостовой
       в обход тротуара?
Кто мчит
       без разбора
              сквозь слякоть и грязь,
дымя по дороге,
       куря
              и плюясь?
Кто мчится,
       кто скачет
              виденьем крылатым,
трамбуя
       встречных
       увесистым матом?
Кто мчится,
       и едет,
              и гонит,
                     и скачет?
Ответ —
       апельсина
              яснее и кратче,
ответ
       положу
              как на блюдце я:
то мчится
       наш товарищ докладчик
на диспут:
       «Культурная революция».

1928

Точеные слоны

Огромные
       зеленеют столы.
Поляны такие.
       И —
по стенам,
       с боков у стола —
              стволы,
называемые —
       «кии́».
Подходят двое.
       «Здоро́во!»
              «Здоро́во!»
Кий выбирают.
       Дерево —
              во!
Первый
       хочет
              надуть второго,
второй —
       надуть
              первого.
Вытянув
       кисти
              из грязных манжет,
начинает
       первый
              трюки.
А у второго
       уже
              «драже-манже»,
то есть —
       дрожат руки.
Капли
       со лба
              текут солоны́,
он бьет
       и вкривь и вкось…
Аж встали
       вокруг
              привиденья-слоны,
свою
       жалеючи
              кость.
Забыл,
       куда колотить,
              обо што, —
стаскивает
       и галстук, и подтяжки.
А первый
       ему
              показывает «клопштосс»,
берет
       и «эффе»
              и «оттяжки».
Второй
       уже
              бурак бураком
с натуги
       и от жары.
Два
       – ура! —
              положил дураком
и рад —
       вынимает шары.
Шары
       на полке
              сияют лачком,
но только
       нечего радоваться:
первый – «саратовец»;
       как раз
              на очко
больше
       всегда
              у «саратовца».
Последний
       шар
              привинтив к борту́
(отыгрыш —
       именуемый «перлом»),
второй
       улыбку
              припрятал во рту,
ему
       смеяться
              над первым.
А первый
       вымелил кий мелком:
«К себе
       в середину
              дуплет».
И шар
       от борта
              промелькнул мельком
и сдох
       у лузы в дупле.
О зубы
       зубы
              скрежещут зло,
улыбка
       утопла во рту.
«Пропали шансы…
              не повезло…
Я в новую партию
       счастья весло —
вырву
       у всех фортун».
О трешнице
       только
              вопрос не ясен —
выпотрашивает
       и брюки
              и блузу.
Стоит
       партнер,
              холодный, как Нансен,
и цедит
       фразу
              в одном нюансе:
«Пожалуйста —
       деньги в лузу».
Зальдилась жара.
       Бурак белеет.
И голос
       чужой и противный:
«Хотите
       в залог
              профсоюзный билет?
Не хотите?
       Берите партийный!»
До ночи
       клятвы
              да стыдный гнет,
а ночью
       снова назад…
Какая
       сила
              шею согнет
тебе,
       человечий азарт?!

1928

Служака

Появились
       молодые
превоспитанные люди —
Мопров
       знаки золотые
им
       увенчивают груди.
Парт-комар
              из МКК
не подточит
       парню
              носа:
к сроку
       вписана
              строка
проф
       и парт-
              и прочих взносов.
Честен он,
       как честен вол.
В место
       в собственное
              вросся
и не видит
       ничего
дальше
       собственного носа.
Коммунизм
       по книге сдав,
перевызубривши «измы»,
он
       покончил навсегда
с мыслями
       о коммунизме.
Что заглядывать далече?!
Циркуляр
       сиди
              и жди.
– Нам, мол,
       с вами
              думать неча,
если
       думают вожди. —
Мелких дельцев
       пару шор
он
       надел
              на глаза оба,
чтоб служилось
       хорошо,
безмятежно,
       узколобо.
День – этап
       растрат и лести,
день,
       когда
              простор подлизам, —
это
       для него
              и есть
самый
       рассоциализм.
До коммуны
              перегон
не покрыть
       на этой кляче,
как нарочно
       создан
              он
для чиновничьих делячеств.
Блещут
       знаки золотые,
гордо
       выпячены
              груди,
ходят
       тихо
              молодые
приспособленные люди.
О коряги
       якорятся
там,
       где тихая вода…
А на стенке
       декорацией
Карлы-марлы борода.
Мы томимся неизвестностью,
что нам делать
       с ихней честностью?
Комсомолец,
       живя
              в твои лета́,
октябрьским
       озоном
              дыша,
помни,
       что каждый день —
              этап,
к цели
       намеченной
              шаг.
Не наши —
       которые
              времени в зад
уперли
       лбов
              медь;
быть коммунистом —
       значит дерзать,
думать,
       хотеть,
              сметь.
У нас
       еще
              не Эдем и рай —
мещанская
       тина с цвелью.
Работая,
       мелочи соразмеряй
с огромной
       поставленной целью.

1928

Критика самокритики

Модою —
       объяты все:
и размашисто
       и куце,
словно
       белка в колесе
каждый
       самокритикуется.
Сам себя
       совбюрократ
бьет
       в чиновничие перси.
«Я
       всегда
              советам рад.
Критикуйте!
       Я —
              без спеси.
Но…
       стенгазное мычанье…
Где
       в рабкоре
              толку статься?
Вы
       пишите замечания
и пускайте
       по инстанциям».
Самокритик
       совдурак
рассуждает,
       помпадурясь:
«Я же ж
       критике
              не враг.
Но рабкорь —
       разводит дурость.
Критикуйте!
       Не обижен.
Здравым
       мыслям
              сердце радо.
Но…
       чтоб критик
              был
              не ниже,
чем
       семнадцтого разряда».
Сладкогласый
       и ретивый
критикует подхалим.
С этой
       самой
              директивы
не был
       им
              никто
                     хвалим.
Сутки
       сряду
              могут крыть
тех,
       кого
              покрыли свыше,
чтоб начальник,
       видя прыть,
их
       из штатов бы
              не вышиб.
Важно
       пялят
              взор спецы́
на критическую моду, —
дескать —
       пойте,
              крит-певцы,
языком
       толчите воду.
Много
       было
              каждый год
разударнейших кампаний.
Быть
       тебе
              в архиве мод —
мода
       на самокопанье.
А рабкор?
       Рабкор —
              смотрите! —
приуныл
       и смотрит криво:
от подобных
       самокритик
у него
       трещит
              загривок.
Безработные ручища
тычет
       зря
              в карманы он.
Он —
       обдернут,
       он —
              прочищен,
он зажат
       и сокращен.
Лава фраз —
       не выплыть вплавь.
Где размашисто,
       где куце,
модный
       лозунг
              оседлав,
каждый —
       самокритикуется.
Граждане,
       вы не врите-ка,
что это —
       самокритика!
Покамест
       точат начальники
демократические лясы,
меж нами
       живут молчальники —
овцы
       рабочего класса.
А пока
       молчим по-рабьи,
бывших
       белых
              крепнут орды —
рвут,
       насилуют
              и грабят,
непокорным —
       плющат морды.
Молчалиных
       кожа
устроена хи́тро:
плюнут им
       в рожу —
рожу вытрут.
«Не по рылу грохот нам
где ж нам
       жаловаться?
Не прощаться ж
              с крохотным
с нашим
       с жалованьицем».
Полчаса
       в кутке
              покипят,
чтоб снова
       дрожать начать.
Эй,
       проснитесь, которые спят!
Разоблачай
       с головы до пят.
Товарищ,
       не смей молчать!

1928

«Общее» и «мое»

Чуть-чуть еще, и он почти б

был положительнейший тип.

Иван Иваныч —
       чуть не «вождь»,
дана
       в ладонь
              вожжа ему.
К нему
       идет
              бумажный дождь
с припиской —
       «уважаемый».
В делах умен,
       в работе —
              быстр.
Кичиться —
       нет привычек.
Он
       добросовестный службист —
не вор,
       не волокитчик.
Велик
       его
              партийный стаж,
взгляни в билет —
       и ахни!
Карманы в ручках,
       а уста ж
сахарного сахарней.
На зависть
       легкость языка,
уверенно
       и пусто
он,
       взяв путевку из ЭМКА,
бубнит
       под Златоуста.
Поет
       на соловьиный лад,
играет
       слов
              оправою
«о здравии комсомолят,
о женском равноправии».
И, сняв
       служебные гужи,
узнавши,
       час который,
домой
       приедет, отслужив,
и…
       опускает шторы.
Распустит
       он
              жилет…
                     и здесь,
– здесь
       частной жизни часики! —
преображается
       весь
по-третье-мещански.
Чуть-чуть
       не с декабристов
              род —
хоть предков
       в рамы рамьте!
Но
       сына
              за уши
                     дерет
за леность в политграмоте.
Орет кухарке,
       разъярясь,
супом
       усом
              капая:
«Не суп, а квас,
       который раз,
пермячка сиволапая!..»
Живешь века,
       века учась
(гении
       не ро́дятся).
Под граммофон
       с подругой
              час
под сенью штор
       фокстротится.
Жена
       с похлебкой из пшена
сокращена
       за древностью.
Его
       вторая зам-жена
и хороша,
       и сложена,
и вымучена ревностью.
Елозя
       лапой по ногам,
ероша
       юбок утлость,
он вертит
       по́д носом наган:
«Ты с кем
       сегодня
              путалась?..»
Пожил,
       и отошел,
              и лег,
а ночь
       научит нити…
Попробуйте,
              под потолок
теперь
       к нему
              взгляните!
И сразу
       он
              вскочил и взвыл.
Рассердится
       и визгнет:
«Не смейте
       вмешиваться
              вы
в интимность
       частной жизни!»
Мы вовсе
       не хотим бузить.
Мы кроем
       быт столетний.
Но, боже…
       Марксе, упаси
нам
       заниматься сплетней!
Не будем
       в скважины смотреть
на дрязги
       в вашей комнате.
У вас
       на дом
              из суток —
              треть,
но знайте
       и помните:
глядит
       мещанская толпа,
мусолит
       стол и ложе…
Как
       под стекляннейший колпак,
на время
       жизнь положим.
Идя
       сквозь быт
              мещанских клик,
с брезгливостью
       преувеличенной,
мы
       переменим
              жизни лик,
и общей,
       и личной.

1928

Казань

Стара,
       коса
стоит
       Казань.
Шумит
       бурун:
«Шурум…
       бурум…»
По-родному
       тараторя,
снегом
       лужи
              намарав,
у подворья
       в коридоре
люди
       смотрят номера.
Кашляя
       в рукава,
входит
       робковат,
глаза таращит.
Приветствую товарища.
Я
       в языках
              не очень натаскан —
что норвежским,
       что шведским мажь.
Входит татарин:
       «Я
              на татарском
вам
       прочитаю
              «Левый марш».
Входит второй.
       Косой в скуле.
И говорит,
       в карманах порыскав:
«Я —
       мариец.
              Твой
                     «Левый»
дай
       тебе
              прочту по-марийски».
Эти вышли.
       Шедших этих
в низкой
       двери
              встретил третий.
«Марш
       ваш —
наш марш.
Я —
       чуваш,
послушай,
       уважь.
Марш
       вашинский
так по-чувашски…»
Как будто
       годы
              взял за чуб я —
– Станьте
       и не пылите-ка! —
рукою
       своею собственной
              щупаю
бестелое слово
       «политика».
Народы,
       жившие,
              въямясь в нужду,
притершись
       Уралу ко льду,
ворвались в дверь,
       идя
              на штурм,
на камень,
       на крепость культур.
Крива,
       коса
стоит
       Казань.
Шумит
       бурун:
«Шурум…
       бурум…»

1928

Трус

В меру
       и черны и русы,
пряча взгляды,
       пряча вкусы,
боком,
       тенью,
              в стороне, —
пресмыкаются трусы
в славной
       смелыми
              стране.
Каждый зав
       для труса —
              туз.
Даже
       от его родни
опускает глазки трус
и уходит
       в воротник.
Влип
       в бумажки
              парой глаз,
ног
       поджаты циркуля:
«Схорониться б
       за приказ…
Спрятаться б
       за циркуляр…»
Не поймешь,
       мужчина,
              рыба ли —
междометья
       зря
              не выпалит.
Где уж
       подпись и печать!
«Только бы
              меня не выбрали,
только б
       мне не отвечать…»
Ухо в метр
       – никак не менее —
за начальством
       ходит сзади,
чтоб, услышав
       ихнье
              мнение,
завтра
       это же сказать им.
Если ж
       старший
              сменит мнение,
он
       усвоит
              мненье старшино:
– Мненье —
       это не именье,
потерять его
       не страшно. —
Хоть грабьте,
       хоть режьте возле него,
не будет слушать ни плач,
       ни вой.
«Наше дело
       маленькое —
я сам по себе
       не великий немой,
и рот
       водою
              наполнен мой,
вроде
       умывальника я».
Тр ус
       оброс
              бумаг
                     корою.
«Где решать?!
       Другие пусть.
Вдруг не выйдет?
       Вдруг покроют?
Вдруг
       возьму
              и ошибусь?»
День-деньской
       сплетает тонко
узы
       самых странных свадеб —
увязать бы
       льва с ягненком,
с кошкой
       мышь согласовать бы.
Весь день
       сердечко
              ужас крои́т,
предлогов для трепета —
                     кипа.
Боится автобусов
       и Эркаи,
начальства,
       жены
              и гриппа.
Месткома,
       домкома,
              просящих взаймы,
кладби́ща,
       милиции,
              леса,
собак,
       погоды,
              сплетен,
                     зимы
и
       показательных процессов.
Подрожит
              и ляжет житель,
дрожью
       ночь
              корежит тело…
Товарищ,
       чего вы дрожите?
В чем,
       собственно,
              дело?!
В аквариум,
       что ли,
              сажать вас?
Революция требует,
       чтобы имелась
смелость,
       смелость
              и еще раз —
с-м-е-л-о-с-т-ь.

1928

Помпадур

Член ЦИКа тов. Рухула Алы Оглы Ахундов ударил по лицу пассажира в вагоне-ресторане поезда Москва – Харьков за то, что пассажир отказался закрыть занавеску у окна. При составлении дознания тов. Ахундов выложил свой циковский билет.

«Правда», № 111/3943

Мне неведомо,
       в кого я попаду,
знаю только —
       попаду в кого-то…
Выдающийся
       советский помпадур
выезжает
       отдыхать
              на во́ды.
Как шар,
       положенный
              в намеченную лузу,
он
       лысой головой
              для поворотов —
                     туг
и носит
       синюю
              положенную блузу,
как министерский
       раззолоченный сюртук.
Победу
       масс,
              позволивших
                     ему
надеть
       незыблемых
              мандатов латы,
немедля
       приписал он
              своему уму,
почел
       пожизненной
              наградой за таланты.
Со всякой массою
       такой
              порвал давно.
Хоть политический,
       но капиталец —
              нажит.
И кажется ему,
       что навсегда
              дано
ему
       над всеми
              «володеть и княжить».
Внизу
       какие-то
              проходят, семеня, —
его
       не развлечешь
              противною картиной.
Как будто говорит:
       «Не трогайте
              меня
касанием плотвы
       густой,
              но беспартийной».
С его мандатами
       какой,
              скажите,
                     риск?
С его знакомствами
       ему
              считаться не с кем.
Соседу по столу,
       напившись в дым и дрызг,
орет он:
       «Гражданин,
              задернуть занавеску!»
Взбодрен заручками
       из ЦИКа и из СТО,
помешкавшего
       награждает оплеухой,
и собеседник
       сверзился под стол,
придерживая
       окровавленное ухо.
Расселся,
       хоть на лбу
              теши дубовый кол, —
чего, мол,
       буду объясняться зря я?!
Величественно
       положил
              мандат на протокол:
«Прочесть
       и расходиться, козыряя!»
Но что случилось?
       Не берут под козырек?
Сановник
       под значком
              топырит
                     грудью
                     платье.
Не пыжьтесь, помпадур!
              Другой зарок
дала
       великая
              негнущаяся партия.
Метлою лозунгов
       звенит железо фраз,
метлою бурь
       по дуракам подуло.
– Товарищи,
       подымем ярость масс
за партию,
       за коммунизм,
              на помпадуров! —
Неизвестно мне,
       в кого я попаду,
но уверен —
       попаду в кого-то…
Выдающийся
       советский помпадур
ехал
       отдыхать на во́ды.

1928

Стих не про дрянь, а про дрянцо. Дрянцо хлещите рифм концом

Всем известно,
       что мною
              дрянь
воспета
       молодостью ранней.
Но дрянь не переводится.
       Новый грянь
стих
       о новой дряни.
Лезет
       бытище
              в щели во все.
Подновили житьишко,
              предназначенное на слом,
человек
       сегодня
              приспособился и осел,
странной разновидностью —
              сидящим ослом.
Теперь —
       затишье.
              Теперь не наро́дится
дрянь
       с настоящим
              характерным лицом.
Теперь
       пошло
              с измельчанием народца
пошлое,
       маленькое,
              мелкое дрянцо.
Пережил революцию,
       до нэпа до́жил
и дальше
       приспособится,
              хитер на уловки…
Очевидно —
       недаром тоже
и у булавок
       бывают головки.
Где-то
       пули
              рвут
                     знамённый шелк,
и нищий
       Китай
              встает, негодуя,
а ему —
       наплевать.
              Ему хорошо:
тепло
       и не дует.
Тихо, тихо
       стираются грани,
отделяющие
       обывателя от дряни.
Давно
       канареек
              выкинул вон,
нечего
       на птицу тратиться.
С индустриализации
              завел граммофон
да канареечные
       абажуры и платьица.
Устроил
       уютную
              постельную нишку.
Его
       некультурной
              ругать ли гадиною?!
Берет
       и с удовольствием
              перелистывает книжку,
интереснейшую книжку —
сберегательную.
Будучи
       очень
              в семействе добрым,
так
       рассуждает
              лапчатый гусь:
«Боже
       меня упаси от допра,
а от Мопра —
       и сам упасусь».
Об этот
       быт,
              распухший и сальный,
долго
       поэтам
              язык оббивать ли?!
Изобретатель,
       даешь
              порошок универсальный,
сразу
       убивающий
              клопов и обывателей.

1928

Крым
(«И глупо звать его «Красная Ницца»…»)

И глупо звать его
       «Красная Ницца»,
и скушно
       звать
              «Всесоюзная здравница».
Нашему
       Крыму
              с чем сравниться?
Не́ с чем
       нашему
              Крыму
                     сравниваться!
Надо ль,
       не надо ль,
              цветов наряды —
лозою
       шесточек задран.
Вином
       и цветами
              пьянит Ореанда,
в цветах
       и в вине —
                     Массандра.
Воздух —
       желт.
              Песок —
                     желт.
Сравнишь —
       получится ложь ведь!
Солнце
       шпарит.
              Солнце —
                     жжет.
Как лошадь.
Цветы
       природа
              растрачивает, соря —
для солнца
       светлоголового.
И все это
       наслаждало
              одного царя!
Смешно —
       честное слово!
А теперь
       играет
              меж цветочных ливней
ветер,
       пламя флажков теребя.
Стоят санатории
              разных именей:
Ленина,
       Дзержинского,
              Десятого Октября.
Братва —
       рада,
надела трусики.
Уже
       винограды
закручивают усики.
Рад
       город.
При этаком росте
с гор
       скоро
навезут грозди.
Посмотрите
       под тень аллей,
что ни парк —
       народом полон.
Санаторники
       занимаются
              «волей»,
или
       попросту
              «валяй болом».
Винтовка
       мишень
              на полене долбит,
учатся
       бить Чемберлена.
Целься лучше:
       у лордов
              лбы
тверже,
       чем полено.
Третьи
       на пляжах
              себя расположили,
нагоняют
       на брюхо
              бронзу.
Четвертые
       дуют кефир
              или
нюхают
       разную розу.
Рвало
       здесь
              землетрясение
                     дороги петли,
сакли
       расшатало,
              ухватив за край,
развезувился
       старик Ай-Петри.
Ай, Петри!
       А-я-я-я-яй!
Но пока
       выписываю
              эти стихи я,
подрезая
       ураганам
              корни,
рабочий Крыма
       надевает стихиям
железобетонный намордник.

25 июля 1928 г., Алупка

Евпатория

Чуть вздыхает волна,
              и, вторя ей,
ветерок
       над Евпаторией.
Ветерки эти самые
              рыскают,
гладят
       щеку евпаторийскую.
Ляжем
       пляжем
              в песочке рыться мы
бронзовыми
       евпаторийцами.
Скрип уключин,
       всплески
              и крики —
развлекаются
       евпаторийки.
В дым черны,
       в тюбетейках ярких
караимы
       евпаторьяки.
И, сравнясь,
       загорают рьяней
москвичи —
       евпаторьяне.
Всюду розы
       на ножках тонких.
Радуются
       евпаторёнки.
Все болезни
       выжмут
              горячие
грязи
       евпаторячьи.
Пуд за лето
              с любого толстого
соскребет
       евпаторство.
Очень жаль мне
       тех,
              которые
не бывали
       в Евпатории.

Евпатория

3 августа 1928 г.

Земля наша обильна

Я езжу
       по южному
              берегу Крыма, —
не Крым,
       а копия
              древнего рая!
Какая фауна,
       флора
              и климат!
Пою,
       восторгаясь
              и озирая.
Огромное
       синее
              Черное море.
Часы
       и дни
              берегами едем,
слезай,
       освежайся,
              ездой умо́рен.
Простите, товарищ,
              купаться негде.
Окурки
       с бутылками
              градом упали —
здесь
       даже
       корове
              лежать не годится,
а сядешь в кабинку —
       тебе
              из купален
вопьется
       заноза-змея
              в ягодицу.
Огромны
       сады
              в раю симферопольском, —
пудами
       плодов
              обвисают к лету.
Иду
       по ларькам
              Евпатории
                     обыском, —
хоть четверть персика! —
              Персиков нету.
Побегал,
       хоть версты
              меряй на счетчике!
А персик
       мой
              на базаре и во́ поле,
слезой
       обливая
              пушистые щечки,
за час езды
       гниет в Симферополе.
Громада
       дворцов
              отдыхающим нравится.
Прилег
       и вскочил от кусачей тоски ты,
и крик
       содрогает
              спокойствие здравницы:
– Спасите,
       на помощь,
              съели москиты! —
Но вас
       успокоят
              разумностью критики,
тревожа
       свечой
              паутину и пыль:
«Какие же ж
       это,
              товарищ,
                     москитики,
они же ж,
       товарищ,
              просто клопы!»
В душе
       сомнений
       переполох.
Контрасты —
       черт задери их!
Страна абрикосов,
       дюшесов
              и блох,
здоровья
       и
       дизентерии.
Республику
       нашу
              не спрятать под ноготь,
шестая
       мира
              покроется ею.
О,
       до чего же
              всего у нас много
и до чего же ж
       мало умеют!

1928

Халтурщик

«Пролетарий
       туп жестоко —
дуб
       дремучий
       в блузной сини!
Он в искусстве
       смыслит столько ж,
сколько
       свиньи в апельсине.
Мужики —
       большие дети.
Крестиянин
       туп, как сука.
С ним
       до совершеннолетия
можно
       только что
              сюсюкать».
В этом духе
       порешив,
шевелюры
       взбивши кущи,
нагоняет
       барыши
всесоюзный
       маг-халтурщик.
Рыбьим фальцетом
              бездарно оря,
он
       из опер покрикивает,
он
       переделывает
              «Жизнь за царя»
в «Жизнь
       за товарища Рыкова».
Он
       берет
              былую оду,
славящую
царский шелк,
«оду»
       перешьет в «свободу»
и продаст,
              как рев-стишок.
Жанр
       намажет
              кистью тучной,
но, узря,
       что спроса нету,
жанр изрежет
              и поштучно
разбазарит
       по портрету.
Вылепит
       Лассаля
              ихняя порода;
если же
       никто
              не купит ужас глиняный —
прискульптурив
       бороду на подбородок,
из Лассаля
       сделает Калинина.
Близок
       юбилейный риф,
на заказы
       вновь добры,
помешают волоса ли?
Год в Калининых побыв,
бодро
       бороду побрив,
снова
       бюст
              пошел в Лассали.
Вновь
       Лассаль
       стоит в продаже,
омоложенный проворно,
вызывая
       зависть
              даже
у профессора Воронова.
По наркомам
       с кистью лазя,
день-деньской
       заказов ждя,
укрепил
       проныра
              связи
в канцеляриях вождя.
Сила знакомства!
       Сила родни!
Сила
       привычек и давности!
Только попробуй
              да сковырни
этот
       нарост бездарностей!
По всем известной вероятности —
не оберешься
       неприятностей.
Рабочий,
       крестьянин,
              швабру возьми,
метущую чисто
       и густо,
и, месяц
       метя
              часов по восьми,
смети
       халтуру
              с искусства.

1928

Секрет молодости

Нет,
       не те «молодежь»,
кто, забившись
       в лужайку да в лодку,
начинает
       под визг и галдеж
прополаскивать
       водкой
              глотку.
Нет,
       не те «молодежь»,
кто весной
       ночами хорошими,
раскривлявшись
              модой одeж,
подметают
       бульвары
              клешами.
Нет,
       не те «молодежь»,
кто восхода
       жизни зарево,
услыхав в крови
       зудеж,
на романы
       разбазаривает.
Разве
       это молодость?
              Нет!
Мало
       быть
              восемнадцати лет.
Молодые —
       это те,
кто бойцовым
       рядам поределым
скажет
       именем
              всех детей:
«Мы
       земную жизнь переделаем!»
Молодежь —
       это имя —
              дар
тем,
       кто влит в боевой КИМ,
тем,
       кто бьется,
              чтоб дни труда
были радостны
       и легки!

1928

Галопщик по писателям

Тальников
       в «Красной нови»
              про меня
пишет
       задорно и храбро,
что лиру
       я
              на агит променял,
перо
       променял на швабру.
Что я
       по Европам
              болтался зря,
в стихах
       ни вздохи, ни ахи,
а только
       грублю,
              случайно узря
Шаляпина
       или монахинь.
Растет добродушие
              с ростом бород.
Чего
       обижать
              маленького?!
Хочу не ругаться,
       а, наоборот,
понять
       и простить Тальникова.
Вы молоды, верно,
              сужу по мазкам,
такой
       резвун-шалунишка.
Уроки
       сдаете
              приятным баском
и любите
       с бонной,
              на радость мозгам,
гулять
       в коротких штанишках.
Чему вас учат, милый барчук, —
я
       вас
              расспросить хочу.
Успела ли
       бонна
              вам рассказать
(про это —
       и песни поются) —
вы знаете,
       10 лет назад
у нас
       была
              революция.
Лиры
       крыл
              пулемет-обормот,
и, взяв
       лирические манатки,
сбежал Северянин,
       сбежал Бальмонт
и прочие
       фабриканты патоки.
В Европе
       у них
              ни агиток, ни швабр —
чиста
       ажурная строчка без шва.
Одни —
       хореи да ямбы,
туда бы,
       к ним бы,
              да вам бы.
Оставшихся
       жала
              белая рать
и с севера
       и с юга.
Нам
       требовалось переорать
и вьюги,
       и пушки,
              в ругань!
Их стих,
       как девица,
       читай на диване,
как сахар
       за чаем с блюдца, —
а мы
       писали
              против плеваний,
ведь, сволочи —
       все плюются.
Отбившись,
       мы ездим
              по странам по всем,
которые
       в картах наляпаны,
туда,
       где пасутся
              долла́рным посевом
любимые вами —
       Шаляпины.
Не для романсов,
              не для баллад
бросаем
       свои якоря мы —
лощеным ушам
              наш стих грубоват
и рифмы
       будут корявыми.
Не лезем
       мы
              по музеям,
на колизеи глазея.
Мой лозунг —
       одну разглазей-ка
к революции лазейку…
Теперь
       для меня
              равнодушная честь,
что чу́дные
       рифмы рожу я.
Мне
       как бы
              только
                     почище уесть,
уесть покрупнее буржуя.
Поэту,
       по-моему,
       слабый плюс
торчать
       у веков на выкате.
Прощайте, Тальников,
       я тороплюсь,
а вы
       без меня чирикайте.
С поэта
       и на поэта
       в галоп
скачите,
       сшибайтесь лоб о лоб.
Но
       скидывайте галоши,
скача
       по стихам, как лошадь.
А так скакать —
       неопрятно:
от вас
       по журналам…
       пятна.

1928

Горящий волос

Много
       чудес
              в Москве имеется:
и голос без человека,
              и без лошади воз.
Сын мой,
       побыв в красноармейцах,
штуку
       такую
              мне привез.
«Папаша, – говорит, —
              на вещицу глянь.
Не мешало
       понять вам бы».
Вынимает
       паршивую
              запаянную склянь.
«Это, – говорит, —
              электрическая лампа».
«Ну, – говорю, —
       насмешил ты целую волость».
А сам
       от смеха
              чуть не усох.
Вижу —
       склянка.
              В склянке —
              волос.
Но, между прочим,
       не из бороды и не из усов…
Врыл столбище возле ворот он,
склянку
       под потолок наве́сил он.
И начал
       избу
              сверлить коловоротом.
И стало мне
       совсем неве́село.
Ну, думаю,
       конец кровельке!
Попались,
       как караси.
Думаю, —
       по этой по самой
              по проволоке
в хату
       пойдет
              горящий керосин.
Я его матом…
       А он как ответил:
«Чего ты,
       папаша,
              трепешься?»
И поворачивает
       пальцами —
              этим и этим —
вещь
       под названием штепсель.
Как тут
       ребятишки
              подскачут визжа,
Как баба
       подолом
              засло́нится!
Сверху
       из склянки
              и свет,
       и жар —
солнце,
       ей-богу, солнце!
Ночь.
       Придешь —
              блестит светелка.
Радости
       нет названия.
Аж может
       газету
              читать
              телка,
ежели
       дать ей
       настоящее образование.

1928

Поиски носков

В сердце
       будто
       заноза ввинчена.
Я
       разомлел,
              обдряб
                     и раскис…
Выражаясь прозаично —
у меня
       продрались
              все носки.
Кому
       хороший носок не лаком?
Нога
       в хорошем
              красива и броска́:
И я
       иду
              по коммуновым лавкам
в поисках
       потребного носка.
Одни носки
       ядовиты и злы,
стрелки
       посажены
              косо,
и в ногу
       сучки,
              задоринки
                     и узлы
впиваются
       из фильдекоса.
Вторые —
       для таксы.
              Фасон не хитрый:
растопыренные и коротенькие.
У носка
       у этого
              цвет
                     панихиды
по горячо любимой тетеньке.
Третьи
       соперничают
              с Волгой-рекой —
глубже
       волжской воды.
По горло
       влезешь
              в носки-трико —
подвязывай
       их
              под кадык.
Четвертый носок
       ценой разор
и так
       расчерчен квадратно,
что, раз
       взглянув
              на этот узор,
лошадь
       потупит
              испуганный взор,
заржет
       и попятится обратно.
Ладно,
       вот этот
              носок что надо.
Носок
       на ногу напяливается,
и сразу
       из носка
              вылазит анфилада
средних,
       больших
              и маленьких пальцев.
Бросают
       девушки
              думать об нас:
нужны им такие очень!
Они
       оборачивают
              пудреный нос
на тех,
       кто лучше обносочен.
Найти
       растет старание
мужей
       поиностраннее.
И если
       лба лоно
меланхолическая нудь,
это не значит,
              что я влюбленный,
что я мечтаю.
       Отнюдь!..
Из сердца
       лирический сор
              гони…
Иные
       причины
              моей тоски:
я страдаю…
       Даешь,
              госорганы,
прочные,
       впору,
              красивые носки!

1928

Столп

Товарищ Попов
       чуть-чуть не от плуга.
Чуть
       не от станка
              и сохи.
Он —
       даже партиец,
              но он
              перепуган,
брюзжит
       баритоном сухим:
«Раскроешь газетину —
              в критике вся, —
любая
       колеблется
              глыба.
Кроют.
       Кого?
              Аж волосья́
встают
       от фамилий
              дыбом.
Ведь это —
       подрыв,
              подкоп ведь это…
Критику
       осторожненько
              до́лжно вести.
А эти —
       критикуют,
              не щадя авторитета,
ни чина,
       ни стажа,
              ни должности.
Критика
       снизу —
              это яд.
Сверху —
       вот это лекарство!
Ну, можно ль
       позволить
              низам,
              подряд,
всем! —
       заниматься критиканством?!
О мерзостях
       наших
              трубим и поем.
Иди
       и в газетах срамись я!
Ну, я ошибся…
              Так в тресте ж,
              в моем,
имеется
       ревизионная комиссия.
Ведь можно ж,
       не задевая столпов,
в кругу
       своих,
       братишек, —
вызвать,
       сказать:
              – Товарищ Попов,
орудуй…
       тово…
              потише… —
Пристали
       до тошноты,
              до рвот…
Обмазывают
       кистью густою.
Товарищи,
       ведь это же ж
              подорвет
государственные устои!
Кого критикуют? —
              вопит, возомня,
аж голос
       визжит
              тенорком. —
Вчера —
       Иванова,
              сегодня —
       меня,
а завтра —
       Совнарком!»
Товарищ Попов,
       оставьте скулеж.
Болтовня о подрывах —
              ложь!
Мы всех зовем,
       чтоб в лоб,
              а не пятясь,
критика
       дрянь
              косила.
И это
       лучшее из доказательств
нашей
       чистоты и силы.

1928

Подлиза

Этот сорт народа —
       тих
и бесформен,
       словно студень, —
очень многие
       из них
в наши
       дни
              выходят в люди.
Худ умом
       и телом чахл
Петр Иванович Болдашкин.
В возмутительных прыщах
зря
       краснеет
              на плечах
не башка —
       а набалдашник.
Этот
       фрукт
              теперь согрет
солнцем
       нежного начальства.
Где причина?
       В чем секрет?
Я
       задумываюсь часто.
Жизнь
       его
              идет на лад;
на него
       не брошу тень Я.
Клад его —
              его талант:
нежный
       способ
              обхожденья.
Лижет ногу,
       лижет руку,
лижет в пояс,
       лижет ниже, —
как кутенок
       лижет
              суку,
как котенок
       кошку лижет.
А язык?!
       На метров тридцать
догонять
       начальство
              вылез —
мыльный весь,
       аж может
              бриться,
даже
       кисточкой не мылясь.
Все похвалит,
       впавши
              в раж,
что
       фантазия позволит —
ваш катар,
       и чин,
              и стаж,
вашу доблесть
       и мозоли.
И ему
       пошли
              чины,
на него
       в быту
              равненье.
Где-то
       будто
              вручены
чуть ли не —
       бразды правленья.
Раз
       уже
              в руках вожжа,
всех
       сведя
              к подлизным взглядам,
расслюнявит:
       «Уважать,
уважать
       начальство
              надо…»
Мы
       глядим,
              уныло ахая,
как растет
       от ихней братии
архи-разиерархия
в издевательстве
              над демократией.
Вея шваброй
       верхом,
              низом,
сместь бы
       всех,
              кто поддались,
всех,
       радеющих подлизам,
всех
       радетельских
              подлиз.

1928

Сплетник

Петр Иванович Сорокин
в страсти —
       холоден, как лед.
Все
       ему
              чужды пороки:
и не курит
       и не пьет.
Лишь одна
       любовь
              рекой
залила́
       и в бездну клонит —
любит
       этакой серьгой
повисеть на телефоне.
Фарширован
       сплетен
              кормом,
он
       вприпрыжку,
              как коза,
к первым
       вспомненным
              знакомым
мчится
       новость рассказать.
Задыхаясь
       и сипя,
добредя
       до вашей
              дали,
он
       прибавит от себя
пуд
       пикантнейших деталей.
«Ну… —
       начнет,
              пожавши руки, —
обхохочете живот,
Александр
       Петрович
              Брюкин —
с секретаршею живет.
А Иван Иваныч Тестов —
первый
       в тресте
              инженер —
из годичного отъезда
возвращается к жене.
А у той,
       простите,
              скоро —
прибавленье!
       Быть возне!
Кстати,
       вот что —
              целый город
говорит,
       что раз
              во сне…»
Скрыл
       губу
              ладоней ком,
стал
       от страха остролицым.
«Новость:
       предъявил…
              губком…
ультиматум
       австралийцам».
Прослюнявив новость
              вкупе
с новостишкой
       странной
              с этой,
быстро
       всем
              доложит —
                     в супе
что
       варилось у соседа,
кто
       и что
              отправил в рот,
нет ли,
       есть ли
              хахаль новый,
и из чьих
       таких
              щедрот
новый
       сак
              у Ивановой.
Когда
       у такого
              спросим мы
желание
       самое важное —
он скажет:
       «Желаю,
              чтоб был
мир
огромной
       замочной скважиной.
Чтоб, в скважину
       в эту
              влезши на треть,
слюну
       подбирая еле,
смотреть
       без конца,
              без края смотреть —
в чужие
       дела и постели».

1928

Ханжа

Петр Иванович Васюткин
бога
       беспокоит много —
тыщу раз,
       должно быть,
              в сутки
упомянет
       имя бога.
У святоши —
              хитрый нрав, —
черт
       в делах
              сломает ногу.
Пару
       коробов
              наврав,
перекрестится:
       «Ей-богу».
Цапнет
       взятку —
              лапа в сале.
Вас считая за осла,
на вопрос:
       «Откуда взяли?» —
отвечает:
       «Бог послал».
Он
       заткнул
              от нищих уши, —
сколько ни проси, горласт,
как от мухи
       отмахнувшись,
важно скажет:
       «Бог подаст».
Вам
       всуча
              дрянцо с пыльцой,
обворовывая трест,
крестит
       пузо
              и лицо,
чист, как голубь:
       «Вот те крест».
Грабят,
       режут —
              очень мило!
Имя
       божеское
              помнящ,
он
       пройдет,
              сказав громилам:
«Мир вам, братья,
       бог на помощь!»
Вор
       крадет
              с ворами вкупе.
Поглядев
       и скрывшись вбок,
прошептал,
       глаза потупив:
«Я не вижу…
       Видит бог».
Обворовывая
       массу,
разжиревши понемногу,
подытожил
       сладким басом:
«День прожил —
       и слава богу».
Возвратясь
       домой
              с питей —
пил
       с попом пунцоворожим, —
он
       сечет
              своих детей,
чтоб держать их
              в страхе божьем.
Жене
       измочалит
              волосья и тело
и, женин
       гнев
              остудя,
бубнит елейно:
       «Семейное дело.
Бог
       нам
              судья».
На душе
       и мир
              и ясь.
Помянувши
       бога
              на ночь,
скромно
       ляжет,
              помолясь,
христианин
       Петр Иваныч.
Ублажаясь
       куличом да пасхой,
божьим словом
       нагоняя жир,
все еще
       живут,
              как у Христа за пазухой,
всероссийские
       ханжи.

1928

Стихи о разнице вкусов

Лошадь
       сказала,
взглянув на верблюда:
«Какая
       гигантская
       лошадь-ублюдок».
Верблюд же
       вскричал:
       «Да лошадь разве ты?
Ты
       просто-напросто —
              верблюд недоразвитый».
И знал лишь
       бог седобородый,
что это —
       животные
              разной породы.

1928

Ответ на будущие сплетни

Москва
       меня
              обступает, сипя,
до шепота
       голос понижен:
«Скажите,
       правда ль,
              что вы
                     для себя
авто
       купили в Париже?
Товарищ,
       смотрите,
              чтоб не было бед,
чтоб пресса
       на вас не нацыкала.
Купили бы дрожки…
              велосипед…
Ну
       не более же ж мотоцикла!»
С меня
       эти сплетни
              как с гуся вода;
надел
       хладнокровия панцирь.
– Купил – говорите?
       Конешно,
              да.
Купил,
       и бросьте трепаться.
Довольно я шлепал,
              дохл
              да тих,
на разных
       кобылах-выдрах.
Теперь
       забензинено
              шесть лошадих
в моих
       четырех цилиндрах.
Разят
       желтизною
              из медных глазниц
глаза —
       не глаза,
              а жуть!
И целая
       улица
              падает ниц,
когда
       кобылицы ржут.
Я рифм
       накосил
              чуть-чуть не стог,
аж впору
       бухгалтеру сбиться.
Две тыщи шестьсот
              бессоннейших строк
в руле,
       в рессорах
              и в спицах.
И мчишься,
       и пишешь,
              и лучше, чем в кресле.
Напрасно
       завистники злятся.
Но если
       объявят опасность
              и если
бой
       и мобилизация —
я, взяв под уздцы,
              кобылиц подам
товарищу комиссару,
чтоб мчаться
       навстречу
              жданным годам
в последнюю
       грозную свару.
Не избежать мне
       сплетни дрянной.
Ну что ж,
       простите, пожалуйста,
что я
       из Парижа
       привез «рено»,
а не духи
       и не галстук.

1928

Мразь

Подступает
       голод к гландам…
Только,
       будто бы на пире,
ходит
       взяточников банда,
кошельки порастопыря.
Родные
       снуют:
– Ублажь да уважь-ка! —
Снуют
       и суют
в бумажке барашка.
Белей, чем саван,
из портфеля кончики…
Частники
       завам
суют червончики.
Частник добрый,
частник рад
бросить
       в допры
наш аппарат.
Допру нить не выдавая,
там,
       где быт
              и где грызня,
ходит
       взятка бытовая, —
сердце,
       душу изгрязня.
Безработный
              ждет работку.
Волокита
       с бирж рычит:
«Ставь закуску, выставь водку,
им
       всучи
              магарычи!»
Для копеек
       пропотелых,
с голодухи
       бросив
              срам, —
девушки
       рабочье тело
взяткой
       тычут мастерам.
Чтобы выбиться нам
              сквозь продажную смрадь
из грязного быта
и вшивого —
давайте
не взятки брать,
а взяточника
брать за шиворот!

1928

Перекопский энтузиазм

Часто
       сейчас
              по улицам слышишь
разговорчики
       в этом роде:
«Товарищи, легше,
              товарищи, тише.
Это
       вам
              не 18-й годик!»
В нору
       влезла
              гражданка Кротиха,
в нору
       влез
              гражданин Крот.
Радуются:
       «Живем ничего себе,
              тихо.
Это
       вам
              не 18-й год!»
Дама
       в шляпе рубликов на́ сто
кидает
       кому-то,
              запахивая котик:
«Не толкаться!
       Но-но!
              Без хамства!
Это
       вам
              не 18-й годик!»
Малого
       мелочь
              работой скосила.
В унынье
       у малого
              опущен рот…
«Куда, мол,
       девать
              молодецкие силы?
Это
       нам
              не 18-й год!»
Эти
       потоки
              слюнявого яда
часто
       сейчас
              по улице льются…
Знайте, граждане!
       И в 29-м
длится
       и ширится
              Октябрьская революция.
Мы живем
       приказом
              октябрьской воли.
Огонь
       «Авроры»
              у нас во взоре.
И мы
       обывателям
              не позволим
баррикадные дни
       чернить и позорить.
Года
       не вымерить
              по единой мерке.
Сегодня
       равноценны
              храбрость и разум.
Борись
       и в мелочах
              с баррикадной энергией,
в стройку
       влей
              перекопский энтузиазм.

1929

Они и мы

В даль глазами лезу я…
Низкие лесёнки;
мне
       сия Силезия
влезла в селезенки.
Граница.
       Скука польская.
Дальше —
       больше.
От дождика
       скользкая
почва Польши.
На горизонте —
       белое.
Снега
       и Негорелое.
Как приятно
       со́ снегу
вдруг
       увидеть сосенку.
Конешно —
       березки,
снегами припарадясь,
в снежном
       лоске
большущая радость.
Километров тыщею
на Москву
       рвусь я.
Голая,
       нищая
бежит
       Белоруссия.
Приехал —
       сошел у знакомых картин:
вокзал
       Белорусско-Балтийский.
Как будто
       у про́клятых
              лозунг один:
толкайся,
       плюйся
              да тискай.
Му́ка прямо.
Ездить —
       особенно.
Там —
       яма,
здесь —
       колдобина.
Загрустил, братцы, я!
Дыры —
       дразнятся.
Мы
       и Франция…
Какая разница!
Но вот,
       врабатываясь
              и оглядывая,
как штопается
       каждая дырка,
насмешку
       снова
              ломаешь надвое
и перестаешь
       европейски фыркать.
Долой
       подхихикивающих разинь!
С пути,
       джентльмены лаковые!
Товарищ,
       сюда становись,
              из грязи́
рабочую
       жизнь
              выволакивая!

1929

Красавицы
(Раздумье на открытии Grand Opéra[19])

В смокинг вштопорен,
побрит что надо.
По гранд
       по опере
гуляю грандом.
Смотрю
       в антракте —
красавка на красавице.
Размяк характер —
все мне
       нравится.
Талии —
       кубки.
Ногти —
       в глянце
Крашеные губки
розой убиганятся.
Ретушь —
       у глаза.

Оттеняет синь его.
Спины
       из газа
цвета лососиньего.
Упадая
       с высоты,
пол
       метут
       шлейфы.
От такой
       красоты
сторонитесь, рефы.
Повернет —
       в брильянтах уши.
Пошеве́лится шаля —
на грудинке
       ряд жемчужин
обнажают
       шиншиля.
Платье —
       пухом.
       Не дыши.
Аж на старом
       на морже
только фай
       да крепдешин,
только
       облако жоржет.
Брошки – блещут…
              на́ тебе! —
с платья
       с полуголого.
Эх,
       к такому платью бы
да еще бы…
       голову.

1929

Стихи о советском паспорте

Я волком бы
       выгрыз
              бюрократизм.
К мандатам
       почтения нету.
К любым
       чертям с матерями
              катись
любая бумажка.
       Но эту…
По длинному фронту
       купе
              и кают
чиновник
       учтивый
              движется.
Сдают паспорта,
       и я
              сдаю
мою
       пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
              улыбка у рта.
К другим —
       отношение плевое.
С почтеньем
       берут, например,
       паспорта
с двухспальным
       английским левою.
Глазами
       доброго дядю выев,
не переставая
       кланяться,
берут,
       как будто берут чаевые,
паспорт
       американца.
На польский —
       глядят,
              как в афишу коза.
На польский —
       выпяливают глаза
в тугой
       полицейской слоновости —
откуда, мол,
       и что это за
географические новости?
И не повернув
       головы кочан
и чувств
       никаких
              не изведав,
берут,
       не моргнув,
              паспорта датчан
и разных
       прочих
       шведов.
И вдруг,
       как будто
       ожогам,
              рот
скривило
       господину.
Это
       господин чиновник
       берет
мою
       краснокожую паспортину.
Берет —
       как бомбу,
              берет —
                     как ежа,
как бритву
       обоюдоострую,
берет,
       как гремучую
              в 20 жал
змею
       двухметроворостую.
Моргнул
       многозначаще
              глаз носильщика,
хоть вещи
       снесет задаром вам.
Жандарм
       вопросительно
              смотрит на сыщика,
сыщик
       на жандарма.
С каким наслажденьем
              жандармской кастой
я был бы
       исхлестан и распят
за то,
       что в руках у меня
              молоткастый,
серпастый
       советский паспорт.
Я волком бы
       выгрыз
              бюрократизм.
К мандатам
       почтения нету.
К любым
       чертям с матерями
              катись
любая бумажка.
       Но эту…
Я
       достаю
              из широких штанин
дубликатом
              бесценного груза.
Читайте,
       завидуйте,
              я —
              гражданин
Советского Союза.

1929

Американцы удивляются

Обмерев,
       с далекого берега
СССР —
       глазами выев,
привстав на цыпочки,
              смотрит Америка,
не мигая,
       в очки роговые.
Что это за люди
              породы редкой
копошатся стройкой
              там,
                     поодаль?
Пофантазировали
       с какой-то пятилеткой…
А теперь
       выполняют
              в 4 года!
К таким
       не подойдешь
              с американской меркою.
Их не соблазняют
       ни долларом,
              ни гривною,
и они
       во всю
              человечью энергию
круглую
       неделю
              дуют в непрерывную.
Что это за люди?
              Какая закалка!
Кто их
       так
              в работу вкли́нил?
Их
       не гонит
              никакая палка —
а они
       сжимаются
              в стальной дисциплине!
Мистеры,
       у вас
              практикуется исстари
деньгой
       окупать
              строительный норов.
Вы
       не поймете,
              пухлые мистеры,
корни
       рвения
              наших коммунаров.
Буржуи,
       дивитесь
              коммунистическому берегу —
на работе,
       в аэроплане,
              в вагоне
вашу
       быстроногую
              знаменитую Америку
мы
       и догоним
              и перегоним.

1929

Смена убеждений

Он шел,
       держась
              за прутья перил,
сбивался
       впотьмах
              косоного.
Он шел
       и орал
              и материл
и в душу,
       и в звезды,
              и в бога.
Вошел —
       и в комнате
              водочный дух
от пьяной
       перенагрузки,
назвал
       мимоходом
              «жидами»
              двух
самых
       отъявленных русских.
Прогромыхав
              в ночной тишине,
встряхнув
       семейное ложе,
миролюбивой
              и тихой жене
скулу
       на скулу перемножил.
В буфете
       посуду
              успев истолочь
(помериться
       силами
              не с кем!),
пошел
       хлестать
              любимую дочь
галстуком
       пионерским.
Свою
       мебелишку
              затейливо спутав
в колонну
       из стульев
              и кресел,
коптилку-
       лампадку
              достав из-под спуда,
под матерь,
       под божью
              подвесил.
Со всей
       обстановкой
              в ударной вражде,
со страстью
       льва холостого
сорвал
       со стены
              портреты вождей
и кстати
       портрет Толстого.
Билет
       профсоюзный
              изодран в клочки,
ногою
       бушующей
              попран,
и в печку
       с размаха
              летят значки
Осавиахима
       и МОПРа.
Уселся,
       смирив
              возбужденный дух, —
небитой
       не явится личности ли?
Потом
       свалился,
              вымолвив:
              «Ух,
проклятые черти,
              вычистили!!!»

1929

Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка

К этому месту будет подвезено в пятилетку 1 000 000 вагонов строительных материалов. Здесь будет гигант металлургии, угольный гигант и город в сотни тысяч людей.

Из разговора

По небу
       тучи бегают,
дождями
       сумрак сжат,
под старою
       телегою
рабочие лежат.
И слышит
       шепот гордый
вода
       и под
              и над:
«Через четыре
       года
здесь
       будет
              город-сад!»
Темно свинцовоночие,
и дождик
              толст, как жгут,
сидят
       в грязи
              рабочие,
сидят,
       лучину жгут.
Сливеют
       губы
              с холода,
но губы
       шепчут в лад:
«Через четыре
              года
здесь
       будет
              город-сад!»
Свела
       промозглость
              корчею —
неважный
       мокр
              уют,
сидят
       впотьмах
              рабочие,
подмокший
       хлеб
              жуют.
Но шепот
       громче голода —
он кроет
       капель
              спад:
«Через четыре
              года
здесь
       будет
              город-сад!
Здесь
       взрывы закудахтают
в разгон
       медвежьих банд,
и взроет
       недра
              шахтою
стоугольный
       «Гигант».
Здесь
       встанут
              стройки
              стенами.
Гудками,
       пар,
              сипи.
Мы
       в сотню солнц
              мартенами
воспламеним
       Сибирь.
Здесь дом
       дадут
              хороший нам
и ситный
       без пайка,
аж за Байкал
              отброшенная
попятится тайга».
Рос
       шепоток рабочего
над темью
              тучных стад,
а дальше
       неразборчиво,
лишь слышно —
              «город-сад».
Я знаю —
       город
              будет,
я знаю —
       саду
              цвесть,
когда
       такие люди
в стране
       в советской
              есть!

1929

Особое мнение

Огромные вопросищи,
       огромней слоних,
страна
       решает
              миллионнолобая.
А сбоку
       ходят
              индивидумы,
              а у них
мнение обо всем
       особое.
Смотрите,
       в ударных бригадах
       Союз,
держат темп
       и не ленятся,
но индивидум в ответ:
       «А я
              остаюсь
при моем,
       особом мненьице».
Мы выполним
       пятилетку,
              мартены воспламеня,
не в пять годов,
       а в меньше,
но индивидум
       не верит:
              «А у меня
имеется, мол,
       особое мненьище».
В индустриализацию
              льем заем,
а индивидум
       сидит в томлении
и займа не покупает
              и настаивает на своем
собственном,
       особенном мнении.
Колхозим
       хозяйства
              бедняцких масс,
кулацкой
       не спугнуты
              злобою,
а индивидумы
       шепчут:
              «У нас
мнение
       имеется
              особое».
Субботниками
       бьет
              рабочий мир
по неразгруженным
       картофелям и поленьям,
а индивидумы
       нам
              заявляют:
                     «Мы
посидим
       с особым мнением».
Не возражаю!
       Консервируйте
              собственный разум,
прикосновением
       ничьим
              не попортив,
но тех,
       кто в работу
              впрягся разом, —
не оттягивайте
       в сторонку
              и напротив.
Трясина
       старья
              для нас не годна —
ее
       машиной
              выжжем до дна.
Не втыкайте
       в работу
              клинья, —
и у нас
       и у массы
              и мысль одна
и одна
       генеральная линия.

1929

Даешь материальную базу!

Пусть ропщут поэты,
       слюною плеща,
губою
       презрение вызмеив.
я,
       душу не снизив,
              кричу о вещах,
обязательных при социализме.
«Мне, товарищи,
       этажи не в этажи —
мне
       удобства подай.
Мне, товарищи,
       хочется жить
не хуже,
       чем жили господа.
Я вам, товарищи,
       не дрозд
              и не синица,
мне
       и без этого
              делов массу.
Я, товарищи,
       хочу возноситься,
как подобает
       господствующему классу.
Я, товарищи,
       из нищих вышел,
мне
       надоело
              в грязи побираться.
Мне бы, товарищи,
              жить повыше,
у самых
       солнечных
              протуберанцев.
Мы, товарищи,
       не лошади
              и не дети —
скакать
       на шестой,
              поклажу взвалив?!
Словом, —
       во-первых,
              во-вторых
                     и в-третьих, —
мне
       подавайте лифт.
А вместо этого лифта
              мне —
прыгать —
       работа трехпотая!
Черным углем
       на белой стене
выведено криво:
       «Лифт
              НЕ
              работает».
Вот так же
       и многое
              противно глазу. —
Примуса́, например?!
              Дорогу газу!
Поработав,
       желаю
              помыться сразу.
Бегай —
       лифт-мошенник!
Словом,
       давайте
              материальную базу
для новых
       социалистических отношений».
Пусть ропщут поэты,
              слюною плеща,
губою
       презрение вызмеив.
Я,
       душу не снизив,
              кричу о вещах,
обязательных
       при социализме.

1929

Последний крик

О, сколько
       женского народу
по магазинам
       рыскают
и ищут моду,
       просят моду,
последнюю,
       парижскую.
Стихи поэта
       к вам
              нежны,
дочки
       и мамаши.
Я понимаю —
       вам нужны
чулки,
       платки,
              гамаши.
Склонились
       над прилавком ивой,
перебирают
       пальцы
              платьице,
чтоб очень
       было бы
              красивое
и чтоб
       совсем не очень
              тратиться.
Но, несмотря
       на нежность сильную,
остановлю вас,
       тих
              и едок:
– Оно
       на даму
              на субтильную,
для
       буржуазных дармоедок.
А с нашей
       красотой суровою
костюм
       к лицу
              не всякий ляжет,
мы
       часто
              выглядим коровою
в купальных трусиках
              на пляже.
Мы выглядим
       в атласах —
              репою…
Забудьте моду!
       К черту вздорную!
Одежду
       в Москвошвее
              требуй
простую,
       легкую,
              просторную.
Чтоб Москвошвей
       ответил:
              «Нате!
Одежду
       не найдете проще —
прекрасная
       и для занятий
и для гуляний
       с милым
              в роще».

1929

Любители затруднений

Он любит шептаться,
              хитер да тих,
во всех
       городах и селеньицах:
«Тс-с, господа,
       я знаю —
              у них
какие-то затрудненьица».
В газету
       хихикает,
              над цифрой трунив:
«Переборщили,
       замашинив денежки.
Тс-с, господа,
       порадуйтесь —
              у них
какие-то
       такие затрудненьишки».
Усы
       закручивает,
              весел и лих:
«У них
       заухудшился день еще.
Тс-с, господа,
       подождем —
              у них
теперь
       огромные затрудненьища».
Собрав
       шептунов,
              врунов
                     и вруних,
переговаривается
       орава:
«Тс-с-с, господа,
       говорят,
              у них
затруднения.
       Замечательно!
              Браво!»
Затруднения одолеешь,
              сбавляет тон,
переходит
       от веселия
              к грусти.
На перспективах
       живо
              наживается он —
он
       своего не упустит.
Своего не упустит он,
              но зато
у другого
       выгрызет лишек,
не упустит
       уставиться
              в сто задов
любой
       из очередишек.
И вылезем лишь
       из грязи
              и тьмы —
он первый
       придет, нахален,
и, выпятив грудь,
              раззаявит:
              «Мы
аж на тракторах —
              пахали!»
Республика
       одолеет
              хозяйства несчастья,
догонит
       наган
              врага.
Счищай
       с путей
              завшивевших в мещанстве,
путающихся
       у нас
              в ногах!

1929

Марш ударных бригад

Вперед
       тракторами по целине!
Домны
       коммуне
              подступом!
Сегодня
       бейся, революционер,
на баррикадах
              производства.
Раздувай
       коллективную
              грудь-меха,
лозунг
       мчи
              по рабочим взводам.
От ударных бригад
       к ударным цехам,
от цехов
       к ударным заводам.
Вперед,
       в египетскую
              русскую темь,
как
       гвозди,
              вбивай
              лампы!
Шаг держи!
       Не теряй темп!
Перегнать
       пятилетку
              нам бы.
Распрабабкиной техники
              скидывай хлам.
Днепр,
       турбины
              верти по заводьям.
От ударных бригад
       к ударным цехам,
от цехов
       к ударным заводам.
Вперед!
       Коммуну
              из времени
              вод
не выловишь
       золото-рыбкою.
Накручивай,
       наворачивай ход
без праздников —
       непрерывкою.
Трактор
       туда,
              где корпела соха,
хлеб
       штурмуй
              колхозным
              походом.
От ударных бригад
              к ударным цехам,
от цехов
       к ударным заводам.
Вперед
       беспрогульным
              гигантским ходом!
Не взять нас
       буржуевым гончим!
Вперед!
       Пятилетку
              в четыре года
выполним,
       вымчим,
              закончим.
Электричество
       лей,
              река-лиха!
Двигай фабрики
       фырком зловодым.
От ударных бригад
              к ударным цехам,
от цехов
       к ударным заводам.
Энтузиазм,
       разрастайся и длись
фабричным
       сиянием радужным.
Сейчас
       подымается социализм
живым,
       настоящим,
              правдошним.
Этот лозунг
       неси
              бряцаньем стиха,
размалюй
       плакатным разводом.
От ударных бригад
              к ударным цехам,
от цехов —
       к ударным заводам.

1930

Ленинцы

Если
       блокада
              нас не сморила,
если
       не сожрала
              война горяча —
это потому,
       что примером,
              мерилом
было
       слово
              и мысль Ильича.
– Вперед
       за республику
              лавой атак!
На первый
       военный клич! —
Так
       велел
              защищаться
                     Ильич.
Втрое,
       каждый
              станок и верстак,
работу
       свою
              увеличь!
Та к
       велел
              работать
                     Ильич.
Наполним
       нефтью
              республики бак!
Уголь,
       расти от добыч!
Та к
       работать
              велел Ильич.
«Снижай себестоимость,
                     выведи брак!» —
гудков
       вызывает
              зыч, —
так
       работать
              звал Ильич.
Комбайном
       на общую землю наляг.
Огнем
       пустыри расфабричь!
Та к
       Советам
              велел Ильич.
Сжимай экономией
              каждый пятак.
Траты
       учись стричь, —
так
       хозяйничать
              звал Ильич.
Огнями ламп
              просверливай мрак,
республику
       разэлектричь, —
так
       велел
              рассветиться
              Ильич.
Религия – опиум,
       религия – враг,
довольно
       поповских притч, —
так
       жить
              велел Ильич.
Достань
       бюрократа
              под кипой бумаг,
рабочей
       ярости
              бич, —
так
       бороться
              велел Ильич.
Не береги
       от критики
              лак,
чин
       в оправданье
              не тычь, —
так
       велел
              держаться
              Ильич.
«Слева»
       не рви
              коммунизма флаг,
справа
       в унынье не хнычь, —
так
       идти
              наказал Ильич.
Намордник фашистам!
       Довольно
              собак
спускать
       на рабочую «дичь»!
Так
       велел
              наступать Ильич.
Не хнычем,
       а торжествуем
              и чествуем.
Ленин с нами,
       бессмертен и величав,
по всей вселенной
       ширится шествие —
мыслей,
       слов
              и дел Ильича.

1930

Примечания

1

Художники (фр. – peintres).

Вернуться

2

Площадь Согласия (фр.).

Вернуться

3

Левый берег (фр.).

Вернуться

4

Красные и белые звезды (англ.).

Вернуться

5

Между нами (фр.).

Вернуться

6

Лишь тебе одной все, что дано мне с высоты богом (груз.).

Вернуться

7

Стакан Кото дает энергию (фр.).

Вернуться

8

Площадь Согласия (фр.).

Вернуться

9

Улица Кампань-Премьер (фр.).

Вернуться

10

Бульвар Монпарнас (фр.).

Вернуться

11

Бульвар Распай (фр.).

Вернуться

12

Как поживаете, дорогой товарищ Верлен? (фр.)

Вернуться

13

Собор парижской богоматери (фр.).

Вернуться

14

«Знак Зоро» (фр.).

Вернуться

15

Бульвар Сен-Мишель (фр.).

Вернуться

16

Кафе на Монпарнасе.

Вернуться

17

Официант, грог по-американски! (фр.)

Вернуться

18

Булонский лес (фр. – Bois du Boulogne).

Вернуться

19

Большой оперы (фр.).

Вернуться