# Могрость

Елена Маврина

Аня возвращается в глухомань родного поселка ради младшего брата. Несколько дней в краях детства – с ненавистными воспоминаниями и людьми, которых желает забыть. Но прошлое запускает ядовитые когти, стоит только вскрыть за многочисленными трагедиями кровавый след монстра. Все пути отступления ведут в могильную западню могрости…В оформлении обложки в редакторе изображений использована фотография Елены Мавриной.

## Глава 1. Разлом

Автобус со скрипом затормозил в глуши лесополос. Аня, сидевшая спиной к водителю, вздрогнула, беспокойно осознав, что задремала. Сонный взгляд утонул в тумане за окнами. Дверь с шипением открылась. Смог сырости пропитывал нелюдимую округу, и дурное предчувствие наползало с ним. Посреди пустой дороги стоял человек. Объехать бы его не получилось: всюду трясиной чернела грязь. Сонливость схлынула, когда Аня поняла, что в руке незнакомец держит ружье. Она прищурилась, всматриваясь сквозь туман. Камуфляжная куртка тяготела к догадке об охоте. Лет пятьдесят, с неряшливой шапкой полуседых волос. Диковатый и крупный, как вол. На серых штанах и высоких сапогах темнели бурые пятна глины. Он повернулся затылком к автобусу – туда, где в плену непогоды исчез мост.

Две старушки зашелестели пакетами, поднялись с мест, напористо вопрошая: «А чё? Чё эт там-то?» Шофер выругался вполголоса и спрыгнул на разбитый асфальт. Никто не рискнул покидать автобус, ожидая пока он приблизится к человеку с ружьем. Но вот шофер остановился, спокойно обменялся фразами с незнакомцем, который в ответ махнул рукой на зеленый уазик под деревом – агрессивного вида внедорожник с «люстрой» на крыше. Трое пассажирок за спиной Ани зашептались о преградившем путь неприязненно: «Лесничий наш, будь неладен». Лесничий повел шофера в туман. Пассажирки суетливо покинули салон, и, чтобы унять волнение, Аня переступила свой чемодан, отправляясь в промозглую сырость декабря.

Огибая дыры в асфальте, но все равно попутно пачкая новые замшевые сапоги, Аня приблизилась к улыбчивой мадам в шубе-колоколе из нутрии. Серый мех влажно лоснился, на лице выделялась только розовая помада, но внимание вне конкуренции притягивали красные берцы. Чвак-чвак – переминалась с ноги на ногу их тучная обладательница.

– Извините, что там произошло? – спросила Аня, напряженно всматриваясь в вездесущую хмарь.

Впереди угадывались обломки свай и кричащая дыра вместо дороги.

– Мост рухнул.

Аня растерянно замерла, хлопнула ресницами.

– Обвалился! – громче пояснила мадам, убирая со лба медные пряди и плотнее прижимая к пышной груди коробку с изображением электрочайника.

Аня кивнула, не веря до конца, что незыблемый, как горы, мост обрушился аккурат в ее приезд.

Взгляд вновь упал на разбитый асфальт. Пухлый рюкзак за плечами тянул присесть. Аня беспомощно издала вздох. Провались оно все! В поезде она спала отрывками, не ела сутки. Коченела на остановке три часа. И вот теперь полуденный плюс температуры превращал мутные лужи в туман, а хрустящий наст – в уничтожающее дорогой замш месиво.

Мадам в берцах что-то возмущенно сообщила, но Аня чихнула два раза, расслышав только бессвязные ругательства в адрес небесных сил и грузовиков.

Шофер с лесничим натаскали из лесополосы палых веток, соорудив кустарное преграждение транспорту. Их осаждали вопросами старушки, и незнакомец уехал, оставляя любопытных пассажирок в пустынной, грубо разрушенной местности. Вслед ему камнями посыпались комментарии. Водитель пробасил в телефон ядреные ругательства и, осмотревшись у разлома, зашагал неспешно к автобусу.

– В Ямск теперь? – спросила одна из старушек.

Их цветастые платки и осевшие от сырости шубки сливались в нечто плюшево-игрушечное.

– До вокзала?

– Да. – Шофер махнул на обвал. – Пусть разбираются. Рейсов сегодня не будет.

Под возмущенные женские голоса Аня направилась к автобусу. Она тряслась час впустую! Старушки без особой надежды просили везти их в Сажной.

– В объезд? – хрипел шофер. – Не-а. Сами, пешочком.

За ним следом, чвакая красными берцами, пела уговорами мадам: «Подкинь хотя бы до развилки. А, родной? – заразительно улыбалась. – До развилки на пригород». Но в ответ частоколом росли жалобы: «Ногу не вытащишь. Кто толкать будет? Снегопад передают».

Остановившись у грязной двери пазика, Аня взглянула на пасмурное небо. Серость. Слякоть. Определить время суток без часов затруднительно. Тянулась та самая ненавистная ей погода, когда мизерное тепло дня к вечеру сменялось промозглым ветром и крепким морозом, – и так по кругу вторую неделю. Иногда колкой стружкой валил снег.

Мадам в берцах вдруг радостно вскрикнула. Автобус заворчал мотором. Войти в салон Ане помешали оживившиеся старушки. Сделав несколько шагов в сторону, Аня различила причину суматохи – приближающийся свет фар.

Из хмари, словно швартующийся ледокол, выплыл черный внедорожник с заляпанным в пути бампером. Противотуманные фары погасли. Мадам в берцах энергично двинулась ему наперерез, старушки засеменили свитой.

Шофер недовольно удивился:

– Чего там еще? Едут?

Аня пожала плечами, выглядывая на дорогу.

Внедорожник остановился. Дверца со стороны водителя распахнулась, и Аня узнала за рулем Сычева.

– Костенька! – радостно кричала мадам. – Сына, я ж тебе с утра звоню!

Голос ее утонул в мужском воротнике, но Костя ничуть не обрадовался объятиям. Старше Ани на два года, Костя Сычев выглядел гораздо старше двадцатидвухлетнего. Угрюмый, всё такой же худощавый и бледный. Нелюдимый Сыч. Редкие русые волосы словно прилипли к черепу, заостряя тонкий нос и широкие скулы. Костя мало изменился в поведении: медлительность, взгляд из-подо лба. Только прежняя неряшливость в одежде уступила место строгим линиям. Двубортное пальто, брюки. Он вышел из автомобиля, всматриваясь апатично в горизонт. Крупные, бледно-зеленые, какие-то круглые по-кошачьи глаза настороженно изучали глухую округу. Затем его взгляд сместился в сторону пазика и замер на растерянной Ане.

«Вот так встреча, – подумала она сокрушенно. – Хуже только – если из авто вылезет Лора». Но внедорожник оказался пуст. Старушки счастливо забирались внутрь салона. Мадам, уронив коробку, смачно целовала в щеки Костю, приговаривая: «Как я соскучилась, сына! Ты б позвонил». А Костя стоял жердью, молчаливо снося бурные нежности.

– Девочка! Садись! – поманила она рукой Аню. – Садись скорее. Тебе ведь в Сажной?

Аня кивнула, сконфуженно припоминая, что «девочкой» ее последний раз называли три года назад, в этих же краях. Наверное, таким словам положено обитать в окрестностях детства. Избегая смотреть на Костю, Аня ответила:

– Я сейчас, только чемодан заберу.

Она забралась в салон, пропитанный табачным дымом до першения в горле. Водитель хрипло рассуждал о напастях и Сажном:

– Как поделано. Всё к одному! – щурился он в непреодолимую пустоту дороги. Дыра не давала ему покоя, будто бельмо. – Проклятие! – стукнул рукой по рулю. – Вот напасть. Что там они, а? – задумчиво оглянулся и вновь сощурил глаза: – Еще один? Ага, – понуро хохотнул, – крути назад, приятель.

– Нас подвезут, – Аня раскашлялась в ладонь, с трудом поднимая багаж, волоча его к выходу.

У ступеней внизу стоял Костя. Без тени улыбки он вежливо протянул руку.

– Давай помогу.

Аня хотела возразить, но неуклюже стащив чемодан по ступеням, сама попросила:

– Пожалуйста. Если не трудно.

Костя ловко подхватил ее кладь; первоначально скорый шаг замедлился спустя несколько секунд: ноша оказалась тяжелой.

– Руднева, ты весь шкаф привезла? – он пытался нести узорчатый чемодан аккуратно, но грязь брызгала в стороны от каждого шага.

– Давай на колесиках – сейчас ручку вытащу, – робко предлагала Аня, следуя по пятам.

Он упрямился:

– Нет. Сейчас мы ее… в багажник, – выдохнул, закинув тяжелую ношу в темное нутро внедорожника. – Залазь. Уже поедем.

Ане досталось место у окна, рядом со старушками. Они охали, причитали, хвастались покупками и непрерывно шелестели пакетами. Велось активное обсуждение причин обвала моста: осадки, ошибки строителей, фуры и игнорирование ремонта. Но вскоре все единодушно сошлись на версии, что виноват владелец карьера. Грузовики со стройматериалами разбили асфальт и повредили мост.

Спустя полчаса внедорожник достиг развилки. Поворот на Сажной выглядел неприметным из-за густо разросшихся деревьев. Аня невольно ужаснулась вслух:

– Еще три года назад здесь свободно разминались комбайны.

Старушки восприняли вопрос как сигнал к расспросам:

– Жила здесь?

– Чья будешь?

И тут – либо чья-то внучка, либо невестка. Аня натянуто отвечала всегда, когда расспрашивали о биографии и родстве. От откровений ее коробило. Но за три года многое изменилось. Большой город, университет, новые знакомства, новые планы. Мечты. Перспективы. Она стала увереннее в себе, циничнее в чем-то и рискованнее, но больше не рыдающей по пустякам. Вряд ли такой ее запомнил Костя, все остальные сверстники, – и те люди, которых она когда-то называла друзьями. В какой-то момент Аня поймала себя на мысли, что ей приятно отвечать на раздражающие некогда вопросы:

– Внучка Александры Петровны. Рудневой.

– Шурки?

– Шурки Рудневой?

Скорбные лица, скрещенные взгляды.

– Ты дочка Нины. Не Тольки?

– Да, Нины. Я сейчас с ней живу. В Воронеже.

– Забрала-таки. – Охающие бормотания. – Спустя столько лет.

Сочувствующие вздохи Аню не обижали. Пусть что угодно думают, говорят. Ерунда. Здесь ей гостить неделю.

– Молодчина. Шуре тяжко пришлось.

– А Макар помогает? Макар Бойко?

– На него похожа. Глаза…

– Нет, – отрезала Аня, и старушки многозначительно переглянулись.

Она отвела рассерженный взгляд. Как же! Отца Аня не видела даже на фотографии. Вроде бы дежурные фразы, а пошатнули хлипкое настроение последних дней.

– Я похожа на бабушку Сашу. Так говорят. Внешностью, – твердо уточнила.

– А он был на похоронах Дины. Видели его.

– Похожа.

Повисла гробовая тишина.

Старушки что-то невнятно забубнили о соседях и курах. Костя с мамой слушали разговор молча, но паузы, зависающие периодически вопросительными крючками, окружали трауром каждого, находящегося в салоне. А потом и голоса старушек стихли, только шум езды преследовал мысли.

– Почему сократили рейсы? – поинтересовалась Аня, запрятав обиду в хлам памяти. – Через завод теперь не ездят?

– После пожара дорогу закрыли, – объяснил Костя. – Сначала урезали график: десять, потом пять, а последний месяц – всего три рейса оставили.

Аня кивнула понимающе, хотя с трудом вникала в суть произошедших изменений. Сажной являлся пригородом Ямска, крупным поселком в десяти километрах от автовокзала. Обесточить за три года его невозможно – здесь тысяч десять населения.

Аня достала из кармана пуховика телефон. Значок связи прыгал в углу экрана, но не исчезал. Ответов от брата на эсэмэски – ноль. Гремучее чувство злости прокралось в душу. Батарея почти села, и Аня с досадой включила «режим полета». Ничего. Сейчас отступать не время. Она обещала маме и себе: вникнуть в проблемы, протянуть руку помощи. «Помощи, которую принимать не желают», – ехидно зашушукались мысли. Аня втянула пропитанный горьким освежителем воздух, закашлялась. Вспомнилась степь за лесом: жгучая полынь, душистый чабрец и камфорный запах пижмы. Горло болело, нос каменел насморком. Простудилась.

Пейзаж за окном усыплял безнадежностью запустения. Поля, лесополосы. Ухабы. Неровная колея дороги бросала автомобиль из стороны в сторону. «Я не зря вернулась», – настойчиво повторила себе Аня, прикрывая веки и отгораживаясь от пронзающих взглядов водителя.

Сажной встретил непривычной безлюдностью. От некогда мощной шахты остался один террикон. Столбы покосились бессильно. Многие дома на центральной улице смолкли с заколоченными окнами, дощатые заборы разбито осунулись. Двухэтажное здание универмага напоминало призрака с разбитыми глазами-стеклами, пустующими этажами. На крыше поликлиники теперь краснела вывеска «КОРМА».

Аню высадили у парка, на остановке в центре поселка. Ни души – куда ни глянь через перекресток. Вороны кружили над садами, обзывались лаем собаки. Аня устало покатила чемодан по островкам тротуара домой.

Дом. Улица, параллельная центральной, тишиной напоминала окраину. Бетонный забор зеленел пятнами облезлой побелки, двери гаража шелушились ржавчиной. Аня толкнула скрипучую металлическую калитку, осматривая белые кирпичи стен. Дом, где прошло ее детство. Покидая его три года назад, она считала, что ненависти не схлынуть. Но сейчас от неприязни остались бессвязные отголоски. Грусть. Она даже улыбнулась воспоминаниям. Насколько же легко возвращаться без балласта давящих сомнений, страхов и обид.

Двор встречал непривычной пустотой: ни клумб, ни сада. Только виноградная лоза вилась изгородью вдоль каменной дорожки, упирающейся в дверь летней кухни. За сараем торчали паучьими лапами молодые ветви ореха.

Будка Тая-Бродяги пустовала. Их Бродяге должно быть уже лет шестнадцать. Окна веранды встречали гостью кривыми зеркалами – хрупкий силуэт в красной куртке неловко пересекал овал дворика. Аня приблизилась к порогу. Испугавшись ее, от пластиковых контейнеров юркнули коты. Дверь дома неприступно возвышалась на трех высоких ступенях. Ни звука внутри. Может, они забыли о приезде?

Ей мечталось, что когда она приедет в Сажной, то непременно будет гореть солнце, восхищенные взгляды провожать каждый шаг, а брат Витька встречать со счастливой улыбкой. Но вот Витька открыл входную дверь. Хмурый, долговязый подросток в вытянутом свитере и спортивных штанах. Повзрослевший. Совсем чужой.

– Помочь? – спросил он, вскользь огибая сестру взглядом. Кивнул на чемодан у ее ног.

– Привет, – только и сказала в смятении Аня, пялясь на лилово-серый синяк под его левым глазом.

– Привет, – обывательски вторил он ей. Брат вынужденно растянул губы в подобии улыбки, избегая встречаться взглядом. – Я занесу. Ого! Черт, чем ты его нагрузила? – комментировал с придыханием, поднимая ее багаж с подарками и одеждой.

Аня осмотрелась:

– Сад исчез.

– Угу. Иногда бабушка перегибает с порядком, а отец молча пилит. Ты еще огород не видела. Яблонь больше нет.

– Где Тай?

Брат отвернулся, а затем потупил взгляд.

– Умер. – Он невольно покосился на разбросанные котами контейнеры, стесненно вздохнул. – Опухоли на животе. Не выдержал наркоз.

Тишь пустого двора обступила сыростью. Аня кивнула, сникая, переосмысливая все, что слышала от брата о Тае – палевом дворняге-приблудыше, которого они с боем вылечили от пироплазмоза[1]. Вкусности для Бродяги куплены запоздало. Витя даже не обмолвился, что пес болел.

Входная дверь зияла обезличенным приглашением. По веранде проплыла сутулая фигура брата. Аня оглянулась на глухую стену соседнего дома, на летнюю кухню под кривым орехом, на покосившийся сарайчик для кролей. Всё показалось ей ветхим, полузабытым. Стиснув зубы, она отдернула взгляд от пустой будки и настырно вошла в дом.

В ее отсутствие обстановка мало изменилась. Три года пролетело, а она словно вышла из дома вчера. Старые обои в любимых бабушкой васильках, коричневые панели мебели. Двухрядный гарнитур, зеленеющий летом. Коврики в полоску, плед на угловом диване, карлики-табуретки в вышитых подушках и кружевные шторы на высоких окнах. В зале громко работал телевизор. Витя поставил чемодан у дивана, и Аня замерла одна на кухне, не решаясь идти дальше. Из крана над раковиной капала вода. На столе белела тарелка с недоеденным бутербродом.

И всё же изменения угадывались. Из комнаты напрочь стерли присутствие тети Дины. Сняли ее картину с летним лесом. Убрали плетеное кресло из угла, глиняный сервиз – с открытой полки гарнитура. Исключили напоминания. Но Ане мерещился ее голос, ее шаги по скрипучим половицам и запах ромашкового шампуня. Она прижалась спиной к стене, потерянно вглядываясь в зал.

Телевизор смолк. Послышались громкие объяснения.

– Кто? – удивлялась бабушка. – Кто, говоришь?

– Аня. Аня приехала.

– Аня?

– Она уже на кухне.

– Что ты! – приближался голос бабушки. – Да ты что! Ты что? Анечка.

Навстречу Ане спешила низенькая старушка в красно-черном платке и великоватом пестром халате. Худые ноги в объемных чунях ступали нетвердо, рука упиралась в стену. За три года бабушка постарела сильнее, чем ожидала Аня, и гостья оцепенела от щемящей действительности: она слишком отгородилась от всего, что здесь происходило после смерти тети.

– Анечка! – бабушка на ходу поправляла платок. – Сколько лет!

Протянула руки, всматриваясь в лицо внучки, обхватывая ее плечи.

– Я ведь предупреждала, ба. – Аня уступила объятиям. – Я предупреждала вчера утром, по телефону.

Своим ростом в метр шестьдесят два в семье Аня была выше только бабушки. Близкие всегда твердили, что она – копия бабушки Саши. Но в свете недавнего замечания, Аня вдруг горько признала: Витя унаследовал семейные черты Рудневых. Высокий – в дедушку Ваню, с прямым носом и узкими губами, волевым подбородком отца, – его крупные глаза серели копиями бабушкиных. Аня же с детства отличалась смуглой кожей. Кареглазая, курносая, – бабушка порой кривилась при споре: «Молдавская кровь!» – намекая на отца, бросившего ее дочь накануне родов.

Неловкие объятия ослабли. Бабушка промокнула краем платка глаза.

– Ты всегда только говоришь, – пожурила. – А Нина? Нина ведь обещала приехать, – заглядывала за спину внучки с наивной надеждой.

– Нет. Это я звонила и обещала приехать. Одна. У мамы работа.

– А-а, – бабушка кивнула с вынужденным пониманием. – А учеба? Как твоя учеба?

– У меня практика, – скрывала за улыбкой ложь. – Всё в порядке. Не переживай.

Бабушка мнительно всматривалась в ее раскрасневшееся лицо. Она чувствовала недосказанность. «Вреда от обмана – самая малость, – успокаивала совесть Аня. – До практики еще полгода. Мама оформит больничный у терапевта, с которым ведет прием». Аня чихнула, извиняясь за слабость здоровья. «А вот и вред», – мысленно упрекнула себя.

– Никаких проблем, – настоятельно заверила Аня, снимая рюкзак с плеч. – Я всего лишь погощу до субботы.

Бабушка закивала равнодушно, словно ее мнение в расчет не бралось. Улыбнулась доверчиво, уменьшая на миг восемьдесят два до семидесяти.

– Как знаешь, Анечка. Мы всегда вам рады. – Она засеменила к холодильнику, приговаривая под нос: – Там я суп вчера варила. С клецками. Ты любила. Любила лепить. Даже фартучек где-то здесь в шкафу. – Она прижала худые пальцы к виску. Может, и мама приедет. Нужно еще наварить.

– Я руки вымою.

Аня вернулась на веранду, повесила пуховик на вешалку рядом с паркой Вити и курткой бабушки, чихнула в рукав и с ругательствами на сырость открыла дверь в санузел. Вода из крана меняла напор ежесекундно. Возле унитаза стояло ведро с водой, но смыв заработал без проблем. Аня умылась раз пять, словно воде было под силу смыть негатив, накопившийся за нервные часы дороги.

По возвращении ее ожидал горячий суп. На газовой плите шумел, закипая, чайник.

Бабушка в ярком фартуке заправски нарезала хлеб треугольными ломтиками.

– Витя, иди кушать! – позвала, мельком наблюдая как Аня усаживается за стол у окна. – Иди! Поешь горячего. – Она открыла навесной шкафчик, достала миску.

На кухне появился Витя в коричневом свитере и затертых джинсах.

– Ты куда собрался? – спросила бабушка, хмуря седые дуги бровей.

Аня отложила ложку, смотря в упор на брата, который шарил рукой по верху холодильника.

– Шапку не видела? – спросил он в ответ.

– Нет. А куда это ты собрался? – уже тревожно повторила вопрос бабушка. – Тут Аня. Вить, третий час, поди. А обедать?

Витя сосредоточенно посмотрел за Аню, приблизился и извлек из-под газеты на спинке кухонного дивана вязаную шапку.

– Витя! – повысила голос бабушка.

– Я к Грише. Ты забыла? – огрызнулся внук. – Вика пропала.

Он с долей извинения покосился на сестру.

– И что? Что? – с большим волнением наступала бабушка. – Вить, – заглядывала ему в глаза, – вы что, искать ее вздумали?!

– Мы сходим в одно место.

– С Гришкой? Куда это? Какое-такое место?

– Тут недалеко. За левадой.

– За кладбищем? Куда? Там лес.

– Мы с одноклассниками. – Он кивнул, прощаясь, и вышел, натягивая на ходу шапку. – Нас много будет, – донеслось приглушенно с веранды.

Бабушка беззвучно зашевелила губами. Руки поднялись, опустились. Растерянность уступила место смирению. Она села, сжимая в руках пустую миску, окруженная пугающими раздумьями. Крышка на чайнике звенела бурлящим паром. Аня выключила газ и, тщательно поискав в скрипучем шкафчике над раковиной, извлекла полупустую коробку листового чая; молча заварила себе крепкий напиток, взяла два ломтика хлеба.

Уже за столом, доедая теплый суп, она нарушила затяжную паузу:

– Что там стряслось? – спросила скорее из уважения, чем интереса.

– Вика пропала, – выговорила, словно окончательно осознав, бабушка. – Два дня нет. Сегодня отец воротился с охоты. Все думали, она с ним.

– А Вика – это?..

– Одноклассница Вити. Дочь Зины: мама дружила с ней в школе. Зины Алиевой. Не разлей вода бегали.

– Кто?

– Твоя мама и Зина. Баб Валя покойная, царство небесное, она в Вике души не чаяла.

Аня молча жевала суп, слабо представляя себе бабу Валю, Зину и Вику. Когда она уезжала, Витя бы вывел весь класс в тайгу и оставил на волю случая. Выходит, конфликт разрешился.

Бабушка стянула платок с седой проволоки волос, утираясь им под причитание:

– Ужас какой! Весь год – то утопленники, то висельники. Господи. Заблудилась, поди.

– Не расстраивайся, прошу, – Аня с трудом глотнула черствый хлеб. Плач окончательно испортил ей аппетит и усилил мигрень. – Ничего непоправимого не стряслось. Отыщется.

Бабушка закивала, но как-то огорченно.

– Они будут ее в лесу искать? – уточнила Аня, всматриваясь сквозь стекло в серую вату неба. Мелкий снег десантировал в сумерках. – Разве можно в нем заблудиться?

Слепой лес за поселком Аня всегда воспринимала чем-то сродни парку. Она облазила в нем пригорки вдоль и поперек, изучила все тропы. Они с друзьями убили не один день на поиски диких зверей (и возможно даже волков!), но никого, кроме пугливых птиц, ни разу не подкараулили. Холмистые дебри с трех сторон выводили в степь. И пустынная степь в детстве пугала ее гораздо сильнее густых зарослей леса.

– Совсем неуправляемым стал, – вздохнула устало бабушка. – После случившегося.

– Да, мы понимаем. Нам всем тяжело. Я приехала как раз по этому поводу.

– Из-за Витьки?

– Мы с мамой хотим уговорить его переехать, – Аня воспринимала свой степенный тон смутно, со стороны. – Ему ведь поступать. Выпускной класс.

– Вы хотите его забрать? – испугалась бабушка.

– Ба-а, – сглаживала Аня покладисто. – Что значит забрать? Ему нужно получать высшее. Ты сама просила.

– Вите не хватает отца, – отстраненно рассуждала бабушка. – Дом без хозяина.

Аня потерла переносицу. В висках стучала кровь, усталость отупляла.

– Бабушка, я с ним еще даже не поговорила толком. Кто ему глаз подбил?

– Ой, не знаю. Молчит. Уже сил нет с его молчанкой.

– С кем он дружит?

– С Гришкой. С Лесохиным Гришкой, ага. И с Викой этой… Ох, вы столько не виделись, – безутешно закачалась бабушка. – После похорон матери он тихим стал. Иной раз слова клещами не вытащишь.

– За пять минут проблему не решить.

Раздражение в голосе внучки озлобило бабушку:

– Это вы чего-то там решили.

– Нет. Я поговорю с ним – все станет ясно. – Аня опустила грязную посуду в раковину. – Зла никто ему не желает.

Бабушка кивнула назидательно, относясь к затее скептически:

– Да, поговори. Поговори. А что же Нина?

– Бабушка, у нее не получилось приехать. Просто не получилось.

– Я ее просила.

– Она помнит.

– Она старше.

– Я просто узнаю, что он решил с вузом. Каким видит свое будущее.

Но бабушка упрямилась:

– Она обещала приехать.

– У нее не получилось! – Аня сделала глубокий вдох, упираясь ладонями в раковину; объяснила уже тише: – Вы виделись три месяца назад. Ба, она приедет на Рождество. Не переживай. Мы понимаем, что тебе нелегко одной. Вам нелегко.

Бабушка вымученно улыбнулась.

– Я думала, ты не захочешь переступить порог. После тех слов. Анют…

– Ты погорячилась, ба. Все были на эмоциях.

– Он тебя не послушает. Витя никого после матери не слушает.

– Куда он денется? Выслушает.

– И исчезнет на три года? Как ты?

Аня покосилась на свою холодную кружку.

– Бабуль, давай просто выпьем чаю и поболтаем. Да? Мне ведь не бежать через час на поезд. Мы во всем посоветуемся с тобой, хорошо? Но ему необходимо поступить в университет, согласна?

Бабушка кивнула. Вид измученной внучки ее разжалобил.

– Дорога к нам теперь – муки.

– Более чем. Мост рухнул.

Аня включила воду, за тщательным мытьем посуды описала уродство разломившихся свай.

– Ужас. Ужас какой! Присядь, Аннушка. Бросай эти тарелки. Ты ведь устала, – строгий взгляд немного оттаял. – Присядь, я тебя хотя бы разгляжу как следует.

– Мы на прошлой неделе видели друг друга.

– В телефоне? В том крохотном квадратике что рассмотришь-то? Нет. Это другое.

Аня кивнула согласно. Бабушка сжала ее холодные ладони в жилистом замке рук, всматриваясь теперь не во внешность, а в сумеречную глубину души.

– Ну расскажи мне, как вы там живете. Расскажи, утешь. Чуток.

– Все хорошо, бабуль. Зачем утешать? Мы справляемся.

– Ты такой взрослой стала. Ох, красота наша. – Она печально поджала губы, сникая. – Дина бы порадовалась.

И слёзы мимо воли потекли по щекам. Они впервые разделили горе.

– Непременно, – прошептала Аня, ведь тело стыло скорбью. – Да. Только представь…

***

Удар в окно прервал тревожный бег сна. Аня проснулась в кресле, немеющим лбом упираясь в шершавую спинку. Шея затекла, ноги оледенели на холодном полу. За тихими стенами разверзлась подземная чернота. Спросонья Аня не сразу поняла где находится. Она отлепила взгляд от белеющих тюлем окон, осмотрелась. Телевизор напротив приглушенно транслировал концерт. В пустом зале витал бальзамический душок лекарств. Аня обернулась на проход и поморщилась, пошевелив обескровленной рукой. В кухне горел свет.

– Где бабушка? – спросила Аня, ступая по шахматной плитке к чайнику на плите.

Витя сгорбленно сидел за столом, ковыряясь вилкой в слипшихся макаронах.

– Спать легла. У нее давление скачет.

– Что-то случилось? – беспокоилась Аня, потирая глаза. – Как поиски?

Чайник оказался пуст. Кровоснабжение в руке возобновлялось колючей пульсацией, голова раскалывались от резкого пробуждения. В полудреме комната воспринималась тускло, а непривычная обстановка только усиливала волнение.

– Вить, что случилось? – Аня настойчиво остановилась напротив брата. Лицо его краснело после мороза, веки опухли. – Мы тебе звонили. Сколько пропущенных? Двадцать?

– Извини. – Он сел к ней боком. – Забыл про беззвучный.

– Забыл?!

– Ань, тише. Только без нотаций.

– И не собиралась. – Она достала с полки стакан и плеснула из графина холодной воды. Глоток усугубил боль в горле. – Просто… – Аня прижала ладонь ко рту, но раскашлялась от першения. – Не понимаю, что происходит. Что с тобой происходит сегодня?

Брат склонил голову, незряче уставившись в одну точку среди белых лилий скатерти.

– Вику нашли, – сообщил отстраненно, словно из далекого очага сознания.

Сутулая фигура брата показалась сломанной. Она коснулась его плеча, пытаясь заглянуть в глаза, но он резко отвернулся и уронил лицо в ладони.

– Что? Вить… – В тревоге Аня о присела за стол рядом. – Пропавшую девочку? Вить?

– Да, – всхлипывал судорожно. – Ч-час назад… где-то. Под обломками моста.

## Глава 2. Топь

В доме Алиевых собралась половина поселка. Поминки напоминали посиделки старых знакомых, надумавших вспомнить прошлое. Гомон голосов отяжеляло перешептывание. Люди приходили, ели, судачили, уходили. Аня наотрез отказалась присутствовать на кладбище, но проигнорировать поминки бабушка не позволила. Жалобы на слабость в ногах возымели эффект, и Аня согласилась сводить ее на окраину поселка – улочку с коттеджами на два хозяина, прежде ассоциировавшуюся у Ани с благополучием за плетущимися розами. После долгих сборов они попали в последний дивизион соболезнующих. У хозяев уже не осталось сил принимать толпы чужих людей. За поминальный обед отвечали родственники – две заплаканные женщины в траурных платках: подавали еду, наливали компот, убирали посуду. Родители девочки не спускались со второго этажа, и жители Сажного понуро сновали в прихожей и кухне.

Широкую кухню разделяли столы разной величины, составленные в два параллельных ряда. Аня сидела недалеко от входной двери: жевала ради приличия пересоленный борщ, кивала на скорбные откровения сотрапезников. Белая льняная скатерть краснела свекольными пятнами. В воздухе витал запах спирта и кислого ягодного варенья. Люди вокруг хмелели, сплетничали, спорили. Мрачная атмосфера в доме действовала удушающе. Похороны и траурная обстановка всегда вгоняли Аню в животный ступор. Она избегала поминок любыми путями и способами, отгораживаясь от давящих воспоминаний похорон дедушки и назойливых предположений о том, что происходило в их кухне тогда, два года назад, когда не стало тети. Мама рассказывала, что поминки устроили в кафе Праксиных. Но люди заглядывали в дом, их садили за стол, предлагали обед. Избегать расспросов в Сажном – подобно сокрытию преступления.

Аня съежилась от разрастающейся тени прошлого. Взгляд осматривал смутно знакомые лица, но с Витей они разминулись. Брат молчал рыбой с самого утра, старательно избегая ее внимания.

– Вот так встреча! – рядом с Аней опустилась девушка с копной мелких рыжих кудряшек. – Тебя не узнать, Руднева.

– Надя? – Аня во все глаза смотрела на худенькую одноклассницу, которую помнила брюнеткой в платье пятидесятого размера. – Надя! – только и повторила Аня, различая за ней еще троих девушек.

С последней встречи одноклассницы мало изменились. Инга Котельникова, Таня Харчук и Лора Ярмак. Бывшие подруги в темных одеждах, с бледными лицами. Здесь и сейчас слова к ним шли слабым светом сквозь чад окружающего горя.

Мимо Ани с коробкой духовых пирожков прошел одноклассник Вова Осьмухин.

– Мух, Рома вернулся? – спросила Надя, но тот лишь отрицательно мотнул головой, передавая женщине у плиты коробку.

Вова, прозванный Мухой за крупные глаза на выкате, раздался в плечах, коротко остриг густые волосы и ростом перегнал Сыча. Он грезил о морском флоте с детства, и Аня всегда считала, что столкнется с ним на черноморском причале, а не в траурной комнате Сажного.

Почти вся компания детства собралась на поминках девочки-подростка. Не хватало только Ромы Ярмака, брата Лоры.

Новоприбывшим принесли тарелки с борщом. Девушки поблагодарили, и сказали, что потом уберут за собой.

– Мой муж – неисправимая черепаха, – поморщилась Надя. – Наверное, к маме заехал за Осей. Олеся – эта наша доченька, – пояснила она Ане. – Три годика. Зря ты не приехала на крестины.

– Она зарекалась вернуться, – язвительно напомнила Инга, передавая подругам хлеб и салфетки. Те безразлично молчали, и она поспешила исправиться: – Замечательно, что принципы меняются.

Наигранность ее улыбки Аню рассердила:

– Не меняются.

Действительно. Аня смотрела на вздернутый подбородок Инги, на осанку фехтовальщицы, но видела задиристую девчонку, орущую ей в гневе: «Никакая она не сиделка! Твоя мать – содержанка в Испании. Ей стыдно сюда вернуться! Стыдно!» Даже разбитый Аней нос не уничтожил надменность, желание всех уличать во лжи и, что удивительно, видимость их дружбы. Большеглазая шатенка Инга восседала всезнающей вороной – олицетворением давней уверенности, что с ее мнением не считаются только завистники и тупицы.

– Это прискорбно. Прискорбно. – Инга взглянула поверх голов на часы в шкафчике орехового гарнитура. – Разве можно замалчивать? Мост должны были признать аварийным. Из поссовета прийти не соизволили, даже на венок поскупились. Дела самотеком.

– Сейчас решают с восстановлением моста, – неприязненно сообщила Лора.

Ее отец раньше работал в Администрации Ямска.

– Мама говорит, у нас бюджет – слезы. Ходит на нервах. Будто единственной надо!

– Ей пора на пенсию, – едко заметила Лора. – Пусть развалиться поссовет без бухгалтера.

Раздались нервные смешки.

– Я не ошиблась, – вдруг невпопад призналась Надя, цепляясь за случайную встречу как за спасительный круг в воронке сварливых голосов. – Эта блондинка – наша Нюта. Это ведь блонд? – она кивнула на волосы Ани.

Все невольно покосились на голову Ани.

– Светло-русый, – смущенно поправила она.

Аня терпеть не могла краснеть в центре внимания и когда ее называли Нютой. Когда они ее называли «наша Нюта». Она посмотрела на кашемировый рукав своего черного платья, на аккуратный маникюр и золотое колечко на мизинце. От девочки с мышиными волосами, обгрызенными ногтями и в мешковатой одежде остались только воспоминания. Дина бы порадовалась, что ее племянницу больше не путают с мальчишкой. Она подняла взгляд. Девушки смотрели с иронией – именно через те безобразные воспоминания, словно весь ее внешний вид был удачным экспериментом, но притворством, непостоянством.

Рядом с Мухой за стол опустился Сыч. В рубашке и строгих брюках он резко выделялся из вязаного круговорота свитеров. Среди раскрасневшихся людей Костя выглядел самым подавленным, даже кожа казалась серой. Неудивительно – погибшая девочка была его соседкой.

– А я знал, что Нюта приехала, – объявил Муха, мельком поглядывая на Костю. – Сыч ее подвозил.

Аня стрельнула взглядом на Муху. «Сыч… Так Костю называли только в «банде» верзилы Зенкова. Когда добряк Муха так сдружился с этим прихвостнем отморозков?»

– Подвозил? – удивилась Лора, крутя ложку в пальцах.

– От рухнувшего моста, – ответил Сыч и промокнул губы салфеткой. – Я подвез пассажиров автобуса. Мать встречал.

– Рейсы сместились на час. Великолепно! – проворчала Инга.

Надя через силу улыбнулась, сглаживая резкость голосов замечанием:

– Не стоит так воспринимать…

– Треклятые дороги! – чертыхнулась Лора. – Завтра у крестницы выступление. И в салоне запись.

– Лора! – шикнула на нее Инга.

Лора… Лариса Ярмак. Такая же кукольно-хрупкая, эгоистичная, скрытная. Она была платиновой блондинкой от природы, со светлыми, почти невидимыми, бровями над лазоревыми глазами-миндалинами. В серо-синей кофте ее фарфоровая кожа отливала мертвенной голубизной, искажающей ангельскую внешность. Ане вдруг вспомнилась Лора Ларусей, грустной девочкой по соседству: в веснушках, в соломенной шляпе, хнычущей без притворства при расставании. Спустя двенадцать лет от их дружбы остался лишь прогорклый осадок. Аня осмотрелась. Уезжая из Сажного, она надеялась, что больше никогда не сядет ни с кем из них за один стол. Накануне выпускного Лора громче остальных обвиняла её в краже своего новенького планшета, обнаруженного спустя два дня забытым в гараже Сыча.

Сыч накрыл ладонью протянутую руку Лоры. Они, очевидно, до сих пор встречаются. Но обручальное кольцо среди подружек детства пока блестело только на пальчике Нади.

– Борщ похож на щи. – Лора отпила немного компота. – Кость, подай пирожок.

– У Праксиных сегодня аренда. – Муха глянул на Аню: – Единственное кафе.

Лора фыркнула:

– У Праксиных забегаловка. Ба-ар. Там антисанитария и регулярные дебоши.

– Ужас какой-то, – причитала Надя. – Этот мост. Говорят, он рухнул ночью. Боже, как девочка оказалась там? Одна? В тот момент? – Надя отодвинула полупустую тарелку. – Уму непостижимо. Говорят, накануне закатила истерику?

– В магазине. Да, – подтвердила Лора. – Она на Косте помешалась просто. Караулила за каждым углом.

– От неразделенной любви?.. Прыгнула? – ахнула Надя, пряча за ладонью отвисшую челюсть. – Мне Рома рассказывал о паранойе и о нервном срыве. Как может так совпасть?

– Давайте не здесь, – потребовала Инга. – Люди косятся.

– Что я такого сказала?

– Об умерших не злословят.

– Она переживает, – вступился за Надю Муха. – Трагедия, ясень пень. Как Танюха, что-то раскисла совсем, – обратился он к Инге.

Когда Ингу с кем-либо сравнивали, она затихала стервятником.

– Ну ты прозорливый, – тихо, почти с шипением отметила Таня незнакомым Ане, хриплым голосом.

Аня избегала смотреть на Таню, а когда смотрела – чувствовала оторопь. Ее длинные, редкие волосы представляли ржавую градацию трудных времен от пережженных кончиков до сального корня. Густые стрелки превращали узкие, маленькие глаза в подглядывающие бегунки. Руки покрывали засохшие волдыри, обломанные ногти темнели лаком в тон коричнево-красной кофте. Раньше Таня свела бы раздор в шутку, но сейчас молчаливо сидела, поеживаясь неуютно от взглядов, словно губка, впитывая негатив.

Муха бросил ей:

– Считай меня Нострадамусом.

Таня ухмыльнулась, оповещая:

– Нострадамус предложил искать у моста!

– Участковый предложил, – гневно одернул ее Муха. – Я всего лишь допустил возможность…

– Давайте молча доедим! Молча, да? – встряла раздраженная Инга. – Что теперь ворошить тот ужас. Поздно.

– Хорошая отговорка, – шептала под нос Таня. – Поздно.

– Я пойду, – Аня отставила стул и встретилась взглядом с Костей.

Его угрюмый вид напрочь осадил перепалку.

– Бабушка, – обратилась Аня к старушке, ушедшей в разговоре со знакомой в годы перестройки. – Ба!

– Чево? – встрепенулась та. – Что такое?

– Идем. Ты поела. Да? Хорошо.

Бабушка поднялась нерешительно.

– Уже уходишь? – преградила путь Надя.

– Мне нужно на воздух, – вежливо уклонялась Аня от наглых взглядов. – Я приболела немного. Простудилась. Кхм, – кашлянула в кулачок.

За спиной твердили о пирожках и карамели.

– Встретимся? – Надя обеспокоенно удержала ее за руку, и Аня от неловкости забыла, что хотела солгать: «Я завтра уезжаю».

Бабушка наконец всучила внучке пирожок и конфеты: «Поминать! Надо так».

Надя ждала ответ.

– Да, хорошо, – согласилась Аня, бегло осматривая склонённые головы ребят.

Женщины в траурных платках апатично взглянули на них, на пустую посуду.

– Я твой телефон запишу?

– Лучше на почту.

Надя неловко поправила серьгу и посмотрела куда-то за Аню.

– Я тебе писала раз или два. И В Контакте. Ты не ответила.

– Я… – взгляд прыгнул по комнате, отбился от терракотовых стен. – Я не знаю, где черкнуть номер.

– На экране, – протянула Надя белый смартфон в кислотно-красном чехле. – Просто набери, а я сохраню.

Несколько нажатий выбили номер черным шифром. Надя улыбнулась:

– Я наберу.

– Конечно, – Ане настолько не терпелось уйти, что она соглашалась по инерции. – Разумеется. Буду рада.

Они обменялись сжатыми любезностями, пока несли грязную посуду к раковине, скупо выразили соболезнования родственницам погибшей. Аня повела бабушку по гололеду домой.

Холмистые кольца улиц обросли тупиками. Когда-то Сажной гудел транспортом. Маршрутки преодолевали девять остановок из одного конца в другой, от карьера – до лесничества за коттеджами. Бабушка шагала качающейся походкой, смотрела на заборы и жаловалась, что решетчатое ограждение за огородом со дня на день рухнет. Они остановились у аптеки возле парка, где Аня купила таблетки от простуды. Горло першило, она шмыгала носом, жалуясь, что опять обострился фарингит.

Небо затягивала серая мгла. К вечеру передавали снег, но в прогнозы верилось слабо. Вчера снегопад рассеялся спустя полчаса ветром. Разве можно в этой жизни быть в чем-то уверенной? День назад ей казалось, что недавний разговор обречён на конфликт. И вот. Она даже согласилась продолжить общение.

Дома Аня окончательно разобрала чемодан. Подарки, сладости, вещи. Она забыла зубную пасту, носки и шарф. В доме топили исправно, но сквозняк скользил по полу змеем. В угловой комнате стоял жуткий холод, а потому теперь там высились в ссылке шкафы, пианино и коробки с хламом. Кровать разобрали. В зале, где Ане постелили на диване, круглосуточно работал телевизор. Бабушку он успокаивал. После смерти невестки она паниковала от одиночества и тишины.

Латунные механические часы – приданное бабушки, роняли часовую стрелку в сумерки. Однотипные новости Сажного подверглись тщательному пересказу, и бабушка сидела в кресле, заводя пятый повтор любимых воспоминаний. Аня знала их наизусть: полет на самолете в Москву, проводы сына в армию, выписка Дины из роддома. Сославшись на голод, Аня решила испечь пирог. Она всегда пекла что-то сладкое, когда хандрила. Пирог и горячий чай – подспорье в семейных переговорах. На том настаивала Дина, и она тоже надеялась, что угощение задобрит беспросветную тоску в комнатах, а домочадцы хотя бы из благодарности улыбнутся.

Витя вернулся в десять, когда бабушка уже беспробудно храпела.

– Она тебя ждала, – пристыдила Аня.

Вымыв посуду, она просидела за столом в ожидании полчаса. Мышцы ныли, клонило в сон, а яблочный пирог давно остыл в духовке.

– Мне не пять лет.

– Хорошо, что ты помнишь.

– А ты, видимо, нет.

Он достал из холодильника кастрюлю.

– Там перловка горячая, – Аня махнула рукой в сторону плиты. – И котлеты.

– Спасибо. Я борщ доем.

Витя включил газ, достал из ящика половник. Минуты две на кухне раздавался только звон посуды.

Брат сел напротив нее, сосредотачиваясь исключительно на еде. Устрой она хоть шведский стол, Витя бы демонстративно воротил нос. Бабушке бы польстила такая верность ее рецептам. В кухне она заведовала единолично и беспрекословно: только Аня зашелестела в шкафчике специями – незамедлительно явилась контролировать каждый взмах ложкой.

Аня подперла рукой подбородок, изучая непроницаемое лицо напротив.

– Вить, что за неразбериха в Сажном?

– Здесь всегда так. Ты просто забыла.

– Нет. Девочка погибла. – Она царапнула ноготком клеенку. – Работы нет. Поселок вымирает. Мост не скоро починят, Вить.

– Если починят.

Аня заправила пряди волос за уши, приосаниваясь перед вопросом.

– Где семейные фото? Я не нашла фотографии тети. А гербарии? Бабушка даже не вспомнила, где альбомы.

Витя прекратил жевать и дернул плечами:

– Не вспомнила или не захотела.

Аня сверлила его взглядом. Упорное безразличие брата начинало ее бесить.

– Это почему? – сердилась.

– Слушай, не хочу мусолить эту тему.

– Где альбомы?

– Зачем тебе?

– Витя, где альбомы?! – рявкнула Аня, готовясь встать и схватить его за грудки. – Там хранятся мои фотографии.

– На чердаке. Или в шкафу в зале, – вспыльчиво предполагал брат. – Что за ностальгия?

– В смысле?

– Ты явилась за фотографиями?

– Нет. – Она прижала ладони к столешнице, смотря ястребом. – Ты не рад моему приезду?

– Перестань.

Аня готовилась услышать «плевать мне на приезд и на тебя», но Витя лишь прокашлялся, продолжил жевать суп. Какое-то время они сидели молча. Аня достала из духовки пирог.

– О, сладкое. – С вялым энтузиазмом Витя отрезал кусок.

Аня защебетала:

– Сгущенки бы купить. Ты ведь со сгущенкой любишь? Я дам денег, купишь завтра?

Витя кивнул с набитым ртом. Они заварили себя чаю и заняли прежние позиции обороны за столом.

– Почему ты не была на похоронах? – вдруг спросил он, рассматривая ее поверх кружки в руках.

Аня сделала глоток, но от першения голос сел:

– Я… не выдерживаю там. Кхм… кладбище… Ты ведь помнишь тот обморок на похоронах дедушки. – Аня стыдливо сутулилась, потирая шею. – Даже не знаю эту девочку. Вы дружили?

– Почему ты не была на похоронах мамы?

Пол будто медленно качнулся и рассыпался. Аня понимала: этого вопроса не избежать, и тем ни менее надеялась на понимание, на отсрочку обвинений.

– Я болела, ты же знаешь, – потупила она взгляд. – Лежала в больнице. Жуткое отравление.

– Ты не приехала потом.

– Витя… Обследования и…

– Два года?! Ты ведь ни разу не пришла на ее могилу. Она была тебе как мать. Воспитала, а ты не знаешь, где ее могила. Ты даже…

Витя вскочил, как ужаленный.

– Я понимаю, что виновата, – остановила резким жестом.

– Зачем ты приехала?

– Что? Бабушка нам звонила, – напомнила Аня, выводя разговор в тихий брод. – Она беспокоится. Ты пропадаешь на два, на три дня. Под утро возвращаешься, и запах алкоголя…

– Это было всего один раз! – вспылил Витя.

– Синяк под глазом. С кем ты подрался?

– Банка с полки упала.

Аня придавила его взглядом.

– Мы все беспокоимся.

– Ну-ну, – он с грохотом опустил тарелку в раковину, включил воду.

– Мы хотим помочь. Я переживаю за тебя.

Аня сделала шаг навстречу: осторожно, словно перед загнанным хищником. Витя щетинился от обид и недоверия.

– У нас все хорошо, – отчеканил. – Ты зря потратила время на дорогу, на подарки. На уговоры.

– Детский сад! – Она потирала нервно руки. – И споры – детские!

– Неправда!

– Да? Вырос? И что Виктор Анатольевич? Что думаешь о своем будущем? Кем видишь себя?

– Я разберусь. Мне инструктор не требуется. Считаешь, приехала и все решила? Всех просветила как лучше, что лучше?

– Тон убавь! – обозлилась Аня. – Зрители нужны? Хочешь всех разбудить, всю округу?

Витя молча драил кастрюлю, отвернувшись к ней спиной. Претензии исключат возможный компромисс. Аня пошла на попятную.

– Я приехала, чтобы поговорить серьёзно, как со взрослым. Я понимаю, тебе тяжело. – Голос дрогнул: – Я сожалею, что меня не было рядом. Прости. – Аня всматривалась в знакомые углы, но видела чужую кухню и белую скатерть в свекольных пятнах. – Что мне еще сказать? Ты не слушаешь? Думаешь, не страдаю? Я ее так любила, – Аня задрала голову, моргая от подступивших слез. «Не раскисай! Не раскисай! – приказывала себе. – Не дави на жалость». Но решимость гасла. – Здесь без нее не смогла бы. Прости. Ты имеешь право злиться.

– Я не потому злюсь.

– Мне жаль, что случилась трагедия с твоей одноклассницей.

– «Мне жаль», – передразнил он.

– Я сожалею! – горячилась. – Я виновата! Ты это хотел услышать?

Витя сощурил глаза осудительно:

– Прекрати.

– Тогда к чему протесты? Испытательный срок? – Она подняла воротник свитера и утерла рукавом нос. – Наказание такое?

– Ты понятия не имеешь, что здесь происходит.

Аня вопросительно уставилась на брата, ожидая пояснений. Тот лишь смотрел с укоризной в ответ. Так они и замерли, оценивая недосказанность.

– Не имею, – согласилась она. – Так просвети. Здесь разруха. У всех голова пухнет из-за трагедии. Неужели девочка могла сама…

– Кривотолки, – перебил ее брат. – Затронь кого – и увязнешь. Топь.

Втянув воздух, Аня досчитала до пяти. Разговор больше напоминал допрос, нежели дружескую беседу.

– Я могу помочь?

Краткий отблеск доверия мелькнул в беспокойных глазах брата, но внутренние колебания пресекли слова:

– Нет. Помощь не нужна. Всё норм.

– Ага. Супер! – она хлопнула в ладоши. – Мог и по телефону так сказать. Норм. Ок. Спок. Зачем любезничать? Ляпнул бы бабушке: ну ее, эту Аньку, эту предательницу, – перекривляла его своим срывающимся от горечи голосом. – Вы ведь вместе пели о разлуке. Обняться! – возмущалась она. – Быть рядом!

– Тебя рядом не было! – упрекнул Витя. – Не было. Два года назад тебя не было рядом.

– Значит, ты против моего приезда?

Он склонил вбок голову, отвел взгляд.

– Ты ведь понимаешь, – рассуждал откровенно, – бабушка пригрозила вызвать отца. Через участкового хочет надавить, через школу.

– Он пьет? – Аня сурово осматривала брата. – Так и пьет?

Витя неопределенно мотнул головой.

– Только здесь. Когда приезжает, по вечерам где-то набирается до полумертвого.

– Руку поднимает?

– Один раз. Знаешь, главное о маме не вспоминать. Только не вспоминать при нем о маме. – Витя попытался неунывающе улыбнуться, но получилась страдальческая гримаса. – А там, на Севере, у него семья вроде как. Не знаю. Он звонит всегда трезвый, деньги высылает в конце месяца. Мне через год восемнадцать, – оживился. – Я всего лишь не хотел, чтобы она его вызывала. Он бы явился в бешенстве.

– И потому приглашал меня? – расстроенно осознавала Аня. – Восемнадцать! Тебе еще и семнадцати нет.

Витя совсем сник.

– Я надеюсь, твой приезд ее немного успокоит. Просто скажи бабушке, что я согласен на все твои… на все твои самые разумные предложения. Просто успокой ее.

Аня оживилась:

– А ты согласен?

Брат убрал чистую посуду в шкафчик. Она не двинулась с места, и он отстраненно убедил:

– Я разберусь самостоятельно. Я ведь справлялся последние годы.

Вот и поговорили. Аня молча смотрела на него, выискивая крепеж в расшатанных отношениях. Когда-то они доверяли друг другу тайны.

– Договорились? – кивнул он миролюбиво.

И Аня с упавшим сердцем покорно вторила:

– Договорились.

## Глава 3. Яд

Дутые тучи косыми лучами прорезало солнце. Восточный ветер крутил воронкой холод зимы. Аня шагала по разбитому тротуару, изредка здороваясь с прохожими, осматриваясь по сторонам. Подтаявший наст белел островками. Старость и ветхость чернели в стенах трещинами. Некогда крупный пригород Ямска, рабочий поселок Сажной, за три года пугающе вымер. Заброшенный дом встречался через каждые два-три двора. Улицы пустовали в обеденный час воскресного дня. В прошлом по выходным здесь оживленно беседовали соседи, галдели школьники, мотались машины. За двадцать минут пути проехала всего одна легковушка. Захолустье.

Непрерывно работающий телевизор вдолбил в мысли обрывки новостных фраз. Ане хотелось проветрить себя от снотворного полумрака комнат. Она шагала, пряча руки в карманы, а щеки – за капюшоном, и ругала на чем свет стоит собственную самонадеянность. В планах согласие выглядело легкодостижимым, а на деле брат принял обеспокоенность за поучение.

Аня сверилась с затертой табличкой под козырьком черепичной крыши. Еще два поворота по каменистым дорожкам. Решение купить сгущенку к остаткам пирога родилось спонтанно. Пораженческое желание идти прочь без оглядки. В ларьке рядом с домом продавался только хлеб и отсыревшая выпечка. Отлично. Пересечь половину Сажного в поисках торговой точки – подходящий повод избежать совместного обеда с ворчащей бабушкой и хмурым братом.

Майская, Барьерная, Подгорная улицы остались в южной части поселка. Аня вынырнула из узкого переулка, упираясь взглядом в отштукатуренный синим фасад магазина «Шико», – квадратный и приземистый, он таращился двумя громадными окнами на пустую остановку. Из Ямска в объезд моста пустили всего два рейса: утром и вечером. Признаки жизни в этом районе подавали только собаки во дворах. За «Шико» начинались стройные улицы трехэтажек, огороженных тополями и кленами. За ними якобы открыли супермаркет, но искать его Аня не захотела. Она откашлялась в ладонь, поднялась по широким ступеням и потянула на себя ручку тяжелых металлических дверей «Шико».

Магазин начинался с отдела бытовой химии, и запах стирального порошка пропитывал всё помещение лимонным концентратом. Продавщица, кутаясь в жилетку из лисьего меха, отвлеклась от разговора с покупательницей, очевидно, подругой, но Аня задумчиво побрела вдоль холодильников. Колбасы, сыры, полуфабрикаты. На полках стеллажей высились банки, пачки с крупами, коробки с выпечкой, конфетами и фигурными крекерами. В углу блестели пирамидой жестянки со сгущенкой, а рядом – контейнеры из пищевого пластика с жевательным мармеладом: червячки, зубы вампиров и прочая, кажущаяся в десять лет невообразимым деликатесом, тянучка. Дину всегда получалась уговорить купить с десяток мармеладин, даже когда «вредно» и «нет денег». Сейчас Аня могла накупить килограммы этой сладости. Но привкус счастья из детства куда-то исчез.

Аня шагала по скользкому асфальту, шелестя пакетом с мармеладными монстрами. Двести граммов лакомства и обоз воспоминаний. Сквозь тени событий лицо тети проступало все четче, все улыбчивее.

Мармеладная нечисть. Это было их с тетей лакомство. Их двоих. Витя всегда воротил от желе нос, обожая зефир, а бабушка признавала только кисель. Дорога шла на спуск. Заборы становились длиннее и глуше, дома встречались реже. Мотоциклист раздраженно посигналил за спиной, и Аня ушла с проезжей части, пачкая замшевые сапоги в грязь, но уже о том не переживая. Она словно шагала сквозь время, забывая о возрасте – вспоминая закоулки Сажного, тропы в лесу, потайные места для пряток в парке.

Тучи наводнили небосклон акулами, ветер стих. Аня спустилась в ложбину, пересекла скрипящий мост через обмелевшую речушку. Дома остались нерешительно за спиной, на возвышении, словно любопытные спутники, подначивающие: дальше – одна. А дальше разрослись заросли шиповника, опутывающие решетчатую изгородь деревьев – стену, в прорезях которой виднелись кресты и гранитные плиты. Кладбище.

Аня обогнула поросль карликовой ивы, пресекла лужайку и остановилась у распахнутого каркаса ворот в пятнах серой краски. Нужно было перекреститься перед входом. Так всегда делала бабушка. Аня сжала пальцы, рассеянно озираясь, забывая намерение через секунду. Хотелось развернуться и идти – идти прочь от безлюдного места, впитавшего скорбь каждым клочком земли.

Ноги неуверенно ступили на глинистую кладбищенскую тропу. Надгробия громоздились по сторонам с равнодушием и спокойствием камня. Тропинка змеилась. Аня начинала дышать ровнее, с облегчением понимая: ее беспокойство, муторные переживания – преувеличены тревогами последних дней. Кладбище опутывало атмосферой вялости, разжижающей мысли.

Вначале Аня просто шла, словно привыкая к пассивности звуков и шорохов, давая гранитным постовым над могилами привыкнуть к ней, приглядеться. Потом она осознала, что блуждает среди оград потерявшимся путником. Аня знала, что тетю похоронили рядом с дедушкой, но отыскать его могилу выдалось трудной задачей. За девять лет кладбище разрослось. То, что раньше считалось окраиной, теперь тяготело к центру. Повсюду закрывали обзор выросшие елочки и березки. Аня брела, робко озираясь на черные плиты надгробий. Знакомые фамилии вызывали в памяти блеклые образы из народных гуляний. В Сажном проживали огромные семьи, целые поколения: Мельниковы, Агафоновы, Пономаревы, Сычевы. Все в Сажном состояли в родстве в энном колене.

Аня помнила кладбище зеленым и многолюдным. В последний раз она плелась здесь в тумане температуры пять лет назад, на Пасху. Без зелени памятники выстраивались в гранитно-мраморный лабиринт. С каждым новым шагом Аня быстрее отдергивала взгляды от надгробий. Лица суровых стариков, серьезных мужчин, улыбающихся женщин, ангелочки на надгробиях детей. Эпитафии сливались в плач. Перед глазами роились мрачные иллюзии – моменты, когда жизни этих людей остановились, выровнявшись двумя датами. Горе вонзило когти под сердце, и ознобом пробилась в подкорку неотвратимость смерти.

Подняв взгляд, Аня осознала, что стоит у свежей насыпи земли. Над цветущим венками холмом возвышался деревянный крест с надписью: «Алиева Виктория Кирилловна». Та девочка, одноклассница Вити. На погосте серо-черного траура яркие, до рези в глазах, искусственные цветы хранили напоминание о молодости, упрятанной под толщу глинистой почвы.

Ветер качнул атласные ленты с надписями соболезнований. Лампадка скатилась с холма прямо под ноги. Аня инстинктивно обернулась. В нескольких метрах за спиной на тропе стояла собака. Крупная немецкая овчарка в желтом ошейнике. Явной угрозы не исходило, но Аня похолодела от страха. Откуда здесь пес?

В мертвой тишине не различалось ни звука, и Аня стояла тихо, сжимая пакет с липким мармеладом в кармане. Собака смотрела на нее изучающе, неотрывно. Хотелось рвануть прочь, но Аня боялась шелохнуться. Справа, в шагах десяти за дырой в кладке, чернели голые ветви разросшейся сирени. Среди сирени едва различался терн. Похоже на северо-западную окраину кладбища. Насколько далеко я зашла? Аня сделала неуверенный шаг в сторону, слабо припоминая советы в опасных ситуациях. Собака лишь слегка пригнула голову, удерживая ее взглядом.

Бросится. Если я побегу, она настигнет за минуту. Аня сделала один робкий шаг в сторону. Там, за зарослями удастся скрыться. Там можно вооружиться палкой.

Аня нерешительно крутнулась, оглядываясь, но избегая прямо смотреть на собаку, – наблюдая за той вскользь, с напускным безразличием. Подобное оцепенение могло случиться с ней только на кладбище, у свежей могилы. Хозяина по-прежнему не наблюдалось. Все инстинкты ошалело вопили: беги! Но вот овчарка дернулась – вслед вздрогнула Аня. Пес повел носом по воздуху, развернулся и трусцой побежал вглубь кладбища. Когда он скрылся за братской могилой, Аня прытко юркнула в заросли сирени. Царапая руки о колючки терна, она торопливо выбралась на пустырь перед лесом.

Лучше шагать по грязи, чем среди могил. Пустырь делила пополам грунтовая дорога из леса – короткий путь на федеральную трассу. Снег рыхло белел в ложбинках зерном. Аня шагала по сухостою вдоль дороги, надеясь невредимой добраться к людям.

Спустя минут пять быстрой ходьбы за спиной возник шум приближающегося автомобиля. Аня отдалилась от кривой колеи дороги без оглядки. Автомобиль, как назло, сбавлял ход вровень с ней.

– Подвезти? – услышала она знакомый голос.

В открывшемся окне нечетко просматривалось лицо Сыча. Аня с облегчением выдохнула, впервые настолько обрадовавшись встрече с ним. Сыч открыл переднюю дверцу, приветливо поздоровался, и она заспешила к авто.

– Не ожидала здесь встретить кого-нибудь, – нарушила молчание Аня, когда паника унялась и автомобиль съехал с пригорка.

– И я. Гуляешь?

Сыч смотрел впереди себя, плохо скрывая недоумение.

– Я хотела проведать могилу тети. Но там заблудиться можно.

– Позвала бы брата.

– После школы он психованный.

Сыч понимающе кивнул.

– Как он? Справляется? – вдруг проявил участие.

– С трудом.

Аня смотрела сквозь лобовое стекло и не замечала дороги, раздумывая о том, что время подтачивает память, но не горе. На зеркале заднего вида болтался мешочек с освежителем. Печка жгла воздух. Камфорные эфиры напоминали погребальные благовония, из которых устойчиво раз за разом проступала гарь: горкло-древесный дымок, характерный для степных пепелищ.

– Кладбище стало шире, – жаловался Сыч. – Даже лес рубят с окраины.

Она чихнула, и извинившись, заметила:

– Сирень разрослась. Там… там собака бродит. – Аня покосилась на каменную кладку кладбищенского ограждения. – Среди могил.

Сыч напрягся:

– Собака? – и заглянул за попутчицу.

– Не здесь. Среди могил. Овчарка в желтом ошейнике. Кому пришло в голову выгуливать ее на кладбище!

Аня невольно покосилась на запястье Сыча – на кожаном ремешке болтался завиток окислившейся бронзы.

– Она напала?

– Нет. Нет, просто… жутковато с ней находиться… там. А ты?..

– Я из Южанки.

– Ого!

– Да, навестил родственников.

– Ты в автосервисе работаешь? Как поживает Марина Федоровна?

– Дядю похоронили, – ответил Сыч дороге. – Больше года уже. Тетя сразу уехала к брату.

– Соболезную. – Аня царапнула ноготком рукав куртки. – А Настя?

– В Питере. Мастерскую и магазин теперь я держу. Точнее, поддерживаю.

– Один?

– Нет, с другом дяди. Мать отказалась переезжать. После смерти отца ей здесь нездоровится.

Аня провела заунывным взглядом деревья за мостом:

– Как я ее понимаю.

Они повернули на Сажной, и Аня отвлеклась на размышления. Получается, в доме Глотовых теперь обосновался Сыч. Племянник. Марина Федоровна вместе с Диной работали в школе, первая – учителем истории, вторая – библиотекарем. Они неплохо ладили, вместе создавали школьный музей. А вот с мужем Марины Федоровны, местным предпринимателем Касьяном Глотовым, у Дины отношения не клеились. Он был человеком хозяйственным, но хамоватым, вспыльчивым и грубым. Лет до двенадцати Аня считала его охотником, настолько часто он появлялся с ружьем в лесу, иногда – с заикающимся братом, лесничим Фомой Сычевым, отцом Кости. После смерти отца мать забрала Костю, переехала к родителям за шестьдесят километров, в станичный городок Южанку. Но Сыч уже сдружился с местным хулиганьем, и все каникулы гостил у родни в Сажном. Дядя ему бездельничать не позволял: гонял с мелкими поручениями, в мастерской приплачивал, учил охоте. Поначалу отечески опекал, но где-то в классе десятом отношения с племянником разладились вдрызг. Сыч отличился в нескольких драках с задержанием, и дядя его выставил.

Подростки Сажного Глотова ненавидели. Он ополчался зверем, стоило только сунуться в чащи леса, или (упаси боже!) к насаждениям елок. Местные едва ли не с разрешения ходили через лес к сосновому холму за грибами. Глотов водил дружбу с директором департамента лесного хозяйства области, негласно верховодил в лесхозе и владел елочным питомником за холмом. Проблемы поселка решались при его обязательном участии. Создавалось впечатление, что со смертью Глотова Сажной осиротел и развалился.

– Сейчас здесь жилье сдают за бесценок, – негодовал Сыч, словно отвечая ее мыслям. – Местные бегут к цивилизации.

– И представить не могла, что в Сажном все рухнет.

– Мукомольный завод сгорел, – пояснил Костя. – Половина поселка лишилась за ночь работы. Шахту закрыли. Поля забросили. Теперь многие стали вахтовиками: Челябинск, Амурск. Дядя ваш, вон, на приисках. Не верится, как быстро может вымереть многолюдный пригород, – он посмотрел на нее тоскливо, но Аня отвернулась.

Наедине с ним молчание вызывало неловкость. Горькие запахи пижмы, полыни и чабреца смешивались с разогретым душком бензина, и вновь проступала гарь. Аня потерла переносицу.

– Красивая открытка, – произнесла, переключая внимание с «благоухающего» степью мешочка на подарочный конверт.

Рядом с конвертом в сердечках на приборной панели золотился сувенирный цилиндр коробки.

– Это для Ярмака. Надя заказала. У него завтра днюха.

Аня сделала вид, что помнит:

– Точно. Это ему двадцать два будет?

– Двадцать один.

– Ну да, он ведь учился на класс старше.

В компании друзей детства Аня была самой младшей и самой низенькой. Ярмак, родной брат Лоры, дразнил ее в ссорах Полевкой.

Автомобиль проехал мимо магазина «Шико», свернул в переулок.

– Они с Надей хотят тебя пригласить. Еще нет? – удивился Сыч.

Аня неуверенно мотнула головой. Телефон она беспечно оставила дома.

– У нас иногда тут связь пропадает, – предупредил. – А интернет стабильно. Иначе бы – забастовка, – он усмехнулся.

Аня улыбнулась в ответ. Тысяча и одна напасть. Сажной словно превратился в громоотвод неприятностей.

– Высади меня у парка, пожалуйста.

– Я могу подвезти.

– Спасибо за беспокойство, – Аня смотрела в окно, желая поскорее оставить душный салон, выветрить ядовитый дух гари, унять головокружение, избежать разговоров. – Мне еще нужно навестить кое-кого, – соврала дружелюбным тоном.

Автомобиль затормозил у плексигласовой остановки, походящей на часть пробитой трубы. Водитель потянулся к коробке передач, но рука его вдруг опустилась к сиденью Ани.

– Потеряешь, – усмехнулся он, указывая на свесившуюся из кармана перчатку.

Аня спрятала перчатку и потянула ручку, но дверца не открылась. Она толкнула сильнее. Заперто.

– Ой, – пугливо засуетилась. – Что-то не поддается.

Сыч нагнулся, сокращая напряженную дистанцию до сантиметров, и повторно щелкнул ручкой – дверца распахнулась. Аня промямлила благодарности и беглянкой нырнула прочь. Внедорожник тронулся, и только тогда она подняла глаза. На противоположной стороне улицы стоял Витя. Его хмурый взгляд просверливал ее беспокойством. Она подняла руку в приветствии, но он отвернулся и вжал палец в звонок калитки каменного дома.

Аня хмыкнула и направилась к брату.

– Свидание? – рискнула пошутить.

Витя настойчиво игнорировал ее, смотря сквозь решетку в калитке. Из двора дома появился коренастый подросток в болоньевой куртке и черной шапке, с белыми иероглифами на весь широкий лоб. При виде Ани его круглое лицо расплылось в хитрой улыбке, а раскосые глаза маслянисто заблестели.

– Это твоя сестра? – спросил он Витю. – Сестра?

– Да. Аня – Гриша, – представил мимоходом.

– Грегор, – кивнул тот. – Как Макгрегор, только без «Мак», – смешок. – Как Мендель.

Застывшее выражение Аниного лица удостоилось пояснения:

– Не Менделеев. Мендель.

– Гриша… – поморщился Витя, подталкивая его идти.

– Твой друг? – косилась Аня на брата.

Гриша кивнул, нагло рассматривая ее, словно ожившего персонажа комикса.

– Вместе учитесь? – пыталась завязать разговор Аня. – Увлекаешься генетикой?

– Генетикой? – замешкался Гриша, дергая воротник куртки под подбородок.

– Ну, Мендель…

Витя протиснулся между ними, кивая на приятеля:

– Он – в девятом. Мы от школы в футбол играем.

– Мне скоро шестнадцать, – сообщил Гриша с гордостью. – И мы друганы. Верняк.

Аня обогнула дыру тротуара и поравнялась с братом.

– Почему ты оставила телефон? – вдруг спросил Витя с родительской интонацией.

– Забыла. А что? Кто-то звонил?

– Я. – Но Витя тут же осадил взволнованность, скучающе добавляя: – Бабушка тебя искала. Где ты была?

– На кладбище.

– На кладбище? Одна? – Витя остановился, и вмешался Гриша:

– Одна? – переспросил, источая восхищенное любопытство. – Цербера видала?

– Кого?

Витя заслонил друга:

– Зачем ты ходила туда?

– На могилу Дины. – Аня с досадой пнула камушек. – Заблудилась и… В общем, следовало расспросить тебя.

– И Сыч подвез, – осуждающе бросил брат.

Гриша округлил глаза:

– Сыч? Ничесе, ты с Сычом знакома?

– А вы не знакомы?

– Нас он не подвозит, – сердился Витя. – Разве вы общаетесь с ним?

– Он просто подвез меня.

– Дважды за неделю.

– Что в этом такого? Он парень моей подруги.

– Бывшей подруги. Если мне память не отшибло.

– Тебе манеры отшибло. И уважение.

Гриша одернул Витю за рукав, но тот кипятился:

– Сколько помню, избегала его. Имя упоминать запрещала.

– Глупости!

– А эти фифы. Бабушка говорит, ты встретилась с прежней компашкой?

– Случайно. Да, мир тесен.

– Зачем ты водишься с ними? – разочарованно допытывался Витя. – Разве мало рыдала от козней? Змеиное кодло.

Аня вспыхнула обидой:

– Прекрати!

– Это твое выражение.

– Тебе нравится прилюдно ругаться? – пыталась вразумить его. – Чем тогда лучше их?

Они остановились напротив хлебного ларька.

– Я говорю тебе правду в глаза.

– А мне нужна она, Вить? – оскорбленно вскрикнула Аня. – Твоя чертова правда?

Она пересекла пустую дорогу, оставляя подростков в замешательстве. Огорчение костенело внутри. Учить меня будет. Хлюпик доморощенный. Аня распекала его последними ругательствами за то, что он вздумал пристыдить ее прошлым. В Сажном есть, кому полоскать ее биографию. Аня сжала кулаки, поворачивая за угол. Прошлому место на фото – сейчас она другой человек. Смелый и успешный. Глупости, что было. Глупости. Люди меняются, преодолевая обстоятельства. И даже если все здесь не изменились, она уже не та ранимая девчонка, не тихоня-Полевка-без-семьи.

Но придя домой, Аня стыдливо взглянула в зеркало: краснота глаз выдавала слабость, темные круги очертили усталость последних дней. «Я приехала навестить родственников». Пальцы потерли пятнышко на переносице, но грязь не исчезала, серея пеплом. Она стянула шапку и пригладила волосы, возвращая ровность дыханию. «Наладить отношения с братом. Не доказывать! – приказала отражению в навесном зеркале. – Не доказывать ничего обидчикам».

В восьмом часу вечера позвонила Надя.

– Привет! – проворковала в трубку, будто они расстались минуту назад. – Не отвлекаю?

Аня, клевавшая носом над мятой бумажкой с рецептом, ответила сонно:

– Привет.

– Я звонила тебе раз пять, – сдержанно возмутилась Надя. – Все в порядке?

Подавив зевок, Аня сердито оглядела кухонный стол:

– Нет. Мука плохая, тесто – гадость. – И проворчала в трубку: – Я пыталась испечь эклеры.

– О-о! Я вовремя. Раз с десертами беда – отправляйся в гости. Как насчет завтра? Торт и гора конфет. – Она хихикнула. – Помнишь, в восьмом? Гора конфет.

Аня хохотнула, вспоминая как они навели брови и чокались трюфелями с коньяком.

– В четыре у нас праздник, – сообщила Надя.

– Да? – Аня старательно изображала заинтересованность.

– День рождения у моего Ромы. Приходи! Все соберутся. Как раньше.

Аня сомневалась, что хочет собраться так, как раньше. И в голове упрямо не перезаписывалось, что Надя теперь Ярмак.

– Спасибо. Не могу обещать.

– Глупости! Можешь. Эй, это будет встреча века!

– Маловероятно.

– Аня…

– У меня просто на завтра планы, – в ладонь сочиняла Аня.

– Что? В Сажном? Здесь в будни скукотище. И не в будни, – смешок, а затем череда возмущений.

Аня помалкивала, обдумывая ответ любезный, но категорично отрицательный.

– Ладно, – голос Нади потускнел. – Если передумаешь, калитка открыта.

Разговор завершился скомканным пожелаем добрых снов. Аня взглянула на мигнувшее уведомление – сообщение в «Скайпе»: «Пусть тебя там волки за бочок клац-клац!». Звонок с подругой сорвался – одногруппница Дашка прекратила пилить ее за прогулы, вымогая возвращения и киношек. Жаль. Сейчас ей хотелось поболтать с кем-нибудь понимающим. В кухню вошла бабушка.

– Анечка, ложись спать. Скоро полночь. Ну их те пряники.

– Эклеры.

– А-а. – Она закатила рукава байкового халата. – Я пельмени варила, разогреть?

Аня сложила лист с рецептом Дины, вздыхая:

– Спасибо. Я сама разогрею.

– Выключишь телевизор?

– Хорошо. Пульт барахлит?

– Нет. Боюсь сломать телевизор. Это Толя купил. Плазма, – кивнула важно бабушка. – Он приедет, а я, деревенщина, технику спалила.

Бабушка налила себе из графина воды и, разжевав таблетки, запила их мелкими глотками.

– Что за таблетки?

– Эти? – старушка удивленно прижала ладонь к щеке. – Эти мне Егоровна дала на рынке, когда сердце прихватило. Ой, иногда покалывает.

Аня отчетливо вспомнила инструкции мамы относительно бабушкиных недомоганий: конфисковать все сторонние медикаменты.

– А называются как?

Бабушка похлопала себя по карманам и извлекла жменю разноцветных ячеек блистеров. Прищурилась:

– Тут названий не разобрать, – пожаловалась. – Это меня на поминках снабдили. Так, – перебирала таблетки, словно конфеты, – это соседка в магазине посоветовала. Ох, это невестка Люды-счетчицы угостила. От суставов.

– Люды-счетчицы? – вразумляла Аня.

– Эллочка. Она с образованием, в мэрии работает.

– Дай сюда! – протянула Аня руку. – Разве можно так принимать? Тебе их выписывали?

Бабушка воровато спрятала таблетки в карман.

– Ишь, чего удумала! Помереть мне тут?

Несколько мгновений они бодались взглядами. Аня с трудом подавила желание силой забрать лекарства. Маму бы удар хватил при виде такого лечения.

– Витя ужинал? – спросила бабушка, словно внук не умел держать ложку. – Он вечно жует бутерброды по ночам, – найдя это забавным, она усмехнулась.

– Ужинал.

– И ты, Анечка, поужинай. – Бабушка развернулась уходить. – Посмотрю еще новости. Вдруг задремаю – толкай.

Аня достала из холодильника чашку с пельменями и поставила на огонь сковороду. В этом доме никто не хотел к ней прислушиваться, даже газ вспыхивал с третьей попытки. Но за поеданием домашних пельменей, гнев угас. Аня жевала и блаженно возвращалась в беззаботное детство, когда они с Витькой прибегали с улицы, мыли с гоготом руки и садились за накрытый стол. Не нужно было сравнивать ценники, затариваться продуктами, рассчитывать калории и стоять у плиты. Знай – кусай себе пирожок и строй брату рожицы.

Тарелка опустела, Аня выключила телевизор. Бабушка давно закрылась в спальне, из комнаты брата сквозь щели двери сочился мутный свет бра. Аня погасила лампу над обеденным столом, погружая дом во мрак. Она села на диван у окна, всматриваясь из холодной кухни в звездное небо. Вскоре глаза привыкли к темноте, смогли различить стену соседнего дома, окно, покосившийся забор и заросли сада. Рядом жила ровесница бабушки, Вера Ильинична Купчина. Купчиха. Скверная старуха с претензиями к границам огорода и воющей дворнягой. Аня всматривалась сквозь жерди забора во владения лунной полночи – чащобы за огородами. Ни огонька в степи. Очертания деревьев соседнего сада проступали пыльной тучей.

– Не всматривайся в ночь…– гипнотически прозвучал голос брата.

– …не дразни чудовищ. – Аня грустно улыбнулась, отнимая взгляд от сплетений ветвей. – Почему она всегда так заканчивала сказки?

Витя открыл холодильник, и блеклый свет уничтожил химерные думы.

– Не знаю. – Он включил светодиодную ленту над столиком у раковины; крутнулся, достал батон, принялся нарезать колбасу и сыр. – Наверное, чтобы мы быстрее уснули. Но я до сих пор боюсь смотреть в окно по ночам.

– Дина умела рассказать страшилку.

– Ага, – Витя откусил бутерброд, словно ел впервые за сутки. – Мама их терпеть не могла рассказывать. Ты просто способна уболтать любого. Зря не пошла на психотерапевта.

Аня смолчала, что в медицинский она попросту не поступила. Поднялась, наспех соорудила себе бутерброд.

– Это она тоже терпеть не могла. Когда мы ели в сухомятку. – Она откусила бутерброд.

– Еще и ночью.

– Ты всегда хомячил ночью.

– У меня сон плохой.

Аня рассмеялась с набитым ртом:

– Потому што аппетит шлона.

Витя тоже рассмеялся. Ей мимолетно показалось, что сейчас им нет и тринадцати. Они сидят в полумраке кухни и жуют бутерброды, хотя должны крепко спать.

– Опять кошмары? – спросила Аня, памятуя, как в полнолуния они маялись от бессонницы: выдумывали страшилки, чтобы в одиночку не ждать первый крик петуха.

– Нет. – Витя включил чайник. – Так, иногда накатывает хандра.

– Знакомо.

– Тебе стоило предупредить меня, что идешь на кладбище. Я бы провел.

Аня сникла.

– Я не планировала. Спонтанно как-то вышло. – Ее блуждающий взгляд сосредоточился на стекле окна. – Это царапины? – потерла она рукой короткие линии. – Снаружи. Гляди, кто так подрал окно?

Витя головы не повернул.

– Коты.

– Ого ж. Тут такие когти, – и ее указательный палец полностью скрыл борозду.

Слова исчерпались, кружки опустели. В комнате бабушки скрипнула кровать, Витя торопливо потушил свет.

– Мне не хотелось с тобой сориться, – признался. – Если я обидел…

– Ерунда. Нервы.

Сейчас она различала только угловатый силуэт. В темноте, когда твое лицо скрыто – легче признать неправоту, проще говорить откровенно. Аня всматривалась в фигуру напротив, словно ранимый призрак прошлого обретал очертания.

– Мне жаль, что мы долго не виделись, – кралась навстречу Аня.

И тут за окном нечто грохотнуло. Они, не дыша, осмотрелись.

– Черепица ссунулась, – тихо предположил Витя.

Аня кивнула, вспоминая нагромождения старой черепицы вдоль стены.

– Коты? – Она постучала по стеклу, имитируя код Морзе: – У-хо-ди-те.

Витя не шелохнулся, понуро отдаляясь мыслями во тьму.

– Не всматривайся в ночь… – позвала его Аня из окружающей стаи тревог.

Но он добавил без тени ее улыбки:

– …не дразни чудовищ.

## Глава 4. Маскарад

Скрипучий голос уничтожал безмятежный сон:

– Внученька, подъем! Анюта, – трепали ее за плечо, – уже одиннадцать. Подъем. Включи мне телевизор.

Свет бил в окна с силой стадионных прожекторов. Аня спрятала голову под одеяло, надеясь скрыться от зудящих требований, холода и выжигающего глаза освещения. Но голос надвигался дрелью:

– Подъем! Тебе звонили. Телефон пищит и пищит, что такое? Аня!

И тут ее похлопали по голой спине холодной ладонью.

– Бабушка! Я встаю.

В коконе одеяла Аня нехотя побрела к телевизору, наступая пяткой на сползшую штанину пижамы. Воткнула вилку в реле напряжения, надавила на кнопку питания. Комнату озарили ликующие голоса. Аня зевнула и наклонилась к телефону на пыльном подоконнике. Два пропущенных от мамы, а потом – сообщение: «Дочь, мозговой центр паникует без информации». Аня усмехнулась, опять зевнула.

– Чем это пахнет?

– Купчиха принесла пышки. Поминать деда. Семёна Марковича, – растолковала. – Как-то тихо, – и бабушка почему-то прищурилась. – Сделай громче. Ничего не слышу.

Аня прибавила громкость и вручила бабушке пульт. Телевизор транслировал бал. Аня зевнула, отвернулась. Плечи озябли, ноги леденели на голом полу: батареи едва справлялись с обогревом.

– Там сильный мороз?

– Ага, – бабушка сосредоточенно вникала в галантные реплики дворян. – Минус десять. Но ясно как летом.

Аня обула тапочки и побрела в туалет, по пути заглянув в открытую комнату брата. Бабушка всегда распахивала дверь настежь в его отсутствие – вот вам и личное пространство, внучата. В свое время Аня порядком настрадалась в борьбе за закрытую дверь, но проиграла. Спальня Вити осталась такой же коричнево-серой: стол, окно, в углу распух шкаф, кровать в ажурном покрывале напоминала музейную. Камин, он же кирпичная печка в прошлом, растапливался один пробный раз. Сейчас бы Аня с радостью разожгла его, но все опасались задымления. Подтянув штаны, она сложила на ходу одеяло и спрятала его в комод за диваном. Вновь покосилась на камин, морща нос. Неужели никто не слышит гари?

Окно над ванной наполовину обросло коркой льда. Зима показала характер. Вспаханный огород мерцал изморозью. Вот и еще один день дома. Что ответить маме? Твой крестник уперся бараном в забор обид. Претензии, обвинения…

Устав от самобичевания, Аня занялась уборкой. Отскабливала, пылесосила, мела, мыла.

Во втором часу окно веранды сотряс стук. Аня бросила полировать зеркало над вешалкой и выглянула во двор. На пороге в норковой шубке стояла Надя.

– Аня! Баб Шура! – позвала она. Новое, энергичное постукивания в расшатанную раму.

– Анечка, кто там? – позвала из кухни бабушка.

– Это ко мне!

Аня прикрыла дверь и поправила растрепанные волосы, стряхнула пыль с колен. Старый спортивный костюм напоминал робу строителя.

– Привет! – произнесла Аня, удивленно всматриваясь в высокую прическу рыжих кудрей.

– Хэллоу! – Надя воодушевленно замахала пятерней, и Аня сконфуженно вспомнила о тыквах и костюмах нечисти. – Я знаю, что внезапно тут появилась, – смутилась гостья, – но у меня беда. С тортом. Через два часа все соберутся, а я испортила коржи. Криворукая. – Она несчастно продемонстрировал острые ногти в содранных стразах: – Еще и маникюр испортила. Но с тортом – хоть плачь.

– Только я не пойму…

– Ты ведь учишься на… кондитера, – бодро выкрутилась Надя, с трудом припоминая точное название профессии. – На…

– …инженера-технолога.

– Это круче кондитера? Я видела в инсте фотки. Вот, – она выставил экран смартфона, на котором растянулся снимок годовой давности – слоеные пирожные, стикер внизу: «Мое тортотворение!» – Не скромничай, – подначивала Надя. – Я знаю, что в Сажном мне помощи не найти. Кроме свекрови, – Надя надула губы и закатила глаза. – Нюта, два часа до гостей! Ромыч млеет от слойки. – Она состроила жалобный взгляд, нижняя губа отвисла. – Нюточка. Золотце. Если у тебя планы, Муха подбросит потом куда скажешь. Там ведь работы минут на двадцать, – и сложила молитвенно ладони.

Аня колебалась.

– Я заплачу. – Надя достала из кармана блестящий кошелек, начала отсчитывать деньги.

– Прекрати! – отвернулась Аня, желая остановить поток трюков. – Дело ведь не в деньгах.

– А в чем? – заглядывала в глаза Надя, ожидая правдивый ответ.

От ее дурачества не осталось и следа. Признаться сейчас? Высказаться с порога, что дружба себя исчерпала. Давно. Лет пять или шесть назад, а делать видимость – пытка. Заявить вот так в лоб растерянной подруге детства: «Мы чужие люди»? И Аня уступила:

– Я переоденусь. Заходи, не мерзни.

– Свежим воздухом подышу, – отказалась Надя, поднимая воротник к румяным щекам. – Баб Шуре привет!

Аня достала чемодан, ненавидя собственную мягкотелость. Ей было проще избегать, ожидать корректив времени, а сказать правду в глаза – нет. Честность казалась грубой местью, а на деле все получалось лицемерием и трусостью. Натянув джинсы и бежевый свитер, она собрала резинкой волосы в хвост и сбрызнула их духами. Запахло цитрусом, странный привкус гари немного ослаб.

По пути к коттеджам разговор вращался вокруг слоек и детского питания. Надя скользила шпильками по гололеду, и Ане приходилось вести ее под руку. Со стороны они выглядели близкими родственницами, жужжащими о мелочах, – но возле дома погибшей девочки легкокрылый разговор оборвался бичующей паузой, затянувшейся до конца улицы.

Ярмак и Надя жили во втором от леса коттедже. Его построил двоюродный дядя Нади, шурин предпринимателя Глотова, ради соседства с сестрой. Теперь в доме Глотова под лесом жил Сыч, а дядя Нади увез семью в деревню за Урал, оставив в подарок молодоженам двухэтажный коттедж. Надя и Ярмак поженились сразу после ее выпускного. Экзамены она сдавала с заметным пузом-карапузом, и Аня вспомнила, как торопливо подписывала открытку с аистом на первой паре в университете.

– Я в этом году поступать хотела. Заочно. – Надя толкнула плечом кованную калитку. – Но этот мост. Мама успокаивает, что отремонтируют, а Ромыч радуется: «Сиди дома».

Аня невольно подняла взгляд. Двухэтажный дом был высоким и узким, с косой плоской крышей и отштукатуренными стенами. Серая темница с решетками на окнах. Они прошли по кирпичикам желто-зеленой плитки к каменному крыльцу. Помимо забора из штакетника, пустой дворик огораживали буквой «П» хвойные насаждения в игрушках и гирляндах. На душе потеплело от близости новогодних чудес. Стальная дверь дома отворилась. На пороге стояла мама Нади с белокурой девочкой на руках.

– Ося, – улыбнулась Надя, протягивая руки. – Осенька моя, пирожочек.

– Там кастрюля дымит паровозом, – напомнила мама Наде, и смерила притязательным взглядом Аню.

Мама Нади преподавала в школе музыку. Галина Альбертовна. Альбертина. Прозвище до сих пор держалось в обиходе – Витя упоминал классную руководительницу только так. С последней встречи она заметно похудела, будто ссохлась. Щеки впали, над агатовыми глазами повисла челка. К пепельному цвету волос и юбкам в пол Альбертина питала слабость. В школе она единственная из учителей делала замечания за мятую одежду.

– Так надо. – Надя, покачивая дочку, повернулась к Ане. – Посмотри, куколка моя, это Анюта. Знакомьтесь: Анюта – Олеся.

Девочка была похожа на отца. Редкие волосики, кожа – фарфор, бездонно-голубые глаза. От матери ей достались только щечки-яблочки и пышные губки бантиком. Девочка прижалась к маме стеснительно. Альбертина стояла на ступень выше, отбрасывая на гостью тень коршуна. Аня неловко улыбнулась. Ее опыт общения с детьми равнялся плачевному нулю.

– Приветик! – выставила Аня зубы в растянутой улыбке. – Какая ты модница. Ух ты, это кейп? – восхищалась она, потирая бирюзовую шерсть пальтишка.

В ответ малютка непонимающе погладила вышивку вдоль кармана. Одежда на ней копировала взрослую. Зауженные брючки, ботиночки с ремешками, на меховой шапочке торчали ушки-помпоны.

Аня выдавила наконец Альбертине:

– Здравствуйте.

– Добрый день, – холодно приветствовала та, затягивая ремень на узкой талии пальто. – Витя не сообщил, что приехала крестная.

– Мама не приехала. Я одна.

– Хм. Что ж, я надеялась с ней поговорить.

– По поводу?

– Касательно Вити.

– Что-то случилось?

Она осмотрела Аню с ног до головы, и нехотя удостоила кратким объяснением:

– У него конфликт. С классом. Опять. Пусть она мне позвонит. – Альбертина улыбнулась, протягивая руки к внучке: – Наденька, давай сюда Олесю.

Надя затопталась у порога, прижимая дочку:

– Муха вот-вот приедет.

Они обменялись режущими взглядами.

– Надя, мне идти пора. Скоро отец вернется с работы.

– Ладно. Иди. Мы через час завезем Осю.

Галина Альбертовна сухо чмокнула внучку в висок.

– До свидания! – протянула назидательно, словно желая по старинке добавить: «Не балуйтесь здесь».

Надя с дочкой уже исчезли в доме, и Аня с пуховиком в руках нерешительно замерла в центре коридора. Белые стены отпугивали меловой штукатуркой.

– Эй, Нюта! – позвала ее Надя из кухни. – Где ты пропала? У меня аврал!

Аня скинула сапоги и пересекла затемненную гостиную, двигаясь на звук посуды. В тесной кухне пахло вареным картофелем и чесноком. Свет ограниченно проникал сквозь узкие окна. Белые поверхности столов утопали в грязной посуде, обрезках и продуктовых обертках. Надя отставила картофель, задвинула курицу в духовку, но на пути к скалке появилась Олеся. Игрушки ей надоели – дочка хныкала, просясь на ручки. Аня заверила, что справится сама, выпроваживая хозяек дома на второй этаж. Она не любила, когда вмешивались в приготовление, – всегда стряпала себе на уме, в одиночестве, напевая под нос что-нибудь из рекламы.

Пока Надя развлекала Олесю считалками, Аня в фартуке с изображением многорукой индийской богини просеивала муку, раскатывала коржи, мешала мясное рагу на плите. Таймер духовки звякнул. Надя примчалась достать курицу, но в доме раздались мужские голоса.

«Надёна!» – позвал Муха из гостиной.

– Пришли, – встрепенулась Надя, поправляя прическу и скрылась из виду.

«Надя, что так вкусно пахнет?»

В гостиной раздался хохот, завязалась беседа. Аня сверилась с часами над холодильником. Полчетвертого. На улице стремительно темнело, будто солнце замертво рухнуло в пропасть.

Аня достала курицу и поставила выпекаться первый корж.

В кухню вошли Ярмак с Мухой.

– Нюта! – улыбнулся Муха без малейшего удивления. Он потер ладони, водя носом: – Вкусно же пахнет. Как дела?

– Спасибо, нормально. – Она обернулась к Ярмаку с приветливой, выхолощенной улыбкой, поздравляя: – С днем рождения! – И тут же оправдалась за свое присутствие: – Надя просила помочь.

При всем уважении к Наде, Ярмака она считала безобразным хлыщом. Короткие белобрысые волосы, водянисто-голубые глаза и круглая голова на индюшиной шее. За три года к общему отталкивающему портрету добавилась редкая бородка. На нем темнели толстовка с черепом над броской надписью: «А ну-ка ша!» и спортивные штаны в кислотных надписях. Главенствующему выбору спортивных костюмов он не изменил. Аня никогда не замечала за братом Лоры увлечения спортом. Худощавый, немного выше ее – рядом со здоровяком Мухой в рубашке и брюках он выглядел нескладным подростком.

– Спасибо, – Ярмак потер кончик красного носа, осоловевшими глазами пялясь на запеченную курицу. Лицо его напоминало слепок. – Надя! – гнусаво всполошил полдома, после чего побрел на приглушенный голос жены.

Аня потянулась за салфетками. Хуже и быть не могло. Она не хотела здесь находиться, не хотела печь торт Ярмаку, готовить на подхвате, – и в целом создавать впечатление заискивающей одиночки.

Муха принялся заполнять посудомоечную машину тарелками.

– Надя рассказывала, ты на повара учишься, – спросил, поглядывая, как Аня задвигает в духовку новый корж.

– Инженера-технолога. Пищевая промышленность и все такое.

– А рыбную солянку умеешь готовить?

– Теоретически, да.

– Круто!

– Сама тащусь!

Они засмеялись.

Торт Аня доделывала под шутливые рассказы Мухи о том, что все дорожки ведут в Сажной. В мореходку он не поступил, подрабатывал на карьере. Потом Сыч позвал в автосервис, где Муха второй год подряд делал хромированный тюнинг «ямским гонщикам». Из всех пятерых одноклассников их компашки – С Мухой болталось о жизни проще простого.

Когда коржи скрыл заварной крем, в кухне появилась Надя с сонной дочкой на руках:

– Какая красота! – она заулыбалась при виде готового торта. – Анюта – ты золото. Ты наше сокровище. – Но забеспокоилась: – И посуду вымыла?

– Это я! – поднял руку Муха. – Ага? Сокровище?

Она приблизилась к нему и обняла свободной рукой:

– Не друзья, а клад. Всё – не выпущу.

Муха просиял ярче зеркала под лучом. Аня впервые за пять лет грустно подумала: «Зря он не признался Наде».

– Муха, отвезем Осю к маме? – планировала Надя, передавая дочь на руки счастливому здоровяку. – Рома выпивший. Где вы были? У Кости?

В гостиной раздался женский хохоток. Муха пожал плечами, оправдываясь:

– Я его подобрал у «Шико».

– Ладно, – отступила она, поправляя рукав мятно-синего платья. – Там Инга, Таня пришли. Нужно встретить.

Надя умчалась, оставляя растерянную Аню в компании улюлюкающего приятеля детства и трехлетнего ребенка, желающего вонзить пальцы в торт. Муха мокнул обрезком коржа в крем.

– М-м? – протянул крохе, и заговорщиком подмигнул. – Мы маме не скажем.

А потом началась суматоха, в которой Ане не позволили уйти дальше порога. Она подыгрывала каламбуру именинника и девушек, не протестуя – и злясь, что, попытки избежать застолья приведут к выяснению отношений и нежелательным воспоминаниям многократных ссор. В гостиной стол накрывался блюдами из холодильника, отнявшими у Нади не один час сна. Всех захватило предчувствие пирушки. С упаковкой фейерверка вернулись Муха и Надя. Ярмак врубил клубную музыку, в низких басах которой тесная комната превратилась в машину времени. Инга рассказывала последние новости поселка, Таня подначивала именинника танцевать пластичнее, а Муха ходил по пятам за суетливой Надей. Аня опустилась на кожаный диван, признавая, что помалкивать мышью в опоясывающей круговерти фраз вполне разумно для спокойствия.

Последними из гостей появились Лора с Костей. Лора в алом платье собрала все комплименты. Она единственная заострила внимание на присутствии в доме Ани, переспросив раза три: «А когда тебя пригласили, милая?» Вместе с Надей они развешивали серебристо-желтые шары на белых стенах, вручали букеты и подарки, декламировали пожелания, приглашали к столу. Ярмак нейтрально воспринимал расцветающее торжество, усиливая впечатление, что именины сегодня у Лоры и Нади.

За ломящимся блюдами столом Аня сидела на углу, по левую руку от нее за обе щеки уплетала холодец Таня. Ярмак плоско шутил о гололеде и «тормозах». Надя сглаживала его высказывания фактами из новостных сводок. Костя и Муха вполголоса обсуждали претензии клиента. Лора скучающе потягивала сок через трубочку, и только Инга сохраняла надменный вид несокрушимого достоинства каждый раз, когда Ярмак рявкал: «Короче, жопа».

Спустя час за окном стемнело до слепоты. Угощений поубавилось, шампанское выпили, и Надя скомандовала убирать со стола. Колонки извергали что-то долбяще-танцевальное, пока Аня с Ингой уносили грязную посуду. Парни и Таня за журнальным столиком распивали коньяк.

– Хватит гипнотизировать зеркало. Ты и так красотка.

Лора крутнулась у зеркала возле холодильника, с вялой улыбкой отвечая Наде:

– После твоих десертов эта красотка прибавит лишние килограммы.

Надя изобразила хихиканье ведьмы:

– Я коварна! У меня еще пряники в шкафу, Грета.

Инга хмыкнула что-то сумбурное, пока Аня искала на упаковке конфет страну-производитель. Лора подошла ближе к обеденному столу.

– Да, женская подлость безгранична. – Она покосилась на ребят за журнальным столиком, где всем вниманием Тани завладел Сыч. – Сейчас ее грудь вывалится из платья, – желчно заметила Лора. – Похабщина.

Все невольно посмотрели на подвыпившую компанию. Перебивая Муху, Ярмак то и дело нервно порывался встать.

– Чего она так набралась? – спросила Надя у Инги.

– Кто? Таня? – Инга обернулась и придирчиво глянула на подругу в обтягивающем трикотаже. – Она вчера с Егором разругалась.

– С Егором?

– Хлеб привозит, – пояснила Лора.

– Они встречались?

– Таня думала – да.

Лора ухмыльнулась:

– Воображать она умеет. – Вновь надзирателем уставилась на парней, проследила за насмешливыми взглядами каждого и немного успокоилась.

На стол в гостиной поставили торт. Ярмак заплетающимся языком спорил о чем-то с Мухой. Сыч игнорировал звонкий рассказ Тани о недавней драке.

– Пора задувать свечи! – громко напомнила Надя собравшимся. – Уже восемь. Всё! Двадцать один! Юху!

Загалдев, гости кучно встали напротив именинника. Аню со всех сторон окружили. Позади навис Сыч. И тут резко выключили свет. На душе стало как-то холодно, в комнате – неуютно. Грянуло хмельное подначивание: «За-ду-вай!» Аня шагнула в сторону, но ее удержали. Выше локтя. Нечто грубое и острое впилось в кожу руки болью. Она вздрогнула, обернулась. За спиной чернела пустота. Справа Сыч обнимал умиротворенную Лору. Муха и Надя аплодировали. Таня водила пустым бокалом по воздуху, Инга протягивала блюдце.

Ореол свечей погас. Легкие до тошноты заполнились едким дымком, а движения окружающих замедлились. Аня мотнула головой, гоня прочь иллюзорный дурман. Люстра над столом вспыхнула ярко, громкие поздравления вновь зазвучали внятно: «С днем рождения! Ромыч лучше всех!»

Потом гости сидели устало, вилками кромсая куски торта. Аня беспокоилась о приторной сладости, но крем получился сливочно-пломбирным.

– …торт испекла Аня! – объясняла Надя Инге.

– Она учится на инженера, – важно сообщил Муха.

Аня, обхватывая локоть рукой, поправила:

– Инженера-технолога.

На лице Лоры отразилось недоумение.

– Пищевое производство, – добавила Аня.

И Таня нахмурилась:

– Типа повар?

Аня открыла было рот рассказать о режимах технологических процессов, о выпуске продукции, о контроле качества и технической документации, но заметив ленивые взгляды, ответила кратко:

– Да.

– Ань, оставь их – иди покажу фотографии, – позвала Надя из кресла, где высился жирафом пятнистый стеллаж. – Свадебные, – размахивала она планшетом со вставленной флешкой-сердцем. – Иди!

– Опять! – Ярмак уронил щеку в ладонь. – Каждый месяц пересматривает, – жаловался пустому стулу рядом.

– Девочкам фото нравятся, – возмутилась Надя, улыбаясь ослепительно. – Да ведь?

Инга закатила глаза, Таня фыркнула.

– Я хочу танцы! Поехали в Ямс… – именинник запнулся, мотнул головой, – в Ямск! В клуб!

Лора взъерошила брату волосы:

– Ромыш, не порть праздник.

Ярмак вздыбился от прикосновения.

– Я порчу? Да я просто счастлив. Да? – Исподлобья посмотрел на Сыча.

Тот протянул ему бутылку с минералкой.

– Ой, не. Не, – отмахивался именинник. – Давайте выпьем еще. Че за тухлятина брынчит?

Пока Ярмак по две секунды прослушивал плей-лист, Инга с Аней присели на пуфы рядом с Надей. Таня, расстроенно влипнув в стул, осталась слушать Муху по соседству с Сычом. Лора с досадой оттирала крем от рукава платья.

Июльское солнце на свадебных фото согревало. Повсюду кинематографично раскинулось море зелени. Надя в кружевном платье и воздушной фате, неизменно на первом плане, искрящаяся счастьем, детской непосредственностью сглаживала хмурость жениха. Аня с трудом фокусировалась на кислой физиономии Ярмака, то и дело вонзая взгляд в его пурпурный пиджак. Гости выделялись смелыми красками. Оранжевое платье свекрови, Инга в золотых пайетках, Альбертина в полупрозрачной малиновой блузе. Траурно-черный костюм с белой розой в петлице завершал траурный вид Сыча, пока рядом прижималась Лора, в снежно-шелковом платьице, улыбалась фотографу с обворожительностью невесты.

Надя скользнула пальчиком по фате.

– Лора помогала мне планировать свадьбу.

– Она любит планировать, – съязвила Инга, наблюдая за томным приближением Лоры.

– А работаю бухгалтером, – пожаловалась Лора.

– Начисляешь брату зарплату.

Лора ухмыльнулась:

– Не я, а Костя.

– Он работает в мастерской? – спросила Аня. – Рома?

– Да, – подтвердила Надя. – И Муха. А еще Чаплыгин, помнишь?

– Гитарист из параллельного класса? Брынь?

– Ага. Он на аэрографии помешан.

– Жуть. Сатанизм, а не творчество, – возмутилась Инга. – Черепа, оборотни. Кому это нравится?

Надя отложила планшет.

– Инга, милая, – обратилась насмешливо Лора. – Говоришь занудно, а ты еще даже не учитель.

Девушки хихикнули, но Аня воодушевилась:

– Ты работаешь в школе?

– Да, секретарем. Пока. – Инга презрительно осмотрела подруг. – Я учусь заочно на учителя младших классов.

– В жизни бы в школу не пошла. – Лора закатила глаза под лоб. – Еще и к мелюзге.

– А я бы в торговлю.

Лора достала с полки стеллажа томик с идеями Фрейда.

– Послушаем психоаналитика, – переворачивала листы. – Итак…

Со стороны дивана злобным взглядом впилась в их кружок Таня.

– Тише, – Инга опустила голову. Смешки стихли. – Она нетрезва. Мало ли что послышится.

Аня столкнулась со стеной в мутном взгляде Тани.

– А в чем дело?

– Ее мать упекли в психушку, – проинформировала Лора с отвращением. – Год назад где-то. Вроде как белая горячка, или что-то в этом роде. – Лора скучающе осмотрела стеллаж. – Надь, зачем вам столько книг по психологии?

– Мама дарит.

– А отец Тани? – волновалась Аня.

– У него роман с продавщицей «Шико». Танька себе предоставлена.

– Она ведь поступала?.. – припоминала Аня экзамены. – Она хотела ветеринаром стать.

– Окончила училище. Швея, кажется, – наморщила лоб Инга. – Работает в магазине посменно – отец пристроил за прилавок.

Надя заполошно вскочила с кресла, перекрывая дорогу мужу. Ярмак размахивал над столом бутылкой шампанского, и она запротестовала, указывая на декоративные розочки вокруг горлышка:

– Это со свадьбы!

– И что? Все в сборе, почему его не распить?

– Оно на пятую годовщину. Деревянная свадьба.

– Тьфу, Надь! – Ярмак с хлопком откупорил бутылку и выкрикнул: – Давайте дружно накатим!

Выставив грязные бокалы на стол, Ярмак потребовал тосты за его здоровье. Из-за отказа Тани продолжать застолье, он разразился оскорбительными шуточками.

– Не настаивай, Ром, – заступилась Надя за гостью, краснея от стыда. – И хватит вспоминать школу. Танюш, не грусти.

Ярмак впечатал бутылку в стол, пьяно изрекая:

– Грустит Танюха, потому что не под Мухой, – и прыснул со смеху.

Аня всегда поражалась наглости заморышей, цепляющихся к молодчикам. И завидному спокойствию молодчиков. Чтобы усмирить Ярмака, Мухе хватило бы одного удара.

Лора с извинениями подсела к поникшему Мухе.

– Дурак! – прикрикнула на Ярмака.

– Ой, канешна, – скривился брат. – Раскудахтались.

Таня фурией смотрела на раскрасневшееся лицо Ярмака, опущенного спиртным до животного состояния. Инга отставила бокал и схватилась за пульт. Ее пальцы жали на кнопку, но плазма висела на стене зеркалом Гезелла.

– Да что не так? – сердилась она. – Не включается.

– Дай сюда, Котельникова! – Ярмак отобрал пульт и включил «Муз-ТВ». – Котелок не варит? – скалился экрану, пританцовывая мартышкой.

Гости помалкивали, смотря в пол, на стены, куда угодно, лишь бы не на друг друга.

– Надо было баян подарить, – прошипела Таня, взглядом-лезвием наблюдая за именинником.

– А чего? – мямлил Ярмак, вырываясь из успокаивающих рук Нади. – Чего такого? Муха у нас холостяк. Завязывай, Мух.

Атмосфера накалялась. Дружеские маски сползали грязью.

– Чтоб пахать на капризы и шмотки? – Таня грызнула зеленое яблоко. – Или вымещать гнев?

– Повтори? – обернулась Надя. – Что еще за намеки? Повтори мне!

Таня сидела спокойнее ленивца.

– Абсолютно никаких намеков, – насмешливо улыбнулась Таня. – Все здесь прямолинейны и честны. Но одна темная лошадка.

Гости переглянулись. Ярмак выключил телевизор.

Муха скрестил на груди руки, упираясь в спинку дивана.

– Будем скатываться до скандала? – попытался он образумить Таню.

– Нет? Пусть одни хвастаются, а другие молча сопят? Тюфяк. Все тебя пинают, используют. Хватит стелиться!

Муха набычился, на лице заиграли желваки:

– С чего такие выводы?

– С потолка.

Аня глупо подняла взгляд на зеркальную люстру над столом. В ней люди отражались кривыми, полыми силуэтами без лиц.

– Тань, завтра ты проспишься, – настаивал Муха, – и будешь опять извиняться.

И тут вспылила Таня:

– Черта с два! – злобствовала. – Сам извиняйся! И покрывай дружков!

Ярмак напрягся, выступил вперед угрожающе:

– Ты что несешь, подруга?

– Что, яйца сжались? Нашли дураков?

Муха смотрел в пол. Инга бормотала просьбы извиниться, тянула Таню под руку в коридор: «Пойдем на свежий воздух». Но Таня упиралась, размахивала руками. Вслед Ярмак заорал:

– У нее сдвиг по фазе! Как у мамаши.

– Ах ты вылупок хренов! – Таня бросилась через Ингу на Ярмака. – Тебе за решеткой место! Думаешь, я не знаю? Думаешь, никто не видит? – вопила она, свирепо порываясь оцарапать ему лицо. – И ты не видишь? Себя не видишь!

Таню силой оттащил Сыч. Надя требовала спокойствия. Лора едва сдерживала кулаки брата. Поднялся неразборчивый, задиристый шум ругательств. Инга безуспешно пыталась утихомирить неразборчиво оскорбляющую всех Таню, и Аня поднялась вслед за рассерженным Мухой. Казалось, сейчас понесется драка.

Но Муха лишь помог выставить Таню в коридор. Далее Аня слышала только истеричные крики Нади и Лоры. Ссора активно продолжалась на заснеженной улице. Снег валил пушистым хлопьями, заглушая ругань. Уже в окно гостиной Аня увидела, как к огрызающейся Тане подлетел Ярмак – подлетел и с размаху зарядил оплеуху: девушка, пошатнувшись на нетвердых ногах, рухнула в сугроб.

Аня отпрянула от окна.

– Его забрать надо! – окликнула Муху и Сыча из кухни. – Он же не в себе! Что вы стоите?

Муха виновато заспешил к двери, а Сыч даже не шелохнулся. Под его студенистым взглядом Аню передернуло от неприязни, она поправила задранный рукав и вышла в коридор.

На крыльце Муха спорил о выдержке с Ярмаком, как тренер с разгоряченным бойцом. Надя приводила в порядок разбросанную обувь. Лора и Инга клеймили «гадиной» Таню, которой, впрочем, и след простыл.

– Ушла? – спросила обеспокоенно Аня.

Надя выпрямилась, утирая щеку. В глазах еще стояли слезы.

– Алкоголичка, блин. Испортила весь праздник.

Похоже, за праздник было обидно Наде.

– Нужно бы ее провести. Там мороз, а она пьяна, – Аня надела пуховик, со второй попытки влезла в сапоги.

Надя лишь отмахнулась расстроенно:

– Пусть катится! Пьяна – как же! Оскорбляла не повторяясь.

Аня с трудом выбралась сквозь высокие сугробы за калитку. Улицу освещали всего два фонаря. Центр поселка манил светом. Другой конец улицы уходил темным тоннелем в лес. Таня жила неподалеку от «Шико», возле трехэтажек, – идти отсюда ей полчаса, не меньше. Лишь бы не срезала через пруд за парком. Пруд – в крутой балке, а лед еще хрупкий.

На середине улицы Аню нагнала Инга. Муха, Сыч и Лора остались ночевать в гостях. Тане никто не согласился позвонить.

– Она дойдет, – увещевала Инга. – На автопилоте. Не первый раз, поверь. Домой не сунется: там папуля с подругой. – Инга разнузданно хихикнула.

– Не слышишь гари? Такого дымка?.. – Аня принюхалась, скривилась: – Словно сырую листву зажгли.

– Нет, – от энергичного движения рукой, Ингу повело в сторону. – Упс, держи меня. Это как Танюха. Ага. Курит лет шесть, а вечно придет: «Горелым пахнет? Подгорело что? Дымит чё-то».

Они простились на перекрестке у остановки. Игнорируя житейские дрязги, тучи сыпались волшебством: крупный, ажурный, предновогодний снег. Чем дальше Аня отдалялась от коттеджей, тем тише тревоги хрустели под подошвой, исчезая в детской радости снегопаду.

Домой Аня вернулась в двенадцатом часу. Спустя минут десять пришел Витя. После пререканий с ним, бабушка отправилась спать в чаду корвалола. Сегодня брат был особенно агрессивен и мрачен.

– Там снегопад, где ты пропадала? – обрушился зло на сестру.

Аня, стягивая с волос резинку, плелась к дивану у стола:

– Я же отправила смс: у Нади. А ты где бродишь до ночи? – Она растрепала волосы, зевнула. – В парке? Я слышала там смех. Тебе ведь в школу завтра. Когда уроки учишь? Взглянуть бы на дневник.

– Ты пила, – произнес он с отвращением.

Сейчас Аня об этом жалела. Голова отяжелела, запах лекарства усиливал тошнотворный привкус во рту.

– Немного. Был день рождения.

– У Ярмака?

– Ого осведомленность!

– Он сегодня сорит деньгами. – Витя заварил кофе, и вдруг не выдержав, психанул: – Зашибись! Теперь ты празднуешь с ними!

– Это получилось… случайно.

Аня поморщилась от воспоминаний. Иначе, чем дракой, празднику Ярмака не закончиться.

– Они на всю башку отбитые! – не унимался брат.

Приложив ладонь ко лбу, Аня вздохнула:

– Что за день? Обязательных обличений? – Подошла к графину и налила воды. – Вить, иди отдыхать.

– Ты одна шла от лесничества? Они не проводили, да?

– Мы с Ингой шли.

– Инге ближе, чем тебе. У нас фонари не везде горят. Время позднее. Слишком.

– Вить, – она вдруг протянула руки и крепко обняла брата, растроганная его беспокойством. Захотелось быть младше и беззащитнее, и чтобы кто-то сейчас оградил от услышанной скверны. – Там такой сказочный снегопад. Ну что страшного может случиться?

***

Таня преодолевала сугробы, чертыхаясь на каждом нетвердом шаге. Снег валил и валил, цепляясь за волосы, ресницы, колясь в глаза. Снег только усиливал раздражение, подшпиливал злость и обиду. Она не застала тетю дома, не выговорилась, да еще и наткнулась за перекрестком на улюлюкающих подростков. Ей предлагали бутылку пива и веселье. Таня выставила средний палец:

– Сгиньте нафиг!

Ответную брань разрушил свет фар. Таня нырнула в переулок – прочь от эха похабных прозвищ. Снегопад вытянул улицу в безлюдный коридор. Ей нравилось шагать в одиночестве, пусть и кипела злостью – едва сдерживаясь, чтобы не проговаривать вслух, какие все здесь козлы. Следовало припечатать Ярмаку сдачи, рожу ему разбить, а Мисс Америке вырвать патлы. Воспоминание о том, как Лора проиграла школьный конкурс красоты немного усмирило гнев.

Вова – проклятый болван. Навозная Муха. Сколько раз предлагала ему бежать. Кто им указ? Нет же, вечные отговорки: «мама», «без диплома», «деньжат накопить». Вранье! Здесь его камнем прижала эта рыжая. Как пить дать. Надежда, что б ее. Тюфяк!

Таня потерла горящую щеку, согнула и разогнула ушибленную руку. Собственное бездействие и беспомощность отзывались в каждой клеточке тихой яростью. Словно тогда, когда мама нашла бутылку пустой и звонко прилепила пощечину. Нужно было ябедничать отцу. Нужно было звонить бабушке, тете, жаловаться учителям. Таня поскользнулась у фонарного столба. Остановилась отдышаться. Что бы они сделали? Всем плевать. В чужом дворе громко залаяла собака, в окнах вспыхнул свет. Таня загнанной волчицей поспешила прочь.

Дворовые собаки оживали по пятам цепным лаем. Таня обернулась, позади различила силуэт. Он двигался неторопливо, даже лица не угадывалось, но ей показалось, что взгляд его тянется к ней. Тревога вспыхнула блеклой лампочкой. Таня ускорила шаг. Она вновь обернулась спустя два дома. Никого. Собака за забором скулила. До дома оставались три улицы. Лучше сократить. Подальше от посторонних глаз, слоняющихся психов. Минут десять – и за крепким замком. Позвоню Егору. Извинюсь, что приревновала к Лоре. Но звонок сорвался краткими гудками. Да что б тебя! Силуэт будто сузился, сокращая дистанцию. Позади него теперь нечто ползло. На четвереньках. Падало, вскакивало, ускорялось на паучьих лапах и вновь падало.

Таня пересекла бесхозный двор, который в детстве считала логовом людоедов. Ветхое строение не внушало страхи настолько, насколько электризующее кожу предчувствие: ее преследуют. Оно саднило на уровне инстинкта – неуловимое, необъяснимое. Сквозь заросли боярышника Таня выбралась на холм. Собственные шаги казались ей громкими, чужими, настигающими. Она оглянулась. Никого. Ветка заброшенного сада качнулась без снега.

Таня осмотрела сквозь полумрак балку и перевела сбившееся дыхание. Пальцы сделались деревянными, но она со второй попытки застегнула верхние пуговицы куртки. Шапки в кармане не оказалось. Ёпт, забыла в том террариуме. Наверху уютно горели окна трехэтажек, манили спешить к теплу, в безопасность. Она спустилась по выступам камней в мерзлоту низовья. Вдоль пруда торчал метлами камыш. Ивы гнулись ведьмами-старухами. Снег противно лип на лицо, катился по щекам слезами. Позади зарычал пес, и Таня мнительно покосилась на дерево. Никого. Дрожь в коленях замедляла шаг, но еще минут десять до надежного забора. Она преодолевала снежные насыпи, чувствуя, что хмель испаряется, а бесстрашие гаснет. За гудящими нервами мысли корежились в тисках страха.

И тут зашептались ветви ив. Нет. Кто-то – что-то зашипело позади, утробно рыкнуло. Она обернулась, но удар в лицо ослепил ее прежде, чем смутный образ обрел очертания человека. Последовал толчок в спину. Она рухнула, ударяясь лбом о каменный выступ берега. Застонала, пугаясь ослепляющей дезориентации. В глаза хлынула кровь, выше лодыжки сжалась мертвая хватка. Таня попыталась кричать, но голос, словно в кошмаре исчез, превратился в шепот, – осталась только сухая, цепенеющая попытка ползти перед тем, как боль победила, и чернота неба заглотила ее в себя.

## Глава 5. Беспамятство

Рыхлый снег под ногами издавал противное чавканье, жующее подошвы людей. Аня с Витей следовали позади траурной процессии. На шаг в сторону, виновато опустив голову, брел Муха. Ярмак двигался с наглым видом, словно выслеживая укорительные взгляды окружающих, готовясь огрызаться при малейшем упреке. Агрессия всегда заменяла ему панику. Это Аня помнила. В детстве всем друзьям Лоры перепало тумаков. Всем, кроме обаятельной Нади. Она вела мужа под руку, словно удерживая от необдуманных действий. Костя не появился, и Лора одиноко стучала каблуками рядом с братом. Инга с мамой ушли вперед, сопровождать катафалк. Три музыканта в плащах трубили похоронный марш: звук гремел, сочился из земных расщелин. Дорога уходила вниз, и Ане казалось, что она спускается в яму.

Преодолев мост, скромная процессия приблизилась к кладбищу: человек двадцать-двадцать пять. Аня поднимала взгляд и тут же стыдливо опускала его. Ей хотелось взять брата под руку, но тот лишь отстраненно витал в скорбных мыслях. Четверо крепких мужчин достали гроб. Белые рюши, синяя обивка. Отец Тани выглядел обезумевшим истуканом. Действия выполнялись им заторможенно просто потому, что надо шагать, надо смотреть, надо дышать. Рядом с ним всхлипывала женщина, очевидно, тетя Тани.

– А што мать покойной девушки? – спросила беззубая старушка у Инги.

«Покойной девушки». Аня зажмурилась. Разве теперь Таня обрела покой? Она никогда не желала быть спокойной. Бунтовала, боролась. Она не может стать покойной девушкой. Покойной бабушкой, да. И возле ее гроба должны стоять правнуки.

Инга растерянно пожала плечами:

– Я не знаю, баб Тая. Не отпустили из больницы? – предположила.

Старуха запричитала:

– Ну да, ну да. Проклятая здесь земля. Ох, проклятая.

Все вздыхали тяжело при виде убитых горем родственников. Избегали смотреть на гроб только люди, отправившие Таню домой одну. Никто не признался участковому, что в тот вечер разразился скандал, что Тане залепили пощечину и она нетрезвая пошла через поселок, через ту злополучную балку в снегопад. Характер у нее всегда отличался резкостью. В выпускном классе ее поставили на учет за драку и прогулы. Мать тогда выпивала, отец крутил интрижки. Все в компании знали о скверной ситуации и безденежье, но жили собственными проблемами. Каждый выкарабкивался так, как мог. Жуткая логика. Аня впервые задумалась, а зачем они вообще дружили? Шумно праздновать? Выпивать от неловкости и робости? Сплетничать? Они до сих пор шумели, выпивали и сплетничали. И эти сплетни, все доверенные безрассудно тайны – держали их вместе опостылевшей верностью. В друзьях детства тяжелее всего рассмотреть злобу. Ты помнишь их искренними, отзывчивыми и ранимыми. Ты веришь, что они могут стать такими же невинными, как в семь лет.

Траурная процессия огибала нестройные ряды могил. Среди зарослей сирени, под каменной оградой кладбища, Аня заметила овчарку в желтом ошейнике. Собака скрылась прежде, чем она что-либо успела спросить у Вити. Ну и ладно. К черту эту овчарку. Все сейчас воспринималось неявственно. За два дня стоило бы смириться с трагедией. Но вот эта музыка. Разве нужно так долго трубить?

К могиле приблизился священник. Началась молитва.

Витя угрюмо осматривал людей.

Аня не могла заставить себя поднять глаза, посмотреть в гроб. Она наблюдала в отдалении. Из белых рюш виднелась лишь часть лица, но она помнила: раны от падения – смертельные раны синели на лбу и виске. Без макияжа Таня казалась юной школьницей. Болезненной, бледной, крепко спящей в белоснежном обрамлении рюш.

Ярмак достал сигарету, переминаясь с ноги на ногу. Надя отпустила его, устремив остекленевший взгляд на гроб. Толкни ее сейчас – упадет ледышкой. Лора приобняла невестку, осматривая людей. Все таращились на покойницу, не веря в происходящее, не зная куда деть себя в последний момент прощания.

Аня повернулась сказать Ярмаку отойти с сигаретой, но к горлу подступил ком. Лора взглянула на нее в упор, предупреждающе. И только сейчас Аня заметила макияж на лицах подруг, яркие украшения. Лора не сводила взгляда с Ани, но та замечала лишь алые губы девушки, выпрямленные лентами кудри Нади. Инга держалась невозмутимо в белом пальто. Они словно терпели, отдавали дань традиции, не более. А возможно, они так до конца и не осознали, что произошло. В чем виноваты.

Аню взяли под локоть:

– Тебе плохо? – Муха смотрел на нее с обеспокоенностью врача. – На тебе лица нет.

Она поняла, что пошатывается, а равновесие слабнет, – мотнула головой:

– Все в порядке.

Попыталась взять брата за руку, но схватила лишь воздух.

Ее тающий взгляд изучал Надю: та запрокинула лицо, часто моргая, чтобы остановить слезы. Черные стрелки над веками утратили контур, расползаясь кляксами. Инга потерла кончик носа, смотря сквозь толпу. Строгий взгляд Лоры пригвоздил Аню к месту, за него она и цеплялась в расплывающейся округе.

Муха поддержал ее под руку:

– Тебе лучше сесть. Вот лавочка, – пояснял, вел в сторону. – Ань, присядь.

Она обернулась в поисках Вити, за синей оградой могилы в шагах пяти различила овчарку.

– Та собака…

– Ань, присядь! – повторил Муха настойчиво.

Появился Витя с лицом беспокойным, горящими глазами.

– Все в порядке, – успокаивала она. – Я в порядке.

И тут начали опускать гроб. Аня обернулась на женский вопль. Кричала тетя погибшей – стонущими мольбами не забирать ее девочку. И от этих криков действительность пошатнулась. Аня бездумно оперлась о зеленый куст, проваливаясь рукой в колючую хвою. Лицо оцарапали иголки. Брат подхватил ее под руку, прислоняя к себе:

– Ань! Ань, сядь, – торопливо просил. – Тебе плохо. Сейчас упадешь. Аня!

– Мне нужно уйти. – Она прижала ладонь к глазам. – Простите, – бредила в недоумевающие лица бывших друзей. – Я не могу больше. Простите. – И зажала уши руками.

Ноги поплелись прочь от надрывного женского плача, перешептываний, бубнящего голоса священника. Аня сделала один валкий шаг, второй. Витя что-то настойчиво требовал. Аня протянула руку вперед, недоумевая почему тропа так неустойчива. Головокружение хлынуло жаром – она упала прямо в месиво тающего снега и грязи.

Щеки терли снегом. Отвратительное, царапающее ощущение. Аня приподняла звенящую голову. На джинсах и крутке чернели грязь и пятна талого снега. Стыд от падения нахлынул волной адреналина. Опять все увидели, что она слабачка. Опять обморок.

Аня поднялась, опираясь на руку брата.

– Все нормально. Я в порядке, – лгала. Откашлялась, удерживая разбегающиеся мысли. – Все в порядке.

Пахло пряным парфюмом – рядом крутилась Надя, пыталась оттереть с ее лба грязь, шмыгая носом и часто моргая от подступающих слёз.

– Ты ударилась? – спрашивала, и когда их взгляды встречались, начинала плакать.

– Нет. Нет. Кажется, – прислушивалась Аня к медлительному телу: ладони горели ссадинами, ушибом ныло правое колено. – Я пойду, можно?

Надя прекратила поглаживать салфеткой ее висок.

– Промой царапины. Кровь. Тебя провести? Муха, сюда, прошу.

– Нет, я с братом.

По поселку она шла чумазым пугалом, всхлипывая, что от ошибок двухдневной давности не отмыться. И грязь на одежде и волосах словно показывала окружающим: «Я виновата. Я тоже виновата, что она мертва».

Дома ее напоили сладким чаем и ворчливо уложили отдыхать. Бабушка даже выключила днем телевизор, но внучка долго не могла уснуть, закрывая глаза и видя могильную черноту.

Проснулась Аня вечером в кромешной темноте. Стены казались огромными, без потолка. Аня привстала на локте. Ни звука. На какое-то мгновения она подумала, что спит. Но затем различила стук настенных часов. Капюшон толстовки надавил шею до немоты, она поднялась неуверенно. Прохлада пола пронизывала босые ступни. В освещении фонаря двор проступал смутно, но Аню беспокоила корявая ветка за окном. Слепой зимний вечер. Снег за сутки превратился в ледовые гребешки. Через две недели Новый год – не стоило приезжать. Могилы, могилы, могилы будут мерещится теперь всюду. Совести нравятся кладбищенские чертоги.

Ветка вздрагивала на ветру, и Аня приближалась медленно, вбирая холод ступнями, стараясь прогнать гнилостные иллюзии сна. Дерево за окном росло пять лет назад. Его срубил дядя. Аня лично носила вишневые ветки на огород, даже вспомнила запах костра. Гарь. Аня принюхалась, осознавая, что в воздухе витает слабый душок древесного дыма и камфоры. Ветка качнулась, ударилась по стеклу. Изогнутая, словно на открытке у снеговика.

Тук, тук. Аня вздрогнула. Резким движением отдернула тюль.

За окном не было никакой ветки. Пустырь и тьма. Не дразни чудовищ.

Запах дыма нарастал, отравлял сознание.

– Ба! – она закашлялась, спазм свел желудок. – Витя! Что горит?

Аня потянулась к ручке окна, но ладонь соскользнула. За стеклом оскалился окровавленный зверь. Стекло запотело спустя секунду. Или это загустел дым? Подоконник был влажным, стены сырыми. Кричать уже не получалось, только давиться кашлем при попытке звать на помощь. Аня попятилась по влажным доскам, вцепилась в тюль, срывая его с багета. Хрипло вскрикнула. Под ногами разверзлась пустота. Сгустки дыма сомкнулись вокруг коленей, шипами вонзились в кожу. И она закричала – наконец громким, звенящим голосом. Бессознательно и отчаянно, пока крик не заглушил обездвиживающий ужас.

– Аня, откуда шум? Анюта!

Аня моргнула, всматриваясь в пустую комнату. Глаза застилал туман, тело немело от холода. Она вздрогнула, хаотично отпираясь от призраков руками, но это сорванный тюль обволакивал лицо и шею паутиной. Она лежала на боку, спиной упираясь в промерзшую стену. В конце коридора тускло горел свет.

Бабушка опять повторила:

– Ты кричала? Или это телевизор?

Аня вновь заморгала, понимая, что окружающая обстановка таится в привычном порядке. Ей просто что-то померещилось: жуткое, противоестественное. Руки уперлись в стену, ощупали пол. Ни капли конденсата.

– Это телевизор! – выкрикнула Аня, отбрасывая тюль. Боль в руке теперь заглушала ноющие ушибы. – Абсурд просто.

Бабушка о чем-то приглушенно докладывала из кухни, но Аня открыла окно, ощупывая рукой пустое пространство улицы. Ни деревца, ни ветки. Вишни темнели в отдалении, вдоль забора. Напротив окон в трех метрах чернела решетка для виноградной лозы. «Безумие, – Аня потерла лицо, недоумевая. – Это после кладбище. Скорбь мутит рассудок».

Аня включила телевизор и прицепила косую занавеску. Полумрак зала она преодолела торопливо, боясь по-детски, что некто из темноты схватит за ноги и потащит под пол. В центре кухни бабушка выворачивала порванные карманы куртки.

– Представляешь, мармеладка провалилась. Ты же любишь, но вот… – возилась с дырявой подкладкой, – …незадача.

– Я достану, – Аня забрала куртку и сунула руку по локоть в синтетическое нутро. Извлекла конфету – Держи.

– Ты такая бледная. Лежала бы. Я бы тебе чайку принесла.

Электрочайник шумел, закипая.

– Спасибо. Я здесь посижу. У меня уже спина болит от пружин.

Бабушка усмехнулась.

– Да, диван старенький. Еще мы с дедом покупали. Но кровать разобрали. После Дины… В сарае клетки кролям делали, а досок не хватало. Где-то сетка еще лежит.

Аня отдалилась за стол:

– Где вы были?

– А Витьки дома нет? От паразит! – Бабушка хлопнула себя по бокам, повела головой. – Как так? Он мне божился: засядет за математику. На него жалуется учительница. Он одноклассниц задевает, уроки не пишет. Впереди экзамены. Паразит! – Бабушка схватилась за голову, потом сжала кулачки.

– Ты в гостях была? – спросила Аня, шелестя оберткой конфеты. Она покосилась на проход в зал и тело прошиб озноб. – Ничего во дворе не заметила?

– А чего заметить-то? Я у соседки была. Все о твоей подруге вспоминали, – бабушка перекрестилась, и Ане тоже захотелось перекреститься, окропить весь дом святой водой. – Она спрашивала, зачем к нам участковый приходил. Что за люди! – Но бабушка серьезно всмотрелась в лицо внучки. – Разве можно так упасть? Насмерть?

Аня пожала плечами, не поднимая головы.

– Не знаю.

– Такая молодая, – вздохнула бабушка, сжимая ладони у груди. – Валя, кума покойная, ней жила. Платьица ей шила – загляденье. Ты у меня тоже просила сшить, а я ведь не умела. Я всё на заводе. Я помню, Танечка в детстве справненькой была, любила ватрушки. Помнишь? Она всегда у нас в гостях ела, особенно супчики. И ватрушки домой брала. Эта Ярмачкина нос воротила, а Танюша – всегда до крошки. И всегда «спасибо, бабушка», «до свидания». – Старушка вдруг застыла, пораженная теми воспоминаниями. – Как вчера было. Завтра испеку ватрушек, вы положите на могилку?

Пустой взгляд внучки магнитом прилип к чайнику.

– Да, – прошептала Аня.

– Вы после школы Дину навестите? – уточняла бабушка, наливая кипяток в кружку. Достала чайный пакетик, ложку. – Испеку ей. – Тяжелый вздох. – Поминать.

– Навестим. Мне уезжать послезавтра. Я и так задержалась.

Бабушка закивала, расстроенно направляясь в зал с ложкой, позабыв о заварке и кружке с кипятком, куртке на стуле, и пекущем желании отчитать внука за непослушание.

Треснутые часы громко тикали на холодильнике. Аня жевала бутерброд, отхлебывая теплый чай. Она сидела под широкой люстрой за столом, будто в меловом круге, гипнотизируя одну точку на полу – оброненную монету – тусклые десять рублей, боясь, что они исчезнут в призрачном дыму. От хлопка двери, она вздрогнула и чуть не поперхнулась. Вошел взъерошенный Витя:

– Привет! – Кивок. – Ба, я дома!

Он сразу шмыгнул в ванную. Вода шумела, а бабушка звала требовательно:

– Иди сюда! Витя! Сюда зайди!

Входная дверь отворилась.

– Что там?

– Она рассержена, – предупредила Аня.

Витя вскинул брови, сжал губы. Аня лишь развела руками.

– Сам виноват.

Он отмахнулся и пошел в дом. Минуты три звучали пререкания. Потом разразился гневный монолог бабушки, завершившийся лишь после обещания внука: «Покажу. Все домашние. Утром до завтрака покажу».

Он вернулся на кухню, достал из шкафчика пустую кастрюлю и поставил воду на газ. Аня выждала пока брат отойдет от взбучки.

– Как ты мог запустить математику? После призовых мест?

– Не люблю олимпиады.

– Угу. Ты любишь двойки и нотации пожилого человека?

– Прекрати, – поморщился от ее приставучести. – Разве тебя не отчитывали? Когда по физике двойка светила?

– У тебя с Вениамином тоже не ладилось.

Витя немного притих, вспоминая клацающий говорок Вениамина Дмитриевича, учителя физики.

– Угу, – согласился. – Он любил, чтобы пресмыкались.

– Он еще работает?

– Не, уехал год назад. Жалобы учащихся, родители в управление ездили.

Брат раскрыл упаковку спагетти. Терпеть настойчивый взгляд Ани давалось с трудом – уступая, он выдохнул клятвенно:

– Я подтяну успеваемость, Аня. Хватит меня контролировать.

– И в мыслях не было. Только не ломай их, – кивнула она на спагетти. – И бросай в кипящую.

Он отложил пакет, усмехнулся. Аня щелкнула по конфете, и та завертелась юлой на клеенке. Конфета замерла, рядом с белой оберткой заалела капля.

– У тебя кровь, – услышала она испуганный голос брата.

Аня прижала палец к носу. Теплая густая влага покрыла кожу. Сквозь пальцы на стол капнула новая капля. Аня поднялась, пряча нос за ладонью, и заторопилась в ванную.

Причина – падение. Я ударилась или перенервничала. Она умылась. Это от падения и нервов. Новый плеск воды. Аня взглянула на себя в зеркало – отшатнулась: половина лица будто отмерла и побагровела. Она заморгала, вцепляясь в раковину. Отражение вновь встретило ее бледностью и царапинами, кровь текла не прекращаясь. Аня достала из корзины над раковиной рулон салфеток. Села на крышку унитаза, опустила голову, сжала переносицу. Кровь понемногу прекращалась, а волнение затухало. Послышался робкий стук в дверь.

– Можно? – спросил брат. – Ты в порядке?

– Я сейчас, – гнусаво ответила Аня. – Сейчас выйду.

– Тебя следовало везти в больницу.

– Глупости. Какая больница? Обычная слабость. Гемоглобин упал или давление.

Аня вышла спустя минуту, преодолев с деланной бодростью расстояние от веранды до обеденного стола. Они с братом заняли диван. Витя оставил вопросы, какое-то время ковыряясь молчаливо в разломленных спагетти. Аня жевала шоколадный батончик и поглядывала на блеклые отражения в окне.

– Завтра куплю тебе шоколадку, – сообщил брат воодушевленно. – Тогда, помнишь? Тогда, после обморока на похоронах деда мама купила тебе много плиток. Пять?

– Три, кажется.

– Нет. – Он хмурился. – Больше.

– Тебе виднее, ты их ел.

Они усмехнулись друг другу. Настроение размякло, зашевелилось радостью. Ради такого обмена улыбками стоило приехать, вырвать из прошлого немного доверия.

– Если хочешь, завтра можем и не ходить туда, – предложил Витя. – На кладбище. Тебе не здоровится.

Аня заколебалась. Собрать чемодан, уехать спозаранку, выключить телефон. И в беспамятстве потерять себя.

– Я приехала и к ней тоже. Мы сходим, хорошо? – Она с надеждой заглянула брату в глаза. – И постараемся впредь не ссорится.

## Глава 6. Оборвыш

Пепельное небо давило хмурым безветрием. Могилы проступали айсбергами среди рыхлых сугробов вдоль троп. Новые мелкие снежинки парили в морозном воздухе, словно вокруг правила невесомость. Аня слабо ощущала твердую опору, пальцы рук и ног коченели. Они шмыгали с братом замерзшими носами, взирая на надгробие завороженно, виновато. Мысли не могли смириться, что женщины на фото больше нет. Не тогда, когда она ласково им улыбалась.

Впрочем, с черного гранита на них смотрел белый призрак Дины, размытая копия, смутный образ с пометкой: «11.03.1979-21.08.2016».

– Ты выбирал фото? – спросила Аня брата, не отрывая взгляда от надгробия.

Загустелая тишина крала звуки, утаскивала сквозняком в непробудные недра. Витя стоял справа от сестры, безвольно опустив руки по швам.

– Бабушка предлагала взять из документов. А папа уперся: пусть улыбается. И я поддержал. Она… Пусть люди помнят ее улыбающейся, – произнес категорично.

Аня и не думала спорить. Последние годы жизни Дина редко радовалась, особенно после размолвки с мужем.

Рядом с могилой тети покоился дедушка. На оббитом памятнике крепился небольшой овал фотографии из паспорта. Иван Сильвестрович Руднев. Аня носила его фамилию и отчество. Отца она не знала, но представляла его самым уродливым человеком на планете, считая, что иначе не мог выглядеть обманщик и трус. В семье о горе-женихе Нины не вспоминали. Мать-одиночка по документам, на любые расспросы – табу. Дядя Толя как-то обмолвился, что тот сбежал – и как в воду канул. В голове всплыли частые переезды, детский сад в дождливом городке и голодные дни. А потом Нина вернула дочь в Сажной. Аня обнимала ласковую женщину с медовыми волосами и называла мамой. «Нет», – отказывалась она. И Аня хмурилась, терла глаза. «Не сердись, Аннушка, мы ведь друзья». И новое слово обретало форму привязанности. «Друзья? – мечтательно обращалась Аня. – Подружки, да? Тогда я буду называть тебя Диной?».

Дедушка смотрел с фото мамиными глазами – прямо и зорко, наблюдая за ныне живущими неодобрительно. Дина ладила со свекром лучше, чем со свекровью. Аня видела, что он принял ее как дочь. В семье тетю опекал только дед Ваня.

– Кто был на похоронах? – спросила Аня, мысленно представляя себе жару августа, душный полдень и траурную толпу на том месте, где сейчас она зябла часовым.

Витя прокашлялся:

– Папа был трезв, гроб несли его друзья с завода, – он умолк на миг, и Аня взволнованно повернулась. – Бабушка шла на успокоительных, заговаривалась, – вспоминал, не вдумываясь. – Крестная от нее не отходила, почти не плакала. Потом только, вечером, – голос его надломился, – когда прятала в ящики вещи мамы. Она разрыдалась ужасно за дверью.

Аня сцепила руки, вспоминая собственные рыдания в палате, когда пол дрожал от боли, а эхо стенало по коридорам. О смерти тети ей сообщила Таня. Ее бабушка приходилась крестной дяде Толе. Кумовья, дальнее родство. Сейчас Таня лежала в пятнадцати метрах, рядом с бабушкой и дедушкой. «Старики забрали», – так причитали местные.

– Ее родители приезжали? – обернулась Аня.

Витя отрицательно мотнул головой:

– Нет. Я даже не знаю живы ли они.

– И кто они? Она так и не рассказала?

– Ты ведь знаешь. Мама всегда шутила, что цыгане. – Он сдвинул брови, развел руками. – Кочевали с места на место, в таком духе.

– Она устала от переездов, – поддерживала Аня рассказ, который слышала раз сто.

– Влюбилась в отца и осталась в Сажном. «Оседлая жизнь» ей нравилась. Она никуда не выезжала. Вспомни, папа возил нас на море один.

– И ты веришь?

– Что она осталась, потому что влюбилась?

– Нет. Что ее родители – цыгане?

Витя вздохнул растерянно:

– На цыганку она не похожа.

Аня грустно улыбнулась, глядя на остроскулый овал лица, лисьи глаза, тонкий нос. Волнистые волосы – каре до плеч, Аня ясно помнила их жгучий блеск. На этом портрете Дине было лет тридцать. Его сделали на работе, для информационного стенда.

– Да, мало похожа.

И ей вдруг захотелось вернутся на три года назад, обнять Дину крепко-крепко. Раскаяться, что уезжает не от ее пошаговой опеки, что не считает ее злюкой, педанткой, что ценит ее беспокойство, ценит как никого. Потому что друзья – иногда и впрямь мнимые. Болтливые, эгоистичные подруги. Она права. Свет клином не сошелся на тех, кто смотрит на жизнь иначе. И в будущем действительно все измениться тысячи, тысячи раз. Земля под ногами плыла. «Время… неси меня обратно. Всего на минуточку. На одну минуточку ради прощения – вон от мертвого взгляда, неподвижной улыбки».

– Народу было много, – продолжал Витя. – Всем хотелось поглазеть на нее, – буркнул он с омерзением. – Думали ведь убийство. Очередное убийство в Сажном! Как в начале нулевых. А всему виной давление. Инфаркт. Она ведь и не жаловалась никогда на здоровье. Потом уже папа признался об инсульте в начале весны, слабнущем зрении.

– А при чем здесь убийство?

– Ее видели бегущей из леса. Я… Не хочу вспоминать. Спроси у мамы. Не могу, прости. Я не видел, мне отец рассказывал. Он тогда гостил дома. – Витя вдавил носок сапога в снег. – Гостил дома. Да, дома уже тогда он держался посторонним. Только деньги давал исправно, и бабушка молчала. Мы привыкли. Мы способны привыкнуть ко всему?

– Не знаю.

– К боли привыкают. Мне на боксе тренер повторял после спарринга. Сейчас все привыкли к похоронам. Каждый прячет жизнь от чужих. Может, и правильно? Я тогда хотел спрятаться, хоронить ее только семьей.

Аня положила на вазу ватрушку в салфетках, конфеты. И мармеладных монстров. Усмехнулась, утерла слезы. Витя словно впал в ступор, смотря взглядом покинутого ребенка.

– Жаль, еще зима. Она бы обрадовалась тюльпанам, только не розовым. Ей светлые нравились. Думаешь, кто-то пройдет здесь? Возьмет поминать сладости?

Взгляд обнаруживал только гранит и хвою. После краткой оттепели мороз возвращался туманом.

– Я видела собаку. Недавно. Овчарку. Она в ошейнике – получается, кто-то прогуливается тропами. – На последней фразе ей сделалось неспокойно.

«Кто в здравом уме полюбит гулять по кладбищу?»

– Сторож, наверное. Байчурин, – вспомнил Витя. – У него есть овчарка. Местные Цербером зовут.

– Здесь есть сторож? Разве так необходимо?

Витя мотнул головой:

– Нет. Он в лесничестве работает.

– А-а, на уазике?

– Да, УАЗ «Барс». У Глотова купил. Точнее, у Сыча после смерти Глотова. Он тут присматривает, потому что живет за оградой, в доме Кашапова.

Аня вспомнила землянку в зарослях близ могил:

– Дом отшельников, – припомнила. Вокруг лес. Вдоль ограды – лужайки для пастбищ. – Тихо как-то.

– Угу, Байчурин коз не держит, и здесь теперь тишина. – Взгляд его устремился в небо. – Знаешь, козы жутковато среди могил выглядели. Наглые такие. И что они тут щипали? – Витя копнул носком снег.

– А Кашапов?..

– Уехал. Заколотил окна, двери. Ему кто-то все хозяйство потравил. Говорят, он теперь с дочкой живет в Ростове.

– Отравили коз?

– Я точно не знаю, мутная история. Его ведь за местного чудака держали. А тогда он вообще о пожарах твердил. – Витя округлил глаза. – Доказывал, что его сжечь намерены, зарыть живьем. Ну представь? Вызвали дочку, и она его увезла. А спустя полгода приехал Байчурин.

– И выбрал этот дом? – Аню передернуло от перспективы спать у кладбища, видеть из окна могилы.

Витя нервно мял носком снег.

– Здесь жили его сестра и племянница. Их могила там, среди карликовых березок, – указал он пальцем вперед, на белесые деревца. – Живая изгородь. За братской могилой. Там и отец его похоронен.

– Ужас.

Аня прикрыла глаза замерзшей ладонью. С тех пор как она вернулась в Сажной, только и слышала: смерть, похороны, могилы.

– Они угорели в доме, – пояснил Витя. – Сестра с дочерью. У нас ведь часть поселка без газа: кто дровами, кто углем топит. Они печь на ночь засыпали, а ходы сажей забиты – весь угарный газ в спальне скопился. – Витя втянул воздух, тяжело выдохнул. Его одолевала усталость. – Байчурин приехал на похороны. Это года три назад было, осенью, – с сомнением сообщал брат. – И остался. – Витя задумался, глядя на хвою позади могилы матери. – Он тоже был на ее похоронах.

– Дины?

– Видишь, возле могилы клумбы соорудил, – качнулся вперед. – Я ему запрещал, ругался. Зря?

Аня пожала плечами:

– Похоже, он тоже скорбит.

– Странно, – но Витя с теплотой смотрел на туевые заросли по соседству с улыбающимся портретом. – В марте взойдут подснежники, потом тюльпаны. А летом барвинок застелет землю покрывалом и розы расцветут. Ей нравились розы. Белые.

Аня нахмурилась:

– Дина с ним общалась? С Байчуриным?

Брат криво усмехнулся, но при новом взгляде на надгробие опустил голову.

– В поселке сплетничали, что роман крутят. Они общались. А ты ведь знаешь, мама частенько ходила в лес прогуляться. Одна. У нее куча гербариев, фотографий растений. Она пусть и работала в четырех стенах, а природу обожала. И с археологами дружила: профессорами, да и со студентами. Они в гости заглядывали, помнишь? Помнишь. И мы к ним.

Аня задумалась. Когда она училась в старшей школе, раскопки возобновлялись близ валунов каждое лето – растягивались, когда на неделю, когда на месяц. Приезжим всегда нравилось у озера – Солнечный лес! – восхищались они чащам, а местные сторонились чужаков, как малахольных, и звали его Слепым.

– Здесь только дай повод, – напомнила. – Люди сплетничать не брезгуют. Знаешь, вроде как – доля правды в каждой лжи.

– Ну да, приезжий холостяк, а отец укатил на полгода.

– И у Дины правда… правда с этим приезжим?..

– Нет, – Витя отошел волчонком. Потом немного ослабил неприязнь, смягчился. – Она такая грустная ходила, красится перестала, каблуки забросила. Когда крутят шуры-муры не выглядят настолько подавленными. Ведь он тоже – себе на уме, все расспрашивал о трагедии, о сестре и племяннице. А что бы ему ответили? Они прожили здесь всего-ничего. Дом покойного отца – старый, печка древняя. Я говорил уже, да. Это нам повезло с централизованной сетью. Только отопление теперь хуже стало: дров не прибавишь, мерзнем порой. Ну, не суть. – Витя накинул капюшон. – Байчурин горевал, сторонился всех. Наверное, местные разведенки от злобы приписали ему свихнутую кукушку и роман с замужней. У мамы ведь подруг не было – некому заступиться, оправдать, рты всем закрыть.

– Тебя донимали?

– Поначалу. – Витя шмыгнул носом, бравада его усиливалась. – Так, шуточки. Все, кроме Гриши. И Вики. Она как-то даже разругалась с классом. – Витя улыбнулся – и сник поспешно. – Но мы не встречались, ты не подумай.

Он спрятал руки в карманы темной парки, напыжился.

– Я ведь не против…

– Нет. Просто не встречались. Она сохла по этому… – Витя втянул воздух, немного ослабил неприязнь в голосе: – По соседу.

– Косте? По Сычеву? – не верилось Ане.

– Да. – Витя колко взглянул на сестру. – Что вы только в нем находили?

Это Аню задело. Сильно.

– Говоришь, как местные разведенки!

– Не обижайся.

– Обижайся? – Она повернулась к нему, сверля взглядом. – Я по нему не сохла!

– Ну он нравился тебе.

– Мне было-то лет тринадцать. Подростковые выдумки. Каждой ведь кто-то нравился.

– И вы с Лорой в одного втюрились. Но там взаимно получилось.

Аня накинула капюшон. Подружкам она доверилась зря. Ее уговорили признаться, посоветовали не скромничать и соглашаться на свидание, – а потом высмеяли за ложь. Спустя неделю Лора начала встречаться с Сычевым. Сразу поползли слухи, что у Ани увели любовь жизни. Слухи эти распространяли Инга, Надя и Таня, не без участия довольной Лоры. И Сыч назло подливал масло в огонь. Без сомнений. Подружки считали, что, страдая от неразделенной любви, Аня в пустую отместку начала встречаться с врагом Сыча – Юрой Никольским. Они якобы угадывали обиду в робких взглядах, в случайных вопросах, в «напускной» неприязни к Косте.

– Чепуха. Я на эту провокацию больше не ведусь.

Витя вскинул брови.

– Ты не должна была оправдываться. Они не понимали. Забудь, – извинился улыбкой.

– А ты не забыл? Ведь понимаешь, что никакой любви не было. Я видела синяки. Я знала, что бил – он.

– Я виноват, – шел брат на попятную. – Мы с Юрой сами ввязались в драку.

– Вас двое, а они, лбы, мутузили бомжа.

– Нам же не поверили. И Сыч уже извинялся раз сто, на работу звал. Люди меняются?

– Вот ты упертый! – горячилась Аня. – Всегда упертым был! Ослиная порода! Ты должен был показать синяки. Дядя бы в порошок стер этого гаденыша.

– Наверняка. – Витя виновато закивал. – И папу бы уволили. Дядя Сыча при связях. У него ружей полдома! Охоте и Сыча обучил – тот хвастался, даже кота застрелил.

– Всё напускное, прикрытие! Он ему не отец. Отправил бы домой. Потом ведь прогнал. – Аня махнула рукой. – Да ну тебя! Думай, что хочешь. Что хочешь, понял!

Витя отнял угрюмый взгляд от надгробия.

– Прости. – Раскаянно приблизился, протягивая мизинец. – Мир?

– Иди ты! – шикнула она вполголоса, смотря впереди себя.

– Мы ведь обещали не ссориться. – Витя положил руку ей на плечо неуверенно, словно она сейчас скинет ее, рьяно набросится с упреками. – Спасибо, что поверила мне. И не рассказала никому о тех синяках. Зенков угрожал язык вырвать. Глупо бояться, а я боялся, – Витя сглотнул, радуясь тому, что язык на месте. – Я панически верил, что нам с Юрой хана.

– Он тебя все равно поколотил. Сыч.

– Так, удара два. Садист хлопнутый. Я сказал, что хрен ему, а не с тобой свидание. – Витя довольно хохотнул. – И сейчас бы повторил.

Аня молчала, тяжело дыша в ослабевающем гневе. Тогда она ненавидела собственный отказ, всхлипывая над рухнувшими мечтами.

– Лишнее. Я до сих пор его избегаю.

– Ты у нас кремень. – Он шутливо толкнул кулаком ее в плечо. – Вика была такой же бойкой. Как ты. Ранимой, впечатлительной, но упрямой. Рассудительность часто принимают за слабость.

– Ее обижали?

– Нет, что ты! И мне она твердила: «Теска, мы ведь победители!» – Он поморщился. – Вот ерунда. Вот почему ерунда? – сокрушался.

– С победами всегда напряг.

– Твои подружки добивались, чтобы ты прятала характер. И будут добиваться. Чужие успехи мало приветствуются.

– Мне быть покладистей?

– Я бы хотел, чтобы ты не конфликтовала с уродами. Как и Вика. – Он не мигая кивнул догадкам. – К тому мосту ее привело упрямство.

Аня молчала. Ее беспокоили двусмысленные теории брата, намеки на подозрительные обстоятельства смерти.

– Я схожу к ней, отнесу конфеты на могилу?

– Только потом к Таю, да? – окликнула Аня.

– Он за кладбищем. Я хотел рядом с мамой похоронить: частью семьи был, но бабушка за сердце схватилась. – Витя обидчиво съежился. – Мы с Гришей его в леваде закопали.

– Встретимся тут через десять минут? – уточнила Аня, не в силах больше думать о смертях.

Вокруг выпятились монолитами надгробия. Потеря за потерей.

– Минут десять. Ты одна сориентируешься здесь?

– Да, думаю.

Туман путал тропы. Аня несколько раз выходила к ограде, начинала повторный круг поисков. Поворот сменялся поворотом. И тут ноги замерли будто у обрыва. Могила Тани предстала жутким последствием вандализма. Венки разбросаны, ленты сорваны, а ровная насыпь земли испещрена дырами, словно изрыта. Аня осмотрелась. Может, собаки? Искали еду? Поминая, ведь приносят пирожки. Она попятилась, развернулась и быстро зашагала к могиле тети.

Брата Аня ждала как на иголках, всматривалась во все стороны, заламывала пальцы. Где Витя? Позвать? Но страх нарушить покров тишины застрял во рту кляпом. Кричать на кладбище боязно. Аня начала вычерчивать зигзаги вдоль могил. Спустя десять минут поисков она нашла могилу одноклассницы брата. На деревянном столике лежала ватрушка. Аня достала телефон из кармана. Нет сигнала. «Вот же ж…»

Прикусила губу и осмотрелась, переставляя немеющими ногами по кругу. Никого.

Подстегиваемая кипучими эмоциями, Аня устремилась к выходу. Мимо мелькали пятиконечные звезды, ветхие кресты, мраморные скульптуры скорбящих ангелов. На лужайке у выхода клубился дым. Пахло гарью. Аня натянула воротник свитера на нос и без оглядки заспешила прочь с кладбища. Достигла зарослей карликовой ивы. Еще несколько шагов – поворот, а там откроется мост, дорога на Выездную улицу. Если Витя ушел, она его заметит, окликнет. Запах гари усилился, закружился в голове. Решетчатая изгородь деревьев темнела заслоном. Аня взглянула на телефон. Индикатор сети плясал: рос и исчезал, перечеркивался чертой, вновь подпрыгивал.

Кашель сдавил горло, она подняла взгляд и обмерла. Впереди стоял человек. В лохмотьях, без обуви, тощий, словно каторжник. Круглые глаза его слепо пялились на нее. Она развернулась бежать. В нескольких метрах возник близнец-оборвыш.

– Что вам нужно? – с угрозой обратилась, но несмело шагнула в сторону.

Нужно кричать. Витя где-то поблизости. Он услышит.

Босяк тронулся, шатко нащупывая опору, двинулся на нее. Аня бросилась обратно, к изгороди. Близнец крался манерой первого оборвыша.

– Что вам нужно?

Молчание.

Оборвыш только выставил лицо: землистое, вытянутое, с впалыми щеками. Прозрачные глаза смотрели прямо. Точки зрачков не двигались, но словно видели ее, всматривались. Аня юркнула между деревьев, метнулась с завидной прытью, но досадно подвернув ногу в выемке – повалилась спиной в колючие заросли. Оборвыш стоял один, прокалывая ее безжалостным взглядом. Дым разбухал на ветру. Горечь трав глушила обоняние. Преследователь качнулся под деревом, словно ожидая от нее знака. И тут она уступила панике, закричала отчаянно – во весь слабый голос. Дернулась, подскочила и ворвалась с хромающего разбега в стену кустарника.

Шиповник разверзся неводом. Нога запуталась в ветках, куртка затрещала разрывами. Аня скулила от боли, безвольно барахтаясь мухой в паутине. Оборвыш наступал. Она верещала. Только не терять сознание! Только не терять! «Ничему не удивляйся, – приговаривала тетя, когда Ане мерещилась кошмары. – Ничему. Сохраняй покой». Как там в ее сказке? «В покое нет пищи лиху». Она дернулась, но ветки кустарника вонзались тонкой проволокой, вынуждая застыть добычей. Вот каково бабочкам под стеклом. Оборвыш – изможденное существо – протянуло к нее костлявую руку в ошметках трупной ткани. Раскрыло до шеи рот. Аня зажмурилась, немея от ужаса и теряя опору.

По ушам лязгнул лай собаки. Аня распахнула глаза, ошеломленно наблюдая за рычащей овчаркой. Собака ощетинилась, пригнулась, прыгнула на цыкающее существо, вгрызаясь в кость. Послышалось шипение, пронзительный вопль. Овчарка с остервенением трепала в зубах воздух – сгусток дыма, развеивающийся клокочущим хихиканьем. Аня почувствовала: плен веток слабнет, она падает куклой в снег.

Удар пришелся на правый бок. Над зарослями склонился седой верзила с ружьем. Лесничий.

– Помогите, – простонала она, задыхаясь от волнения. – Вы видели? Видели? Здесь был… было.

– Видел. Идем.

– Куда?! В дыму нечто есть. Нечто… Разве не видите?

Она озиралась, прихрамывая за ним следом.

Овчарка рычала. В воронках дыма скрежетали голоса. Дальность видимости не превышала двух метров.

– Ветер стихает. Скорее.

Он направился в сторону кладбища.

– И что? Стихает. Разве плохо? Нужно пожарных вызывать. – Она извлекла телефон с отсутствующим сигналом. – Эй!

Лесничий шагал в туман, вслед за овчаркой.

– Вы на кладбище? – опешила.

– Живее! – прикрикнул ей.

– Я туда ни за что! Спятили?!

– Там твой брат.

– Что значит, там мой… С Витей?.. Что с Витей?

Скрежет голосов исчезал, колыхался шепотом. Аня вновь замечала костлявые фигуры оборвышей.

– Нужно идти.

– Да вы спятили?

– Безопасно только на кладбище, – отрезал тот.

– Ага.

– Идешь?! – заорал он нервно.

Овчарка зарычала на туман, ощетинилась.

– Нет! – Аня сжала кулаки, дрожь накатывала припадком. – Нет! – крикнула. Эхом ей захихикали голоса. – По-мо-ги-те!

Аня наобум развернулась, нырнула в занавес тумана. «Нужно звать на помощь», – шептала сквозь кашель.

Почва под ногами плыла паром. Легкие жгло огнем. На втором шаге ее настиг оглушительный выстрел. Аня вжала голову в плечи, когда за спиной грянул приказ:

– На кладбище! И поживее.

Спасовав, Аня повернулась. Громила перезарядил ружье, объясняя:

– Выстрелы отпугивают, если их слышат в Сажном. Ненадолго.

– Там заметят дым, – уверяла его. – Здесь пожар!

Он качнул головой отрицательно. Он видел ее колебания, решимость бежать к мосту, в едкую ловушку мглы. Дуло ружья уставилось в область плеча, и лесничий хладнокровно предупредил:

– Если ты ослушаешься, я прострелю тебе руку. Ты побежишь, – дуло направилось в колено, – и наступит черед ноги. Метра два ты похромаешь, потом закашляешься, упадешь. А потом начнешь умолять меня выстрелить в голову. Но я не выстрелю. Пусть насыщается. Тут либо ты, либо мы оба. Она щадит страдающих.

– Она?

– Могрость. – Он плавно качнул вбок голову. – В дыму.

Ветер стихал, дым шипяще смыкался. Кожу холодил ужас: осязаемый, притаившийся за спиной – повсюду на тропе к отступлению.

Страх хищных образов отступал, сменяясь осязаемой угрозой расстрела. В Сажном охотники увечились часто. Аня достаточно знала о том, как картечь дробит кости и разрывает суставы. Давясь слезами, она подняла руки:

– Хорошо. Только не стреляйте. Я иду.

Собака бежала поводырем. Они торопливо вошли за ограду кладбища. Двигались вдоль каменной кладки шустрым темпом. За надгробиями и елками скрывалась землянка Кашапова в рыжей шапке-черепице, обнесенная новым забором из профнастила. На косой скамье возле калитки сидел Витя. Он обхватывал плечи руками крест-накрест, смотря в одну точку на гранитной плите.

– Витя, – скривилась Аня в подступающем рыдании. – Витя, ты цел?

Брат выпрямился деревяшкой, осматривая ее:

– У тебя лицо в ранах. Кровь. – Он покосился на бормочущий туман. – Ты видела?

Она сквозь слезы закивала. Лесничий отпер калитку ключом, буркнул псу: «Зовут? Еще всыпем, пусть ползет. А пока… – махнул он рукой на узкий двор.

Овчарка засеменила к деревянному крыльцу. Лесничий обратился к Вите:

– Скоро снегопад начнется – тогда дым исчезнет. А пока здесь ждите. Или в доме. На кладбище ей путь закрыт. Здесь безопасно.

Он вошел во двор. Брат с сестрой переглянулись.

– Пошли? – склонился Витя над разболтанной ручкой калитки.

– Ты спятил?

Паниковать Аня умела громко, но сейчас лишь шептала, иногда голос позвякивал истерически.

– Нужно к людям. – Расхаживала взад-вперед. – Здесь пожар. Почему пожарных не вызвали? Здесь просто… Это…

Она уронила голову в ладони.

– Пожара нет.

– Чушь, гляди сколько дыма! Лес подожгли.

– Нет. Я ходил вдоль ограды. Ничего не горит. Ни огонька.

Аня сжала губы, сдерживая рыдание, всматриваясь в его глаза.

– Нужно к людям. – Пискливо растолковала: – К лю-дям.

Витя согласно кивнул, но сел на скамью. Аня тоже села рядом. Они больше не смотрели друг на друга, вслушиваясь в бормотание тумана, теряя взгляды в вездесущей мгле.

– Если я в обморок свалюсь, бросишь меня? – она стучала зубами от холода, сжимая до боли кулаки.

– Идем в дом. Байчурин…

– Он меня убить хотел! Он так и сказал. «Пусть насыщается», – шепнула. – Чокнутый.

Витя обнял ее, делясь остатком тепла, но Аня дрожала, словно лихорадила, – всхлипнула, уткнулась в его грудь и разрыдалась.

– Скажи, что этого не было. Ничего этого не было, – бредила она в его куртку, зажмуриваясь сильнее. – Скажи, что я помешалась! Скажи, что не было!

Он поглаживал ее механически по спине, всматриваясь в смог за кладбищем. Среди клубов дыма бродил угловатый силуэт. Женский. Костлявый и слепой. Мохнатые сгустки скреблись по камню ограды, поскуливали, хрипели. И брат с сестрой сидели до заката статуями, коченея на морозе, но страшась отойти от дома, ступить за защитную ограду.

Вечер принес снегопад. Дым осел, запах гари улетучился. Мобильники запищали сообщениями.

Полумрак округи прорезал желтый свет фар: легковушка остановилась у распахнутого каркаса ворот. Два хмурых парня начали доставать лопаты из багажника, переговариваясь вполголоса. Из дома появился Байчурин.

– Ритуальные услуги, – пояснил он перепуганным ребятам на скамье. – Глядите не околейте. Лучше до ночи уйти.

***

Аня с Витей пришли домой в полубреду. Они и слова не проронили по дороге. Просто шагали, шагали, шагали – не оглядываясь, не поднимая взгляды.

Дома Аня закрылась в ванной и врубила душ. Брата сторонилась, с бабушкой объяснятся не желала. Напилась снотворных лекарств, присмирела и вялыми движениями упаковала чемодан.

– Уезжаешь? – спросил Витя, выключая телевизор.

Аня лежала под одеялом, отупевшим взглядом скользя по окнам. Стекла чернели на свету, скрывая двор.

– Нам придется это обсудить.

– Нет! – пресекла. – Ничего не было. Ничего.

Витя уступил, протянул руку, но Аня судорожно отпрянула. Он помедлил минуту, испуганно наблюдая как сестра вжимается в подушку, потянулся к выключателю.

– Пусть горит.

И Витя оставил тлеть пыльную лампу на комоде.

Ночью бабушка порывалась погасить свет, но любая попытка заканчивалась истерикой сестры. Витя из комнаты не выходил. Он смотрел на млечную полосу на стене и вспоминал сказки, которые им на ночь рассказывала мама. В них героям не воспрещалось бояться. И он боялся. Боялся, но думал о том, что теперь делать и как дальше жить. Тьма не вселяла уверенности, по углам схоронились ползучие соглядатаи. А потом у Купчихи запел петух, и детские суеверия отступили. Он решил отложить разговор с сестрой до завтрака, даже придумал разумные объяснения. Но с рассветом Аня покинула дом. Не простившись, тихо, как призрак, она опять сбежала от правды.

## Глава 7. Прятки

В далеком-далеком царстве две княжны играли в прятки. Соперничая, они обошли богатые хоромы, пробежали крытые переходы, проверили резные башенки. Каждый тайник стал им знаком, и сестры заскучали – покинули отчие чертоги, ступив в пустынную степь. На пути к дремучему лесу девочек настиг туман, обступила Тьма и похитила с ветром за высокие горы. Тьма – скрипучая старуха – заточила княжон в пещеры. «Любите забавы? – хихикала в сырости впадин. – Поиграйтесь-понянчьтесь с моими дитятками: перевертышами и упырями, трясовицами и злыднями, клыкастыми букашками и костяными цветиками. Могучие своды сдвинулись, мрак обступил узниц.

Пугливо блуждали княжны подземельями, скрываясь от рыкающих чудовищ. Крики о помощи передразнивало эхо. Химеры ночи следовали по пятам, вились у ног, кричали из пустот камня. Не день, не два томились сестры в темницах гор. И уже не страшна им стала поросль морока. Ночь не знала конца и края, а свет играл в прятки.

Обессилили в поисках княжны, безразличны им стали угрозы чудищ. И явилась Тьма, и злобствовала: «Чего расселись? Неженки-белоручки». Бесновались вокруг нее дитятки: перевертыши и упыри, трясовицы и злыди, клыкастые букашки и костяные цветики. Выли голодно, требуя страха. Не шелохнулись княжны, улыбнулись княжны. И взбеленилась старуха Тьма, зарокотала гневом, заклокотала хворью. Могучие своды расступились. Проскрипела Тьма: «Убирайтесь прочь! В покое нет пищи лиху».

Убежали сестры за высокие горы – в отчий терем, памятуя присказку Тьмы: «Но не всматривайтесь в ночь – не дразните чудовищ».

***

Дни выдались солнечными, по предновогоднему морозными. Аня ушла с головой в учебу, смотрела фильмы, читала до полуночи – в общем не давала себе ни минуты на раздумья о Сажном. Вите с бабушкой она не звонила, ограничившись скупой, с фальшивым озорством эсэмэской: «Доехала нормально. Всегда рады вам. Здесь комфорт и вкуснятина». Она смотрела на смайлик и представляла, как брат тут же удаляет сообщение, перечеркивает их родственных связи. Но Аня не решалась анализировать то, что произошло. Ей было куда бежать, и она предлагала убежище им.

Мама лишних вопросов не задавала. В силу проблем на работе, с дочерью они переговаривалась редко, часто разминаясь в десяти квадратных метрах квартиры. Но к концу недели тучки недосказанности разрослись до тревожной грозы.

Вечер пятницы посвятили зажжению елки. Мама цепляла на искусственную хвою шары, ее муж Тимофей развешивал на окнах гирлянды. Аня сидела в комнате, подальше от окна: на кровати с учебником по органической химии, игнорируя всех и вся. Ее одиночество упрямо нарушила мама, и вначале они буднично обсуждали университет. Всплыла тема карманных денег (Аня уже второй день подрабатывала в кафе Тимофея). От зарплаты она вновь отказывалась (и раз сто уже повторила Тимофею), выражая сожаления, что не поступила на бюджет. Мама улыбалась, скрашивала неловкость дочери шутками и историями: «Это ничего, вот у моей знакомой…» Предвкушение праздников не ободряло как прежде, Аня делала вид, что увлечена историями, но замечания поддерживала автоматически. Главные вопросы мама начала издалека – обыкновенно справляясь о погоде в Сажном, о бабушке, о брате, о крестнике. Аня битый раз повторяла общие фразы «как обычно», «всё в порядке», «ничего нового».

– И что он решил? – вдруг спросила в лоб. – Что Витя думает о переезде?

Аня замешкалась. Мама смотрела на нее пристально, с твердым намерением услышать подробности. Пришлось захлопнуть учебник. В мохнатой пижаме и капюшоне на влажных волосах, Аню вдруг прошиб озноб от возвращения в полумрак задымленного зала и холод кладбища.

Черный свитер заострил мамино лицо, короткие пряди белых волос. Ясные глаза подернулись серостью. Она сняла очки, и сложив руки лодочкой напротив талии, приготовилась к вердикту.

– Он ничего толком не сказал, – струсила Аня.

– Неправда. Я звонила им вчера. Он наотрез отказался приехать.

Аня повела скептически бровью, смотря поверх головы мамы, на коллажи семейных фотографий вдоль платяного шкафа.

– Вы поругались?

– Нет.

– Аня…

Укоризненный взгляд.

– Что тут сказать? Он не простил мне отсутствие на похоронах. Весь этот побег. Вот. Ты предупреждала, я знаю. Я не справилась.

– Ох, Анюта. Мне нужно было поехать с тобой.

– Нельзя туда ехать!

Мама притихла, заново осматривая дочь, которая улыбнулась натянуто и, сбавив тон, затараторила:

– У вас и так каждый день проверки. Дороги переметает. Там мост рухнул и с транспортом неразбериха. Мам, чего нельзя решить по телефону? Я могу устроить видеозвонок. Витя согласится, он же не станет решать за бабушку. Что?

Она поглядывала на маму, которая пропускала ее слова мимо ушей.

Нина подсела ближе:

– Тебе нездоровится?

– Что за вопросы? Всё хорошо.

Аня возмущенно округлила глаза.

– Ты будто избегаешь меня. Всех.

– Чепуха! Завал с учебой, а у тебя – работа. Нервы.

– Спишь с включенным светом.

– Я читаю.

– Кричишь во сне.

Аня потупила взгляд.

– Ань, что тебя так беспокоит? Там что-то случилось?

– Ничего. Всё в порядке. – Аня расстроенно поняла: объяснить придется. – Мы с Витей повздорили. Очень. – Посмотрела на окно, вдруг взмолилась: – Их нужно оттуда забрать!

– В смысле?

– Из Сажного, – настаивала Аня, вцепляясь в плед. – Там… – Плечи опустились, смелый порыв ослаб в нерешительности. – Там застой полный. Автобусы через раз приезжают, я о вызове скорой молчу. Их нужно забрать. Не знаю, как… Зараза, – поморщилась.

Она разжала кулаки, чувствуя, что ноготь до крови впился в кожу.

– Аня…

Мама привстала обеспокоенно, но она лишь отмахнулась:

– Не бери в голову.

Кровь сворачивалась полумесяцем.

– Что-то со здоровьем? – расспрашивала мама. – С деньгами? У них проблемы?

– Не без этого. Но просто лучше их забрать.

Мама растерянно приблизилась к окну. Когда она нервничала, то разминала пальцем ладонь, прикусывая нижнюю губу. Выражение лица ее говорило о внутренней борьбе «за» и «против» вмешательства.

– Бабушка не согласиться уехать. Ради прошлого обследования я выслушала столько всего… Мы брали такси, а потом в купе… И обратные билеты… – Она мотнула головой. – Ты не знаешь, но я даже документ заверяла, что похороню ее рядом с дедушкой.

Аня вспомнила кладбище, опасливо поджала колени к груди.

– Витя говорил, что она тропу с его могилой расширяет. Якобы себе под место…

Потупила взгляд.

– После смерти Дины началось. – Мама массировала пальцами виски. – При каждом звонке она вспоминает о похоронах. Слава богу ты не слышала ее тогда. Она ходила и твердила: «и мне такое же купите», «без рюш», «поминать дома», «только не черный гранит», и ее это вечное «фото из паспорта». – Мама махнула рукой, всматриваясь в огни города. – Там много чего еще было. Она не уедет.

Аня вынуждена была признать: бабушка умрет, но дом не оставит.

– Витю ведь можно уговорить, – убеждала. – Если бы ты позвала, и Тимофей.

Мама познакомилась с Тимофеем четыре года назад. Она тогда вернулась с пневмонией из Испании, рассорилась с братом и уехала к двоюродной тетке в Воронеж. Устроилась в поликлинику медсестрой: вначале в травмпункт, а потом на прием к терапевту. Кафе «Добряк» холостяка Тимофея находилось рядом с поликлиникой, там они и познакомились, а через три месяца съехались. Спустя полгода Нина с Тимофеем сыграли свадьбу, купили квартиру в Левобережном районе, и она забрала дочь к себе. Первый год новая семья жила вчетвером: Аня, мама, Тимофей и его старшая дочь Слава. Спустя полтора года Слава вышла замуж за чеха, насовсем переехала в живописный Усти-над-Лабем. С тех пор в Анином распоряжении оказалась целая комната, а часто – и вся квартира. Мама задерживалась на работе до восьми. Тимофей пропадал в кафе.

Поначалу в новом муже мамы Аню раздражало всё: борода, пивной живот, хохочущий говорок и само мохнатое имя – Тимофей Дорофеевич. Слава восприняла ее как сестру; после провала с медицинским посоветовала примкнуть к ним с отцом – к кулинарам. Тимофей относился дружески, радовался выбору профессии, соболезновал, когда умерла Дина. Но окончательно они поладили после отъезда Славы. Аня будто заменила ее – в обсуждениях отечественного автопрома, в рядах хоккейных болельщиков, в бесконечных спорах о рецептурах. И теперь Тимофей приговаривал ей «отрада ж ты моя», когда за едой Аня пошучивала о бюджетных технологиях Атлантиды и пресекала мамины истории о болячках.

– Мы их звали вчера, – досадовала мама, изумленно поглядывая на засохшие горшки кактусов. – Каждый месяц зовем. Он упрямится почему-то. Я надеялась, вы поладите, Анют. Как раньше.

– Я тоже.

– Нужно звонить Толе.

Аня вступилась:

– Нет. Только не дяде. Они совсем на ножах.

– Выпивает? Опять?

– Когда приезжает в Сажной. – Аня зябко натянула плед до лица. – Витя против его приезда категорически.

Мама уперлась ладонями в подоконник:

– Дина предупреждала. Она мне накануне… накануне той трагедии говорила: «Нин, только не дави на Толю. Он сорвется».

– И всё? Больше ничего не говорила?

– О чем еще? – нахмурилась мама.

– Ты ведь медик. Она не жаловалась на самочувствие?

Мама зашагала вдоль письменного стола, разводя руками:

– Совсем! – недоумевала, выстраивая тетради дочери в стопку. – Ни слова. Только знаешь, – она потерла указательным пальцем висок, – в последний год Дина настойчиво просила забрать Витю. Если что с ней… забрать его к себе. Пусть не сразу, но не затягивать. А я ей обещала, о чем речь! Она тебя практически воспитала.

– Мама…

– Нет, это правда. Что те деньги? Меня ведь месяцами рядом не было. Годами.

Извиняющийся взгляд отразился щемящим чувством. Аня никогда ее не винила. Она горела счастьем и гордостью, что мама ее забрала. Она ведь обидчикам кричала: «Меня не бросили! Она заберет меня! В большой город!» И ее забрали – все задутые свечи на тортах стоили надежд. Криничный чародей прочел послания. Как и обещала Дина.

– А ты знаешь, где он? – Аня потупила взгляд, но продолжила, будто иностранное слово выговаривая: – Отец?

Унылое настроение мамы окрепло сталью.

– Зачем тебе?

– Прости. Глупости… Мне сказали, я похожа на него. Похожа на него, – не могла смириться.

– В Сажном? Ох, старый трезвон. Ни капельки. Ни капельки не похожа, поверь.

От настойчивых заверений на душе стало легче. Мама оттянула воротник от горла, будто страдая удушьем, и добавила:

– Он оставил мальчика умирать. В лесу. В волчьем капкане. И сбежал из Сажного. Может, в живых нет теперь.

Аня подалась к ней с расспросами, но замерла, встревоженно озираясь.

– Ты чувствуешь?.. – принюхалась, шаря взглядом по комнате, за темнотой окна. – Гарь.

Стук в дверь застиг врасплох. Аня вскрикнула. В спальню вошел Тимофей.

– Что такое? – улыбнулся он в бороду, смотря на перепуганную Аню. – Забыли? Ё-мое. Это ж я. Кулинарных дел мастер.

Мама засмеялась с его внешнего вида:

– Ты на снеговика похож. Где так… припудрился?

Тимофей отряхнул с выступающего живота муку, захохотал, что искал полотенце, а оно – на плече. Смех у него басил по-доброму заразительно. Нина улыбалась, словно с чумазого ребенка, прикрывая глаза рукой. И Аня тоже растянула улыбку.

– Так, девочки! – объявил он торжественно. – Фирменный! Шоколадный! Просто объедение, – сообщил вполголоса, приставив ладонь к усам. – Торт «Прага». Я вас зову-зову, – театрально пожаловался, обмахиваясь полотенцем. – Ну. Ну, что такое, а? Вы тут сплетничаете? – Он подмигнул маме. – Горелым пахнет, не обращайте внимания, – обронил на ходу. – Это последний корж. Бывает – сноровку теряю. Ну что? Пробовать? Праздник грядет, – отдалялся его напев. – Пу-рум-пум. Какая елка!

***

Накануне нового года Нина уехала в Сажной. Аня узнала об этом последней и лишилась остатков сна. Она боялась, что мама пойдет на могилы к невестке и отцу. Она пойдет, а там этот полоумный сторож, и эта мерзость в дыму, и жуткий скрежет, и падения, и снегопады, несущие смерть. Аня уже забронировала билет в Ямск, как тридцатого декабря, вполне преисполненная оптимизма, вернулась мама. Витя якобы согласился переехать, даже вуз выбрал. Но Аня не поверила. Брат врал. Стоило при нем вспомнить отца, Витя обещал с три короба и держался паинькой. На звонки Ани он не отвечал, сообщения игнорировал.

Новогодняя атмосфера чуток затмила переживания. Ссора с мамой по поводу ее поездки в Сажной забылась. Витя звонил ежедневно, бабушка воодушевленно рассказывала о метровых сугробах за окнами. Рождественские праздники прошли шумно и весело при том, что Аня встречала их на работе. Все свободное время растрачивалось в кафе «Добряк». На кухню ее пускали только наблюдать и чистить овощи. Она наблюдала, чистила и выполняла обязанности официантки. Ей вполне нравилось быть при деле, вне пустой квартиры.

Январь заметал снегом город. И ужасы памяти отступили – они затаились, ведь утром восьмого Аня упала в обморок, прямо с нагруженным подносом. В падении она чудом не перевернула столик, сильно напугала юных посетителей. Из носа текла кровь, в сознание ее приводили долго. На локте и колене добавилось ушибов, но Аню ужасало только то, что она одна слышала запах гари. Тимофей отвел ее к матери в поликлинику. Ане измеряли давление, отвели на анализы.

Терапевт прописал таблетки и сон по ночам, Ане запретили переутомляться. Родители обособили ее в тишине спальни, в логове растущих теней страха. Поначалу в комнатах попеременно гас свет, окна запотевали в мороз, а потом в углу спальни вырос мерзкий черный грибок. Аня помешалась на дезинфекции и проветривании, но запах гари будто преследовал ее, вызывая тошноту, вгоняя в депрессию. Родственники списывали ее нервозность на сессию, экзамены, пересдачи. Аня выглядела совсем раскисшей, вздрагивающей после каждого шороха. Окна с наступлением сумерек зашторивались наглухо до позднего рассвета. Темноты и тишины она избегала всеми средствами: бра над подушкой, гомон сериала, музыка в наушниках. По улицам ходила в толпе. По ступеням бежала, разговаривая с кем-нибудь по телефону. И все же ужасы словно лезли из ее мыслей наружу: стекали каплями со стен, парили седыми лентами в полумраке. Скреблись в стекло, под плинтусом, коготками перебирали вешалки в шкафу.

Нашествие страхов усиливалось, смыкало присутствие, растягивая тросы терпения до тонких нитей. И вот вкрадчивому предчувствию наступил конец. Шестнадцатого января обрушилось сообщение брата: «Бабушка в больнице. Приступ».

Аню в Сажной не пустила мама. Дочери оставалось сдать два экзамена. После обмороков и истерик перед зеркалом, ее не рискнули беспокоить. Аню заставили посещать психолога, пока мама слушала прогнозы врачей и дежурила у палаты бабушки: старушка лежала под капельницами и бредила о пожаре. Спустя четыре дня после приступа мама перевела бабушку в больницу Воронежа.

***

– Витя отказывается приезжать. Мне из школы звонили. – Мама ходила вдоль кухонного стола, сжимая смартфон. – К Толе не дозвонюсь! Нужно ехать.

– В Сажной? – Аня опустила вилку, с трудом проглатывая вязкую кашу. – А бабушка? Кто к ней будет ходить?

– Вы. Тимофей знает, какие лекарства брать.

– Она не в себе. Эти крики.

Аня изобразила неподдельный ужас, но мама продолжала задумчивый шаг. Кухня двигалась вслед за ней – зеленая ширма: вправо-влево, шурх-шурх. А за окнами падал снег.

– Витя несовершеннолетний. Он не может у друга жить. Не хватало, чтобы его в приют отправили!

– Мама, не езди туда, умоляю!

Нина хотела повысить голос, но при взгляде на бескровное лицо дочери осеклась. Аня только два дня как ужинала, обмороки прекратились.

– Анюта, милая, побережем нервы. – Погладила ее по распущенным волосам, обняла. – Ничего с бабушкой не случится. Она под присмотром врачей. Проходит курс лечения.

Аня смотрела на маму с невысказанной болью. Ей так хотелось, чтобы она услышала, почему в Сажной нельзя ни ногой, но предупреждение о монстрах из дыма казалось сказкой, как в историях Дины на ночь: «Вспоминая то, что мерещится – кличешь в дом».

– Я поеду. – Аня втянула грудью воздух. – Почему нет, ну? У меня завтра последний экзамен. Я вечером, на поезде.

– Исключено, – мама обхватила себя руками, прилипнув спиной к стене.

За последнюю неделю она похудела от усталости и волнения, и горчичного цвета платье отливало болотной зеленью. Аня настаивала:

– Ты ведь не сможешь там долго пробыть. Ну два-три дня? А Витя упрется, знаешь. Еще и его день рождения, друзья. Я могу там две недели побыть. Легко. Спокойно. – Аня закашлялась от оскомины собственного вранья – ничего легкого. И спокойного. – По рукам? Он ведь на меня обижен. Я помирюсь с ним, он приедет сюда. А? – Она насильно втолкнула в себя вилку с кашей. – Хорошо придумано? Я все исправлю. – Аня жевала без аппетита и нервозно косилась на седеющий город. – Мы поладим.

Мама с подозрением слушала дочь, пальцем потирая дисплей телефона.

– Аня, не думаю, что это хорошая идея. Я старше, я поговорю с учителями.

– Позвони им. Если что случится с бабушкой?! – воскликнула Аня, заламывая руки. – Она ведь только тебя узнает. С врачами ты договаривалась. – Аня уставилась в одну точку, бледнея от мысли: – А если она… Я ведь не смогу… Только не похороны.

И это подействовало.

Аня утешала мать, что остаться рядом с бабушкой – разумно, исключительно правильно. Аня почти ровесница брату. Они вместе выросли. Вопрос только в решительности, в желании найти компромисс. Приедет дядя Толя, и Аня не позволит ему напиваться до чертиков, потушит любой скандал. Она будет звонить каждый день. Близилась ночь, маму подкосили хлопоты последних дней. Доводы сработали.

Свет опять пустился в прятки.

Двадцать второго января Аня отправилась в Сажной.

## Глава 8. Монстр

Куцая стрелка настенных часов неисправно подрагивала возле тройки. Витя сверился с наручным циферблатом. Часы в классе опаздывали на двадцать минут, превращая день в один бесконечный урок.

Доска на стене отличалась безукоризненной чистотой. Неудивительно. Сегодня дежурили сестры Евлаховы – Ксюша и Алена – активистки школы и звезды местной самодеятельности. В школе единой формой считались синие пиджаки с эмблемой, которые сестры обкалывали яркими брошами, булавками и значками. Они носили юбки с завышенной талией, полупрозрачные блузки или короткие свитера. Ногти неизменно заострялись, пальцы серебрились кольцами, а волосы гладко стелились по спине. Их подружки напоминали клонов.

На первой парте сидела самая наглая из Евлаховых, Ксюша. Она уничтожала Витю брезгливым взглядом, в то время как он в тысячный раз мысленно клеймил ее низкорослой пиявкой с губами клоуна и поросячьими глазками.

– В субботу мы узнавали цены, – сообщила Ксюша, осматривая лица уставших одноклассников. Парни слова пропускали мимо ушей, глазея в прореху между пуговицами на ее рубашке. – ХАММЕР от трех тысяч. Это только прокат, без бантов.

Витя негодующе оглянулся на класс. Сутулые фигуры школьников тонули в бледной серости огромных окон. Ни звука возражения. «Теперь им лимузин приспичило. ХАММЕР в бантах?» Витя озадаченно поерзал на стуле, нечаянно зацепив стенд прав и обязанностей учащихся. Ксюша пришпилила его взглядом к стене.

– А сколько уже в складчине? – спросил Даня Сахно, вяло перекидывая мощный вес тела вправо.

Ребята уже порядком устали от нудной летучки, затеянной сестрами. Алена Евлахова оккупировала учительский стол. Золотые кудри скрывали часть лица, но вот она приосанилась, в упор посмотрела на Витю:

– Должно быть сто восемь тысяч. Если бы некто не игнорировал взносы.

Все шестнадцать человек одноклассников вопросительно уставились на Витю. Публичное бичевание. Он вернулся к отрешенному наблюдению за минутной стрелкой. Три часа дня. «Гриша уже лопает котлеты… Бабушка собиралась жарить чебуреки».

– Рудень, ты сдавал в последний раз в октябре, – выцепила его из мечтательного маршрута претенциозная фраза.

Витя посмотрел на Алену, невозмутимо скребущую его взглядом.

– Я не приду на выпускной вечер. Я предупреждал в сентябре.

– Ага. – Ксюша закатила глаза под лоб. – Но есть другие взносы: на букеты учителям, – загибала она острые пальцы, – на подарок школе. Праздники. Последний звонок, экзамены. А ремонт?

– Еще четверть впереди. Я сдал три тысячи. Этого пока мало?

– Если бы ты немного касался жизни класса и школы, то знал бы ответ: мало. – Алена встала и проникновенно обратилась к классу, как к суду присяжных: – Всегда кто-то выезжает за чужой счет.

– Я не выезжаю! – вспылил Витя. – Просто, почему нет предела?

– Потому что цены беспредельные! – Ксюша заболтала голыми ногами, бросая иронические взгляды на одноклассников. – Бесплатно из Ямска привезут дырку от бублика. Поспрашивай, какие взносы в гимназиях.

– Мы не гимназия, – напомнила едко мощная Лика Савчук.

Хоть кто-то. Витя расправил плечи, возмущение старосты его немного приободрило.

– Должна быть хоть мизерная отчетность, – поддержал. – На что вообще копим? Мы слышим только: «это уродство», «это туфта».

– Хочешь заняться сборами? – напустилась Ксюша, замирая горгульей. – Пожалуйста. Узнавай, сравнивай, закупай. Прими хоть раз участие в жизни класса.

– Я принимаю, что не так? Сейчас нет денег.

– На покупку ноутбука деньги нашлись. А ремонт класса без тебя сделается?

Все в классе ходили кто с планшетами, кто с ноутбуками, но именно его бюджетный «трансформер» раздраконил Евлаховых до посинения. Их бы взбесила любая его обновка. Заискивай – либо отбивайся.

– Сейчас не могу, – уперся Витя.

– Я тоже не могу, – растянул лыбу Коля Бардаш.

И тут же понеслась волна:

– И я!

– И у меня нет денег.

– Я на лыжи коплю.

– Куда лыжи навострил?

Пляску выкриков и хохота пресек осуждающий голос отличницы Даши Муравьевой:

– У него бабушка в больнице.

За Витю неожиданно вступился и Даня Сахно, парень Ксюши. Алена вспылила, утрачивая контроль над ситуацией:

– А у меня мама после операции! И что? Что? Я разве подвожу остальных? Среди нас мажоров нет. У многих родители на заработках. Есть обязательства.

Витя спрятал ноутбук в рюкзак, впервые стыдясь подарка, на который копил последний год. Покупка стала возможной, потому что крестная добавила недостающие шесть тысяч. Обычно они ехали в Ямск и покупали вещи, а сейчас тетя впервые дала деньги. Он гордился оказанным доверием. Ему даже совестно стало за обман о переезде.

– Я донесу долг с вычетом растрат на выпускной вечер. Вы можете посчитать отдельно?

Ксюшу перекосило. Если тебя не заставили стыдиться – ты победил, правда, временно, ведь Евлаховых тоже изматывает грызня.

– Мы не вынуждаем тебя выплатить сумму сразу, – примирительно начала Алена. Она твердила, что будет поступать на банковского служащего, потому что у нее «природное обаяние». Витя подсознательно выискивал его в клыкастой улыбке Алены. – Ежемесячные взносы. Устраивает? Пойми, никому не хочется, чтобы ты отстранялся от дела.

Одноклассники притихли сплоченной стаей. Витя помалкивал. Классное собрание напоминало сходку сицилийской мафии. Джонни, не отстраняйся от дела, дружок. За должок – чи-ирк по горлу.

Ксюша поддерживала сестру:

– Мы ведь помним, твоя мама всегда помогала в организации мероприятий.

– Прикрывала твои прогулы.

Он зло сверкнул глазами.

– Я болел.

Иногда ему казалось, что он способен на убийство. Витя взглянул на наручные часы. Есть хотелось ужасно, а видеть одноклассников – нет. Когда он поднял взгляд, напротив парты уже стояла Алена. Торчащие завитки русых волос, бездонные глаза и губы в темно-коричневой помаде. Сверстники называли ее Русалкой. Витя не понимал такой лояльности. Ксюша-Бэйба и Русалка? Самовлюбленные оторвы – в самую точку. Но мужской контингент сох по этим выскочкам, над его претензиями пошучивая: «голубок». В десятом и девятом классах учились еще две родственницы Евлаховых. Популяция мозгоклюек. Гриша называл их сестрами Картошьян, высмеивая еженедельные фото Евлаховых с картошкой фри.

– Можем попросить Альбертину позвонить твоему отцу. – Ксюша невинно хлопнула пушистыми ресницами. – Пусть его напрягут, он ведь не лишен прав?

– Не надо ему звонить, – рявкнул Витя, глядя исподлобья.

Одноклассники пялились. Он редко проявлял агрессию, и все затаенно ожидали экшн.

– Мы понимаем, – с напускным сочувствием дожимала Алена. – Полусирота. Отец спился. Мы ведь не изверги. – Ее взгляд скользнул по его рюкзаку. – Продай ноутбук, займи. Сычев зовет тебя на работу в автосервис. Каждый месяц. Ты же не надеешься, что деньги Вики покроют твой долг?

Витя сжал кулаки, поднялся – Алена отшатнулась в испуге. Голоса стихли. Его рукоприкладству обрадовались бы многие, особенно если в лицо и с кровищей. О здоровье сестер мало переживали. Витя осмотрелся, и сделал то, что в таких случаях просила делать мама, – ушел. За чтением любимых детективов она часто рассуждала: «Как бы женщина не злила мужчину, у него всегда есть возможность уйти. У всех есть возможность уйти оттуда, где плохо. Если человек распускает руки, победила слабость проявить жестокость и власть. Самоутвердится за счет силы».

Витя шел по пустому двору школы, размышляя, почему мама делала такие выводы? Почему ее волновал факт жестокости? Она подвергалась насилию? Тоже ушла оттуда, где было плохо, боясь выплеснуть гнев кулаками? Он бы вмазал паре-тройке человек в классе, а Евлаховых стер бы в порошок. Витя мотнул головой. Нет. Не для этого он три года лупил грушу. Важно видеть линию обороны, не марать свою правоту.

– Привет! – остановил его звонкий оклик.

С лавки за столовой поднялась Аня. В красном пуховике и с рюкзаком в руках, она будто вчера сбежала на автобус. И как он ее не заметил?

– Что с бабушкой? – спросил, холодея от страха.

Аня вздохнула, грустным взглядом ему отвечая: «Крепись». И вслух произнесла:

– По-прежнему слаба, бредит.

Витя умолк в заторможенном состоянии принятия бед. Аня участливо всматривалась в его лицо. Ожидала слёз? Объяснений? Катись в комфорт, проныра.

– Не рад? – спросила Аня, заведомо зная ответ. – Я без ключа. Пришла к тебе, но провели к директору. Увы. Есть разговор.

Они шли домой по битым тротуарам. Витя преимущественно молчал, иногда гримасничал, пока она рассказывала, что с одиноким проживанием дела плохи. Учителя позвонят отцу, рано или поздно его вызовут. Нужно уезжать, или (на чем она настаивала) потерпеть ее недельку-другую. Витя неохотно принимал аргументы. В пути сочувствие сестры обрастало колючей оградой: она списывала весь его негатив на свой счет. Не зная предыстории дня, очевидно, решила, что брат смертельно на нее обижен, но больше не извинялась. Витя всегда пропускал тот момент, после которого ее защита становилась нападением.

День выдался морозным. Минус пятнадцать, еще и ветер оскалился с севера. Небо грозило штормовым снегопадом. Остаток пути они преодолели без слов.

От калитки до порога их сопровождали два бездомных кота. Витя считал их бездомными, но, вероятно, полосатые всего лишь прибились на время. Так уже случалось, особенно, когда в загуле орала соседская кошка.

– Давно они здесь? – спросила Аня, пытаясь подобраться к рыжему.

– Недели две.

Коты нагло мяукали, и Витя впустил их на веранду. Там стояли миски с водой, блюдца с остатками гречневой каши. Отрезы дедовой дубленки в картонных ящиках ворсились комками шерсти.

– Она разрешила? – удивилась Аня, помня, что кошачьи всегда обитали вне дома: в летней кухне, в сарае, на чердаке.

Бабушка страдала аллергией. Витя больше других скучал по мурлычущим питомцам.

– Пусть поживут пока здесь. Перед приездом я уберу.

Он закрепил слова настойчивым взглядом.

– Ты слабо представляешь состояние бабушки. – Аня уныло наблюдала за усатыми. – Ей и дела нет до котов и всего дома. Она твердит, что гиены ада вернутся ее мучить.

***

За обеденным столом обсуждались перепады напряжения и частые отключения электричества. Ветер трепал вещи Купчихи на веревке вдоль сада. Шторы воровато шевелил сквозняк. В сравнении с декабрем в доме заметно похолодало. Топили слабо. Аня жалела вслух, что камин между спальнями и залом играет роль декоративного. Разжечь его Витя на противность отказывался. Он скормил остатки консервы котам и заварил чай.

– Я хотел на выходных навестить бабушку.

Струйки дыма вились над кружками. Аня грела замерзшие ладони о горячий фаянс.

– Не самая лучшая идея, – призналась. – Она воспринимает маму пятнадцатилетней. Нас в ее мире еще нет.

– Она… сходит с ума? – Витя замер с печеньем у рта. Ему не говорили, что бабушка настолько ослабла. – Это поправимо?

Ответом послужил требовательный вопрос:

– Вить, что тут стряслось?

– Ничего.

– Витя…

– Будешь опять шантажировать отцом? Достали! – Он впечатал кружку в стол. – Вызывай!

– А почему бы дяде не приехать? Его мать в больнице. Сын-подросток себе предоставлен. И здесь завелась какая-то… дьявольщина. – Аня притихла в уголке дивана. – Я бы позвала.

– Тогда и твою маму позовем? Ты приехала, потому что за нее испугалась?

Он почувствовал себя предателем. Он не желал зла крестной, но безразличие сестры просто выводило из себя.

Аня молчала, обидчиво поглядывая на дверь. Ее огорчение рассеяло злость, на душе сделалось мерзко.

– Тогда она задержалась где-то, – начал вспоминать нехотя, с трудом преодолевая блокпосты памяти. – Вроде как в восемь ее видели у магазина. Домой бабушка пришла в десятом часу, чем-то ужасно озадаченная. Она была такая… взвинченная. Себе на уме. Я задавал вопросы, но она молча выворачивала ящики в комоде. Я впервые видел ее такой… такой агрессивной. – Они с сестрой переглянулись. Оба уже подозревали в чем дело, но не решались озвучить нелепость вслух. – А потом она начала раскидывать вещи в чулане. Что-то искала. Перевернула книги на стеллаже. Там хранятся вещи мамы, в шкатулке под комодом. Из тех, что отец не успел сжечь. Документы, украшения. Бабушка вывернула шкатулку.

– Зачем?

– Она искала какую-то фотографию. Я забрал шкатулку и прокричал, что вещи мамы принадлежат мне. Я не понимал, что ей вздумалось творить. Бабушка просто помешалась, твердила грозно: «клевета», «наговоры». Сказала, что в этом доме ничего моего нет.

Витя стыдливо склонил голову. Его чай остывал, недоеденное печенье лежало у сжатой в кулак руки. После смерти деда бабушка любую претензию крыла фразой «мой дом».

– Я собрал вещи мамы в рюкзак, ушел заночевать к Грише. Она не отвлеклась – рылась в чулане. – Вздох вырвался как-то сам собой. Витя опять шел по темной улице, подстегиваемый предчувствием беды. Когда мама умирала в том овраге, даже сердце не екнуло. Он винил себя. Он должен был почувствовать, забеспокоится. Рыбачил и грезил о новом велике, а она лежала там испуганная, беспомощная. Совсем одна. – Утром я немного поостыл, вернулся… – Витя осекся, мыслями возвращаясь на тихий порог кухни. – В доме горел свет. Везде. Во всех комнатах. Пахло гарью – я испугался, что бабушка сожгла документы. А потом в ее спальне… в углу… Она сидела так неестественно, еле дышала. И ее руки… пальцы были разбиты в кровь.

Аня отняла ладонь ото рта:

– Она что-то говорила?

Витя мотнул головой.

– Я вызвал скорую, но меня предупредили, что приедут спустя час, не раньше: машина застряла. Я побежал к соседу через дорогу. К Демиденко, слесарю, помнишь? Мы ее подняли. Подол платья был мокрым, и Демиденко уперся, что в машину не пустит. Пока я постелил на сиденья одеяла, она заговорила бессвязно о костях. Мороз немного ее оживил, но она нас не узнавала. Кричала: «Где мои дети? Где Толечка?» – Голос предательски слаб, приходилось заставлять себя говорить: – Мы соврали, что отвезем ее к детям. На полпути бабушка потеряла сознание. Мама, наверное, тебе рассказывала.

Ломография памяти багровела. Он больше не хотел вспоминать.

– В общих чертах, да.

– Тут действительно творится чертовщина. Уже давно. Очень. Считаешь, мне и впрямь уехать? – серьезно допустил он.

– Этот кошмар не имеет границ.

Витя совсем растерялся.

– Да. Мы в опасности. – Сокрушаясь, сестра потянулась к кружке. – Сбежать не вышло. Эти твари словно выползают из головы. Они преследуют, преследуют. Просто преследуют. И даже в отражении. Я к психологу ходила. А я не параноик! – взбунтовалась громко.

– А вдруг?..

– Я здорова! Я мыслю ясно.

– Все больные так говорят. Со стороны…

– То есть они больше не появлялись? – разгневалась. – Вся эта гадость? Как он там говорил… этот, – крутила она пальцем, – Байчурин?..

– Могрость? – Витя даже оглянулся, будто изрек заклятие. – Как-то так. Кажется.

– Эта могрость. Бабушку довела не она? Скажи?

Витя помалкивал. Он живо помнил безумие в старческих глазах и гнойные потеки на стеклах.

– Ты ведь думал о том происшествии у кладбища. И о запахе гари. И о странных смертях в Сажном. Думал?

– А что с того? – взбесился Витя. – Допусти, что мы умом повредились. Ань? Наследственное заболевание или… Ой, кто нам поверит?

– Сторож. Байчурин.

Витя укрылся за скрещенными руками.

– Нет.

– Ты говорил с ним?

– Нет.

– Мы должны с ним встретиться.

– Нет!

Он поднялся. Аня вскочила следом, опрокидывая кружку.

– Байчурин может взболтнуть еще о кладбище и призраках. А иначе, Вить, ты хочешь, чтобы мы свихнулись? По очереди? Все?

Витя шел в свою комнату, игнорируя ее крики.

– Как ты можешь? Тебе побоку? Ты обвиняешь, а самому нет дела до меня? Всех нас! Ну иди! Прячься! Трус!

Дверь заглушила обвинения сестры. Витя включил ноутбук, открыл браузер. Он нацепил наушники, врубил инди-рок и принялся вновь просматривать знакомые вкладки. В своих неумелых поисках он ушел от сатанинских культов к общей психиатрии. Остатки логики указывали на то, что у них с сестрой случились коллективные галлюцинации. За последний месяц он содрогался в ночи не единожды, но только от кошмаров. Наяву ему ничего не мерещилось, никто его не преследовал.

Спустя час в доме утвердился полумрак. Экран источал усыпляющее свечение. Голова раскалывалась от музыки, он снял наушники. За окном лешим свистел ветер. Витя принял душ и залез в постель.

Тепло возвращалось медленно, но одеяло служило защитой. Словно в детстве. Когда ему было тошно, он вспоминал детство: моменты, в которых верилось, что одеяло – щит от монстров, а связанный мамой жилет – кольчуга богатыря. Как бы он не сердился, ему было спокойнее от присутствия в доме сестры, неравнодушного человека. С другой стороны, боязнь за нее подрывала спокойствие.

Родной дом ему казался проклятым. Но ужас не леденил кровь. Его сокровенный страх воплотился два года назад и обесточил фобии, разладил чувства. Он даже не помнил, когда в последний раз искренне радовался. Витя потер глаза. Пожалуй, когда они планировали поездку на море. Он возмущался, что мама отказывается учиться плавать, а она – что он стесняется танцевать. Это был целый конфликт в комических действиях, который завершился спустя неделю: Вика предложила танцевать вальс на последнем звонке. Ее партнер слег с ангиной. Витя сжал кулак на лбу. Перед глазами стоял майский день. Репетиция последнего звонка, черноглазая Вика в воздушном лиловом платье: «Эй Руднев, бросай подпирать стену. Ну же, ты наблюдал. Полный оборот в два такта. – Она шутливо кружилась с поднятой рукой. – Раз-два-три. Раз-два-три. Все девчонки влюбятся. Соглашайся, теска. Музыка и эйфория».

Он неправильно расценил ее предложение. Слишком раздул мечты в воображении, навыдумывал. Вика жила общением, а ему не верилось, что она улыбается ему просто так, шутит с ним просто так, откровенничает просто так. Просто так. Дружески. Как с забавным приятелем – с человеком, который на ее ответ озлобленному физику: «Переписчик однажды попытался опросить меня», единственный продолжил цитату: «Я съел его печень с бобами и хорошим кьянти»[2].

Просто друг. Не верилось, и не хотелось верить.

Уснуть долго не получалось. Витя лежал на кровати, вслушиваясь в тишину комнат. Он спал в доме третьи сутки, намеренно запуская котов на веранду, включая свет, телевизор, ноутбук. Но сегодня он впервые за неделю засыпал в темноте. А приговором хладнокровию стала полная бессонница. Витя включил бра у кровати, открыл роман Воннегута. Чтение уняло тревоги, его сморил сон.

Удар вышиб из сна, словно фура без тормозов – легковушку. Витя вздрогнул, осмотрелся. Комната чернела темнотой. Холод смыкал коченеющий. Он потянулся к бра – свет не зажегся. Тревога заискрилась по нервам, кольнула пальцы. Опустить ноги на пол виделось пыткой.

Справа на стене синел прямоугольник окна. Тюлевая занавеска покачивалась. Казалось, кто-то таится за ней, подглядывает. Но одиночный стук в дверь захватил в ловушку внимание. Витя вновь дернул за шнурок бра. Безуспешно. Удар повторился, словно биение крыльев птицы. А затем раздалось царапанье. «Коты, – мелькнула догадка. – Анька впустила».

– Аня! – позвал Витя, озираясь.

Царапанье затихло, и ему вдруг стало нестерпимо жутко. Витя прикусил щеку, но кошмар не прервался. Он не спал. Все происходило наяву. Звать сестру уже не получалось: голос немел где-то в горле. В полумраке комнаты очертания двери приобретали ползущие контуры. Витя поднялся и вздрогнул, у ног ощущая нечто щетинистое и скользкое. Последовал толчок в спину – и пол сотряс грохот. Витя заторможено осознал, что причина грохота – его падение.

Он закричал, точнее попытался: голосовые связки надрывались без единого звука. В нос ударил прогорклый смрад дыма. Дыхание свело, руки налились свинцом. На него набросилась тень. Хрупкая. Сутулая и костлявая. Он забил кулаками по воздуху, кромсая пальцами дым, безуспешно надрывая голосовые связки. Теперь тень хрипела из угла у окна, скреблась в приоткрытом шкафу. Позади зашелестели голоса. Витя занес кулак и на развороте что силы врезал им в пустоту, следующий удар пришелся в дверь, распахивая ее настежь. Витя сцепил зубы, кода боль взорвалась в кулаке, обездвижила руку. Новый толчок в спину откинул его на стену. Витя осел на пол.

Вспыхнул луч фонарика. Звуки комнаты стихли, угадывался только тихий голосок Ани: «Витя! Вить? Что там?» Аня стояла за диваном, водя лучом по потолку. За ее спиной от окна кралась призраком тень. Свет фонарика ударил ему в глаза. Аня оглушительно заверещала. Сыпались удары о стену, с комода падали вещи.

Витя безуспешно напрягал силы. «Не трожь! Не трожь! Не трожь ее!» – пульсировало в голове, но ноги будто парализовало, движения давались с трудом. Оцепенение спало. Его рука ударила по выключателю. Спальня ослепила светом. Аня, вжалась в угол, притихла мышью, жмурясь в полосе освещения.

– Цела? Ань? – приближался он к ней. Ее руки кровоточили ссадинами, пижама багровела разводами и рванными дырами. Сестра пугала его молчанием и отсутствующим взглядом. – Это я, – напомнил Витя, прикладывая руки к груди.

– Здесь был мужчина.

Аня недоверчиво осматривала его.

– Нет. Это я.

Витя приложил ладони к груди, остановился.

Аня схватила с пола фонарик, сжимая его оружием; поднялась, сделала робкий шаг навстречу, но тут ее взгляд пытливо нырнул за его спину. Комнату раскроил дикий вопль ужаса. Витя обернулся. Окно спальни зияло открытым – с подоконника скалилась тварь. Одноглазая, покатой спиной напоминающая гиену. Короткая морда, приплюснутый нос. На воспаленной коже плешивыми островками белела щетина, под черной гривой серели оголенные ребра. Витя моргнул, полагая, что тронулся рассудком. Вместо одной кожистой лапы спереди выступали кости предплечья: человеческого, с обвисшими кусками трупной ткани и ободранной кистью. На синюшном пальце желтел янтарем перстень.

Тварь вздыбилась, оскалилась, зашипела – и прыгнула с подоконника в ночь.

На мгновение сестра притихла, слабо пошатываясь от схлынувшего крика. Витя попытался приблизится к ней, но она зашлась истерикой, гоня прочь уже не тварь из кошмара, а собственный испуг.

– Закрой окно! – требовала панически. – Закрой окно! Закрой его!

В горячке волнения Витя словно задраивал люк. Аня безумно металась вдоль дивана, полосуя лучами тьму:

– Ты видел? Видел? Что это, Витя? Скажи, что это?!

Язык отказывался слушаться, во рту пересохло. Такое он видел впервые. Не померещилось. Не завитки дыма, иллюзии, тени в полумраке. Это была вполне осязаемый монстр. Полумертвая тварь с рукой женского трупа.

– Это была могрость? – шептала Аня, бессознательно светя фонариком по сторонам. – Бабушка видела монстра? Это он бабушку… Он! – Аня замерла. – Вдруг выключат свет?

Витя попытался ее обнять, присмирить, но сестра рванула на кухню параноиком.

– И фонари не горят. Ночь. Еще ночь? Который час? Где мой телефон?

После заполошных поисков Аня обнаружила смартфон в пуховике.

– Сто двенадцать не вызывает. Сети нет. – И опять застывшее выражение лица. – Вдруг свет выключат?

На веранде кричали коты. Аня тряслась от страха, загораживая дверь.

– Не ходи, Вить! – Повисла ребенком на руке. – Я тебя умоляю.

Настолько беззащитной он старшую сестру видел впервые. Даже не представлял, что кто-либо способен вывести ее из закаленного Сажным равновесия.

Витя дернул ручку входной двери, щелкнул выключателем. Коты разбежались испуганно по веранде.

– Идите в дом, – приказал, по-дурацки выставив руку указателем.

«Сейчас я грохнусь», – подумал, устало потирая лицо. Веранда плыла перед глазами, руки казались чугунными.

Аня протестовала, шарахаясь от котов, как от демонов. Они побаивались ее выкриков, с подозрением обнюхивая стены и пол. Витя промыл ссадины на разбитом кулаке, смочил полотенце и вытер руки сестре. Аня стояла в центре кухни, будто любой предмет ядовит. Витя уговорами вернул ее в зал, насильно усадил на диван.

– Где твои успокоительные?

Она замотала головой:

– Я не буду их пить. Я не сумасшедшая.

Витя притащил свое одеяло.

– Ладно, посидим вместе.

Умостился рядом. Пружины матраса поскрипывали петлями старой двери. Мама спала во сне беспокойно, он часто тревожно вслушивался в эти скрипы.

– Они не вернутся, – заверил сестру.

– Откуда ты знаешь? – доверчиво заглядывала ему в глаза Аня.

– Предчувствие. Четвертый час. Время близится к рассвету.

– День им побоку.

– Похоже. Но они сегодня не вернутся.

Серый кот с оцарапанным носом запрыгнул на диван, на руки к Вите. Начал тереться о шершавый рисунок его футболки.

– Но мы под охраной, Ань.

Аня зыркнула на него укоризненно, но потом поддалась мурчанию, присмирела и позволила рыжему коту свернутся у нее на коленях. Витя называл рыжего Цыпиком, сообщая, что тот любит грызть сырую картошку; объяснял: обычно коты дрались за территорию, а теперь удивительно присмирели. Аня погладила полосатую шерстку. Вместе с братом они привыкали к редкому моменту нарушенного запрета: сидели ночью со светом в окружении котов в святая святых – возле телевизора. Аня была готова поклясться, что бредит наяву.

– Вот бы ничего этого не видеть, – призналась. – Дом без бабушки – чужой.

– Не всматривайся в ночь, – шепнул ей Витя.

Разве они раздразнили чудовищ? Сорванный тюль не скрывал мутных стекол – окна наблюдали за измученными жильцами. Аня потупила задумчивый взгляд. Витю переполняло еще большее отчаяние.

– Завтра сходим к Байчурину. Прямо утром, – пообещал он мужественно. – Да. Только дождемся рассвета, сразу к нему отправимся.

В глазах сестры вспыхнул отблеск надежды, рассеивая его испуг. Сердце стало замедлять барабанный бой.

– Он ведь будет… дома? – переживала Аня. – В том доме?

– Будет, – улыбнулся ободряюще. – Мы успеем до завтрака.

Они сжали руки, словно их примутся разлучать. Витя начал сонно вспоминать сказки, которыми потчевала их на ночь мама: о княжнах и Тьме, о криничном чародее и смелом Рате. В решающей битве зло лопалось мыльным пузырем. Свет одолевал тьму. Сестра притихла, успокоилась. Ее голова сонно легла ему на плечо, и Витя впервые помимо вселенской обиды и скорби почувствовал ответственность за кого-то. Гриша всегда коверкал воспитательную фразу отца: «Взросление – это ответственность». Он даже не понимал своего счастья. Ему было позволено утешаться детством.

## Глава 9. Узел

Витя с Аней направлялись по улицам в сторону, противоположную школе. Взгляды сонных учеников атаковали недоумением. Близился восьмой час утра. Оттаявшие крыши роняли капель, а зарево рассвета на востоке грозило испепелить облака. Снег под ногами хрустел, щеки обжигал мороз. Обманчивая оттепель для конца января.

– Тебе нужно будет успеть на урок, – беспокоилась Аня. – Какой первый?

– Алгебра.

– Ёшкин кот! – сердилась. – Я же обещала директрисе: без прогулов. Как мы могли проспать? – От досады она чудаковато жестикулировала, будто незадачливый фокусник. – Я же заводила будильник. Заводила?

Витя поправил лямки рюкзака.

– Ничего, – успокаивал. – Опоздаю немного, с Верой Афанасьевной мы в ладах.

Веру Афанасьевну его слова огорошили бы. Она работала в школе больше сорока лет и называла его неудачи по математике своим наибольшим упущением. Призовые места в конкурсах, грамоты, а потом – тройки. Он хотел ей как-то признаться, что дело не в ней, не в глупом конфликте из-за олимпиады. Просто его амбиции где-то сломалось. В августовский знойный полдень. Два года назад.

К кладбищу они спускались нерешительно: то ускоряя, то замедляя шаг. Аня оглядывалась. Она надеялась увидеть прохожих, надеялась, что кто-то запомнит их спуск в заросли. По мере приближения к каменной ограде, решимость последних недель таяла. Что они скажут Байчурину? Он покрутит пальцем у виска? прогонит прочь?

У ворот стоял военный уазик. Аня немного успокоилась. Значит, дома. Они осторожно прошли вдоль могил, постучали в калитку. Лист тонкого профнастила пугающе задребезжал. Без ответа. Витя повернул ручку – и кладбищенскую тишину пронзил грозный лай собаки. На лай из дома раздался приказ:

– Тихо, Гром! Фу! Сядь!

Собака умолкла. Ребята немного отошли в сторону на случай, если овчарка бросится. Калитка отворилась. Байчурин стоял в камуфляжной куртке и джинсах. За спиной висело ружье. Лицо с трехдневной щетиной пряталось в капюшоне, как в монашеском клобуке. Появлению ребят он не обрадовался – хмуро спросил:

– Чего вам?

Овчарка за его сапогами принюхивалась к чужим запахам. Аня выступила вперед, догадываясь, что брат начнет разговор враждебно. Согласно предыстории, коммуникация у обоих хромала.

– Здравствуйте! – произнесла она приветливо, но тут же сникла под недовольным взглядом верзилы. – Меня зовут Аня, это мой брат – Витя.

– В курсе.

– Мы к вам по поводу того происшествия, – произнесла она полушепотом, поглядывая на пустую лужайку за оградой.

Солнце выжигало светом морозный пар. Сторож вскинул кустистые брови, осмотрел поочередного каждого.

– Насчет могрости. – Аня взглянула на брата, подпитываясь уверенностью. – Он… Она… Нечто преследует нас.

С минуту Байчурин прикидывал в уме, а не послать бы их восвояси за шуточки. За три года он прогнал от дома множество любопытных подростков, выслушал уйму дурацких вопросов о зомби и упырях. Эти двое его озадачили настырностью. Он рассудил, что выслушать будет резонным решением. Толкнул сапогом дребезжащую калитку в сторону.

– Проходите.

Каменный дом состоял из двух мрачных комнат: кухни и спальни. Гости воровато заглянула в спальню, где виднелись только заправленная кровать у затертого ковра и стол в ворохе бумаг. Стены серели побелкой. Мебели наблюдался минимум. В кухне искрились тающим инеем два окошка, вдоль дальнего от двери – стоял круглый стол и две новенькие табуретки. На столе чернели сковородка с яичницей и ломти ржаного хлеба. Кирпичная печь в углу полыхала дровами, накаляя эмалированный чайник до свиста.

Крашенные черным доски пола светлели потертостями. Обувь никто не снял, как и верхнюю одежду – только расстегнули молнии и сняли шапки. Байчурин сел за стол и буркнул-предложил кофе. Ребята отказались, рассматривая его бесцеремонно. Вблизи он походил на агрессивного социопата.

– Спасибо, что согласились нас выслушать, – улыбнулась Аня.

Она присела напротив Байчурина, пока Витя расчищал от дров себе место на лавке. Хозяин дома жевал завтрак, и Аня тактично отвлеклась на вид за окном. Кресты, надгробия. Вынужденная улыбка сползла с ее лица, но обратилась она вполне непринужденно:

– Вы в прошлый раз упоминали о могрости.

Аня бросила подначивающий взгляд на брата. Витя выдохнул:

– Мы не требуем помощи…

Она закивала, удерживая просящим взглядом внимание сторожа:

– …нам достаточно объяснения. Может, – она запнулась и повернулась спиной к окну, – может, вам что-либо известно об этой… этом безумии в Сажном?

Овчарка перестала обнюхивать оцепеневшего Витю и легла на живот у его ног, дыша открытым ртом и смотря в другую комнату. Только сейчас Аня заметила слепоту собаки – синевато-коричневые зрачки напоминали стеклянные шарики.

– И что случилось? – буркнул Байчурин с предвзятостью пограничника. Недоверие все еще сквозило в каждом его слове, в каждом взгляде.

– Эта мерзость преследует нас. – Аня сцепила руки на коленях. – Меня. Наша бабушка… Вы слышали?

– Слышал.

Чайник закипел. Байчурин сыпнул ложку гранул в эмалированную кружку и наполнил кипятком до краев. Запах крепкого кофе немного развеял гнетущую атмосферу.

– Мы видели какое-то существо, – признался Витя. – Одноглазое. Смахивает на гиену. На огромного пса. На гиену. Да, гиену. Но с рукой…

Витя сконфузился под скептическим взглядом кладбищенского сторожа.

– …человеческой, – завершила сбивчивую характеристику Аня. – Не рукой, а только костями руки. Костями мертвой руки. Трупа.

Аню от отвращения передернуло. Витя стянул шапку, взволнованно приглаживая волосы.

Байчурин смотрел на них с изучающим прищуром. Его сомнение медленно, но трансформировалось в тревогу.

– С рукой?

– Да. Женской. Кольцо на пальце.

– На фаланге, – уточнила Аня, потирая колечко на мизинце и поглядывая на руку Байчурина – на стальное кольцо-печатку в форме секиры.

В углу за лавкой стоял топор с высокой рукояткой и длинным лезвием. Скорее не топор для колки дров, а секира, как на печатке. Лесорубный топор. Байчурин задумчиво откусил сушку, издавая хруст движением мощной челюсти.

– И существо напало на кого?

– Бабушка бредит о псах с руками. Но у нее сотрясение и расстройство… временное. – Аня с трудом разомкнула ледяные пальцы. – Нечто залезло вчера ночью. В наш дом. Напало из темноты, из дыма. Я не знаю… – запнулась она в изрытых воспоминаний. – Кажется, это был мужчина.

Аня умолчала, что целилась в чужака, а ударяла в стену, что повсюду рычали тени-монстры.

– Женщина, – неожиданно поправил ее брат. – Костлявый, даже несколько девичий силуэт.

– Нет, я видела, – настаивала Аня. – Я посветила фонарем… – Исправилась: – Просветила его фонарем – он прыгнул. Лысый, с неподвижными шарами глаз. Как в тот раз, – она стрельнула взглядом за окно, – здесь. Оборвыш.

Аня поежилась от чудовищной близости могил. С этим местом у нее ассоциировались толпы восставших мертвецов.

Витя настаивал: в дом проникла костлявая ведьма. Развернулось пререкание с сестрой.

– А вы лекарства не принимаете? – встрял в спор Байчурин. – Таблетки? Алкоголь?

– Что?!

– А вдруг воры? – Он невозмутимо жевал сушку. – Бомжи какие?

– Насмехаетесь? – рассердился Витя. – Скажите, смешно вам? Нам угрожает опасность.

Байчурин отхлебнул кофе.

– Зря ты обобщаешь. Разве тебя преследуют? – спросил он с упреком Витю.

Витя впал в замешательство, хватая воздух в подборе аргументов.

– Я видел монстра, – вспоминал. – Он сидел на моем подоконнике. Монстр пробрался в комнату. Напал.

– Он приполз за ней, – преспокойно констатировал Байчурин. – Ты всего лишь возник на пути. Эта чума избирательна, слишком многолика.

– Избирательна? В смысле?

– Тебя она не тронет, не паникуй. – Байчурин вновь отхлебнул кофе и потянулся за сухарем в хлебнице, почесывая щетину. – А вот сестра твоя приглянулась. Это плохо.

Аню словно ужалили, тело затрясло от токсинов паники. «Плохо». Весь скучающий вид Байчурина говорил: и стоило так кипятится из-за зверюги с лапой трупа? Аня гневно повысила голос:

– То есть я одна? Одна приглянулась мертвякам? Так хотите сказать?

– Это не мертвецы.

– Ах, извиняюсь. Вы же всех тут знаете! – всплеснула руками в сторону окна, сдерживая себя от крика сарказмом. Зря она не прихватила успокоительные, хоть в пакет дыши. – Просветите тогда, что за гадость волочится по пятам?

– Вам говорил уже. Ее называют могростью.

Байчурин допил кофе и опечалился на выдохе: «О-хо-хо».

– Могростью? – допытывалась Аня. – Могростью. Ясно. Могростью? Что это означает? Кто она? Перевод? Что за название?

– Хотел бы я знать, – пожаловался Байчурин. Пес подошел к нему, и сторож потрепал загривок за желтым ошейником с кулоном-молнией в стразах. – Я думал, ты мне объяснишь, – повернулся он к Вите, впервые глядя на паренька без иронии.

Витя отупело уставился на Байчурина.

– Я?

– Ну да. Разве мать тебе не рассказывала?

– М-мама? – Витя мотнул отрицательно головой.

– Мне она скудно растолковала, – сетовал Байчурин. – В общих чертах…

– Она не могла ничего знать! – ополчилась Аня. – О таком она бы призналась. Это… чушь!

– Ага.

Байчурин вскинул брови и поджал губы. Их бурное удивление тяготило его.

Витя побагровел:

– Вы все выдумываете! Провокатор!

– Это же бред!

– Послушайте, – вздохнул обреченно Байчурин, потирая лоб, – я вас не звал. Думайте, что хотите.

Голоса стихли. Каждый переосмысливал свою историю. Байчурин сверился с наручными часами, намереваясь подняться.

– Хорошо! Допустим, – начала рассуждать Аня, останавливая его жестом. – Допустим, Дина знала о могрости. Возможно, подверглась нападениям. Возможно…

– Всему виной тромб! – вспылил Витя.

– Я ни на что не намекала. – Аня нервно била кулачком в ладонь. – Я пытаюсь понять… Ладно, когда она вам говорила об этой могрости?

Байчурин сник.

– После похорон Златы и Карины – моих племянницы и сестры. – Он вытаращился на свои неподвижные руки. – Пришла на третий день и начала расспрашивать о Злате: что вспоминала она о Сажном, о друзьях, о парне? Парне? Она ведь малышкой была.

– Четырнадцать лет, – напомнил Витя.

Байчурин толкнул его взглядом. Витя притих виновато.

– Она Грома очень любила. Больше, чем меня, уж поверьте, – усмехнулся Байчурин и опять потрепал за ухом пса. – Ошейник на него нацепила этот. Кормушки вешала, бездомных котов и собак подкармливала. О еноте мечтала. Выступала против браконьеров. Она хотела стать зоозащитником. – Улыбка дрогнула и погасла. – А так… Мы с сестрой редко перезванивались, – продолжил вспоминать. – Ответить ничего не мог – вспылил, мол, зачем спрашиваешь? Выгнал ее. Я запил, в драку влез, а она потом вытащила через связи Глотова. Оставила мне фотографию. – Байчурин ушел в спальню. Вернувшись спустя минуты две, он показал снимок: Дина на белом фоне позировала анфас. Со снимка она смотрела юной девушкой. Лет семнадцать-восемнадцать. Медовые волосы ниже плеч, зеленый сарафан в тон радужки глаз. На обратной стороне убористым почерком Дины чернела надпись: «Ad bestias!»[3].

– Я уже встречала эту надпись. – Аня водила пальцем по буквам. – Не помню…

Байчурин раздраженно перевернул фотографию.

– Вот, – ткнул он пальцем на девичью шею. Ниже яремной впадины белела серебром подвеска размером с рублевую монету – две половины лица: гладкое и сморщенное. – Я хоронил племянницу в этом украшении. А твоя мать уверяла, что вещица – ее: украдена, мол, год назад.

Витя кивнул:

– «Жизнь и смерть». Мама именовала подвеску темницей грехов. Этот кулон – подарок родителей. Позади него зеркальная дверца с разинутой пастью. Он пугал меня – я порвал цепочку, и мама перестала носить. Сомневаюсь, что кулон уникален.

– Я так же рассудил. – Байчурин спрятал фотографию во внутренний карман куртки. – Да и чего она ожидала? Что я раскопаю могилу и верну эту безделушку?

– А мама?

Байчурин озлобился:

– Она заявила, что Карину и Злату убили.

– Кто?

– Могрость. Так и сказала: «Могрость». Я ее выставил за дверь.

Аня с Витей переглянулись.

– Но потом вы поверили ее словам? – осторожно уточнила Аня.

– Могилу Златы разрыли. Сволочи. Венки разбросали, холм разрушили. Я решил задержаться в Сажном, присмотреть за могилой. Тут и начались набеги зверюг плешивых: то с пальцами, то с челюстью, то с глазом человеческого трупа, конечностью какой. Соседи жаловались, что я жгу костры во дворе. Здесь немного ослеп народ. Костры жгут – и точка. Ага, как же. Дым приходил с туманами, иногда и в солнце стелился. Объявилась Дина и посоветовала мне перебраться к кладбищу. Предупредила, что иначе монстры – она их войнугами называла – соседей доведут до психушки. Я вначале – в штыки, но потом пораскинул мозгами. Мне кухня у того дома, где они… в общем, не мог я смотреть на те стены. Собрал их вещи, этот домик купил. – Он посмотрел на косую печку. – Считай задаром купил. Тысяч пятнадцать, уже и не помню точно. Меня все в дуралеи записали. Знали бы в Сажном, что безопаснее этого места нет.

– Почему? – опешила Аня.

– Сюда той гадости путь закрыт. За кладбищенскую ограду.

Витя насупился:

– Странно.

– Твою мать такое не удивляло. Она приходила сюда посидеть в тишине. Ей тоже мерещилось всякое, особенно по ночам.

Витя сидел бледный, слушая через силу. В голове Ани круговоротом неслись воспоминания. Дина была замкнутой, строгой, слишком скрытной порой, – но утаивать подобное сумасшествие?

– Что Дина рассказывала о могрости? Или о войнугах?

Байчурин хмыкнул:

– Толком – ничего. Это марево обминает скорбящих людей. Кладбища, траур для могрости – яд. Другое дело, когда ненависть. Когда месть. Зависть. А обиды и вовсе, что мясцо волку. Она не заполучила моих девочек, – взгляд Байчурина сверкнул затаенной злобой, – а потому рылась с голоду.

Аня боялась звук подать, но с усилием напомнила ему:

– Ей же не пробраться к могилам.

– Ей – нет. – Байчурин помрачнел. – Чем бы она не была, ей к усопшим не подобраться. Но вот прислуге ее, уродцам человеческим, запросто. Взял лопату, да копай кладбищенскую земельку. Убивать могрости не по силам. Преследовать, изводить, доводить до безумия. К смерти Златы и Карины приложил руку местный. Сестра бы не закрыла заслонки, – настаивал Байчурин, – они бы не легли спать с забитой печкой. А я предупреждал, – оправдывался он, – просил уехать. Но сестра меня обвиняла, не хотела продавать дом отца, бросать его могилу. Зачем только я затеял продажу того дома? – Байчурин сцепил ладони на поседевшей голове. – Они бы не приехали.

– Вы выросли в Сажном? – с подозрением спросила Аня.

Байчурин опомнился от скорби, напряженно ответил:

– Нет. Отец приезжий.

– А его дом?..

– На камни разобрали. Участок соседи выкупили под огород.

– Он рядом с коттеджами стоял, – объяснил Витя. – В переулке.

Байчурин убежденно настаивал:

– Смерти здесь неслучайны. Только за последний год – два утопленника в озере, в лесу повесились четверо местных, а жители знай твердят, что «непутевые», «пьянчужки». Теперь новые жертвы: школьница и продавщица из «Шико».

– Вика и Таня, – отстраненно проговорила Аня.

– Их оставили замерзать, истекать кровью.

Витя подался вперед, весь обратившись в слух.

– Вы считаете, их убили?

Собака поскуливала возле стола.

– Гром, тише. Ты ел. Что? На, – Байчурин бросил кусок сухаря, и овчарка принялась грызть хлеб. – А ты нет? – ответил он Вите. – Как твоя одноклассница очутилась под мостом? Пошла прогуляться? Куда? В мороз за три километра?

Аня помнила разбросанные венки на могиле Тани, но в голове не укладывалось, что в Сажном рыщет убийца. Убийцы? Собака хрустела сухарем на всю кухню.

– Выходит, могрости кхм… прислуживают?

– Выходит. – Байчурин отвел взгляд в угол лавки. – Нечи. – И поспешил добавить: – Так Дина их называла.

– Вы видели здесь кого-нибудь? – спросила Аня, опять скользя робким взглядом по заснеженным надгробиям. – Кого-то из жителей? По ночам?

– Много, кто ходит сюда. Вы удивитесь даже. Люди скорбят. Скорбь как защита – слабое утешение. Я разок только видел одного, вроде как паренька или мужичка худого. Темнело уже, а он все шатался по кладбищу. Накануне Нового года. Угу. – Байчурин закивал воспоминаниям. – Я решил: псих какой. У меня нервы ни к черту – пальнул в воздух, он и дал деру. Иногда на окраине, что от левады, нахожу следы шин. Только за руку поганца схватить трудно. Я да Гром. И эти твари следят из дыма.

– А дым он?..

– У Дины версия имелась. Достаточно одной тлеющей ветки для непроглядных туманов.

– Ветки чего?

– Твоя тетя не пояснила. Чего-чего? Тополя? Елки? Не помню. Кора или куст какой? Неч это растение зажжет вблизи толпы – могрость себе жертву отыщет. Яд гари потом мозги скручивает: мерещится всякое. Часто люди не выдерживают.

– С ума сходят? – мнительно поглядывала на руки Аня.

– И того хуже.

У Вити зазвонил мобильник. Он взглянул на экран.

– Альбертина, – пояснил, нажимая на сброс. Пока он набирал сообщение, в комнате хранилось гробовое молчание. – Пора идти.

Они с сестрой поднялись.

– Спасибо, что согласились на разговор. – Аня неловко топталась на пороге. Она хотела еще столько всего спросить. – Вы поделились своим горем. Мы соболезнуем.

– Не надо, – вдруг пробасил Байчурин. – Я здесь откровенничал не для облегчения души. Ты приехала, – он в упор посмотрел на Аню, – и эта погань опять охотится. – Он рассматривал ее с подозрением, выискивая причину, пагубную особенность. – Что ей так нужно от тебя? – спросил неприязненно.

Аня тихим голосом заверила:

– Даже представить боюсь.

– Отойдите! – Витя угрожающе выступил вперед сестры.

Овчарка зарычала. Байчурин не спешил освобождать проход.

– Поразмыслить вам есть над чем. Если вы скрываете…

– Мы не скрываем, – мотала головой Аня, сдерживая брата от замашек. – Ничего не скрываем. Мы сами хотим знать.

Витя порывался оттолкнуть Байчурина, но ноги не двигались под его угрожающим взглядом.

– Вы поможете мне выследить убийцу. – Байчурин вонзил взгляд в растерянного Витю: – Мы в одном узле. Только бы подобраться к нему. Понял? Подобраться раньше, чем твою сестру укроют надгробием.

Витя сцепил кулаки:

– Не дождетесь!

– Надеюсь, – заговором произнес Байчурин, делая шаг в сторону.

«Ничему не удивляться, помните?» – крикнул он вдогонку испуганным ребятам.

Аня обернулась, выходя за ограду. Тетина присказка. Если встретишь чудовище – не удивляйся. Не выдавай страха. Пусть вьется стороной лихо.

## Глава 10. Морок

В прадавние времена сотворилось лихо. Оно проникло из дремучего леса в тихое поселение, когда охотники ступили в места доселе неизвестные смертным. Стрелы их потревожили запертые терновником чащи. Пробудилось древнее зло.

Вначале один из жителей исчезал раз в год, потом – раз в три месяца. И вот наступил момент, когда непроглядный Морок принялся утаскивать жертв ежедневно. Мороком жители прозвали кровожадных чудовищ, настоящих лиц которых никто не видел, оттого как был Морок древним оборотнем – с тысячей чужих личин.

Вокруг селения сомкнулось безвременье. Монстры Морока посеяли ужасы. Жители бездействовали, отрекаясь от похищенных односельчан и боясь вызвать гнев Морока на себя. Они не решались бороться с ним, глухо запираясь в домах, наказывая друг другу: «Не всматривайся в ночь. Не дразни чудовищ». Поселение редело, наблюдая за растущим лесом испуганными глазами детей и стариков. И вот один мальчик по имени Рат осмелился найти в чащах Морок. Его мать исчезла, как и многие матери, ушедшие искать пищу в выжженном засухой поле. Он боялся, но был храбр, и дедушка, прекратив отговоры, наказал ему: «Ничему не удивляйся в пути! И ты увидишь их настоящие лица».

Смертоносно вились тропы в логово чудовищ, но страшнее виделось Рату его малодушие, собственная вина за покорность прожорливому Мороку. Мальчишка устоял искушению бегства. Каждому встреченному монстру тьмы он бойко твердил: «Ты не страшен, ибо я знаю тебя». А в клыкастых масках уродливых чудищ открывались ему лица пропавших жителей. К концу пути за спиной Рата следовала полчище хищников с мертвыми глазами. Темнота уже тянула к нему руки из логова – смрадной пещеры в глуши леса. Рат воспротивился ее зову, потребовал вернуть мать, но коварный Морок решил испытать гостя. Он дал обещание, что позволит уйти только кому-то одному – ему или матери. Рат упрямился, вглядываясь в лица чудовищ, окрикивая их забытыми именами. И тогда из пещеры полилась тьма. И спросил его Морок: «Тебе известно, кто я?» На Рата хлынули тысячи призраков, вопящих о помощи, скулящих и рычащих, стонущих, проклинающих. Но Рат упал на колени, смотря сквозь слезы во мрак. «Ты – мое отражение», – шепнул. Из тьмы смотрел он – Рат – испуганный, обиженный, озлобленный ребенок. Рат склонил голову. И тьма засмеялась громко, и его отражение заскрежетало притворным смехом. А потом все исчезло. Не стало пещеры, чудовищ и непроглядной тьмы. Утро проникло в густой лес.

Когда Рат вернулся, дома его ожидала мать. Исчезнувшие жители наводнили селение, все благодарили Рата за избавление. Они спрашивали, как смог он выстоять перед чарами Морока. «Чем обманул его? – вопрошали. – Как избежал его власти?» Но Рат лишь взглянул на дедушку, тихо признался: «Я не дивился тьме. В отчаянии я помнил о себе правду».

***

Аня повернула на перекрестке. За крышами домов чернел лес. Слова далекой сказки назойливо крутились в голове. В конце рассказа Аня всегда спрашивала: «И жили все долго и счастливо?» Голос Дины теплел от улыбки: «Да, Рат вырос, взял себе в жены первую красавицу-рукодельницу. Но, – ее голос понижался таинственно, – детям своим неизменно наказывали они: «Не всматривайтесь во тьму…»

Аня шепотом заканчивала присказку:

– …не дразните чудовищ?

И Дина поглаживала ее по голове:

– Берегите от Морока близких.

Аня шагала. Воспоминания сменялись слайдами: детсад, школа, выпускной. Всё суетливое, пестрое, мимолетное. Память задерживалась на разговорах с Диной: выцветших от времени, обрывистых. Первыми ярко всплывали сказки. Они часто спорили с Витей, мог ли взаправду ребенок в одиночку победить Морок? Витя твердил, что с мечом – да, несомненно. Аня считала, что без помощи никто бы не смог. У них выстраивались целые версии, о том, какие силы стихий пробуждаются в смелом сердце. Аня никогда не понимала концовки с отражением Рата и ерундой про отчаяние. Ей хотелось решающей битвы, в которой Рат не падал на колени, а кричал чудовищам: «Я не боюсь вас! Вы не причините мне зла, вас не существует!»

Аня шагала по нелюдимым улочкам некогда шумного поселка, осознавая: чудовища живы. Жители Сажного чем-то прогневали Морок, и заглянуть во тьму ей не хватит духу. Одной нет. Прошел день после разговора с Байчуриным, но Витя избегал разговоров. Была затронута память матери, Витя уперся: «Не смей даже допускать ее причастность!». Аня многое допускала, но обсудить версии было не с кем. Беседы с братом завершались спорами. Они пререкались, ссорились, а потом часами избегали друг друга. Байчурина она считала свихнувшимся дикарем и мало доверяла его словам, но фото Дины… Фото юной Дины в его коморке лишило остатков покоя. И эти твари в дыму, и оскаленный монстр в окне. С кем в своем уме поговоришь о подобном?

Ее страхи росли великанами, раздувались вымыслами. Еще двадцать минут назад она мирно дремала в автобусе, руками обхватив два пузатых пакета с продуктами, и вот – испуганно отдалялась от дома без цели. Теперь его стены казались клеткой, а полумрак спален – удушающим веществом.

Всему виной коты! – оправдывала себя. Если бы они не дали дёру с веранды, я бы сейчас пекла торт. Но эти найденыши шипели на входную дверь, упираясь испугом в открытый проем. Их опасения передались Ане. Она осмотрела снаружи дом, будто заброшенную усадьбу с призраками, и попятилась прочь, пошла куда глаза глядят, только бы не встречаться с тем, чему не находила объяснения, а значит – признавала бессилие.

Аня натянула шапку, достала разряженный телефон. Надвигался второй час дня. У Вити оставались два урока. Она шагала по улицам до перекрестка, угадывая в маршруте близость леса. Вдали уже виднелся указатель – табличка с обозначением участкового лесничества. Аня замедлила шаг, тщетно вспоминая, где свернула неправильно. Мороз пощипывал кожу, руки замерзли. Она вернулась до поворота, забрела в переулок.

Где-то здесь стоял дом Байчуриных. Заборы выше двух метров, сугробы и наледь. Полное отсутствие прохожих. Позади залаяла собака. Аня вынырнула из размышлений – и уперлась взглядом в желто-серое строение на фоне лесополосы. «Автосервис» – гласил баннер над двумя роллетными воротами. Рядом с автосервисом белело модульное здание с выгоревшими красными буквами: «Магазин». Парковка пустовала.

Аня решила убить время за изучением местного ассортимента продукции. Открыв дверь, она резко остановилась: за прилавком стояла Лора. Дверной колокольчик гудел слабеющим звоном. Ане пришлось идти вперед. Она не говорила с Лорой после похорон Тани, избегала всех участников роковой ссоры.

Лора подняла взгляд от журнала должников. Безразличие сменилось антипатией.

– Привет! – постаралась дружелюбно держаться Аня.

– Привет! – в ответе Лоры сквозила надменная холодность.

Аня пробежала взглядом по стеллажам за ее спиной. Она хотела спросить о кукурузных хлопьях, но нарядный образ девушки немного смутил ее. В бледно-розовом платье-трапеции и с жемчугом в ушах, Лора больше походила на модницу из шестидесятых, чем на продавщицу. Молчание затягивалось. Лора перелистывала журнал, максимально игнорируя Аню. Развернуться и уйти выглядело бы глупо, но, возможно, правильно. Аня побрела вдоль холодильных витрин, смотря на консервы, сыры, – видя, и не различая продукты.

Дверной колокольчик звякнул, позади недоверчиво обратились:

– Руднева? Ну и ну, вот так встреча!

Аня обернулась. К прилавку торопливо шагали Надя и Инга. Они чмокнули воздух возле щек Лоры, и повторили то же приветствие с Аней.

– Какими судьбами? – спросила Инга, предвзято осматривая Аню с ног до головы. – Такая бледная.

Сама Инга выглядела изможденным пеликаном – разительный контраст с румяной рыжеволосой Надей. Кожаная дубленка с бахромой свисала с плеч Инги театральным плащом. Белый шарф скрывал длинную шею. Голову с высокой прической словно приклеили к телу.

– Спала плохо, – призналась Аня.

Надя широко заулыбалась:

– Обалдеть! Они твердили, что ты не приедешь. А я знала! Знала, – она шутливо ущипнула Аню за руку, – ты не бросишь брата.

Хлопнув в ладоши, Надя показала подругам язык. Инга и Лора хмыкнули. Аня молчаливо отвернулась, и взгляд Нади потускнел.

– Как бабушка? – заботливо спросила.

– Нормально, – ответила Аня спокойно, хотя с бабушкой все было далеко не нормально. – Угрозы жизни нет. – Потому что она далеко от Сажного, – хотелось добавить, но Аня лишь нацепила дежурную улыбку.

– Брат молодцом?

– Да, вполне. У него завтра день рождения, – пояснила, словно ее присутствию нуждалось веское обоснование. – Я пришла за… шоколадом. Он любит горький.

– О, Лор, Костя привез тот импортный? – спросила Надя воодушевленно. – Швейцарский?

– Не знаю. – Лора передала в руки Инге буханку хлеба и пачку масла. – У холодильника смотри.

Надя зацокала каблуками к холодильным шкафам с напитками, мороженным и полуфабрикатами. В углу стоял стеллаж с пачками чая, кофе и плитками шоколада.

– Вот. Две плитки осталось. С апельсином. Вкуснятина – пальчики оближет.

Ценник впечатлял, но Аня решила не подвергать вкусы подруги сомнению. Инга уже шагала к двери.

– Я сейчас свалюсь, – пятилась она от просьбы Нади выпить кофейку. – Всю ночь собака выла, а у отца артрит. Конец календаря – красный. Меня тошнит, какое кофе! – Она избегала смотреть на Аню, и та словно подслушивала чужие откровения.

– Ой, милая, может, бутербродик тебе? – гладила ее по плечу Надя. – Перекусишь пока. М? Или шоколадку?

Инга замахала рукой в отказе, сморщив нос, будто ее сейчас вырвет.

– Есть не хочу. Спасибо. Просто приду домой и вырублюсь часов на семь.

Она хохотнула. Надя оставалась встревоженной.

Лора листала журнал, проявляя полное безразличие к беседе, и Аня расплатилась за шоколад.

– Мелочи нет? – процедила вопрос Лора, размахивая сторублевыми купюрами. – Сдачи не будет.

И Аня опять стушевалась:

– Без сдачи.

Лора восприняла этот жест как подачку. Она изогнула бровь и засунула руку в пластмассовую банку с конфетами, после чего всучила вместо сдачи жменю ирисок.

Аня спрятала их в карман с улыбкой, на что Лора лишь хозяйственно убрала деньги в скрипучий ящик стола под весами.

– Ладно, позвоню вечерком? – улыбнулась Надя Инге, круги под глазами которой пугали близостью обморока.

Инга кивнула; избежав взглядом Аню, махнула рукой Лоре и пошла прочь.

– А мы по кофейку? – взбодрилась Надя.

Аня было предприняла попытку отказаться, но Надя потащила ее силой вдоль прилавка.

– Лора, ключи под файлом?

Лора недовольно взглянула на девушек.

– Наверное.

Надя отыскала ключи под планом эвакуации и отворила дверь. В квадратной комнатке треугольником краснели три столика. На глухой стене висели плазма и колонки. Лимонного цвета побелка остужала взгляд.

Они отодвинули стулья от столика у второго окна.

– Это что-то вроде кафе, – объяснила Надя, скучающе вращая кистью руки. – Оно работает по будням, как и автосервис. Тут клиенты ждут. А сегодня мы поболтаем.

Надя улыбнулась и сняла шубку, забрала пуховик у Ани. Рогатая вешалка укрылась верхней одеждой.

– Я сейчас организую нам кофе.

Надя принесла целый поднос: горячие бутерброды, конфеты и кофе. От неловкости Аня терла пальцы влажной салфеткой, вздыхала, косилась за окно. Она не представляла, о чем говорить и как вести себя непринужденно. На каждую забавную фразу о туманной погоде хотелось кричать: «Здесь же опасно! Нужно бежать!».

Надя игнорировала ее угрюмость, повествуя о переменах в Сажном. Кто где продал/купил дом, кто куда поступил, нашел работу, поставил штамп в паспорте, родил ребенка, ни слова не упоминая о подозрительных смертях девушек: школьницы и подруги детства.

– Мы с Ромой хотели построить беседку во дворе: летом друзей собирать, я бы там шила. Но сейчас в автосервисе с заказами сложности. Из-за моста. Из Ямска водители не рискуют ехать. Грязь. Даже не знаю теперь. – Надя расстроенно натянула рукава кофты на ладони. – А мы ведь уже и место во дворе освободили, и Муха вызвался помочь. Только Байчурин сосны уперся пилить.

Аня с трудом вспоминала их двор.

– На холме? Он ведь лесничий.

– Он должник Сыча.

– Сыча?

– Да. Глотов его от ареста отмазал, на работу устроил. Там тех сосен, – сморщила лоб Надя. – Каждый год горят. А Байчурин здесь на птичьих правах, слушай его меньше. Пусть возвращается назад в тайгу.

Аню смутили намеки. Видя ее замешательство, Надя пояснила:

– У меня вчера Рома спрашивает: «Чего Рудневы к Байчуре приперлись с утра?» – слова мужа она мурлыкала, но гнусавый голос Ярмака настырно всплывал в памяти. – Я не поверила – говорю: «Ромаш, ты обознался». Он: «Нет, сам видел – зашли во двор».

– Он был там? – удивилась Аня.

– Да, с отцом Тани. – Надя обхватила плечи, погрустнела. – Мы скинулись на надгробие.

И Аня притихла.

– Стоило мне написать. Я бы тоже…

– Нет, оставь. Что уж? Мальчики в основном платили. Рома привозил ребят из Ямска для замера.

Обмен скорбными взглядами завершился тяжелыми вздохами.

– Да, не верится. Страшно это. – Надя сникла. – Нужно было ее проводить, – признала, избегая прожигающего взгляда Ани.

– И никто ничего не слышал? – осуждением удивилась Аня.

Надя растерялась от внезапной резкости.

– Нет. Рома с Мухой разругались в коридоре. Кричали.

– Они сорились?

– Ужас просто. Я пришла их успокоить, так Рома выставил меня и дверь закрыл. У меня голова раскалывалась. Весь день – приготовления. Посуда, уборка. Почему ты спрашиваешь?

– Пытаюсь понять причины той ссоры с Таней. Во дворе.

Надя насторожилась, осматривая собеседницу, словно чужачку. Из выреза шерстяной кофты выпал кулон на цепочке, и Надя принялась его нервно вертеть в пальцах.

– Когда выпьет, Таня чушь городит. Городила. У нее была мулька: в любом беззаботном моменте напомнить о дерьмовом раскладе судьбы. – Надя увиливала от дрязг того вечера, от слов, приведших мужа в ярость. – Хочешь знать, они пошли ее искать потом. Муха и Рома. Все следы замело.

– А что она сказала тогда Роме? На улице?

Надя помрачнела, озлобилась.

– Не знаю, – ответила грубо.

Обстановка накалилась. Аня сбавила осуждающий тон.

– Лора не присоединится? – поинтересовалась из вежливости.

– Нет, – в голосе Нади брякнули нотки злорадства. – Сегодня тёть Маша, продавщица, заболела. Костя Лору за прилавок поставил. Опять. – Злорадный смешок. – Она не любит продавать – жуть просто. Мнит себя здесь хозяйкой, но Сыч не спешит с предложением. – Надя хмуро взглянула на свое обручальное колечко. Вопросы Ани что-то задели в ней – что-то безутешное. – Ты на нее не сердись за стервозное настроение. Ты приехала, и он расспрашивает о тебе, – понизив голос призналась Надя, смотря на Аню в ожидании… радости?

Аню такое замечание ввергло скорее в испуг, чем в торжество иллюзий.

– Расспрашивал? – забеспокоилась она. – О чем?

Видя беспокойство подруги, Надя сменила голос заговорщика на скучающе-нейтральный:

– Да так. – Откусила бутерброд. – Зачем ты приезжала? Почему не была на поминках Тани? Что со здоровьем? Такое… Обычное любопытство, – отмахнулась Надя, откусывая новую порцию. – Лора его к каждому столбу ревнует. К клиенткам, к школьницам, а из-за Вики так извелась, помню.

– Из-за Вики? Погибшей девочки?

– Да. Соседки. И вспоминать муторно. Вика к ней даже раз домой заявилась. Там чуть дракой не закончилось, мне Рома рассказывал.

– Вика из-за Кости приходила?

– А из-за кого еще? Я так думаю, – допустила неразборчиво ремарку. – Она тут в кафе частенько уроки прогуливала, а видела бы ты ее летом! В купальнике, вдоль забора. Ух. У Лора из ушей дым валил. – Надя захихикала, но потом смешалась. – Прости, жестоко звучит. В голове теперь не укладывается. Глупость подростковая, гормоны… И тут такое несчастье. Как такое стряслось? Она ведь примерно училась, в одиночку – никуда: всегда подружки, поклонники. Твой брат плакал на похоронах.

– Витя дружил с ней.

– Да. Хоронить друзей – то еще испытание. – Надя отпила остывший кофе, развернула конфету. С детства она не изменилась – заедала сладким стресс. Надя округлила глаза, вытирая пальцы о салфетку. – Вот, легок на помине.

Аня посмотрела в окно. Через асфальтированную площадку к автосервису шагал Витя. Аня даже прослушала вопрос, настолько ее поразила уверенность, с которой брат потянул на себя дверь здания, ненавистного ему одним только напоминанием: Сыч.

– Аня! – одернул ее оклик.

– Что? Эм?.. Прости.

Надя улыбнулась.

– Погода давит. – Она изобразила пальцами взрыв напротив висков. – Валит в сон.

– Да. – Аня вновь тревожно покосилась на янтарь в кулоне подруги. – Красивый, – пояснила она, поймав удивленный взгляд.

– Кулон? – Надя выставила его на свет, улыбаясь медовой капле. – Это мне Муха подарил. Он в наборе шел. Хм. Еще был перстень с янтарем, но я кольца не люблю – передарили его Тане. Она так радовалась… Ань? Тебе плохо?

Аня медленно поднялась, попятилась от призрака воспоминания, от монстра, от синюшного пальца в янтарном перстне.

– Мне бежать пора. Да. Все в порядке. Спасибо, – лепетала Аня, на ходу натягивая пуховик. – Там Витя, – указала она за окно; шагнула, врезалась в косяк. – Ой. Извини, Надь. Догоню его. До встречи.

Лоры за прилавком не оказалось. Магазин пустовал. Аня толкнула дверь, сердито окликнула брата:

– Эй! Погоди!

Бегом пересекла парковку.

Витя громко спорил с двумя девушками в коротких юбках и школьных рюкзаках. Они покосились на Аню оценивающе, на Витю – презрительно, а потом русоволосая бросила едко: «Так бы раньше, Рудень». Девушки разразились наглым хохотом.

Витя проводил их убийственным взглядом до дверей магазина.

– Это кто такие? – спросила Аня, наблюдая, как школьницы что-то умыкнули с прилавка и направились в кафе.

Надя сердито зажестикулировала им выметаться. Завязалось пререкание, Надя поднялась – и девчонки стушевались: вжимая в плечи головы, вышли на крыльцо.

– Так, не обращай внимания. – Витя с издевкой помахал им рукой.

– Ага. И на то, что к Сычу ходил?

Он снисходительно буркнул:

– Это автосервис. Заметила? Батя Гриши просил узнать кое-что.

– Рассказывай мне, ага! – прикрикнула, скривилась она обличительно. – Что тебе нужно от Сыча? Ты ведь зарекался!

– А ты почему здесь? Рядом с его работой?

От подозрений брата Аня едва не рычала, выговариваясь:

– Мы с тобой не справимся с проблемами, если будем собачиться каждый день. Либо ты мне доверяешь, либо я уезжаю. Усек?

Она сцепила кулаки, торопливо зашагала по переулку домой. Спустя пять минут Витя нагнал ее.

– Ладно, извини, – мямлил он. – Стоило поделиться, но не хотелось тебя расстраивать.

– Расстраивать?

– Ну да, мы ведь вроде избегаем его. Сыча. Рудневы – оплот сопротивления! – отсалютовал от виска.

Аня взволнованно поглядывала на брата.

– Кого ты искал в автосервисе?

– Мне там работу предлагают.

– Давно?

– Год где-то. Я уже упоминал, кажется. При случайной встрече Сыч всегда зовет. У него подрабатывают школьники: такое – подай-принеси.

– А ты у нас самый способный?

– Мне деньги нужны, – признался Витя. – Срочно.

У Ани перед глазами пробежали жуткие видения рэкета.

– И сколько?

– Ой, Ань, без покровительства.

– Витя, у тебя проблемы?

– Нет. Это на класс. Не хочу отцу звонить.

– Я тебе дам, только скажи: сколько?

– Не надо.

Она остановилась.

– Черт, ты можешь назвать мне сумму! – заорала, не в силах тянуть уговоры.

Брат онемел от грозного выпада, виновато спрятал руки в карманы.

– Ты на себя не похожа последние дни. Как гарпия.

– Ладно, – рассуждала Аня командным тоном, – три? четыре тысячи?

– Две, – кивнул. – Две тыщи хватит. Выше крыши. Я отдам.

– Ой, Витя! – обратилась ругательством. – Закругляемся, – вздохнула устало, – к банкомату. Только не ходи к Сычу, ладно? – попросила настойчиво. – Нельзя быть ему обязанным.

– Брось, он теперь примерный.

Эти слова ее рассердили сильнее докучливых подозрений.

– Ты ведь помнишь, каким он был? Помнишь, что за мерзости вытворял?

И Витя кивнул согласно, стыдливо вспоминая побои и многочисленные насмешки.

– Лучше не будем вспоминать, – предложил измученно, направляя ее по тротуару в парк.

***

Домой они вернулись в ленивом настроении, именуемом Диной «штиль». За бытовыми спорами и расспросами об учебе Аня даже забыла о причине блужданий по поселку, о шокирующей догадке и янтарном перстне. Витя поплелся в свою комнату, пока она мыла руки в ванной, улюлюкая под нос детскую песенку о том, что «дружба крепкая не сломается»[4]. Когда же она вышла за кремом для рук, проход в зал настойчиво заслонил брат. По его испуганным глазам Аня догадалась: случилось нечто чудовищное.

– Лучше не ходи, там…

– Отойди! – Аня скользнула за его спину.

Ее рюкзак был порван, вещи разбросаны по полу. Светлые обои стен обезобразили глубокие царапины когтей. Тюлевые занавески свисали с багетных карнизов содранными кусками. Цветочные горшки валялись разбитыми на полу. По белому подоконнику тянулся гнойный след – три массивных лапы и нечеткий отпечаток ладони; вереница жутких отметин обрывалась за открытым настежь окном. Аня схватилась за голову, поворачиваясь и вновь замедленно осматривая учиненный разгром. Витя молча поднимал ее вещи, складывая на уцелевший диван.

– Она была здесь. Та тварь. – Аня выхватила из рук брата свой свитер, принюхиваясь к шерсти. Резкий запах гари вышиб здравые мысли окончательно. – Она пробралась сюда? Рылась здесь? Трогала мои вещи?

Ужас сестры отражался в глазах брата бесами.

– Аня…

– Я сразу поняла. – Она расхаживала взад-вперед. – Когда коты вздыбились, поняла: что-то не так. Могрость была здесь. Притаилось. Все осквернила. Ты проверял другие комнаты?

– Ни следа. Только в зале.

– За мной. Эта тварь пришла за мной! Убери руки! Убери!

– Послушай, не стоит так драматизировать.

Она выронила свитер и вцепилась взглядом в Витю:

– Драматизировать? Драматизировать! – задыхалась обидой. – Тебе плевать, потому что расправой грозят мне.

– Это не так.

– А ты и рад, да? – Аня пристально изучала его, чертя шагом полукруг. – Ты сердишься. Я заслужила угрозы, потому что не скорблю, да? Будь я убита горем, меня бы не тронули? Значит, наказываешь меня? Признайся. Все свои, что уж.

Аней овладела паника, и Витя стоял приговоренным, боясь даже движением усугубить ее отчаяние. Но она зловеще замолчала, ожидая признание.

– Ты справилась. Я не могу тебя винить.

– Я не справилась! – заорала на весь зал. – Вот тебе секрет: она не мертва для меня. Два года назад я себе попросту соврала: Дина уехала. И запечатала память. Понимаешь? Она жива для меня, пока не найду силы смириться. – Аня заломила руки, страдая от сожалений. – И все было хорошо. Хорошо. Зачем только я пошла на могилу? Зачем я увидела эту могилу, – сокрушалась. – Это надгробие, улыбку.

Аня опасно пошатывалась и нервничала. Витя попытался остановить ее хождение.

– Сейчас свалишься. Присядь.

– Я в порядке! Никаких обмороков. Никаких. Я не слабачка! Ты просто ответь, Витя, считаешь, я заслуживаю наказания? Если эти твари не учуяли скорбь, я заслуживаю наказания?!

Витя все-таки усадил ее на диван. Она закрыла глаза, отгораживаясь от угрожающий следов.

– Аня, не стоит воспринимать всерьез слова малознакомого человека.

– У него фотография Дины! Байчурин прав, во многом прав.

– Но только не в том, что ты ее не оплакивала. – Витя встряхнул за плечи, и Аня открыла глаза. По щекам покатились слезы. – Не могу успокоиться. – Ее руки дрожали, она всхлипывала и утирала рукавом кофты нос. – Голова кружится. Ненавижу, когда она кружится. Ненавижу эту немощность, эмоции, обмороки.

– Ты справишься. Мы, – сжал ее плечи, – справимся.

– Нет, нет, – бредила Аня, туманным взглядом скользя по полу. – Тут нужно вызывать Росгвардию, или священников. Или то и другое. Что эти… эти войнуги сотворят? Загрызут?

Ее зрачки расширились в ужасе, ладонь накрыла рот. Витя опустился на корточки и обхватил ее холодные ладони в свои.

– Никто ни причинит тебе вреда. Зубы поломает, верно? – Она мотала отрицательно головой, но Витя настаивал: – Да, поломает. Ты ведь умнее, ты бесстрашнее. Аня! – громко одернул, прерывая ее зарождающийся плач. – Так просто сдашься? Трусливым призракам Морока? – Он посуровел, взгляд его в точности напомнил Дину. Аня даже притихла, как в детстве. – Забьемся в угол или дадим бой? – спросил он, будто все сейчас зависело от ее решения.

Аня опустила руки на колени, пугливо переводя взгляд с окровавленного подоконника на брата. И когда их взгляды встретились, в глазах ее полыхнула злость.

## Глава 11. Ловушка

День подозрительно задался с утра. Погода радовала лучами, ночью прибавили отопление до «тепло под одним одеялом», а сестра не разбудила по будильнику, позволив проспать первый урок. Витя последние два года не праздновал день рождения. Семнадцатилетние. Ему казалось, что подобная дата памятна для девчонок. Восемнадцать лет он ждал с нетерпением. Свобода. «Нет» зависимости от отца, обязывающей опеке бабушки. Все двери настежь.

Минут десять Витя бродил бесцельно по дому, заглядывая сонно в небо, где огромные облака грелись рассветом. Аня тарахтела посудой спозаранку, хотя спала часа три от силы. Всю ночь они драили комнаты, заклеивали царапины на стенах узорами из старых обоев. «Винтаж», – отшучивалась Аня, порываясь приукрасить пепельно-розовую спальню бабушки. Она откопала ночные шторы среди старья в коробках и затемнила дом. Телевизор работал сверхурочные. Аня соорудила постель на раскладном кресле, боясь засыпать одна в комнате. Витя настолько вымотался, что уснул бы и на полу, лишь бы сестра успокоилась. Но сон гнали прочь вопросы. Как им защищать себя и дом? Что предпринять дальше?

Они лежали в полумраке, озвучивая полусонно затаенные переживания.

Витя не представлял оружие против могрости, что она такое слабо воображал. Чем отпугнуть войнугов – и подавно. В одном их с сестрой мнения сходились: лучше не выпускать Байчурина из поля зрения. Улица жила затворничеством. Витя предлагал поискать с фонариком в заброшенном доме за огородом, но Аня запретила ему соваться в ветхое строение: хлипкая конструкция сложиться карточным домиком и от чиха. Крыша просела, стены повело вбок. Фундамент поплыл еще лет десять назад, когда не стало хозяев. Соседи за огородом – бабушка и дедушка Лоры – умерли с разницей в один день, прожив в браке пятьдесят три года. Но об этом мало кто помнил, а вот жуткие трещины в стенах врезались в память каждому зеваке. В дом никто не наведывался, и постепенно дожди разрушили его, превратив в нечто зловеще-бдящее на границе миров. Ходили самые невероятные слухи о доме ведьм, о проклятиях, о неупокоенных душах прежних владельцев. А Витя помнил лишь пару улыбчивых стариков, которые пускали их с Аней в свой яблочный сад. Витя считал дом аварийным, не более. Светлая память о стариках оставалась нерушимым щитом наговорам.

Запахи кофе притягивали в кухню магнитом. Витя позавтракал яичницей с беконом – достижение. Еще одно чудо дня. По утрам он редко завтракал, потому что зверский аппетит настигал его ближе к обеду, в школе. Аня в фартуке поверх спортивного костюма, готовая в любую секунду по-самурайски применить нож и дощечку, делилась идеями (в большинстве невероятными и неосуществимыми), параллельно рубя салаты и замешивая тесто. Когда он допивал кофе, Аня бросила резать отварной картофель и хулигански предложила: «Хочешь, не ходи сегодня? Ну их, занятия. Праздник!» Витя колебался долго: слишком заманчиво грянула возможность пропустить занятия, съесть сейчас бутерброд и завалиться спать. Но редкое здравомыслие вдруг напомнило ему о контрольной по алгебре и соревнованиях после физкультуры. Он решил не тратить бонусы мироздания, оставив надежду на тихий вечер и сон. Аня его отказ поддержала, ругая себя вслух за беспечность: «Я ужасный пример. Приехала и усугубляю». Витя наблюдал, как миска наполняется его любимым оливье, думая совершенно обратное. Без нее – гибнуть празднику в тоске.

Они условились звонить через каждый час. Аня нервничала, наблюдая как Витя собирает портфель и покидает дом. Когда коты с улицы метнулись в кухню, она притихла, немного успокоилась и приняла неизбежность коротать шесть часов под угрозой нападения.

Вите же подвергся нападению, только пересек порог класса. Евлаховы как раз проводили сбор на глобальные праздничные расходы. Одноклассники спорили о сдаче, не замечая опоздания Вити. Две тысячи он сдал с неподвижной улыбкой Алене. Потом вспомнил о бонусах мироздания и потребовал сделать записи, щелкнул их на телефон. Староста раскручивала идею о разделении обязанностей. Витя поднял обе руки: он готов был тащить обои и краску из Ямска пешком, только бы пошатнуть засилье лозунга: «Уделаем всех выпускников района». Ксюша зарекалась организовывать покупки, Алену распирала то злость, то сарказм.

После победы в соревнованиях его одноклассники вдруг вспомнили, что у него день рождения и прицепились с требованием «накрыть поляну». Витя отнекивался всеми способами, уверяя, что последнюю мелочь сдал в складчину на «бомбические» розы для майской линейки, – но ребята объединили карманные деньги и потащили его в кафе к Сычу. Там он просидел около часа живым поводом для спонтанного веселья. Примкнули даже Евлаховы, и Алена крутилась рядом, пока Костя расспрашивал хмурого именинника о сестре. Вконец Сыч подарил ему бутылку шампанского, которую одноклассники тут же умыкнули и Витя, сославшись на выдуманных гостей, поспешил домой.

Дома душу согрел ломящийся блюдами стол. Сестра наготовила и мяса, и рыбы. Заморочилась с сервировкой. Достала из буфета фарфоровую посуду, подаренную крестной родителям, и белоснежную скатерть с ручной вышивкой.

Приготовления отвлекли ее от переживаний, вернув щекам румянец, лицу – пусть вымученную, но улыбку. Она сменила спортивный костюм на изумрудное платье и завила светлые волосы в локоны. Витя смущенно балансировал на грани комплиментов, которые ему не давались удачно, помалкивая на деле истуканом. Мама бы сказала, что она красавица. Аня всегда искала ее похвалы, ведь похвала из уст Дины звучала крайне редко. Мама держала в доме строгие правила, и воспитывала в них характер, годный для выживания, мало потакая слабостям, особенно девчачьим. Со слов бабушки, невестка вначале прохладно приняла Аню, даже настаивала отправить ее к матери за границу. Отец уперся: пусть сестра набивает шишки в одиночку. Шестилетнюю девочку оставили со скандалом, а потом мама прикипела к ней как к родной.

Аня росла с пацанскими замашками, интересовалась автомобилями, ходила с братом на футбол, шныряла в джинсах и футболках, туфлям предпочитая кеды. Возможно, потому что чаще общалась с мальчишками – с одноклассником Мухой, с внуком соседки – ровесником Юрой Никольским, и, конечно, с братом. Сестра твердила, что с ними ей проще. Он так не думал. Мальчишеской грубости она натерпелась до слёз. Сейчас бы он извинился, что ревновал ее к маме, высмеивал, когда надевала его куртку, делил с ней сладости до драки и обзывал Полёвкой. Дурак. Он ведь и тогда догадывался, насколько болезненно она комплексовала из-за придирок подружек, замечающих все неровности на юбке, пятнышка на блузке, несочетаемость цветов и дешевизну редких нарядов. Дина выкраивала деньги – покупала на праздники платья, броши, заколки; заплетала прически, не желая, чтобы племянница превращалась в стеснительную тень кичливых сверстниц. Но денег всегда не хватало. Аня редко позволяла себе полистать новости моды и помечтать с Диной о революции в скудных своих гардеробах.

«С днем рождения! – обнимала его Аня, радуясь возвращению. – Я тут одна с ума схожу!»

Его приход обрадовал сестру сильнее, чем получившиеся воздушным бисквит и надпись-шутка кремом: «Год до армии». Аня не поощряла его идею служить по контракту, настаивая на поступлении в вуз. А Витя в последние годы подумывал стать военным. Частые переезды – отличная альтернатива прозябанию в Сажном. Пока он мыл руки, поглядывая в зеркало и не замечая особых изменений от взросления на год, Аня достала из духовки курицу и насыпала на тарелки отварной картофель. Как он и просил: мясо, картошка. Не хватало только эклеров мамы.

Они сели за стол. Какое-то время ели молча, изредка обсуждая вкус блюд. Аня придиралась к внешнему виду или прожарке, а Вите все нравилось. Ему уже лет сто никто не готовил праздник. Они вспоминали, что до гастрономических побед были многочисленные неудачи: слипшиеся макароны, подгоревшие каши, водянистые супы. Витя тогда зарекался есть варево сестры, а она уговаривала: «Брось, я стану сверхзанятым психотерапевтом, а кулинарию заброшу навеки». Он не спрашивал у нее о причинах выбора профессии прямо, или о трудностях с поступлением. О психотерапии или реабилитации напоминать запрещалось. Аня шутила, что боится среди диагнозов обнаружить свой. Витя жевал салат, полагая: если они выберутся из чертовой передряги живыми – без диагноза вряд ли получиться принимать действительность. И обсуждение прошлого вновь скатывалось к злободневной теме.

Аня вопросами, словно невзначай, нащупывала прорехи в воспоминаниях о Дине. Витя поначалу сердился, а потом сдался:

– Ни о чем она не переживала.

– А как же присказка на ночь?

– О чудовищах? Ань, забудь. Ты считаешь мы раздразнили могрость взглядами?

– Нет, но сказки! О Мороке, о Рате. Они несколько символичны. Ну, ты забыл? Если Дина быть в курсе, она не могла оставлять нас в неведении, – что пустить на поле боя без штыка!

Витя помнил мрачные истории, но не считал сказки действенным штыком в борьбе с дьявольщиной. Тут бы осиновый кол или огнемет. Хотя ружье Байчурина тоже сгодилось бы.

– Она говорила не смотреть в ночь, чтобы мы не знали, – настаивал Витя. – Ничего этого не знали.

Аня сникла.

– Я понимаю, – извинилась, – сегодня праздник. Но близится вечер, а я не соображу, когда и зачем эта тварь пробирается.

У стакана с соком лежали седативные таблетки. Она стучала рядом с ними ноготком, но не принимала, словно ожидая успокоения от разговора. И это постукивание ноготком угнетало Витю, заставляя поддерживать тупиковый разговор.

– Ты предлагаешь бездействовать?

– Может, ее щелкнуть? – предложил Витя с набитым ртом. – Зверюгу?

Сестра притихла, посматривая на него недоверчиво.

– Со вспышкой. – Витя достал из кармана брюк смартфон и включил камеру. Улыбнулся. – Мы обзаведемся доказательствами и сможем заручиться поддержкой полиции.

Аня отпила немного сока, задумчиво потирая подбородок.

– Я уже заручилась поддержкой.

– В смысле?

– Сегодня ходила к Байчурину.

– Вот же…

– Там и впрямь спокойно, – говорила она, смотря в мысли сквозь стол. – На кладбище. Никогда бы не подумала, что признаю это.

– Мы ведь договаривались! – Витя подумал, что взорвется от ярости. – Договаривались не ходить к нему в одиночку. Аня!

Весь позитив вечера окончательно разрушился криком.

– Тут страшно до смерти, – оправдывалась Аня. – Витя, я вздрагиваю от каждого шороха!

– И что, путаться с тем отшельником?

– Он рассказывал мне о Дине.

– Он о ней ничего не знал! Ничего!

– О том, что она много фотографировала в лесу. Помнишь? Она ведь собирала целые ящики гербариев. Где они, кстати?

Витя насупился, уставился на пустую тарелку.

– На чердаке, наверно. Или в чулане: в погребе.

Он безразлично пожал плечами. Аня потерла хмурый лоб.

– Стоит взглянуть на них.

– Это просто хобби! Ты пуговицы собирала. Всего лишь способ отвлечься.

– У человека, знавшего о могрости и войнугах, не было «просто хобби»! Она ведь ненавидела запах дыма. Дядя бросил курить, камин не протапливали, листву за двором не жгли. О посиделках у костра и речь не заводили! Вспомни, мы даже шашлыки жарили в подлеске. – Аня вновь глотнула сок, расправила плечи. – Она всегда таскала в сумке фотоаппарат. Сушила травинки и листочки с фанатизмом ботаника. Я когда-то разукрасила те наброски в ее альбоме. Дина раскричалась, перепрятала. Нужно взглянуть на гербарии.

– Если их отец не сжег.

– Трудно вспомнить, когда так важно?

– Пламя вилось до крыши, Ань. Соседка даже пожарных вызвала. Горели платья, альбомы, газеты. А журналы исторические он еще и порвал, а потом сжег. Он не одобрял ее дружбу с археологами.

Аня задумалась.

– Почему мы пропустили это?

– Что отец – агрессивный алкоголик? – Витя нервно жевал хлеб, пусть есть и не хотелось ни грамма.

– Витя, речь о раскопках. Мы ведь до ночи пропадали у лагеря в лесу. Археологи… – загорелись ее глаза. – Помнишь?

Витя энтузиазма не разделял.

– Я помню только, как они гоняли меня за самогоном к Купчихе. Ну, еще скелеты. Круть, блин. Зенков, говорят, начал заикаться после падения в ту могилу с двумя скелетами. Ты знаешь, что Сопатый, его друган, теперь наш участковый?

– Витя, речь об археологах. – Аня хмуро вспоминала: – Руководили раскопками двое или трое…

– Я не помню! – упрямился брат. – Клички студенческие: Петруха, Финкс… Балабол. Два мужика с учеными степенями. Тетка в очках. Всего человек тридцать. В основном – болтливые практиканты-первокурсники. Старики их не жаловали. Подростки обожали. Всё. Их ведь Глотов пригласил: у него жена историк.

– Марина Федоровна еще преподает?

– В Питере? Не знаю. Может. Она ведь сейчас у дочки.

– А, забыла. Ты говорил, наверное.

– Она и мама на раскопе пропадали днями. Бабушка еще отчитывала: «Ты библиотекарь. Кто оплатит? Пусть Глотиха по лесу шатается за приезжими. Замужняя женщина. Лазить в тех ямах с щетками, лучше траву пополи». Такое… – Витя прекратил ворчание и поморщился. – А что, если позвоним бабушке? Если она вспомнила нас, дело идет на поправку?

– У кого бы узнать ее телефон? – отстраненно размышляла сестра. – Через Настю связаться? С Мариной Федоровной.

– Не надо их беспокоить, – попросил Витя.

– Да? Будем бездействовать, пока не загрызут? Мы что, в ужастике? Типа вдвоем против тварей. Неизвестные герои. Посмертная хроника.

– Прекрати. – Витя со звоном отбросил вилку. – Не нагнетай.

– Нагнетай? – В воздухе полетели молнии. – Я об эпидемии гриппа сейчас? Хочешь сфоткать, да? Доказательств хочешь? А если доказательством станет мой труп?

Витя поднялся, закипая претензиями:

– Что я могу предложить? Что?

– Я не буду просто ждать ночи. Я не усну. У меня сердце разорвется.

– Давай уедем?

– Но бабушка вернется. Она только и твердит о возвращении. Мы ведь не позволим…

– Аня! – взревел он в гневе.

– Я наберу Байчурина.

– Нет! Нет! И нет! Что он может? – Витя шел за ней по пятам к серванту. – Заманить в ловушку? Расставить капканы? Это ведь не заяц.

Аня замерла. Она повернулась к нему изумленно, с мигающим телефоном в руке. Шнур зарядного устройства натянулся вслед за похвальным жестом. Взгляд Ани твердел идеей, и когда Витя понял, что она задумала – он похолодел: «Нам крышка».

Ловушку они соорудили в чулане, под квадратным оконцем в погребе. Изначально дом состоял из пяти комнат: двух спален, зала и кухни с погребом в полу. Позже, когда проложили батареи, пристроили широкую кухню и веранду, вырыли погреб на улице, а в доме – оставили как хранилище для всякого старья. После смерти мамы туда никто не спускался, а крышку в полу скрывал раритетный комод в фигурных бронзовых накладках.

Они с сестрой отодвинули комод к стене, разбросали свои подушки и одеяла; застелили зияющую дыру погреба пледом, задернули в доме все шторы, потушили свет. Приоткрыв окно чулана, оставили футболку Ани на подоконнике, и она какое-то время пугливо вглядываясь в вишневый сад и лаз в заборе Купчихи. Дом напротив стоял без света.

– Ты спрашивал у соседей о следах?

Витя вздохнул.

– Купчиха ничего не видела. Демиденко укатил в Ямск, а Никольские – на свадьбе внука.

– Юры? – Аня забыла о полумраке, об открытом окне, о монстрах. – У Юры свадьба?

– Он выслал приглашение, но я отказался. Неловко как-то. Я ведь надеялся, вы поженитесь, – признался тоскливо брат. – Когда-нибудь. Сойдетесь опять, я дружком буду.

Аня молчала, растерянно смотря в черноту за стеной. Там, возле забора на трухлявом бревне, они с Юрой – наивные подростки, планировали совместное будущее.

– Всё теперь в прошлом, Вить. Я не смогла уехать.

Аня с Витей шептались в полумраке больше часа: вспоминали прошлое, спорили, испуганно предполагали концовку дня, слабо веря в успех затеи. Витя нервничал от усталости и самого факта приглашения потусторонней твари в дом. Затем страх пошел на убыль. Он сидел и щелкал найденной за комодом бензиновой зажигалкой отца. По улице плыли голоса прохожих, изредка лаяли собаки или медленно катился автомобиль. Темнота обволакивала снотворным полумраком.

Но вот тени разом исчезли в саду.

– Что там? – встревожился Витя, пряча зажигалку в карман.

– Фонари погасли. Который час?

– Я…

– Выключи свет. В угловой спальне! – Она попятилась вдоль стены к двери. – Забыли! Мы не выключили, Витя… Вот черт! – споткнулась о подушку.

– Ты сама просила оставить!

– Ш-ш!

Витя помедлил с минуту, вынужденно оставил ее у двери в чулан, вооруженную газовым баллончиком и кочергой. Ночь близилась пасмурная.

Стук в кухонное окно остановил Витю на полпути. Аня осторожно выглянула в кухню.

– Кто там еще?

– Не знаю, – тихо вторил он, запоздало клацая выключателем.

Над порогом горел тусклый свет фонаря, стук настойчивее возрастал.

– Это они? – шепнула Аня испуганно.

– С официальным визитом, – пошутил Витя, но улыбка далась какой-то колючей и лишней.

В кармане брюк завибрировал телефон.

– Это Гриша, – сообщил Витя, молча читая текст эсэмэски: «Я тебя видел в окнах, козел!»

Аня подначивала:

– Открывай. Успокой его. И выстави.

Вскоре в кухню проникли пререкающиеся голоса.

– Вечеринку тут устроил? А, Рудень? – злился Гриша, неуверенно косясь за его спину в глухую темноту комнат. – Без меня, получается?

– Гриш, какая вечеринка? Оглянись! Мы уже спать собирались.

При появлении Ани, сердитый гость притих. Он недоумевающе осмотрел средства самообороны в ее руках, впадая в ступор.

– Ты напугал нас, – сердилась Аня, не опуская баллончик и кочергу.

Гриша любопытно осмотрел накрытый стол, и его гнев вернулся.

– Я слышал ты у Сыча кутил, – агрессивно сыпал фактами. – Он шампанским угощал. Компашку замутили, девчонок назвали. А мне все перемены: «Дома. Один. Спать буду».

– Но гостей нет. И вечеринки.

– Да я только что Ярмака видел! Его Кукурузер[5] у калитки. – Гриша вытянул руку. – Я номера помню. Свет фар и эти долбанные цифры: почти все двойки. А ты забыл, как он чуть не сбил? – Обвинительно надвигался на друга. – Забыл?

– Какой Ярмак? Спятил? Слышишь меня вообще? Я СПАТЬ собираюсь. Анька заболела.

Витя взглядом намекнул Ане отложить кочергу и подыграть. Она неуверенно оглянулась на полутемный зал, медленно опуская кочергу и баллончик на табуретку, – с трудом улыбнулась, прощебетав напряженно:

– Простуда, – и притворно закашляла в кулак. – Это я настояла на тихом празднике. Бабушка…

– Ой, да. Помню. – Гриша пристыженно опустил голову, спрятал руки в карманы куртки. – Как она?

– Лучше, – выговорил Витя, словно у виска взвели курок: заполошные мысли крались в открытый чулан.

– Мы решили отпраздновать позже. – Аня бросила на брата подначивающий взгляд.

– Да, – выдумывал Витя, – может, в среду?

– В среду? – удивился Гриша.

– Почему нет?

Аня с улыбкой взяла гостя под руку. Гриша млел, но с места не шевелился.

– Почему нет? – Гриша даже задумался. – Да хоть в четверг, – прикрывался он безразличием как оружием. – Мне без разницы.

– Так если без разницы, пойдешь?

– Слушай, я тебя обидел чем? – Гриша задрал подбородок. Он был ниже друга на голову, но нахохлился боевым петухом. – Что ты избегаешь меня?

– Когда такое было?

– Всю неделю. Тебе как припечет – бежишь, а когда праздник…

– Тортика? – вмешалась в перепалку Аня.

Она повела гостя к столу, захватывая его воспаленное внимание.

Витя хотел было возразить, но ничто не злило его больше, чем зияющее окно в чулане. Гриша расплылся в безудержной улыбке, которую тут же скрыл за непогасшей обидой. Аня достала первый попавшийся нож из стола и отрезала крупный кусок бисквита.

– Вот, угощайся.

Она положила кусок на салфетку и протянула мальчишке. Но Гриша вдруг сел на стул, отпивая сок из пачки, и Витя на миг испугался, что Аня заорет: «Пошел вон!» Она уперла руку в бок, слепо поглядывая за окно, непроизвольно царапая разделочным ножом по скатерти. Витя предложил:

– Я закрою форточку.

Аня вцепилась взглядом, но брат уже торопливо шагал в зал. Гриша принял из ее руки торт.

– Вы какие-то дёрганные, – произнес сам себе с подозрением. – Вас оставь…

Свет погас как по хлопку. Витя даже схватился за стены, растерявшись. Тишина нахлынула ужасом.

– Офигеть! – выругался Гриша.

Отрывистый голос Ани заглушил дальнейшие реплики гостя:

– Витя! Стой! Я иду! Ты где?

Его обдало холодком. Морозным, свежим, пронизывающим. Он стоял в шаге от двери в чулан, ярко представляя себе пустой подоконник, открытое окно и занавеску, покачиваемую ветерком. А потом из полуоткрытой двери дохнуло затхлым смрадом гари, и крик сестры оглушил его раньше, чем он успел крикнуть: «Беги!»

Кухня взорвалась испуганными голосами. Витя повернулся, его намертво прижало к стене невидимой силой. В уши ударил шепот, переходящий в свистящие выкрики, сквозь которые слабо пробивался визг Ани. Гриша повторял: «Что это? Что? Что это? Кто здесь?»

Витя дернулся, осознавая неясно, что руки и ноги прижаты к стене. Шипящие голоса сомкнулись в гул. Он вдыхал тошнотворную вонь гари с проступающим ядом гниения и влажной почвы. Откуда-то издалека доносились крики: «Пожар! Горим!» Его звали по имени. И вновь испуганное Гриши: «Что за тварь! Отойди! УБЕРИ ЕЕ! УБЕРИ!

Витя кричал, звал сестру, но изо рта не вырывалось ни звука. Мерзкие сгустки дыма жгли запястья и щиколотки, стягивали удавку огня на шее, вползали с каждым новым вдохом внутрь. Щеку холодило свистящее дыхание и взывающий шепот. Он вздрогнул – и упал: насколько резко ослабла хватка.

Проход в чулан темнел пустотой. Глаза привыкли к мглистому полумраку. Напротив проступил образ девушки. Она материализовалась из дыма призраком, протягивая к нему худую руку в широких браслетах. Смутный образ с впалыми глазницами, но знакомым, пусть и неподвижным лицом. Русалка. Витя нырнул в карман рукой, свирепо чиркнул зажигалкой перед носом. Существо заверещало – не испуганно, а скорее ликующе.

Глаза устало прикрылись, сознание качнулось. Гарь смыло потоком морозного воздуха. Диким ором зашелся Гриша. Из чулана. Он звал на помощь.

Потустороннее, животное уханье отозвалось ознобом по спине. «Ууууууаов». Визгливый хохот.

И голос Ани проплыл мимо:

– Куть-куть-куть.

Витя заморгал, заново узнавая очертания двери в чулан, знакомый силуэт.

– Аня? – позвал.

Она кралась с чем-то острым в занесенной руке, не реагируя на его слова, двигаясь исключительно на обрывистое шептание Гриши и ровно призывая:

– Куть-куть-куть.

Витя шатко поднялся, приблизился к двери. У комода притаился Гриша. По диагонали от него, в углу чулана, сидела тварь. Аня включила фонарик смартфона – и та хрипло зарычала.

– Что это такое?! – ныл Гриша, зажмуриваясь, вжимаясь в комод. – Оно укусило меня, –хромал к окну. – Укусило.

– Войнуг!

– Тихо! – рявкнула Аня, перетягивая внимание войнуга на себя. – Куть-куть-куть, – манила пальцем, заводя руку с ножом за спину.

– Это не собака. Это совсем не собака, – в бреду твердил Гриша. – Нужно в окно. Здесь окно открыто.

Тварь зарычала, пригнулась, готовая атаковать в любую секунду.

– Не шевелиться, – прошептала Аня, прикидывала расстояние от двери до ловушки.

Три-четыре шага. Доски пола поскрипывали от ее движений. Витя стоял в проходе. Все обмерли, кроме крадущейся Ани. Шаг. Второй. «Ууууууаов». Монстр принюхался, с хрустом вытянул шею на пойманный запах. Гриша заорал и ринулся к окну. Через секунду крик его погас, а сам Гриша исчез в дыре погреба. Тварь бросилась пумой на сестру, в два прыжка повалив ее на пол. Витя метнулся следом. Вынув зубы из заслоняющей шею руки, войнуг оставил Аню, шипя и оскаливаясь на отчаянные удары Вити. Внутри твари заклокотало рычание. Аня извернулась, вонзила нож в рваную грудину монстра.

Дом сотряс голос отца:

– Витя? Эй! Что за шум?

Тварь гортанно завыла, изломанной лапой царапая по рукояти. Язык свешивался из грязной челюсти с коронками – человеческой челюсти, выпирающей из черепа полусгнившим звеном. Тварь скулила, расшатывая рукоять ободранной лапой: нож выпал, покатился со стуком по доскам пола.

В кухне вспыхнул свет. Оклики отца будили стены. Монстр вздыбился, захрипел и в два прыжка скрылся за окном.

Витя схватил сестру за плечи:

– Ты цела? Цела?! – Заполошно выискивал раны.

Ее платье темнело слизкими пятнами, через правую щеку тянулся порез, рваные раны предплечья заливала кровь.

Аня смотрела пустым взглядом, повтором твердя:

– Я в него ударила. Ударила. Ножом. И ничего, Витя. Ничего!

Злой голос отца приближался: «Витька! Мать вашу, что происходит!».

– Витька, что здесь проис… – свет в чулане ослепил, вышиб дыхание внезапностью, – …ходит.

Со дна погреба донесся жалобный голос Гриши:

– Помогите! Ребят! Кто-нибудь?

Все в ужасе заглянули вниз.

– Ты жив? – крикнул Витя. – Рехнуться, цел там?

Гриша сидел на полу среди помятых картонных коробок, вжавшись в цементную стену щенком. Зацепленный при падении плед свисал с гвоздей сорванной ширмой.

– Не знаю, – приглушенно ответил. – Нога огнем горит. И голова… – Он скинул разорванный капюшон куртки, смотря из темноты недоверчиво, боясь покидать убежище. – Ее нет? Той… псины?

– Нет. Сиди! Я сейчас спущусь, – заверил Витя, скидывая веревочную лестницу.

– Эта тварь воняла трупаком. Трупаком. Это, блин, не собака. – Он утер нос рукой, а затем оторопело посмотрел на рукава светло-серой куртки, багровеющей разводами. – У вас есть нашатырь? – спросил сдавленно. Попытался подняться, снова рухнул марионеткой. – Отвернитесь. Кажется, меня сейчас вывернет.

## Глава 12. Наживка

Спустя три дня детали нападения не воспринималось туманно-ужасным. Анальгетики ослабили снотворное действие, волнение осело на мутное дно памяти. Пришло осмысление.

Аня чувствовала угрозу ясно и неотвратимо. Угрозу ей, брату, любому в Сажном. Опасения подтвердились. И план бы сработал наверняка, если бы не вмешался случай. Но сколько еще таких случаев сыграют подножку Зверю? Одна, две, три помехи до окончательной расправы? Да, в тот раз палача спугнули. Раны зашили, вкололи лекарства, припрятали страхи. Но что делать теперь, когда угроза заявила о себе без оглядки? с готовностью быть уличенной, опознанной? Как долго случай может ограничивать ярость монстра? Сколько у могрости войнугов? Кто они? Где они?

Происшествие в доме Рудневых мало всколыхнуло общественность. Гриша бредил, что в дом пробралась бешеная собака, и волнение жителей сосредоточилось на бездомных псах. Поползали слухи о волках, о немедленном отстреле, охоте.

Аня сомневалась, что Гриша верил в собственные объяснения, – не теперь сочинять сказки, после разговора с ним. В больнице он выглядел испуганным, бледным от приступов рвоты и шока. На расспросы невразумительно твердил о плешивой псине и в подтверждение демонстрировал глубокие укусы на ноге. Часть отметин на укусах принадлежала человеческим зубам, но историю развивать не стали. Гриша молчал. Витя и она – тоже.

Попытка выбраться из ямы страхов толкнула Гришу на телефонный звонок. Сегодня он впервые озвучил Ане сомнения: в чулане рычал не пес. Стояло раннее утро, разговор получился кратким, обрывистым. Гриша зевал и вспоминал подробности нападения смутно, но с упрямыми намеками на замогильную чертовщину; признался, как много думал о том вечере: нервозность друга, кочерга, брошенный с едой стол и полумрак. Открытое окно, плед на дыре погреба. «Вы устроили ловушку», – догадался. Аня промолчала. Ее взволновала другая его уверенность: «Нам не замолчать это. Ярмак, похоже, видел ту тварь. Он ведь был там, у вашей калитки».

Аня шагала вдоль коттеджей, желая прояснить ситуацию, надеясь, что эта жуткая тайна знакома Ярмаку, и возможно, он тоже ищет помощи. Если бы только сколотить группу противодействия, заручиться поддержкой, тогда можно рискнуть дать отпор жуткой напасти.

Дом Ярмаков встретил ее замком. Мороз свирепствовал, облака в райской бирюзе неба плыли льдинами айсберга.

В автосервисе Аня с трудом дозвалась Ярмака сквозь звон металла. Они с Сычом общались с двумя мордоворотами в кожаных бомберах, и веснушчатый паренек в очках упрямо выставлял ее за дверь с непреложным: «Клиенты». После окрика Сыча, ей велели ждать на крыльце.

Наедине с братом Лоры, Аня общалась последний раз года четыре назад. Он тогда был пьян, просил передать Наде, что раскаивается. Подробности Аня тогда не слушала, потому что тон его звучал скорее угрожающе-требовательно, чем вежливо-просяще. Говорить с Ярмаком для Ани – сродни испытанию. Она считала его задиристым балбесом, которого во всем и всегда покрывала сестра. Лора и слышать не желала о плачевных выходках брата. Ярмак – источник скабрезных шуточек и пошлых предложений – главный виновник окончательной ссоры Ани с сестрой. Терпение Ани надломилось после угроз в адрес Юры. Лора заняла сторону брата, и самое отвратительно – Аня понимала ее, жалела, ведь знала причину.

Около десяти лет Лора и Ярмак прожили с отчимом. У того имелся пунктик в одутловатой башке: если кто-то смеется за его спиной – он смеется с него, если кто-то нарушает порядок в доме – он оскорбляет его. Ремень служил единственным методом воспитания. Но Лора избегала побоев: весь удар принимал брат. И даже сейчас, когда Ярмак стоял перед Аней, нагло просвечивая ей взглядом, она помнила, как их отчим загнал ее с Лорой в угол и замахнулся ремнем. Помнила, как вступился Ярмак, как с вызовом врал, что один опрокинул мешок с луком. Отчим поволок пасынка за шкирку в кухню. Аня с Лорой испуганно всхлипывали в углу, пока за дверью переворачивалась посуда, мебель, – а затем противостояние стихло. По слуху начали методично хлестать удары.

– Тебе чего, Нюта? – спросил Ярмак, излишне тщательно вытирая тряпкой машинное масло с рук.

Рабочий комбинезон не спасал в минус пятнадцать. Худощавый Ярмак ежился под дверью, переминаясь с ноги на ногу. Она долго репетировала вопросы, но в минуту икс трусливо потеряла уверенность.

– У нас тут происшествие случилось. Три дня назад, – подводила она, выразительным взглядом ныряя в его холодные глаза.

– Я слышал. М-да. С псиной?

Аня кивнула:

– Не совсем. Я подумала, ты видел что-нибудь?.. – она посмотрела на него в упор, словно взглядом произнося «могрость» и «труп-тварь», – …необычное.

Взгляд Ярмака вдруг сделался из скользкого режущим:

– Я? – Хохотнул. – Тут бегают шавки, но не думаю…

Она прокашлялась, придавая голосу формальный тон.

– Хм, да. Извини. Просто Гриша видел тебя у нашей калитки. Ты приезжал? Мы не слышали с братом…

– Нет. Руднева, твой Гриша что-то путает.

– Он не мой. – Аня стойко игнорировала его озлобление. – Возможно, Надю подвозил?

Белобрысое лицо Ярмака опять исказила усмешка.

– Я в мастерской вожусь до полуночи. Эй, Кость! – позвал он Сыча в дверь.

На пороге в замасленной куртке появился Сыч.

– Нюта говорит, что я заезжал к ним на неделе?

Костя не поддержал ухмылку приятеля.

– Что-то случилось? – спросил он участливо, словно менеджер возмущенную клиентку.

И Аня невольно отступила на шаг под их неприязненными взглядами.

– Нет. Я подумала, Надя меня искала.

– Да брось! – Ярмак опять притворно хохотнул.

– Мы здесь пятые сутки безвылазно, – высказался Сыч сдержанно. – Спроси у девчонок. Лора в магазине сейчас.

Аня покосилась на пластиковую дверь магазина.

– Похоже, недоразумение, – ответила, спускаясь по скользким ступеням металлического крыльца.

– Ага, – подтвердил Ярмак.

– Извините.

Она торопливо зашагала прочь, чувствуя, что ей смотрят в спину. Пальцы сами потянулись к смартфону, нажали на вызов. Аня тогда с трудом помнила, что говорила в трубку, как шла, о чем думала. С мыслями она собралась уже на кладбище, под калиткой Байчурина, – сидя на скамье и взирая на надгробия. Почему из всех жителей Сажного Грише померещился Ярмак?

Байчурин приехал со стороны поселка спустя минут двадцать ожидания. День разгорался, мороз утрачивал силу. Овчарка крутилась у ног, и Аня даже немного успокоилась в присутствии живой души.

– Ловушка – годный план, – признал Байчурин, выслушав ее рассказ. – Рискованный для вас, но хитрый.

Печка в доме горела дровами. Пахло ухой. Он сидел за столом напротив, крутя в руках армейскую зажигалку. Аня поглядывала на нее, вспоминая полумрак в чулане и чирканье колесика, искры. Нахлынула тьма кухни, крики Гриши. Она различала дым, а в дыму – мужской силуэт. Он душил ее – душил ее же злобой.

– Мы видим разные образы в том дыму. Мы с Витей.

– А мальчишка? Гриша?

– Ничего. Только дым. И пса.

– Он догадывается, – предупредил Байчурин. – Такое трудно с чем-либо спутать.

– У войнуга на полморды человеческая челюсть с коронками. Трупная челюсть. Выходит, слуги?

– Нечи. Прислужники могрости – нечи. Проклятие на весь род. Они к ней с просьбами ползут: людишки, одержимые завистью и местью. Выкапывают других слуг или врагов могрости.

– Врагов? Есть враги?

Байчурин опомнился:

– В этом Дина разбиралась. – Вздохнул тягостно. – Ненависть… – Он потер гравировку автомата на зажигалке. – Могрости нравиться это ощущение. Ненависть. Словно возвышаешь себя этим чувством, оправдываешь.

– Мы видим в дыму тех, кого ненавидим?

– Знать бы наверняка. Эта зараза изменчива.

– Как и наша ненависть. Я даже не задумывалась, ненавижу ли кого-нибудь? Отца, похоже. К сожалению. – Аня вернула взгляду невозмутимость. – Вам мерещится убийца сестры?

Байчурин отбросил зажигалку, потирая щетину.

– Тогда у него мое лицо.

Смотря на него, Аня видела горе: впалые глаза, морщины, шрамы – всё сливалось в необъяснимую, но узнаваемую гримасу страдания. Она сочувственно заключила:

– Вы ненавидите себя?

Пес положил хозяину голову на колено, слепо уткнулся носом в руку.

– А кого еще мне винить в их гибели? – спросил тишину за окном. – Они приехали сюда из-за моего упрямства. Эта мерзость чует гнев.

– Если она боится скорби и кладбищ, почему совершает убийства?

Байчурин отстраненно заворчал:

– Она не убивает, нет. Смерти – последствия голода, неутомимой жажды мщения и пыток. Но больше голода, могрость боится раскрыть тайны – обнаружить логово.

– Где искать это логово? Смертей в Сажном слишком много. Кто из погибших прислуживал ей, а кто угрожал обнаружением? Как долго здесь обитает зло?

– С точкой отсчета худо. Но у вас есть зацепка.

– Дина?

– Чем-то ваша семья значима этой напасти.

Аня потупила взгляд, обдумывая его слова.

– Я тут обнаружила кое-что. Когда убирала в чулане, в коробках. Два альбома Дины: фотоснимки и зарисовки леса. Ничего жуткого. Природа, цветы, листва, деревья. Ни-че-го.

– Такого быть не может, верно?

Она рассудительно качнулась, соглашаясь:

– По идеи, да. Но дядя сжег ее бумаги, журналы.

– Он знал о могрости.

Ане верилось с трудом: дядя уже второй день беспечно шатался по приятелям, изредка наведываясь домой вздремнуть.

– Вы говорили с ним?

– Драки не избежать. Руки пачкать жалко.

– Он буйный только, когда выпьет. После смерти Дины с катушек скатился. И главное –убивается только здесь, в Сажном.

– Что наводит на размышления.

– Я не близка с дядей, мы никогда не общались по душам. С Витей только ругаются. Дома воздух накален.

Байчурин поднялся:

– Мне в лесничество пора. – Сверился с часами. – Там Евлаховы орут о волках. Требуют охотников собрать, учинить облаву. А в лесу ни зверушки. Мертвый. Мертвый лес. – Он махнул рукой, приосаниваясь. – Подбросить тебя?

– Нет. Я прогуляюсь: дом пуст.

Аня обреченно провела лесничего до уазика. Ветер дул порывисто с севера, со стороны мертвого леса.

– Соболезную вашей беде, – выговорил он в окно, запустил двигатель. – Но с помощью часто нужда приключается. Либо выкарабкаетесь, либо подчинитесь.

***

Аня вернулась домой, одолеваемая пораженческими мыслями. Приготовила на автопилоте обед, вымыла грязную посуду. Плетущиеся размышления упирались в Дину, и Аня повторно осмотрела каждый уголок в пустом доме, на чердаке, поискала среди книг в чулане. Ничего.

Дядя ввалился на ватных ногах вечером, за полчаса до Вити. Есть отказался. Промычал невнятные извинения и завалился спать в грязных сапогах на бабушкину кровать. Увидь Александра Петровна безобразие сына – ее бы разбил новый приступ, а мама бы закатила скандал. Лицо дяди осунулось, посерело. Глаза желтели сосудами, между зубами чернели дыры. И вроде бы вещи недавно куплены, и волосы аккуратно подстрижены, лицо выбрито, худоба не пугает взгляд, – только облик внушал необъяснимое впечатление одичалости. Аня помнила дядю другим: разговорчивым бодрячком с заводскими анекдотами. Столько воды утекло с той поры – с пошатнувшей семью размолвки. Что могло рассорить Дину с мужем, Аня не представляла. Тогда она училась в классе девятом, и надеялась, что со временем обиды улягутся, родные люди помирятся. Но дядя все чаще уезжал, а Дина не настаивала на его возвращении.

Витя пришел поздно, совсем не в духе. О могрости говорить отказался. Из кратких фраз она поняла, что его достали обидными расспросами одноклассницы, а мать Гриши отругала у директора, запретив приходить к сыну. Сам Гриша названивал Вите через каждые пять минут, но брат лишь жал на отбой, а потом и вовсе выключил телефон. Витя вслух винил себя в случившемся, решил пустить жизнь на самотек. Возможно, его угнетал запой отца, а возможно – усталость от свалившегося безумия могрости.

Поздним вечером Аня закрылась в чулане и тихо достала из комода два альбома Дины. Один – современный: в коричневой обложке из кожзама, с фотографиями 10х15 см в пластиковых карманах. На картоне внутри обложки притаилась рукописная цитата: «Не странно ли – там, где мысль преследуют, она часто стоит на месте»[6]. Аня грустно усмехнулась замечанию, берясь за другой альбом – бумажный, с листами желтоватой бумаги, скрепленными красным шнурком: с зарисовками, где чернилами, а где карандашом. В основном изображались цветки и листья деревьев с аккуратной нумерацией. Очевидно, расшифровку сжег дядя Толя с тетрадями Дины. На фотографиях Аня узнавала Слепой лес за поселком: подвесной мостик, валуны, вытянутое озеро, холм. Много кадров ушло на речку, пересекающую лес от левады за кладбищем до степи. Степь на востоке цвела зноем.

Дина увлекалась фотографией, собирала целые гербарии растений, в которых Аня не разбиралась абсолютно. Она сидела на стуле, медленно листая разрозненные, ничего не значащие фотографии и задаваясь одним вопросом: «Откуда Дина узнала о могрости?» За последней фотографией в согнутом тетрадном листе обнаружились два чистых конверта со снимками – такими же, что у Байчурина: юной Дины с кулоном на шее. И позади снимков чернела та же надпись: «Ad bestias!»

На следующий день Аня написала Глотовой Насте в Санкт-Петербург. Из переписки в соцсети выяснилось, что Марину Федоровну поместили в хоспис: неоперабельный рак, попытки суицида. Вопросов о Сыче, троюродном брате, Настя избегала, но согласилась поговорить с мамой об археологах и практике. В итоге Аня смогла выяснить только имена двух руководителей группы: Окуловых – отца и сына, и название университета, от которого они проводили исследование – «Рязанский государственный университет имени С. А. Есенина».

На сайте истфака РГУ людей с фамилией «Окулов» Аня не обнаружила; продолжила поиск и отрыла среди ссылок на темы диссертаций искомое: «М. З. Окулов». Она вымотала звонками все нервы сотрудницам деканата: просила, требовала, умоляла, но получила рабочую почту доцента Окулова, уволившегося год назад.

Аня воодушевилась успехом и торопливо настрочила письмо Окулову: «Здравствуйте, Михаил Захарович! Меня зовут Аня Руднева, я племянница Дины Рудневой, которую вы наверняка помните, ведь приезжали к нам в Сажной под Ростовом не менее трех лет подряд. Я знаю, вы проводили археологические раскопки, вы интересовались прошлым нашего поселка. И если верно копнули его историю, значит, вам известно о могрости и войнугах. И нечах. И о том, что здесь гибнут люди. Я пишу ради просьбы обсудить эту напасть – всего лишь ради разговора и объяснений. Я надеюсь, они у вас есть. Надеюсь, что вы отзоветесь.

С уважением, Аня Руднева».

Слишком провокационно. Пусть. Аня отвлеклась на сообщения от Гриши. Он вторые сутки безуспешно пытался связаться с Витей, и Аня предпочитала не вмешиваться.

Дядя с грохотом открывал на кухне банку с огурцами. Витя задерживался в школе. Аня присела в кресло посмотреть новости, чтобы отвлечься от ожидания письма. Прогнозы валютных котировок вгоняли в сон. Аня вспоминала людей, руководящих шумной оравой студентов. Седая дама в очках – сотрудница музея, пожилой профессор – руководитель археологической практики, и сын профессора, который приятелем помогал первокурсникам в работе. Им нравился Слепой лес, бор вдоль холма, глыбы-пещеры и озеро. Их зачарованными глазами Аня впервые рассмотрела удивительную природу, которая всегда ей казалась самой заурядной, и вот вызвала у кого-то неподдельный восторг. Цена привычки – скука. А с приездом археологов Сажной оживился.

Ее разбудило легкое касание к руке. Аня вздрогнула, судорожно отгораживаясь от прикосновения. Работающий телевизор заслонял собой Гриша.

– Ты откуда здесь? – опешила.

– Прости! – он миролюбиво поднял ладони, стянул рукавицы. – Я стучал. И звал. Всё в порядке? – Он явно смешался, застав ее спящей, а дом – пустым. – Дверь не заперта. Это опасно, учитывая обстоятельства.

Аня поправила воротник рубашки, потерла лицо. Оцарапанная щека мгновенно отозвалась болью.

– Тревожит? – спросил он, морщась зеркально.

– Скорее раздражает. Девушек не украшают шрамы.

Гриша покосился на рубцующиеся раны ее предплечья; невольно присел, выставил укушенную ногу. На нем чернела новая куртка с яркими полосами на рукавах.

– Ты и со шрамом красива, – вдруг признался – и густо покраснел, осознавая, что произнес мысль вслух.

– Гриша, что-то случилось? – одернула она его, привставая. – Что-то срочное?

– Я видел эту тварь, – признался шепотом. – Опять. Только с человеческой… кистью. Она пролезла ко мне под дверь. Кисть. Пальцы трупака.

– Гриша. Думаю, стресс и может померещиться….

– А где Витя? – осмотрелся гость. – В школе уже нет никого.

Аня тоже начала озираться, виновато понимая, что проспала уход дяди и брата.

– Ушел, похоже. Сейчас морозы, а отец… ну ты, наверное, в курсе. Дядя меры не знает.

– А-а, – угрюмо вспомнил. – Он так каждый раз. И Витя всегда нервничает.

– Лучше сейчас не задевай его. Он остынет.

– Я накосячил, – вздохнул Гриша. – Я спугнул ту тварь.

– Глупости.

– Витя ведь предупреждал. О могрости.

Слово крутнулось в воздухе гранатой без чеки.

– О могрости? – переспросила Аня, чувствуя, как сбивается страхом дыхание.

– Да, когда бабушку забрали, он ночевал у нас. Ему в больнице вкололи что-то успокоительное, он полночи бессвязно бормотал о могрости в дыму. Он признался мне, по секрету естественно, что в Сажном небезопасно. Что убежище от нечисти – на кладбище. Так и сказал. Точнее, я выпытал. Поржал с него. – Гриша свел брови к переносице. – Я решил он разводит меня – как бы специально, чтобы отвязался с приколами.

Гриша поерзал на стуле с раскаивающимся видом.

– Думаю, вам лучше какое-то время не общаться, – рассудила Аня.

– То есть кинуть его? – набычился. – Смелое дело! Ага.

Настроение у Гриши менялось за секунду.

– Вряд ли ты сможешь помочь.

– Витя мне доверяет. Он мне о могрости признался, а потом такой: «Сыч достал. О сестре расспрашивает». И мы следили за ним с Ярмаком. Недолго. Я его как у вашей калитки увидел – обалдел. Он ведь нас пьяным давил. Так, за поселком ради веселья.

Его сомнения неожиданно совпали с ее.

– Ярмак тут ни при чем. Мы говорили. Он был с Сычом в автосервисе.

Гриша чуть не вскочил.

– Ярмак при деле! Верняк. Прихвостень Сыча.

– Гриша…

– Считаешь, вру? Я его видел. Видел! Он заглядывал в калитку, а потом в машину залез – и шустро «вжииить» – укатил. Отпирается, значит?

– Полностью.

– Тебе придется выбрать, кому поверить.

Аня недоверчиво сплела руки:

– Сыч и Ярмак. И вы следили? Со мной Витя не делился подозрениями.

– Они ж твои френды. Школьные друганы.

– Далеко не друзья. Я бы даже сказала: вообще не друзья.

Гриша неловко покрутил в руках смартфон, но продолжил:

– Здесь много кто способен изувечить зверей, но я бы сделал ставку на Сыча. Он прибрал к рукам весь бизнес дяди, а ходил ведь за Зенковым голодранцем: на побегушках, держался тише травы. И где сейчас Зенков?

– Где?

– Без вести того… – Он изобразил ладонью пикетирующий полет. – Пропал без вести. Уже года два как. А этот деньжата заколачивает.

– Мы не можем обвинять людей из-за личной неприязни. Порой тихони – сущие нелюди.

– Не веришь?

– Речь о другом.

– Я сказки не сочиняю, – оскорбился.

Дина сочиняла сказки: жуткие небылицы Морока. Аня молчала, желая прекратить разговор, но Гриша воспринимал ее молчание как обиду.

– Я ведь с планом пришел. Как тебе такое? С планом действий. Целый замысел разоблачения. Наживка из западни.

Гриша выпятил подбородок. Аня моргнула, подумав, что ослышалась. Телевизор транслировал боевые действия, разрушенные дома.

– Стоп. Еще раз?..

– У меня план: вывести Сыча и Ярмака на чистую воду. Я уже послание написал: «Ребят, кто в теме, что такое могрость, напишите в личку».

Аня подалась вперед.

– Кому ты написал?

– Да на стене в группе. Ага. Есть такая: «Сажной – лучший», – Гриша хмыкнул и почесал ладонь. – Нужно выманить тех, кто в теме. В условленное место.

– Удали! Немедленно! – Аня поднялась с намерением отобрать телефон, но в кухне раздался голос Вити:

– Ань! Помоги его затащить!

Посреди веранды на коленях стоял дядя Толя. В грязной куртке и без сапога, он пошатывался и бормотал что-то нечленораздельное, пытался ползти на четвереньках. Витя чуть не плакал от досады. При виде Гриши он окончательно обозлился. Завязалась перебранка, в которой чаще всего звучало: «умник» и «катись». Аня пыталась вставить хоть слово для примирения, но ребята зверели от взаимных оскорблений. Рассвирепев, Гриша оттолкнул Витю с прохода и уходя, громко хлопнул дверью. Дядя упал, отмахиваясь от протянутых рук племянницы. Со второй попытки они с братом подняли его, затащили на кровать. Аня накинула пуховик, выбежала за двор. Ни души. Только снег засыпал пенопластовой крошкой улицу.

## Глава 13. Пепелище

Воскресное утро начиналось рано, с боем. Аню разбудили крики. Она накрылась подушкой, но скандал между Витей и отцом избивал слух ненавистью. Когда голоса затихли, Аня натянула свитер поверх пижамы, причесалась, прокралась воровато в кухню.

Дядя Толя в толстовке и джинсах сидел за столом протрезвевший, но с заплывшими глазами и опухшим лицом. Обычно агрессивный и возмущающийся, теперь он обмер как в воду опущенный, гипнотизируя пузырьки в стакане с минералкой. Аня сварила овсянку, но Витя собрался и ушел, на обеспокоенный вопрос ее огрызнувшись: «Прогуляться».

Аня насыпала себе немного каши, присела напротив дяди за стол.

– Может, поешь? Дядь Толь, горяченького? Там котлеты остались.

– Не-не-не, – отмахнулся дядя, грузно сваливаясь щетиной на кулак. – Есть не хочу. Домой хочу.

Напоминать, что он сейчас дома, чревато новым скандалом.

– Как мать? – спросил обывательски. – Нина вчера звонила, говорит: скоро выпишут.

– Да, обещают. – Аня жевала кашу, стреляя взглядами. – Лекарства помогают. И покой. Ей противопоказано нервничать.

– Как учеба?

– Хорошо. Учусь на инженера-технолога.

– А? Инженера? А Нина говорила: на повариху.

Аня втянула воздух, обшаривая взглядом стол. Сопромат и высшая математика – ничего так повариха.

– Знаете, мы хотим забрать Витю к себе, в Воронеж. Чтобы он поступил в университет.

Тусклый взгляд дяди немного посветлел.

– Забрать? Угу. – Он сделал глоток воды, вытер рот грязным рукавом толстовки. – Всех нужно забрать из этого распроклятого места. – Дядя посмотрел на нее волчьим взглядом, будто разделяя с ней уже общую, знакомую тайну. – Я и на заработки поехал ради… всё ради того, чтобы их забрать. А она уперлась.

Аня заставила себя сохранить видимое равнодушие. Она откусила ломоть хлеба.

– Дине здесь нравилось.

Дядя брякнул:

– Ни капельки. Никогда ей здесь не нравилось, уж поверь.

Столкнувшись с ним взглядом, Аня отвернулась.

– Впервые слышу.

– Вас, детей, берегут. Берегут. А ее? Ее я не уберег! – Он посмотрел на свои руки в синяках, будто на чужие.

– От чего?

Но дядя лишь грустно кивал собственным мыслям.

– Они их растревожили, – повторял, – растревожили. Норы в лесу. Растревожили и не погубили. Ложь. Ложь и обман. А она поверила. Она впервые поверила, что можно закончить.

– Что закончить?

– Эту повинность. Все ее обманули. Все. Оставили на съедение. Расплачиваться. Их страдания заслуженны. – Улыбнулся. – Я узнавал. Никто не избежал мести.

Аня уже начинала беспокоиться, что так и проявляется белая горячка.

– Мести? Дядь Толь… Кто ее оставил?

Он посмотрел незнакомцем, глаза его заблестели слезами. Аня онемела, руки нервно крошили хлеб.

– Она ведь не хотела рожать. Я ее уговорил, – сознался шепотом. Ударил себя в грудь. – Такая красавица! Мне не мечтать даже. – Он склонил голову. – Такая девушка меня полюбила. Я так хотел, чтобы она меня полюбила.

Ане было и жутко слушать, и любопытно. Она сидела, боясь шелохнуться, а дядя бессвязно вспоминал:

– Девочка. Она мечтала о девочке, и тебя обожала. Ты прости, что прогоняла вначале, обижала. Она людям не верила. Доченька. Нина знать не знала, как любила она тебя. Но Витя… Витя ее действительно осчастливил. Не я, – отмахнулся, пошатываясь от слабости. – Сын. Она пожертвовала ради ним всем. Она так рискнула.

Аня пытались спрашивать, но безуспешно: дядя говорил сам с собой.

– Разве бы ей позволили? Кто здесь позволит? – развел он руками. – Она мне призналась – я не поверил. Она пожалела. Пожалела. Я ведь как увидел – сбежал. Сбежал. Всех их бросил.

Он всхлипнул судорожно и звучно разрыдался в ладони, дергая плечами с детским безразличием и отчаянием.

– Дина говорила о могрости? – твердо спросила Аня.

И дядя весь напрягся. Он вытер слезы с глаз, сцепил ладони, чтобы посмотреть на нее угрожающе. Скорбь лица обезобразил оскал.

– Всё сжег. Всё.

– Она пыталась спастись от могрости? Здесь, в Сажном? Она знала? И археологи знали? Они раскопали что-то?

Дядя спешно поднялся. Хмельного плача как небывало, рука громко впечатала стакан в столешницу. Взгляд заострился.

– «Злу на земле нет погибели. Оно сеет страхи, и несет его человек сквозь века».

Аня вдруг оцепенела, узнавая слова Дины – слова ее сказки.

– Я предлагал бежать, разве этого мало? Мало? – закричал. – Уезжай со своими вопросами! – приказал он свирепо. – Не буди лихо.

***

Злу на земле нет погибели. Оно сеет страхи, и несет его человек сквозь века. Но однажды зла становиться настолько много, что все живое и сущее восстает, объединяется. И дает отпор. И заточает зло в недра земли. Томится Лихо слепым узником, взывая к страхам человеческим, покуда не откликается на его вероломство алчная душа. Забирает Лихо ее в услужение, даруя богатство тайн в обмен на вечное подчинение лютой власти.

Так случалось и в седое, далекое столетие. Вырвавшись из темницы, Лихо принялось губить человеческое племя. Сплело себе Лихо в Хладном лесу трон, прислугой призвало ведьму, а вокруг на версту сотворило пепелище. Смелые воины, правители, мудрецы положили головы на пути к прибежищу черного колдовства. Путали следы ветра, снега заметали тропы. Не год, не два изнывали народы от напастей и хворей, змеями ползущих от Хладного леса. И солнце померкло от плача, и трещинами от стона пошла земля.

Вызвался одолеть Лихо могучий чародей. Пустился в дальнюю дорогу из-за моря, из-за гор. Долгим путь выдался. Долгим и страшным. Но ветра отступали от заклинаний чародея, снега таяли под его сапогами. Заговаривал он стихии, рогатиной давил змеев Лиха. Шел по его следам простой люд – на битву с изворотливым злом.

У подножья леса встретила чародея ведьма. Бела – ни кровинушки, мхом поросла. То кликала, то шипела. Уговорами путала дорожки.

Изнемог чародей в пути, голову склонил над криницей. Нет дна у криниц Хладного леса, только гладь – хрусталь. Набросилась ведьма на странника, а он ее к воде тянет. И увидела ведьма свое отражение – мертва-мертвёхонька. Закричала дикими стаями, завизжала от ужаса, да рассыпалась прахом.

Крик ее слышало Лихо. Выползло оно из колючих дебрей, обвилось вокруг чародея туманом.

– Зачем ты губить пришел, коли сам из темницы вызволил?

Чародей ударил в Лихо рогатиной, поволок за собой к кринице. И ответил рычащему Лиху:

– Все ты выжгло властью. Одинок я стал. И не радует день. Ночь не дарит успокоения.

Ступил чародей в криницу без дна, за собой утягивая Лихо. Гладь сомкнулась хрусталем. Тишина обступила.

Притаились напасти и хвори. Солнце засияло, затянули трещины земли травы. Пепелище покрылось зеленью, Хладный лес разбудили птицы. И вошли в лес без страха люди. Отыскали криницу чародея, окутали ее волшебством сказок. Сквозь века вьется небылью Хладного леса поверье, что криничный чародей грезы слушает, правду зла на воде рисует – от Лиха людей оберегает.

***

Аня умылась ледяной водой в десятый раз. Она считала. Счет обуздывал панику. Но руки продолжали дрожать, а ноги слабнуть. Она вернула взгляд в зеркало, но теперь без трепета. Неподвижный взгляд обрастал решимостью, хотя она и не видела этого – скорее, чувствовала дерзость смотреть прямо. Из зеркала на нее пялилось бесполое существо. Только клок светлых волос еще напоминал, что мумифицированный уродец в отражении – она. Он кивал, когда кивала она, он скалиться, когда она пыталась улыбнуться. Он стучал зубами, вращал глазными яблоками. Чаще он морщится от рыданий, но сегодня лишь смотрел в пустоту красных склер неподвижно.

Отражения. Дина в сказках их выделяла. Мы должны замечать в себе изменения? Или мы обмануты, если одурачено зрение? Чудовище в зеркале – глумливая иллюзия. Два месяца неостановимо искажались детали: ссыхалась пятнистая кожа, темнела склера, а зубы чернели гнилью. И вот итог.

– Аня! – позвал Витя за дверью.

Она опять наклонилась, умылась: растирая щеки, пальцами ощущая упругость кожи, вызывая в заживающей ране боль. Витя вновь позвал, и Аня спрятала лицо в полотенце, ни разу не взглянув в зеркало.

Рука наощупь открыла дверь ванной.

– Нездоровится? – спросил Витя, встревоженно всматриваясь в глаза. На миг показалось, будто он видит правду, видит ее уродство. – У тебя порез кровоточит, – пояснил брат, убирая с ее щеки мокрую прядь.

Аня достала из кармана кофты салфетку, осторожно приложила к открывшейся ране.

– Ты обрабатываешь его? – спросил брат с подозрением. – Той мазью, что в рецепте?

– Да. Витя, давай о важном.

Она прошла мимо него к обеденному столу. Брат последовал по пятам охранником.

– Ты в последние дни нервная. Глаза опухшие. Кричишь во сне.

– Ты читал сообщение? – Аня устало опустилась на диван.

Витя угрюмо вернулся к поеданию завтрака: отрезал кусок яичницы, прожевал.

– Он блефует, – заявил убежденно. – Гриша и риск несовместимы.

Орудием явив из кармана телефон, Аня протянула ему горящий экран с сообщением Гриши: «Рыбки клюнули. Где назначить встречу? Сижу дома. Жду инструкций».

Витя ухмыльнулся.

– Идиот. – Покачал головой недоверчиво. – Мне он этого не писал.

– Ты ведь его забанил.

– Его нельзя втягивать. Ань, нельзя.

– Он сам втянулся. – Она опустила на стол смартфон, скомкала салфетку. – Он на каждом повороте раструбил о могрости.

– Потому что дотошный. Если упрется, не отцепишься. Клещ.

Пока Аня задумчиво листала ленту новостей, а Витя доедал завтрак, в окно веранды постучали. Аня отняла палец от экрана, угрюмо пересказывая новое сообщение:

– Это Гриша. Просит поговорить.

– Ты позвала его! – обвинил Витя, вскакивая предупредительно. – Не открывай.

Аня невозмутимо обогнула его и впустила шумного гостя. Пока Гриша стаскивал куртку, успел изложить им события последних дней в красках: получилась секретная спецоперация с компроматом на Сыча и Ярмака.

Все сели за стол. Гриша взял из корзинки духовой пирожок.

– Я разрулил, ребят! Спокойно. – Откусил пирожок, весь дергаясь на эмоциях. – Я хотел назначить встречу на шестое. Но там «Барселона – Реал Мадрид». Ух. Буду смотреть как «сливочных» размажут по газону. – Его улыбка погасла, но запал сохранился. – Короче, завтра я условился. Сделаем засаду.

Витя медленно, с расстановкой сообщил:

– Беги. Я тебя сейчас прикончу.

Гриша хохотнул, размахивая пирожком.

– Смешно, Рудень. Ха-ха. – Глаза его сверкнули. – Я вас спасу, ребят.

Аня плачевно вздохнула, Витя ладонью прикрыл лицо. Гриша всеми силами изображал спокойствие, выводя друга из себя.

– Идея гениальная. Пусть и высмеяли поначалу. Ну, ты читала, – обратился он к Ане. – Я сомневался. Всем показалось, что речь о компьютерной игре.

Витя прикрикнул на сестру:

– Не потакай ему! Не слушай – пусть выметается!

Аня устрашающе хранила самообладание.

– Куда ты его прогонишь? Куда теперь?

– Но я оказался прав! –Гриша упивался вниманием. – Признайте. Без меня вам дрожать в страхе. Признаю, и я немного струхнул, когда Сыч мне позвонил. Прям позвонил, прикиньте? – Гриша почесал ладонь, глянул за окно. – А я ему – о разъяренных псах. Он, кончено, такой: «Я ведь охотник. У нас есть лесничий. Бешенство опасно». Ага. Он потом угрожал.

– А если он просто переживает? Просто? – рушил план Витя. – Мы думаем, что Сычев и Яромак – нечи, что сомнительный компромат заставить их говорить о логове войнугов, ведь знают о могрости…

– Служат ей.

– Аня!

– Значит так, – вмешался Гриша, выстукивая пальцем по экрану смартфона. – Я сейчас напишу, что у меня есть видео. Видео зомбака-шакала. А? Эксклюзив.

– Дай сюда телефон.

– Сообщу, что за денюшку.

Витя злился, багровел, а Гриша улыбался и расхаживал по комнате чуть ли не вприпрыжку.

– Ты думаешь, это шутки? Шутки тебе?

Витя схватил друга за руку – последовали толчки, ругань.

– Отвали!

– Люди умерли.

Гриша немного притих и сел, поправляя капюшон худи. Его круглое лицо раскраснелось от потасовки. Вмешалась Аня:

– Возможно, мы ошибаемся. Хотя бы. Возможно, Сыч приедет с участковым и просто расспросит Гришу. Нужно быть наготове, нужно условиться.

– Назначим встречу у заброшенного универмага, – предложил Гриша. – Там деревья. Старый парк. В час дня?

– Там тупик улицы. Опасно.

– Байчурин придет, а он как-никак с ружьем. Я звонила ему.

Витя забарабанил пальцами по столу; сцепил их, насупился:

– Нельзя доверять. Что мы знаем о нем?

– Достаточно.

Гриша поднял руку и комментатором начал сообщать:

– Байчурин Олег Васильевич. Лесничий, друг Глотова. Он откуда-то из Сибири приехал. Военный, вроде. Тут его отец жил лет пять-шесть, в доме глухого Митьки. Старик такой, – Гриша покрутил у виска, – странноватый был. В лес с секирой ходил, пока не парализовало. Я его внучку помню, Злату. Боевая девчонка – жесть. Целый природоохранный отряд сколотила. Кормушки вешали, в парке убирались. Бродяжек четверолапых пристраивали. Злата развешивала на столбах знаки по борьбе с мусором. Я тоже хотел в лес идти, разгребать ту свалку в ложбине. Но потом трагедия… До сих пор в шоке.

Витя упрямился:

– Если Байчурина не звать, хуже не будет.

– Будет! – вдруг закричала Аня, и Витя смолк испуганно, а Гриша оцепенел. – Ты даже не представляешь последствия!

От крика рана кровоточила, руки задрожали.

– Память повредилась. Я сегодня пыталась вспомнить, – растерянно объясняла Аня. – Мне купили шкатулку?

– Ш-шкатулку? – Витя запинался. – Ту резную? С музыкой, да?

– Да. На ярмарке. Точно, на ярмарке. – Аня достала из кармана новую салфетку и приложила к щеке. – Я помню, что на ярмарке. Я всегда помнила. Когда мне плохо, знаешь, я ухожу в комнату: вымышленную, безопасную. По совету психолога. Там лето, желтые стены, тюль в крапинку. А на белом столике всегда лежит шкатулка. Мелодия успокаивающая, что-то струнное, кроткое. А сегодня ночью, я пришла в эту комнату, а там бардак. Все разбросано, испачкано сажей. И шкатулки нет. И я не помню даже ее внешний вид. Не помню внешность дедушки, что за мебель в квартире, зачем мне вчера звонила мама.

– Она бордовая, кажется. Шкатулка. С инкрустацией.

Витя и Гриша начали выдумывать подробности, пытались шутить, юмором сдвинуть с мертвой точки взгляд Ани. Она тряхнула головой, отвернулась к окну, признавая:

– Обратно уже нет пути. Мы окрикнули зверя.

## Глава 14. Западня

В намеченный для засады день Аня проснулась рано, в темноте и холоде зимней метели; гостьей бродила по дому без мыслей, потом рассеянно готовила завтрак. Дядя Толя вернулся на рассвете трезвым, но отрешенным от действительности. Нашел в чулане ящик с инструментами, позавтракал и сообщил, что на день уезжает в Ямск к приятелю. Аня его избегала, ограничиваясь краткими ответами. Витя проводил отца на остановку.

– Видок у тебя неважный, – бросил сестре Витя по возвращении. – Ты умывалась?

– На себя посмотри.

Аня наполнила водой чайник, обросший толстой накипью. Порывшись среди пакетов с крупами, отыскала смятую пачку чая. Брат приблизился и осторожно потер пальцем над ее бровью.

– Зубная паста. Уже второй день. Ты в зеркало смотришься?

Она огрызнулась:

– Что?

– Принести зеркало?

Игнорируя вопрос, Аня задвинула противень с блинчиками в духовку. Принялась сосредоточенно мыть посуду, избегая смотреть на блестящий кран раковины, на перламутровую настенную плитку, в которых мелькал не ее – чужой силуэт.

– Вика… Накануне трагедии она разбила зеркало, – вспоминал за ее спиной Витя. –Вообрази, прямо кулаком. В гардеробной.

Аня медленно повернулась к брату. Он стоял в двух шагах, глядя ей в глаза и словно ожидая признания.

– Ты звонил Грише?

Витя молчал предвзятым судьей.

– А я написала Байчурину. – Аня включила духовку, намочила разбухшую губку. – Он говорит, что в автосервисе затишье. К Сычу охотники приехали. Пока они бродят по лесу, мне к озеру не подобраться.

– Ты надеешься отыскать криницу? Из сказки?

– Мы ходили к ней часто с Диной. Она за валунами, у Дрем-Камня. Мы там пили родниковую воду, вспомни.

Аня включила воду. Витя подскочил к духовому шкафу.

– Горит? Ты не слышишь? – и крутнул колесико на ноль. – Фу ты, сгорело.

Серый дымок расползся по кухне маревом. Аня прикрыла нос рукой, солгав:

– Задумалась. Потом разогрею.

Витя кашлял от гари, хмуро наблюдая за ее неловкими движениями – посуда звенела о стенки раковины, выскальзывая из рук. Он открыл окно на проветривание.

– Зачем она тебе?

– Что?

– Криница, Ань? Одумайся. – Он мотнул головой на окно. – Минус десять. И сугробы. Ты ее не отыщешь.

– Я могу попытаться? – разозлилась Аня.

– А ведь были еще сказки о хрюшке-хохотушке и сверчке-забияке.

– Хватит! – заорала она, выпуская из рук тарелку.

Звон разбившегося стекла рассыпался по кухне осколками. Аня заломила руки.

– Прекрати меня высмеивать. Не смей! Хватит!

Витя испуганно хлопал глазами. Она прислонилась к столу, виновато разрыдалась в ладонь.

– Прости. Я не хотела. – Аня отвернулась от стеклянной дверцы шкафчика, обеими руками пряча лицо. – Прости. Я кричу последнее время. Я пугаю тебя. Прости.

Аня ушла в зал, села на диван. Спустя минут пять Витя протянул ей кружку с чаем.

– Теплый и крепкий. – Он улыбнулся ободряюще. – Тебе нездоровится, Ань.

Она закивала, утирая скомканной салфеткой глаза. Чай был горьким, но Аня пила, в перерывах между глотками рассуждала о первоисточнике могрости, о дыме, о логове в лесу. Витя спросил ее о сеансах у психолога, о безопасной комнате. И она мысленно вновь вернулась туда, в вымышленное лето. Витя забрал кружку, она опустила голову на спинку дивана. Брат шутил, и они убирались среди желтых стен, возле тюлевых занавесок в крапинку. Но шкатулки не обнаружилось.

Аня зевнула, зал расплывался в тумане. Она сомкнула веки, переставая различать, где реальность, а где вымысел.

Желтые стены сдвинулись. Аня видела круглый столик, рисунки и фотографии – с них скалились войнуги. Она испугалась, попятилась – и столкнулась с Диной.

– Вы убрались в лесу?

Аня обернулась на разбросанные бумаги.

– В лесу?

– Знаки. Разве ты не видела знаки?

Дина подошла к окну и задернула тяжелые шторы. Комната утонула в оранжевом полумраке. Дина приблизилась, обняла ее за плечи. Ласковое прикосновение показалось настолько реальным, что исчезло зловоние гари, нахлынул ромашковый аромат. Аня удивленно взглянула на свои руки – руки маленькой девочки. Она подняла взгляд и увидела Дину юной, улыбчивой, с серебряным кулоном на шее. Дина склонилась над ней, обхватила за плечи.

– Мы наберем воды – захвати бутылочку.

Аня улыбнулась.

– В кринице чародея? Ты покажешь, где она!

Дина улыбнулась. Аня запрыгала:

– Ура! Мы пойдем к пещерам?

Взгляд лисьих глаз грубел.

– Это далеко. Когда вы вырастите…

– Нет. К пещерам! Лора уже была там! Все были. Я не маленькая.

– Это не пещеры, глупая. Всего лишь камни.

– Это стражи леса! – вскрикнула Аня.

– Хозяева, – грубо поправила Дина.

– У леса нет хозяев. Он свободен как ветер.

– Корни держат их взаперти.

– Их?

Дина начала отдаляться.

– Нет! – позвала ее Аня. – Погоди, Дина! Я не найду кроссовки. Тетя!

Аня бежала босиком, осознавая испуганно, что ступает по палой листве. Лес. И Дина оглянулась, захромала, привалилась к дереву. Лицо ее ссохлось, чудовищно исказилось гневом.

– Прочь! – закричала.

Обернувшись, Аня поняла, что Дина гонит прочь не ее – рычащих чудовищ за деревьями. Они проступали из тени зарослей, окружали. Аня приблизила руки к лицу – и ужаснулась: тела касались когти. Она попятилась, споткнулась о Дрем-Камень. Взгляд скользнул на отражение в кринице. Хрусталь глади помутнел, дрогнул, а потом оскалился призраком.

***

Аня вздрогнула, беспокойно водя руками, будто вынырнула из мутной воды. Ей не хватало воздуха, голова кружилась от горячего духа гари. Она сонно моргнула, испуганно подняла взгляд на часы. Без пяти двенадцать. Встреча – в час. Аня поднялась, и от резкого подъема перед глазами потемнело. Витя не отзывался. Она неуверенно преодолела путь до веранды: ни мятой парки, ни ботинок брата. Она ринулась обратно в зал, к телефону. С треском отдернула занавеску. На смартфоне белел клочок тетрадного листа: «Я перенес место и время встречи. Прости». Аня закричала от отчаяния, тело затрясло злостью. Ни отклика в ответ. Он ушел к ним. Ушел.

Одевшись наспех, Аня побежала по улице к заброшенному зданию универмага. Она обошла пустые этажи, сцепилась с каким-то забулдыгой, пересекла заросший парк в тупике улицы. Никого. Мелкий снежок сыпал слабым отголоском утренней метели.

В суматошной горячке Аня пришла домой к Грише. Ей открыла его мать, заспанная и опухшая, она сварливо напомнила не соваться к сыну. Связь пропала, телефон разряжался поиском. Аня какое-то время бесцельно бродила по улицам поселка, не чувствуя холода, обшаривая закоулки взглядом. Автосервис и магазин стояли закрытыми. Надя не смогла вразумительно ответить, где ее муж, сторонясь заполошной гостьи: «Он тут недавно вспоминал, что у тебя проблемы. С нервами. Провести тебя?» Аня отмахнулась, заскулила и пошла к землянке Байчурина. Глухо. Новый виток поисков. Она брела, спрашивала прохожих о брате, совсем не заметив, как вышла к лесу.

Сугробы укрыли знакомые тропы детства. Деревья казались выше, гуще. Дубравы поросли ольхой, липой и вязами. Только главные ориентиры не скрыть. Крутые овраги вдоль речки. Каменные валуны, будто ребра великана. Шлем хвойного холма, «пещеры» в тени отлогих глыб.

Подвесной мост давно рухнул в реку, берега сковал лед. Некогда вблизи озера проводились раскопки. Аня шла, шла, шла. Криница высыхала в памяти. Кривой граб, Дрем-Камень, все пригорки и низины спрятали снегопады. Ноги устали месить сугробы. Серое небо казалось бескрайним, стороны света путались. Ни птиц, ни зверей. Застывший лес. Тишина и потемки.

За спиной хрустнула корка льда. Аня оглянулась. Неподвижная дубрава. Столбы спящих деревьев – до ряби в глазах. Аня ускорила шаг, не разбирая дороги и только краем зрения удерживая слева русло речки. Внезапно удар вышиб из головы мысли. Голые руки обожгло холодом. Она привстала растерянно, понимая, что споткнулась о припорошенный камень. Голова ныла болью: слишком резкий рывок падения.

– Поднимайся! – окрикнули ее откуда-то справа, со спины. – Эй! Слышишь?

Она медленно встала, испуганно поворачиваясь лицом к отдавшему приказ. В пяти метрах за дубом стоял Ярмак: в камуфляже и с ружьем на изготовку.

– Ярмак, это я!

Узнав ее, он замешкался, нерешительно начал озираться, клоня ружье вниз.

– Руднева?! Какого хрена?

Со стороны реки вышел Сыч: в бурой куртке и штанах цвета хаки, с ружьем за плечом.

– Сегодня охота! – крикнул ей. – На хищных бродяг! Слышала?

– Ты здесь одна? – спросил Ярмак, не опуская ружье полностью, ежесекундно нервно косясь на Сыча.

Тот медленно, но уверенно вышагивал к Ане. По мере его приближения Ярмак нервничал, брел следом и дергал ружье вверх-вниз.

Сыч остановился в двух шагах от Ани. Пристально осмотрел, задерживая взгляд на пораненной щеке.

– Заблудилась? – спросил, словно подсказывая ложь.

– Немного, – ответила она, взволнованно поглядывая на взвинченного Ярмака.

– Отбой! – крикнул Сыч приятелю, не сводя с нее хладнокровного взгляда. – Аня спутала тропы.

Ярмак медлил. Он опустил ружье, сделавшись каким-то испуганным, уязвимым.

– Может, я… – Повысил голос требованием: – Я?

И Сыч впервые повернулся к нему, выделяя слова:

– Я проведу ее.

Виновато глянув на Аню, Ярмак опустил голову. Хотел было что-то сказать, но потом развернулся к реке, без оглядки пошел прочь. Сыч пожирал ее пустым взглядом. Аня стояла окоченевшей фигуркой, наблюдая, как силуэт Ярмака отдаляется, превращается в размытое пятно. И они остались одни. В мертвой тишине, во взаимной неприязни.

– Нам туда, – указал пальцем Сыч в чащу дубравы.

Аня хотела кричать, звать на помощь, но почему-то стояла рабски и смотрела в темноту его глаз, – как на рычащего пса, когда знаешь, что только провоцируешь нападение, но все равно оцепенело стоишь и смотришь.

Сыч сделал шаг. Она вздрогнула, сжала кулаки, а он безразлично прошел мимо, велев не отставать. Аня плелась позади, дрожа от холода и колючего шепотка страхов. В ложбине они поравнялись плечом к плечу. Она смотрела под ноги, мучась головокружением и догадываясь по выступающим кускам пластикового мусора, что они направляются к степи. Из сугробов торчали куски старых шин, голые куклы, дырявые корпусы техники. Полиэтиленовые ленты свисали с деревьев, ветер вращал торчащий обод велосипеда.

Лабиринт деревьев изгибался крутыми поворотами, пока не увенчался ржавым дубом. Сыч обернулся и взглянул сквозь нее – Аня обмерла. Сейчас он вскинет ружье, выстрелит. Доли секунды в ней гремела уверенность: смерть. Смерть читалось в его взгляде. Решимость без сострадания. Животный расчет. Пустота.

Он махнул рукой, направляя вправо:

– Тропа там.

Аня торопливо перешагнула выпирающие корни.

– Я припоминаю это место.

– Была здесь?

– Не помню точно. У озера разбили лагерь.

– Археологов? Да. Зенков всегда вился рядом с ними. Я помню, вы с братом часто лазили у раскопов.

– Здесь многие лазили, – напомнила, прокручивая в голове вопросы: «Что с Витей? Неужели мы ошиблись?» – А твой дядя запрещал. Он знал какую-то тайну?

Ане хотелось добавить: «Тайну могрости. Тайну, в которую посвятил тебя».

– Дядя знал все местные байки, – согласился Сыч. – Старики многое помнят.

– И молчат, – добавила она.

– Молчат. Доживают до старости.

Они вышли из леса. Степь выедала белизной зрение. На обочине грунтовой дороги стоял внедорожник. Сыч открыл дверцу, приглашая ее внутрь, но Аня заколебалась.

– Неважно выглядишь, – заметил он, оценивая угрозу ее заминки.

Она уперла немеющую руку в бок.

– Столько пройти с непривычки. Дай минуту.

Голова кружилась. Сыч приблизился, протянул руку. Аня прижала ладонь к лицу, оступилась, с трудом удерживая равновесие. Он подхватил ее под локоть, но Аня лишь отмахнулась от помощи, чувствуя на верхней губе тепло.

– У тебя кровь, – указала бесчувственным пальцем. – На лице. Я испачкала.

Она прижала перчатку к носу, с трудом фокусируя внимание на автомобиле. Сыч пригнулся, заглянул в зеркало заднего вида и наобум потер щеку, будто намеренно избегая густого мазка на гладком подбородке. Он вернул ей презрительный взгляд и широко улыбнулся, выпячивая ряд неровных зубов.

– Не робей, Нюта, – произнес глумливо. – Я отвезу тебя к брату.

***

На остановке толпились жители: тревожные лица, жесты в сторону леса. Возле дома Лесохиных серела служебная «Приора» с мигалками, вдоль забора расхаживал Витя. Аня выскочила из авто, пересекла дорогу.

Заметив ее, брат смиренно остановился.

– Что случилась? – заглядывала Аня за его плечо на немые окна. – Где Гриша?

– Увезли на скорой. Байчурина задержали. Прости. Я надеялся тебя уберечь.

## Глава 15. Хитросплетения

Пасмурная погода подпортила идиллию всеобщего ожидания лета. Майские отгремели, а солнце спало за тучами. Моросил дождь. Аня шагала под зонтиком по аллеям Южного парка, глядя под ноги, изредка – на пустые скамейки. После пар она не спешила в пустую квартиру: вдыхала землистую сырость и, робея от прохлады, невольно вспоминала события трехмесячной давности.

В душе кислотой жгло негодование. Она была права, была так близка к разгадке. И что теперь? Скоро последний звонок, а ей запрещено поздравить брата с окончанием школы. Он сменил номер, оборвал связи. Бабушка горстями пила таблетки, медленно шла на поправку и страдала забывчивостью. Дядя уехал на Север. Весь дым могрости улетучился с отъездом из Сажного, шрамами напоминая о пережитых ужасах.

Перед глазами вновь выросли кованные ворота, палец немел, но давил кнопку звонка. Калитку открыла Надя: ни проблеска прежней улыбки, чернеющая неприязнь в глазах.

– Что случилось? – испуганно спросила, кутаясь в шубку. – Это кровь на лице?

– Где Рома?

– Уехал. С Костей в отделение.

– Позвони ему! – громко потребовала Аня, вытирая губы и нос влажной салфеткой. Металлический привкус крови во рту вызывал тошноту.

Взгляд Нади ожесточился.

– Не думаю, что ты в праве требовать.

– Он лжет! Ты знаешь, что лжет! Байчурин не нападал на Гришу. Клевета. Это не он.

– Полиция разберется.

– Надя, – Аня схватила ее за руки, – это Сыч надоумил, да? Ты ведь знаешь, что Сыч его подговорил? Он его окончательно сломил. Отчим и он.

Нади скинула ее руки с запястий, с отвращением отходя за калитку.

– Костя?.. Опять Костя, естественно. Аня, пора забыть подростковые обиды.

– Послушай! При чем тут обида? Я не обижена на него, я видела…

– Это подло. – Надя выставила ладонь, отворачиваясь. – Месть – это подло. Ты еще встретишь свою любовь. Не стоит нам завидовать. Лоре с Костей сложно временами. Отношения – огромный труд, уступки, понимание…

– Прекрати! – Аня едва сдерживалась, чтобы не схватить Надю за ворот шубки, не потащить насильно к служебной «Приоре» у дома Лесохиных. – Речь об убийствах в Сажном. О смерти Тани.

Упоминание о Тане немного пошатнуло несокрушимость мнения. Надя насторожилась. Из двора гусыней вперед подруги выступила Лора:

– А! – закатила она глаза под лоб, сплела руки. – Примчалась защищать Байчуру? Серьезно, Руднева? – Скептически повела белой бровью. – Еще тот типец. Живет отшельником. Его видели у разваленного моста. И вот, теперь покалеченный мальчик в подлеске.

Аня разразилась упреками:

– Это не он! Вы ведь знаете! Вы знаете? – Она сощурила глаза. – Вам плевать, да? Вы их покрываете? Неужели совесть не гложет? Они причастны. Они причастны к смертям!

Надя зарделась, а Лора подалась бульдогом:

– Ты в своем уме? Какие смерти? Прекрати орать!

– Я их видела в лесу! Ярмака и Сыча. Я видела их!

– В лесу охота. Волки. Руднева, у тебя шашни с Байчурой?

Лора и Надя хохотнули, переглянулись. Аня толкнула Лору.

– У Полевки когти прорезались?

– Это у тебя шашни! – огрызнулась Аня. – Твой парень – убийца.

Лора балансировала на острой грани рукоприкладства, и Аня уже сжала кулаки, готовая драться бездумно, яростно. Но вмешалась Надя:

– Муха был на охоте, – суетилась между Лорой и Аней, – он тоже видел, как Байчурин шел следом за Гришей. То, что он вызвал скорую не отменяет факта…

– Смирись, Аня! – Лора угрожающе наступала. – Косте ты глубоко безразлична.

Опять старая песенка. Можно уехать, найти друзей, сменить весь образ жизни, а для кого-то остаться на мертвой точке, обвешанной фальшивыми ярлыками. Аня приказала себе стоять на месте.

– Лариса, ты была заносчивой дурой – дурой и останешься. Открой глаза, защити хоть раз брата.

Перед носом Ани со стуком закрыли калитку, оставив упреки тлеть под воротами. Она фыркнула, крутнулась идти – остановилась и выкрикнула зло, но как-то безнадежно:

– Когда Гриша придет в себя, он подтвердит! Он всем расскажет, кто напал на него! Все узнают правду!

Но правды никто не узнал. Гриша очнулся на вторые сутки с перебинтованной головой и уперся, что его преследовал худой старикашка в камуфляже. Он упал – провал в памяти. Байчурина отпустили. В кратком телефонном разговоре лесничий поделился с Аней, что в тот злосчастный день Гриша позвонил ему во втором часу: в панике вопил о бегстве, о коттеджах. Байчурин пустил Грома по следу, ворвался в подлесок – там и обнаружил на снегу Гришу с проломленным затылком. Вызвал скорую помощь. Спустя час его арестовали по показаниям свидетелей – Сыча и Ярмака. Витя онемел как рыба, а Байчурин махнул рукой на могрость, войнугов и правду, посоветовав ей тоже уносить ноги из гнилой ямы, обозначенной на картах поселком.

Витя избегал сестру, помалкивая угрюмо, пока не приехали мама и бабушка. Дядя Толя обвинил Аню в дурном влиянии на сына. Разразился скандал, в результате которого Аню с мамой выставили за дверь. Весь итог ее поисков – поражение. Сажной крепко увязал в обмане, химерное отражение растворилось во времени, ведь она спряталась далеко, разыгрывая в фантазии счастливый финал истории.

Аня очнулась от раздумий в подъезде. Грязные следы, серые стены. Она даже не заметила, как пришла домой. Лифт тащился жестяной гусеницей вверх. Дверной замок открылся с третьей попытки, и полумрак квартиры утащил ее в прибежище воспоминаний.

Комнаты молчали. В некой прострации Аня поела, приняла душ, после чего в пижаме в пять вечера села составлять калькуляции на блюда. Нормы расхода специй и соли в рецептурах усложняли нужные расчеты. Она выстукивала карандашом по столу, раздраженно глазея на числа. Со злостью Аня отбросила калькуляционные карты, выпила кофе и открыла браузер в ноутбуке.

Курсор прыгал с ссылки на ссылку, строки сливались в меандровый узор. Аня развернула почту спросить у одногруппницы вопросы по бухучету. В спаме висело одно непрочитанное сообщение. Она кликнула было удалить, но вдруг замерла, взволнованно вчиталась в фамилию отправителя.

Михаил Окулов: «Что вам известно о могрости?»

Долго же ты думал с ответом. Сообщение Окулов прислал вчера.

Аня написала: «Могрость убила двух людей. По меньшей мере. Мы вышли на след нечей».

Переписка завязалась спустя три часа. Аня игнорировала разговоры мамы и Тимофея, в полумраке ведя диалог с обезличенной пиктограммой профиля. Окулов отвечал односложно, прощупывая насколько она осведомлена об изворотливой гадости в Сажном. Аня настаивала на встрече, собеседник изображал незнание, а затем и вовсе прекратил отвечать на ее повторяющиеся вопросы о раскопках.

В десять вечера Аня сердито добавила напоследок: «Оно никогда не исчезнет окончательно. Отражение в зеркале. Призрак могрости».

Окулов возник спустя двое суток: «Я согласен поговорить», и выслал отдельным письмом данные для связи. Вернувшись с пар, Аня подперла дверь своей комнаты креслом, уселась за стол и запустила видеозвонок в «Скайпе».

Вызов звучал без ответа. Аня забеспокоилась, что археолог опять трусливо затаился. Окулов перезвонил спустя пять минут. Вместо собеседника на экране зеленела унылая стена.

– Алло! – обратился любезный, несколько женский голос. – Здравствуйте! Анна?

– Здравствуйте! – обрадовалась она, всматриваясь в пустые углы экрана. – Вас не видно.

В мутном квадрате возникла худая голова с залысинами. В Аню вонзились юркие глазки.

– Да, – произнес он, нервно теребя воротник великоватого свитера. – Извините. Очки упали. – Окулов нацепил на горбатый нос крупные очки и сплел короткие пальцы под острой бородкой.

Аня выдавила улыбку, не зная, что сказать. Она помнила его другим. Молодым, кудрявым, с неисчерпаемым запасом походных баек. Сейчас перед ней сидела тень того предприимчивого человека: робкая и бледная.

– Спасибо, что согласились обсудить раскопки, – заставляла себя говорить Аня. – Я смутно помню те года. Но я бывала в вашем лагере. Помню палатки и бутерброды с тушенкой.

– Да? – Он поправил очки, присматриваясь к ней. – Вы дочь Дины?

– Племянница.

– Припоминаю. Да. Отец сердился, когда вы с братом отвлекали студентов вопросами.

– Что вам известно о могрости?

Вежливый разговор резко оборвался. Ее собеседник замер, и Аня испугалась, что он сейчас отключиться. Изображение дрогнуло.

– Михаил Захарович? Я понимаю, это тайна…

– Да… – Он зашелся сухим кашлем, указательным пальцем прося минуту. – Да какая уж тайна?.. Кхэ. Простите. – Динамики затрещали хрипами. Она приготовилась услышать жуткую историю о магических артефактах, но собеседник приложил ладонь к груди и буднично произнес: – Могрость – это восточнославянское племя, уничтоженное кочевниками. Так считал мой отец.

– Племя?

– Да. Он искал его следы в Рязанской, Новгородской, Псковской областях. На Кавказе.

– Но Сажной в Ростовской области.

– Ох, куда только мы не ездили. – Окулов подавил приступ кашля в перебинтованном кулачке. – Его гипотеза касательно этого мифического племени изменялась десятки раз. Всему виной одержимость отца открытиями. Окулов Захар Игнатьевич! Имя надлежит вписать в учебники. Он угробил здоровье в поездках. – Собеседник промокнул лоб платком со страдальческим выражением. – Изначально в поисках отец отталкивался от гидронима Мокша, затем впал в штудирование «географических» фамилий, ездил по деревням с названием «Мокрица» и даже всерьез сосредоточился на этимологии слова «морось». О хазарах меня не слушал. Изучал культ Мокоши в дохристианской Руси. За двадцать три года – ни единой зацепки.

– И вдруг вы приезжаете с целой группой в Сажной?

Окулов усмехнулся снисходительно.

– Не вдруг, а вопреки моим отговорам. В году двенадцатом, если мне память не изменяет, его первая супруга прислала фотографии находки в овраге леса…

– Супруга?

– Марина Федоровна. Они развелись на четвертом курсе.

Аня косо взглянула на блокнот, буйком торчащий из рюкзака. Голова гудела от терминов. Стоило бы делать пометки.

– …бронзовый обруч жрицы, – продолжал вспоминать Окулов. – Из племени могрости. Так решил отец. Мои сомнения в расчет не брались. Мы отправились на раскопки в Сажной. Обруч, обнаруженный Диной, неожиданно потерялся. Надо было уезжать – отец заупрямился. На третий день разборки по пластам мы обнаружили остатки ритуального костра и само погребение. Вернее, не погребение, нет, – исправился озадаченно Окулов. – Мы обнаружили скелет мужчины в наборном поясе с бронзовыми накладками и треснутой бляшкой. Первокурсники с ума сходили от восторга, отец запрещал фотографировать. Я до этого не работал с костями. Не подумайте, нет, я участвовал в раскопках курганов, но этот скелет… – Окулов смолк, сцепил-расцепил пальцы, – …он отличался. Череп проломлен, кости словно… в ржавчине. Мы ведь планировали расчищать погребальные урны. Согласно гипотезе отца, в племени верили в реинкарнацию и сжигали покойников. Оставить их гнить в земле выглядело как.. наказание. Да. Думаю, да. Отец, правда, объяснял все странности тем, что могрость истребили. Печенеги или половцы. Когда уж до тризны? Извините.

Окулов опять зашелся кашлем. Аня ловко достала блокнот, ручку – черкнула пометки.

– А почему он думал, что племя сжигало покойников? – удивилась она. – На чем основывался в поисках Захар Игнатьевич, если не располагал доказательствами?

– На бабушкиных сказках, – хохотнул Окулов в скомканный платок. – Серьезно, не смотрите так. Он вырос в донской деревне. Там и наслушался басен о могрости, войнугах, нечах и хорлудах.

– Хорлудах?

– Вы верите в это?

– А вы нет?

Они обменялись испытующими взглядами. Окулов без энтузиазма завел повествование:

– Отцу бабка его много небылиц выдумывала на ночь. Наказывала: «Не гневись, Захарчик. Не кличь могрость». Бабка запирала до утра ставни от войнугов. Они в окна лазят – грызут страхи. Ругала их порослью проклятых костей. Отец вспоминал, когда соседа похоронили, пришли во дворы волки, но бабка молилась и запрещала таращиться в ночь. Могилу соседа разрыли – она слегла, но внука из дому не пустила, а с соседской внучкой и здороваться запретила. Спустя год в их деревню приехали охотники, в потемках разрыли могильник в степном леску. Ранняя осень стояла, засуха. Наутро деревня вспыхнула пожаром. Ни одна изба не уцелела. Многие погибли, но старуха твердила, что это хорлуды зарубили нечей, кости из могильника сожгли и пожаром замели след.

Аня чертила в раздумьях круги в блокноте. Сказки. Опять сказки. К нам мертвецы тянутся из устных небылиц.

– Как вы познакомились с Диной?

Окулов не раздумывая ответил:

– При весьма отрицательных обстоятельствах. Она заявилась в лагерь, требуя сжечь кости. Голосила сумасшедше. Глотов ее увез силой.

– Но ведь вы общались потом?

– О да. Потом, да. Всех потом сплотило несчастье. Полагаю, вы слышали о волках и пожаре в лагере?

– Частично. – Аня безуспешно напрягала память. – Нет. Если честно, не помню такого.

– Вначале исчез пояс с бронзовыми накладками-завитками. Отец весь извелся в поисках, вызверился на практикантов. А потом ночью к палаткам пришли волки, сотворив жуткую панику. Мы насмерть испугались. Я видел… видел, что у них кости торчат… человеческие. Господи… – Окулов уронил лицо в ладони. – Прибежали местные…

В дверь раздался настойчивый стук. «Аня! Ты меня слышишь? Ты почему закрылась? Ужинать будешь?» Аня жестом попросила собеседника подождать. Объяснения с мамой заняли около минуты. Когда она вернулась к ноутбуку, экран опять демонстрировал стену.

– Михаил Захарович! – позвала она в микрофон наушников. – Алло!

Окулов наклонился над клавиатурой, различил в окошке программы ее лицо и заполошно сел напротив веб-камеры.

– Прошу прощения. – Аня улыбнулась, но собеседник лишь деловито поправил очки. – Вы говорили, что прибежали местные…

– Да. Глотов и его брат. Лесничий – Фома или Хома, я уже не помню: неприметный мужичок. Они у леса жили.

– Они видели? Видели тварей?

– Выстрелы не пугали хищников. Глотов поджег палатку с продуктами. Благо в темноте студенты не разглядели безобразия тварей, а потом дымом застлало – горели ящики с продуктами, документы, дневники раскопок. И кости. Те ржавые кости тоже сгорели.

Аня вывела в углу листка вопросительный знак.

– Не у кого не возникло сомнений?

– Все приняли их за волков. Мне так кажется. Но вот брат Глотова. Он не выдержал… Повесился утром.

Аня с трудом припоминала отца Сыча. Он казался ей немым, слабохарактерным человеком, который только числился при лесничестве под опекой брата. Впрочем, рядом с басистым Глотовым любой выглядел слабохарактерным.

– Глотова трагедия как подкосила. В защиту Касьяна Борисовича скажу: он нам всячески содействовал. Всегда. Но поймите, его брат… одному за той стаей погнаться… Неудивительно… Я сам до сих пор, знаете ли, содрогаюсь от одной мысли. И эта гарь, – кашлял в платок Окулов. – Жженных костей. Она словно заноза в легких.

Вопросительный знак подуськивал из блокнота.

– Вы сразу уехали? – спросила Аня тонким от волнения голосом.

– Да, сразу свернули палатки. С нами же студенты! Но кошмар не закончился. Очевидно, вам это уже знакомо? Мы начали постепенно сходить с ума. – Окулов посмотрел вокруг себя затравленно. – Я и отец. Особенно отец: до последних дней бредил о могрости. – Окулов весь сжался, уронил взгляд. – Папа скончался две недели назад.

– Мои соболезнования.

Он кивнул. Посыпалась минута молчания.

– Папа дружил с вашей тетей, – вздохнул Окулов. – С ней и с Глотовым. Мы с Мариной Федоровной остались не у дел: мы ведь не связаны с могростью. Они трое – живые свидетели. Они знали, что в Слепом лесу – могильник. А ведь послушайте, ведь останки могрости развезены нечами на обширные территории, тайно перезахоронены. Тетя вам рассказывала?

– Нет.

– Что ж, простите за напоминание, – сцепил он пальцы под бородкой. – Мы надеялись уничтожить все кости, стремились выжить. Возвращались с приятелями отца в Сажной, копали вдоль холма. Искали могильник рядом с валунами – впустую. Лопатой среди корней глубоко не копнешь. Разрешения обходились Глотову дорого. Дина билась в истерике.

Аня вымученно уперлась в спинку стула. Сказки, раскопки, могильник. Недомолвки, обман, клевета. Мысли заблудились в хитросплетениях прошлого.

– И вы сбежали? – упрекнула. – Разворошили улей – и дёру. Оставили ее. Бросили.

Окулов отпрянул от экрана, челюсть задергалась.

– А-а что нам оставалось делать? – Попятился, потирая грудь и хватая оскорбленно воздух. – Выползли войнуги, а в зеркале…

– Она вам писала? Звала на помощь? Те письма, та надпись на латыни: «К зверям!»

– Не было писем. Дина звонила отцу, но какой ждать помощи? Депрессия, галлюциноз, панические атаки. Он себя забывал. Что я мог предпринять? Она мертва, вы ищите виновных, но поймите, – вплотную склонился Окулов к экрану, – на вашу тетю я не мог повлиять. Никто не мог. Неч приговорен обитать у могильника. Понимаете? Она была приговорена.

## Глава 16. Зов

Вечерок выдался нудным. Вдали над поселком могущественно багровел закат. Алена поглядывала на него раздраженно, стряхивая с плеча липкий клок паутины. Каблуки туфель противно грузли в сырую почву. Она пыталась идти по тропе, но то и дело забредала в кустистые дебри, морщась от усталости и злости. Эта жуткая пытка из-за Кости. Именинник, племянник мамы, работал в мастерской Сычева, назвал половину ее класса. Сначала веселье намечалось лучшим образом. Непринужденно болтали в кафе, орали в караоке, резали торт. Праздник посетил Костя. Без своей Лоры-Коровы. Она улыбнулась, но тут же сникла от ноющей боли в щиколотке и идущей круто тропы. Выход из леса скрылся на время из глаз. Всё испортили его дружки! Этот гоблин Ярмак подначивал: «На шашлыки! На шашлыки!» И Ксюха, и Денис. Вот свиньи! Вместо того, чтобы строить глазки Косте, она теперь плелась по бездорожью от дурацких басен у костра и прогорклой вони. Алена сморщила носик, осматривая свое короткое платье и джинсовку в налете пепла. Зараза! Только бы отстиралась. Кривясь от тошноты, она откинула резким жестом с лица волосы. Гарь въелась до тошноты. Зараза! А Костя так и не вернулся. Радость совместной поездки улетучилась. Она злилась, что вела себя слишком навязчиво. Но этот Витя! Злопамятный хорек! Уперся оставаться, досаждал Косте срочным ремонтом.

Алена посмотрела на разбухающие дождем тучи. День угасал с ее надеждами. Позади раздался шелест листвы, но она не оглянулась, сердитая на сестру, избегавшую ее весь вечер, на колкие шутки Дениса, на насекомых, искусавших ноги и лицо. Алена с досадой отмахнулась от пищавшего голодно комара, упоенно представляя месть. Она прошла целый час в одиночку. Опоздали с извинениями!

Шелест стих. Алена обернулась, снисходительно всплеснув руками.

– Я не вернусь! Зарубите себе…

И сникла. Позади никого не было. Совсем. Она закрыла воротником шею, пугливо поглядывая по сторонам. Что за шуточки? Неуверенно развернулась, обогнула раскидистый клен. С каждым шагом злость, движущая ее смелым ходом вдоль речки, слабла. Сырость усиливала гнилостные запахи. За деревьями мелькали тени – ей мерещилось преследование в полумраке.

Небо гасло, становясь сизо-серым, холодным, отстраненным. И улица, маячившая впереди, и крыши коттеджей – они отдалялись, словно уплывали, бросали ее одну. Позади громко вскрикнула птица. Алена обернулась. Она всматривалась в черные пятна в густой листве подроста. Холод пробирал до костей, делая округу неуютной, чужой. Алена опустила руку в карман джинсовки, включила телефон: палец скользил по бесполезным контактам. Накануне она поругалась с отцом, а сейчас жалела, что поплелась в этом коротком платье на противность его запретам. Пошел один гудок, второй, третий. Алена остановилась, смотря поверх экрана на преградивший путь силуэт. Некто стоял на четвереньках, противоестественно согнув спину. Она различила очертания крупного зверя – безобразного, но мощного. Алена моргала, глаза привыкали к полумраку. Ей не мерещилось: спереди жуткая тварь опиралась на руку. Израненную, какую-то… трупную. Собственный визг она воспринимала отдаленно, мыслями падая в хаос невыносимого ужаса.

Мощь крика оборвалась. Боль в затылке парализовала голос, глаза закатились, и Алене подумалось, что от шока она умирает. Но сознание угасало медленно. Она попятилась вслепую, наткнулась на корягу. Руки и лоб уперлись в ствол дерева. Ноги подкашивались, голова не соображала. Будто со стороны она почувствовала, что собственное тело стынет в сырости трав. Руки коснулись грубые когти, холодное дыхание над виском запустило оцепенение. Ее схватили за лодыжку и поволокли в заросли. Она смутно наблюдала как отдаляется, гаснет экран смартфона. Мысли забились в клетке ужаса, а затем безразличием обрушился мрак.

***

С верхней полки стеллажа грохнулся пакет с мукой.

– Аккуратно! – процедила сквозь зубы Лора, отвлекаясь от калькулятора и накладной.

Витя поднял пакет, с досадой глядя на полукруг белых горсток; взялся за последний блок пакетов и ступил на стремянку. Теперь придется подметать. Не так он мечтал провести утро субботы. За окном пасмурно зеленел Сажной. Бессонная ночь сковывала каждую клетку простудной болезненностью. Витя ненавидел полнолуния и невольно подумал о сестре, о том, что она, наверное, тоже мучилась дурными предчувствиями, но сейчас с огромной доли вероятности мирно спала в кровати.

Пакеты с мукой выстроились в углу стеллажа. Он взглянул на Лору за прилавком, которая заставит его снимать по пакету при каждой покупке. В целом, для Лоры принципиально, чтобы он не сидел ни минуты без дела.

– Томатную пасту куда? – спросил Витя, осматривая пустые дыры на полках.

Он с трудом представлял критерии, по которым Лора выбирала места для товара. И сейчас тоже прогадал, разместив ящик с банками у прилавка.

– Неси за синий холодильник. Там макароны?

Он кивнул, смотря в другой конец магазина.

– Да, а еще пачки с чипсами.

– И горошек туда же.

Товар привезли из Ямска в восемь, но она разбудила его звонком в полседьмого, требуя незамедлительно явиться, мня себя непосредственным начальником. Тетя Маша взяла больничный, и Лора как с цепи сорвалась. Ее бесила унизительная роль продавщицы, но злобу она вымещала на ком угодно, кроме дражайшего Костика. Неделю назад Витя напомнил ей, что формально работает в автосервисе, а не в ее услужении. Разнос длился часа два: она верещала на весь магазин, что уволит его к чертовой матери. Но пришел Сыч – страсти враз стихли. Лора оскорбленно затаилась, Витя остался прислуживать. Сыч почти всегда поручал ему работу в магазине или в кафе: грузчик, уборщик, официант. Уговор есть уговор. Обещание Сыч сдержал: Гришу пощадили, Аню оставили в покое, а бабушке никто не напоминал о нападении.

Витя выставил банки с горошком, упер руки в боки: спину ломило после вчерашней работы лопатой. Он прикрыл глаза, отгораживаясь от видений свежевырытых могил.

– Ты полуфабрикаты сортировал? – выбила из хмурых мыслей Лора. – Руднев?

Он уставился в ее разрисованное лицо. В последние месяцы Лора накладывала на себя тонну косметики, особенно – на опухшие глаза. На ней краснело платье-рубашка, а белые волосы, стянутые в тугой хвост, придавали треугольному лицу зловещей резкости.

– Костя говорил придержать их пока, – пояснил Витя. – До его прихода. Ребята завтрак сварят.

– Они растают, тупица! – Лора уничтожала его бездонным взглядом.

– Извините, – не решился он на конфликт, послушно начал доставать из коробки упаковки с пельменями, котлетами, блинами, – раскладывать продукты аккуратно под ценниками.

Лора приблизилась с намерением вменить ему халатность, но ее отвлекла грузовая «газель». Она схватилась за телефон и порывистой походкой застучала шпильками к выходу. Шофер опять припарковался на клумбе. Витя удалился в подсобку, где минут десять искал веник и савок, которые уборщица каждый раз зловредно припрятывала. Когда он заканчивал подметать рассыпанную муку с пола, в магазин с хлебом прошагал шофер. Лора оскорбленно влетела. Следом за ней валко появился Сыч. Выглядел он помятым и сонным, во вчерашнем рабочем костюме и грязных кедах.

– Привет! – бросил Вите, то и дело опуская взгляд на треснутый смартфон в руке. – Как добрался вечером?

Лора принимала у шофера «газели» хлеб, балансируя на грани громовых претензий, но прислушиваясь к их словам.

– Нормально. Я товар расставил. Цемент разгружать?

Костя отмахнулся:

– В понедельник. До вечера свободен. Спасибо.

Витя заспешил ретироваться в подсобку до того, как полетят молнии. Накидывая ветровку в межкомнатном коридоре, он слышал, как Лора озлобленно выкрикивает:

– Полночи в автосервисе? Я звонила! С кем ты был?

Костя отвечал приглушенно, жуя слова. Витя толкнул заднюю дверь. Заперто. Лора имела привычку запирать все двери магазина изнутри личными ключами. Он понуро вздохнул, двинулся на женский крик. Его появление ничуть не смутило рассвирепевшую Лору. Она продолжала сыпать вопросами, всхлипывать от обиды, грозиться оставить Сажной навсегда. Сыч безразлично склонился над холодильником, нагружая шелестящий пакет полуфабрикатами.

– Разве так сложно ответить? – вдруг необычно тихо, надрывно спросила она. – С кем ты был?

Костя развернулся к выходу, следуя позади Вити.

– Я в гараже! – сообщил ей спокойно.

– Весь твой ответ? Я не заслужила объяснений?!

Витя потупил взгляд. От Лоры это звучало вполне ожидаемо. «Заслужила». Ее волновало лишь с кем был Костя. Без разницы – где и зачем? Ревность. Больше всего Лора опасалась, что ее променяют на другую. Сыч захлопнул за собой дверь, не успокоив девушку даже кратким ответом. Витя старался шагать без оглядки, но Сыч окрикнул его на подъездной площадке.

– Эй, Руднев! Как бабушка?

Став в пол-оборота, Витя флегматично поделился:

– Давление барахлит. Но уже лучше, спасибо.

Сыч изобразил злорадную улыбку на прощание.

– Передавай привет сестре.

***

Аня сидела у постели бабушки, с виноватым видом выслушивая жалобы на давление. Показатели на экране тонометра не вызывали опасений, но бабушка прижимала ладонь ко лбу, постанывая, твердя: «Аппарат брешет». Разразившееся недомогание – явная демонстрация того, насколько некстати приезд Ани. После отгремевшего скандала бабушка опасалась, что внуки разнесут дом. Основания имелись: брат с сестрой оскорбляли друг друга до дрожи стекла. Аня порывалась придушить Витю за обман, а тот выбросил за калитку ее чемодан. Прохожие слушали, сплетни роились.

Сейчас от бурлящей ярости не осталось и следа. Обида отступила, пришла холодная решимость.

Входная дверь хлопнула, вслед бабушка вздрогнула, приподнимаясь на локте. Ее испуганный взгляд умоляюще вцепился в Аню.

– Ба, я дома! – выкрикнул Витя. Звякнула посуда. – Тут вода в кастрюле выкипает!

Глухо покатился звон упавшей крышки. Витя чертыхнулся.

Молчание нагнетало страх, и Аня поднялась, но бабушка вдруг сжала ее ладонь, задерживая.

– Не переживай, – успокоила Аня, – мы не будем ругаться. Обещаю.

Они столкнулись с братом в зале. Витя настолько опешил при виде сестры, что замер на полпути.

– Здравствуй! – приветствовала Аня без улыбки, но дружелюбным тоном.

Витя заглянул в приоткрытую дверь спальни.

– Что с бабушкой?

Он вошел в комнату, игнорируя ее ответ. Завязался спор. Бабушка просила Витю помалкивать, на что он понижал уступчиво голос, пока не перешел на покорные обещания.

Аня вышла на кухню и достала из шкафчика макароны. Плита желтела жиром, пригоревшую сковороду пришлось упорно отчищать содой.

Витя возник с кислой физиономией.

– Зачем ты приехала?

– Это мой дом, – спокойно произнесла в ответ, помешивая методично «ракушки».

– Серьезно?

– Какие тут шутки? – Она посмотрела на него в упор. – У меня новости. О Дине.

– Даже слышать не хочу, – бросил он по пути на веранду.

Аня откинула макароны на дуршлаг, бросила масло. Причитая, пришла бабушка:

– С вами пообедаю.

Они мирно позавтракали втроем. Бабушка спрашивала о дочери, и Аня успокаивала ее дежурными фразами, изредка поглядывая на насупленного брата. Он выглядел бледным, замкнутым: словно мир рухнул, а брат решал, как теперь жить.

После завтрака бабушка пошла смотреть новости, но Витя остался. Аня даже воспрянула духом. Хоть что-то. Она опасалась длительного бойкота.

– Что за новости? – спросил он, глядя за окно.

Стекло белело царапинами войнугов. Ажурные шторы серели пылью.

– Ты ведь сообразил. О могрости.

Аня водила пальцем по цветочному рисунку клеенки, ругая себя за нерешительность. Нужно признаться о Дине. Нужно предупредить.

– Оставь. – Витя сонно потер щеку. – Былое дело.

– Правда? Купчиха принесла новость… Исчезла твоя одноклассница.

Его взгляд кольнул иголкой:

– Одноклассница?

– Алена Евлахова. Вчера ушла с посиделок в лесу – всё – ни следа, только телефон нашли на тропе. Говорят, они праздновали в кафе Сыча, а потом у озера кутили.

– И что? – ответил Витя, напряженно раздумывая.

– Ты теперь на Сыча работаешь. Хорошо платит?

– Не жалуюсь.

Аня держала удар, ни разу не выказав осуждение. Она желала знать причину предательства.

– Считаешь, Алена еще жива?

Витя дернулся, но смолчал.

– Как Гриша?

– Не знаю. Мы не общаемся.

– Вот как? Его трудно винить.

– В чем винить? – обозлился Витя.

– В том, что ты направил его в лес. Ты ведь так и не объяснил.

– Нечего объяснять.

– Он видел. Он видел, кто на него напал, и молчит. И ты догадываешься, где Алена. Верно?

Стаканы на столе нетронуто алели компотом. Стол – малая преграда. Сейчас он ударит. Но Витя захрустел суставами кулака, сообщая спокойно:

– Я ни при чем. Это и весь разговор? Рытьё в прошлом?

– А почему нет? Мы прожили его вместе, выросли вместе. Нас воспитывала одна…

– Хватит! – Впечатал ладонь в стол.

Аня отступила, пугливо прислушиваясь. Бабушка молчала.

– Вить, – объяснила, – я разыскала археолога. Того аспиранта – профессорского сына, помнишь? Он змей боялся.

Витя красноречиво ухмыльнулся. Аня продолжила:

– Из зачинщиков раскопа жив только он. Болен, но жив. Пока.

В его глазах читалось желание уйти, но брат сидел и слушал. Аня смягчила тон, доверяясь:

– Дина бросила зов бедствия. Она обнаружила украшение жрицы в лесу, она привела их к могрости. Всё она. Надеялась уничтожить проклятые останки племени.

В глазах брата отразилось удивление, враждебность отступила под натиском странной версии.

– Племени?

– Те археологи искали могильник языческого племени.

– Впервые слышу.

– Поиски увенчались провалом.

Витя отвернулся.

– К чему ворошить это? Мы ведь не историки, не археологи. То, что не удалось им, посвященным в тонкости подобных поисков, нам и подавно не по силам.

– Когда раскопки свернули, Дина продолжила исследование в одиночку. Она что-то обнаружила, какую-то зацепку.

Витя с сомнением принял такие выводы.

– Она любила природу. Собирала гербарии, воняющие полынью. Это хобби отвлекало ее от команд бабушки.

– Дядя говорил мне, что «они пообещали и не уничтожили». Под этим загадочным «они» Окулов подразумевал археологов? Только учитывая, что в раскопках участвовал Глотов… Думаю, он прислуживал могрости. Кто-то ведь посвятил Сыча в тонкости… обряда?

– Бред полнейший.

– Я собираюсь в лес.

Витя изменился в лице, привстал.

– Спятила? – Взгляд ожесточился. – Даже не думай. Я звоню крестной.

– Зимой я не нашла криницу, – останавливала его. – В сказках Дины – знаки. Криничный чародей!

– Оставь это, – угрожающе ровным тоном приказал Витя. – Ты как помешалась.

Повоевав с рукавом, Аня натянула трикотажную кофту поверх сарафана. Отступать поздно. Брат ее не поддержит, потому что Сыч запудрил ему мозги. Ну посмотрим, кто сильнее в доводах.

– Я всего лишь посвятила тебя в свои планы, – сообщила она, смыкая пучок волос заколкой. – Сегодня отличная погодка. Думаю, в самый раз для прогулки вдоль озера?

Она развернулась, но шаг прервала мертвая хватка брата. Он попытался вернуть ее на стул – Аня упиралась, в попытке скинуть путы пальцев.

– Пусти! – крикнула.

Бабушка сквозь дрему забормотала вопросы. Витя стоял на пути, но хватку ослабил.

– Каждая следующая смерть будет на нашей совести, – объяснила Аня. – Мы знали. Знали и бездействовали. Разбежались трусливо, как те археологи, что оставили Дину в капкане.

На лице брата не дрогнул ни один мускул. Ничего. Только леденящее предостережение:

– Ты печешься о чужих жизнях, а им всем плевать на тебя. На других жертв. Если ты продолжишь поиски – следующая смерть будет твоей.

## Глава 17. Цепь

Речка безмятежно журчала слева, взгляд уходил в непроглядные заросли, а травное распутье шуршало под ногами. Солнце искрилось в прорезях густой кроны, но по мере продвижения к озеру, Аню одолевали дурные предчувствия. В этом лесу пропала девушка. Сутки поисков не принесли результатов. Она оглядывалась, рассматривая любую тень, боязливо надеясь, что коричневый сарафан и серая кофта послужат действенным камуфляжем. Оранжевые слипоны жгли взгляд. Босоножки запрятал Витя – «талантище»! Будто пропажа обуви равносильна клетке. Присутствие бабушки помешало брату опять подмешать ей снотворной дряни. Витя ограничился кражей обуви. Пусть! Злость на него гнала прочь страх, придавала уверенности в новом повороте. Когда она отыщет доказательства, брат признает, насколько ошибался. Он поймет, он вспомнит, что Костя Сычев – враг. Не Байчурин, не отец, не одноклассники. Сыч. Возможно, он и промыл ее брату мозги, возможно, запугал. Ей очевидно притворство. На всякую силу найдется противодействие. Пусть школьницам его угрюмость внушает сочувствие, а джип – привлекательность. Аня отлично помнила Сыча завистливым пацаном в обносках, который лупил детвору и бегал подхалимом подонков.

Постепенно заросли леса обретали узнаваемые черты: русло расширилось, истуканами выглянули валуны. Она пошла кругом мимо кривого дерева, мимо Дрем-Камня, ошибочно принимая лужи в ямах за высохшую криницу. Ноги раскидывали палые ветки, отбрасывали плоские камушки. Рыщущий взгляд пал на листья копытника. Скинув кофту, Аня опустилась на колени, робко склонилась к кринице – и дернулась как ошпаренная: с водной глади на нее пялилось безглазое существо. Она моргнула, существо моргнуло.

Аня ощупала собственное лицо, тактильно внушая себе, что она – всё еще она – молодая девушка, а не ссохшийся монстр. Преодолевая отвращение, Аня припала к роднику: костлявая культя погрузилась в ледяную воду, дыхание остановилось. Рука погружалась до плеча, и Аня забеспокоилась, что придется нырять. Пальцы увязли в слизком иле, напряженно ощупывали жижу. Что-то скользкое коснулось ее руки. Она чуть не вскрикнула, до крови прокусывая губу. Юркий обитатель дна испуганно ускользнул, а пальцы продолжили изучать дно.

Каждый год они с Диной приходили сюда: обновлять в стеклянных пузырьках на дне источника послания – записки с сокровенными мечтами для криничного чародея. Аня цеплялась за воспоминания в потоке отвращения к вязкой тине. Она каждый год просила, чтобы вернулась мама. Не плакала в телефон, а осталась жить с ней. Рядом исписывала клочок бумаги Дина – с таинственной улыбкой и озорным смешком: «Не подглядывай!» До сегодня Аня не задумывалась, что взрослая женщина тоже по-детски верила в магию криницы и светлые силы вселенной.

Пальцы зацепили округлый предмет. Аня радостно вынула руку, но в кулаке обнаружился продолговатый камень. Она со злостью бросила его в помутневшую воду криницы. Плеск стих, за спиной зашумела листва. Аня обернулась. Ветер взъерошил лохматую гриву дубравы. Сухой рукой Аня вытащила из кармана телефон: два пропущенных от Байчурина. Сегодня он приехал навестить могилы родственников. Аня торопилась в Сажной, чтобы застать его, убедить помочь. И вот, план иллюзий без подтверждений. Она нахмурила брови, напоминая себе, что брела сюда, одержимая догадками. Да, у них с Диной имелся тайник. И что? Вероятно, она не хранила здесь секреты, а попросту подыгрывала впечатлительной племяннице.

Аня вновь погрузила руку в ледяную воду. Пальцы уже онемели порядком, невосприимчиво к слизи обследуя дно. И тут мизинец провалился в углубление. Она нагнулась, щекой касаясь студеной глади. Рука обхватила шарик, магнитом застрявший в камнях, дернула на себя. Аня вытерла лицо кофтой, отмыла находку от грязи, радостно узнавая красную крышечку темного пузырька и радуясь удаче, а особенно – собственной правоте. Высушив руки и обернув крышечку льняным подолом сарафана, она с трудом, но открыла «капсулу времени». Скрученный снимок леса и древесный пепел мало выдавали местонахождение могильника. Аня озадаченно покрутила фото с тремя деревьями на переднем плане. От безнадежности распрямить снимок гладко – скрутила в трубочку и спрятала в боковой карман сарафана. Пепел на дне не вызывал ассоциаций. Она поднесла пузырек к носу, втянула воздух. Гортань ошпарило зловонием, кашель скрутил внутренности, а в голове хор голосов завыл неистовым горем.

Лес безлико плыл, ноги тонули в траве. Ополоснув лицо водой из речки, Аня присела, позволив себе отдышаться. Оглянулась. При шаткой походке пузырек выпал из рук, пепел рассыпался. Она привстала – вновь занялась кашлем, содрогаясь от позывов рвоты. Близость обморока толкнула идти, впиваться ногтями в кожу до боли, но не давать себе слабину.

Кутаясь во влажную кофту, Аня какое-то время брела наобум – пятилась от нахлынувшей горечи запахов. Постепенно камфорные эфиры сменились землистой сыростью и ядом гниения. Она озиралась, будто ее преследовали, а потом поняла, что совсем заблудилась. За дубами угадывалась хвоя. Недалеко, очевидно, озеро. Оно то мельчало, то вновь выходило из берегов. Местные называли его Брызгой, но Аня помнила, как Витя тонул там, сорвавшись с тарзанки.

В спутанных домыслах Аня пересекала низовье оврага. Редкие елочки затерялись среди дубов. Ее внимание привлекло движение. Она запрокинула голову, всматриваясь в верх оврага. Нечто израненное ползло по стволу клена к ней. Короткая морда, острые уши, выпученные глаза. Мясистая шея белела костями, когти дробили кору, а человеческие пальцы соскальзывали – тварь заваливалась на бок и агрессивно рычала. Войнуг.

Заросли лиственного молодняка хлестали по телу. Аня неслась наобум вперед, различая лишь стволы деревьев в стене зелени. Почва пружинила под ногами, ветки цеплялись за волосы. Ее преследовали три монстра. Прихрамывая в прыжках, они не хвастались скоростью, но держали след. Аня выбежала к валунам. Рассудок требовал поворачивать, идти по воде, а паника оглушительно вопила нестись до инфаркта. Аня остановилась на пригорке, выкрикивая во весь голос: «На помощь!»

Войнуги замерли, ощетинились.

Она зажмурилась, вновь надрываясь ором: «Помогите! Ау! Люди-и-и!» Глаза распахнулись. Точно в кошмаре крик уничтожил призраков – монстры исчезли.

Вооружившись палкой, Аня опасливо побрела по краю оврага. Тело пошатывало от усталости. От порывистого дыхания кружилась голова. Заросли орешника расступились, зачернела грязью тропа. Спиной к Ане стоял человек в костюме грибника.

– Помогите! – всхлипнула она.

Незнакомец повернулся на ее голос. Тело пассивно оперлось о палку, слезы отчаяния заволокли взгляд.

– Заблудилась, Нюта? – спросил Сыч участливо.

Нет-нет-нет. Нет. Она вытерла ладонью слезы, приказывая себе сохранять спокойствие, и запоздало потянулась за телефоном. Ружье в руке Сыча смотрело оптикой вниз. Она включила подсветку экрана, нажала на вызов… Нет сети.

– Какие-то проблемы? – вежливо осведомился Сыч, сокращая дистанцию.

Аня опустила смартфон в карман, нащупала свернутое фото и воровато отдернула руку.

– Сейчас не время для охоты, – напомнила, избегая плотоядного взгляда. – Девочка пропала.

– Разве?

– В лесу. Поиски еще идут.

Он улыбнулся, закидывая голову, мечтательно осматривая небо.

– Как часто мы сталкивались в лесу. Не напомнишь?

– Дважды.

– Дважды – это уже судьба. Ты веришь в судьбу?

Аня стойко взглянула ему в глаза.

– Верю. Ее определяет наш выбор.

– О, – Сыч прижал палец к губам и кивнул, – тогда перед тобой новый выбор.

Из зарослей с рыком набросились войнуги. Аня заверещала, размахивая палкой оборонительно. Твари хрипели, обступали в атаке, клацали зубами у самих ног.

Выкрик Сыча их осадил.

– Войнуги редко слушаются, но тебя привели. – Он вскинул ружье и направил прицел на нее. – Прогуляемся?

Аня шагала смертницей, вглядываясь с надеждой в пролеты между деревьями. Лес молчал. Позади Сыч рассуждал о хищных законах природы. Она с трудом вникала в его псевдофилософскую болтовню, следя за конвоем тлетворных монстров.

– Куда мы идем? – заглушила вопросом хохоток.

– Душновато? – Сыч улыбнулся.

– Нет.

– А я думаю: в самый раз искупаться.

Они вышли к озеру. Вдоль каменистого берега кустилась осока, серели пеплом остатки костра, валялись фантики конфет. Оловянная гладь темнела отражением леса. Сырость проникала болотным зловонием.

Аня остановилась у мшистых коряг.

– Раздевайся! – приказал Сыч.

Довольно наблюдая ее испуг, он пояснил:

– Ты ведь не станешь купаться в одежде?

Аня нерешительно покосилась на разодранный подол сарафана. Он дернул ружьем.

– Можешь начать с обуви.

Опустив взгляд на царапины ниже колен, Аня неуклюже зацепила носком подошву. Выстрел взорвал комья грязи рядом с правой ногой.

– Живее! Не люблю прелюдии.

Босые ноги колола каменная крошка. Аня стянула кофту и беззащитно обхватила себя руками. Новый выстрел словно попал в нее. В ушах звенела ударная установка, и Аня в панике думала: «Как такой гром не слышат?»

– Мне повторить? – прикрикнул Сыч, теряя терпение.

Аня закрыла глаза, холодея от страха и унижения. Руки потянулись к пуговицам, откинули бретельки. Она зажмурилась, когда сарафан скользнул на траву.

Открыв глаза, Аня встретилась со змеиным взглядом Сыча.

– Ступай в воду, Нюта.

Войнуги двинулись на нее палачами. Аня скользила по выбеленным камням, хватаясь за воздух.

– Ты думаешь никто не догадается? – ударила вопросом. – Витя знает о тебе. Знает правду.

– И давно. Он ведь как брат мне. Разве я желал зла? – рассуждал огорченно Сыч. – Я бы тебя не обидел.

Озерная вода резала холодом, тянула судорогой. Ноги грузли в ил, тело бил озноб. Глаза до боли вглядывались в мутную воду, а дрожь вытесняла страхи. Аня утерла нос рукой, но слезы катились по щекам горячими угольками.

Монстры прошли рядом, исчезли под водой, оставив только мелкую рябь. Одна нога провалилась в грязь – Аня потеряла равновесие, вскрикнула. Вода хлынула в горло, дыхание замерло. Ее утягивали на глубину. Она брыкнулась, оцарапывая колени. Грубая хватка слабла. Задыхаясь, Аня вынырнула, руки нащупали каменистое дно, и она ползком устремилась на мель.

На берегу остервенело лаяли две овчарки. Узнав желтый ошейник Грома, Аня хрипло закричала во всю мочь. На крик выбежали трое охотников, замерли, пораженные странной картиной. Сыч опустил ружье. Охотники справились с удивлением, раздраженно прикрикнули на овчарок. Гром рокотал яростью.

Мужчины переглядывались, к Ане долетали лишь обрывки их фраз: «… это с ней? – …откуда?.. – …утопленников».

– Эй! – обратился к ней один. – Ты в порядке?

Аня пристыженно сидела в воде, боясь пошевелиться и разрыдаться.

«…не знаю, – оправдывался Сыч, – я бежал на крики».

Гром умолк. За спинами незнакомцев Аня узнала Байчурина. Он протянул ей свою куртку, сурово повторяя вопросы о нападении. Она стыдливо спряталась в широкую одежду, избегая любопытных взглядов мужчин.

– Зачем одна? – гневался Байчурин. – Я же просил! Вот гаденыш!

Аня схватила его за руку, споткнулась, но преградила путь.

– Не надо, – взмолилась шепотом. – Пусть уходит. Они здесь, – отвела испуганный взгляд в заросли осоки. – Здесь повсюду.

Байчурин колебался, поглядывая через ее плечо зверем. Желваки заиграли, рука легла на ружье. Он крикнул:

– В порядке, мужики! Плавать училась.

Те сердобольно опять напомнили ей об утопленниках и холоде. Овчарка поскуливала, металась у озерной кромки, и охотники пошли вдоль берега, размахивая руками в бурном обсуждении новых маршрутов.

Сыч удалялся с ружьем в сторону поселка.

– Одевайся, Ань, – успокоил Байчурин, смотря ему в спину. – Провожу тебя. Теперь он озлобится.

Гром рыскал по следам грызунов. Они шагали по утрамбованной дорожке: Байчурин торопился, Аня отставала на шаг.

– Откуда здесь охотники? – спросила она, с трудом вспоминая внешность спасших ее.

– Какие из них охотники? Ружей нет. Это родственники Евлахова. – Байчурин замедлил шаг, давая ей отдышаться. – Быстро иду?

Аня кивнула.

– Он не уйдет, и я понимаю. Я бы тоже искал до потери сознания.

– Это Евлахов привлек вас к поискам?

Байчурина окликнул Грома.

– Не совсем, случайно с его братом столкнулся в магазине. Он попросил помочь.

– И думаете, что получится? Помочь?

Гром выбежал вперед, узнавая маршрут по запаху. Байчурин ответил неуверенно:

– Я здесь больше трех лет проработал. Все тропы и закоулки прошел.

Аня развернула фотографию, демонстрируя лесничему.

– А это место вам знакомо?

Байчурин остановился, всматриваясь в зернистое изображение.

– Даже не знаю. – Приблизил снимок. – Похоже, со стороны степи. За ложбиной лес светлее. А что это за дерево?

Аня озадаченно смотрела на темные ветки. Все деревья ей казались одинаковыми.

– Какое?

– Вот это, – ткнул он пальцем в центральное. – На дуб не похоже. Кора рыжеватая. Ты ради этого сунулась в лес?

– Да.

– Невелика подмога. И записей нет?

– Никаких.

Аня чувствовала себя опустошенной, израненной, даже мысли вызывали боль. Байчурин себе на уме шагал.

– Как брат?

– Изменник, – выдавила обиженно. – Работает у Сыча, а меня знать не желает.

Она вытерла ладонью щеку, оставляя грязные разводы.

– Брат переживает, – вступился Байчурин. – Тут… я ему вроде как обязан. – Он взглянул на пса и пояснил: – Витя Грома выхаживал, пока я под арестом сидел. Отравили его. Он голодный слонялся, вот и… Ладно, что уж. Пусть обращается, если что.

– Он? Обращается? – Аня закашлялась. – Да ни в жизни. Глупый и упрямый! Дитя малое!

– Ты ненамного старше.

Аня почему-то засмеялась и остановилась, хватаясь за живот.

– Извините. Нервы. Бросьте оправдывать его, – она решительно приосанилась, – помогите мне отыскать могильник. В лесу могильник племени – мне археолог сказал, Окулов. Дина знала. Кости нужно сжечь.

Ее азарт не передался Байчурину – наоборот, он спрятал руки в карманы, осмотрелся и спросил взыскательно:

– Думаешь нам позволят их выкопать? Спятила? Нас загрызут раньше, чем лопату опустим.

– Но Дина ведь повери…

– Нечи и могрость насмерть скованны, только, где та цепь? Ты не Дина. Не ходи больше сюда. Эта напасть, как Гидра: рубишь – вырастает. Рубишь – вырастает.

– Вы вернулись.

Байчурин почесал щетину, смотря на Грома в солнечном подарке племянницы.

– Время идет, а совесть гложет. И ненависть.

– Могрость здесь отравила всех.

– Если люди пропадают – не всех, получается. Так?

– И мне оставить брата? – Аня преградила собеседнику путь. – Да? Пусть превратится в такого же выродка, как Сычев?

Байчурин шагнул в сторону, рукой похлопывая по ноге – зовя пса.

– Витя останется жив. Поверь, ой как не мало. Евлахов бы согласился. И я. – Он глянул в лес, понурил голову. – Дал бы кто нам выбор.

Байчурин сожалением опустил лапищу на ее плечо, и простившись, зашагал без оглядки прочь.

***

Дома ожидал Витя. Он догадался о нападении еще на пороге: лицо опухло, царапины, вещи подраны. Аня метнулась в ванную, но брат закрыл дверь.

– Ты была там? Была в лесу?

Громкие вопросы – преддверие ссоры. Аня отступила на шаг, заглядывая в зал.

– Где бабушка?

– Отвечай мне! – повысил голос Витя. Его взгляд нервно опускался к разорванному подолу сарафана, наливался кровью. – Что он сделал? – спросил ожесточенно. – Отвечай! Что?

Аня зажала уши руками. Голова раскалывалась, вернувшийся запах гари крутил колесом мысли.

– Ничего. Ничего не сделал. Собаки спугнули. Там ищут Алену, услышали мои крики. Байчурин здесь.

Взгляд брата немного прояснился. Витя прокашлялся, спросил обеспокоенно:

– Откуда грязь? И волосы влажные. Ты себя видела? Видела? – Он схватил ее за плечи.

– А ты? – вдруг прошипела она. – Ты еще узнаешь себя в зеркале?

Витя отступил, вглядываясь ей в глаза и, быть может, представляя, каким уродливым отражалось ее лицо.

– Мне нужно в ванную.

Витя обхватил рукой голову, сокрушаясь:

– Сыч ведь обещал мне. Обещал. Ты что-то нашла?

– Я хочу тебе помочь! – Она заметалась растерянно. – Ты ведь не причастен, Вить? Не причастен к пропаже той девочки? Вы собачились постоянно. Мне бабушка говорила. Что Сыч тебе обещал?

Витя зло сверкнул глазами и отвернулся.

– Как ты мог пойти на сделку! – вспылила, рубя руками воздух. – Это же сгнить заживо.

– А ты бы не пошла?

– Сыч намеревался убить меня. Там, в лесу. Эта тварь уже тащила на дно.

Витя обул кеды, накинул ветровку.

– Куда ты собрался? – Она побежала следом, задерживая его во дворе. – Стой! Не ходи к нему. Вить, умоляю.

Аня вцепилась в его одежду, и Витя распсиховался, не зная, как ступить вольно шаг:

– Уйди! Мне на работу нужно. Я и так час угробил на поиски.

– Не делай глупости! – Аня схватила его за руки. – Поклянись, или я сейчас же пойду к Сычу.

– Аня! Да что с тобой?

– Обещай мне.

– Рехнулась. – Он изворачивался, превосходя в силе. – Всё. Успокойся. Бабушка идет.

Они притихли, когда калитка скрипуче открылась. Витя изобразил старушке улыбку, бросая сестре на ходу: «Вечером поговорим».

***

Вечер ревниво прятал улицу в темноте. Аня ютилась в углу дивана, кутаясь в плед с головой и поглядывала на сидящего рядом брата. Бабушка ушла к Никольским с пирожками за сплетнями. Комната подрагивала беззвучными кадрами фильма.

– Сыч выгнал меня с угрозами, – признался Витя. Растерянность на его лице сменялась апатией. – Ты думала, я не знал о маме? Знал. Сыч посвятил. Весной. Только о племени смолчал. Бредил, что мы священные привратники, изгои.

После длительных препирательств разверзлась пустота. Аня уже не чувствовала сил удивляться.

– Он психопат, Вить. Нужно заявить в полицию.

– Таня сунулась к участковому с расспросами о Вике. Ты в курсе? Намеревалась идти с заявлением.

Аня кивнула.

– Перстень на лапе монстра – Тани. Янтарный перстень, представь? – Она сложила лодочкой руки. – Чем могрость связана со слугами? Цепь… Мне Байчурина обмолвился о цепи. Тебе не рассказывали?

– Сыч никому не доверяет. Я даже не знаю, насколько Ярмак в курсе дел.

– А Надя? Лора?

– Лора с фингалом второй день ходит. Говорит, пакет с полки упал. Бред. Когда мне Ярмак врезал, я тоже плел про банку с полки. Но я его задел тогда. – Витя глупо усмехнулся, а потом набычился. – Он на Вику напал в кафе, хотя Сыч сам позвал: плел о работе. Лорка натравила, приревновала.

– Она покрывает их.

– Аня, здесь все напуганы.

– И все покрывают убийц!

– Я тоже.

Телевизор ослепил белой вспышкой искр. На экране замерцал космос.

– Люди гибнут, гибнут, – наседала Аня. – Дети…

– Не назвал бы Евлахову ребенком.

– А Вику?

Брат содрогнулся от вопроса, как от ножа в спину.

– Я не причастен к исчезновению Евлаховой. Мне не жаль ее, но я ни при чём. Что ты смотришь? Ни при чём.

– Тише! Прости. Голова дымится от новостей.

Аня присмирела, боясь разрушить хрупкое единение.

– Поверь, обиды угаснут со временем, – предсказывала она вслух. – Останешься только ты и твое бездействие.

– И ладно. Мне есть, что терять.

– Себя. Ты себя потеряешь. И разом всех нас. Не станет того человека, который пожертвовал. Останется ненависть. И могрость. Оглянись. – Она повернула в полумраке голову. – Что стало с Викой? С Гришей? С нами? – Экран высветлил лицо брата синевой. Аня с надеждой ухватилась за обращенный к ней взгляд. – Могрость сожрет память, и отберет у тебя мать.

– Хватит! – Витя отбился рукой от слов. – Завтра уедешь. Мы договорились. – Он раскачивался в такт собственным выводам. – Я с Сычом улажу, он одумается. Мы ведь «привратники», – и скривился стыдливо.

– Они убили ее? Алену?

– Не вмешивайся, не лезь в клетку к оборотням.

– Говоришь, как Байчурин. – Аня нахмурилась.

– А он что? Тоже испугался. Обнимал пса, едва не плакал. Деньги совал, благодарил.

– Но ты ведь спас Грома.

– Врачи спасли. В школе ребята деньгами скинулись.

– Не прибедняйся. – Аня посмотрела на экран телевизора. Анимация переливалась самоцветами, грозный паровоз вращал золотые колеса среди облаков. – Жаль не удалось спасти Тая.

Она приготовилась, что брат вновь пуститься обвинять ее в малодушии и безразличии, но Витя только бессильно выдохнул:

– Жаль.

– Сходим завтра к нему на могилу? Утром, до автобуса? Мы успеем. Идет?

Аня придвинулась, положила голову Вите на плечо, будто они еще дети. Вот Дина сейчас пригрозит манной кашей, а они заупрямятся сонно: «Сказку!» Витя уступил, сжал ее протянутую ладонь в пальцах. Они смотрели теперь мимо телевизора, в черноту окна.

– Ты должен был позвонить. Мы бы воевали за него вместе.

Часы на стене постукивали метрономом.

– Он так жутко скулил, когда ты плакала. А ты бы плакала, знаю. И Бродяга бы не держался бойцом. Он был бойцом, помнишь?

Аня горько усмехнулась ему в ответ; тело обмерло, вдруг оказалось в стерильной комнате, у операционного стола. Она сжимала руку брата и словно смотрела его взглядом на мертвый итог борьбы. Стены зала проступали мутными призраками, как лица погибших, исчезнувших без вести людей, – проступали тускло, угасали в пелене слез бессилия.

## Глава 18. Сражение

На рассвете туманы летели к солнцу, а земля горевала росой. Щебет птиц дрожал на периферии слуха. Витя с Аней двигались мимо цветущей изгороди сирени – в ярко-зеленую леваду, навстречу полчищу туч.

– Плохо спала? – спросил Витя, предлагая ей возможность выговориться перед отъездом.

За полчаса пути они обменялись ломанной чередой фраз. Аня шагала понуро, изучая округу и виноватым взглядом провожая кладбище.

– Сырость. – Она запахнула полосатый кардиган. – Ненавижу туманы.

Витя согласно вздохнул:

– Как в западне, не видно ни черта. Сонливость. Аварии.

– Я приехала сюда в туман, уезжаю в туман.

– Солнце поднимается.

– На сайте дождь передают. В обед.

– Дождь в дорогу – хорошо.

Она колко глянула на него и повторила под нос:

– Ненавижу туманы.

Витя хмыкнул, вместо последнего слова сестра подразумевала «тебя». Он отвлекся на ухоженные огороды за балкой, ровные ряды взошедшей картошки.

– Я тоже недолюбливаю такую погоду, – согласился миролюбиво. – Но зимой туманы хуже. Ультрафиолета мало, плодится гадость вирусная. Год назад кроли подохли. Вначале пришла оттепель, а потом – шарах! – мороз к вечеру. За день – все десять, и мелкие.

– Ого.

– Целая напасть. У всех в Сажном передохли. То ли кокцидиоз, то ли чумка. Ветеринар приезжал и ругал, что не утилизировали тушки как положено. С туманом инфекция расползлась по поселку.

– Не утилизировали?..

– Побросали дохлых на стихийную свалку.

Аня задумчиво притихла, и Витя решил, что расстроил ее. Они спустились по крутой тропе в заросшую высокой травой леваду. За густой лужайкой высились дубы и вязы, с юго-запада дул ветерок. Витя покрутил головой, припоминая:

– Здесь тропинка была. Но за год поросло все.

Аня стояла хмурая, недоверчиво всматриваясь в колючий кустарник. Витя поманил ее жестом в подлесок.

– Не тухни. – Он остановился у трех булыжников в зацветающих желтым кустиках чистотела. – Глянь, не потерялись. Я здесь березку посадил, чтобы не забыть. Это Гриша меня надоумил…

Слова потекли мимо. Аня стояла как вкопанная, глядя на белый столбик ветвистого деревца.

– Ты чего? – Он присел на корточки у едва различимого холмика под березой, сложил булыжники башней. – Согласен, нелегко. – Вздохнул. – Выбора не оставалось. Иногда они выдерживают наркоз… Аня?

Ее глаза лихорадочно блестели, а руки взбивали воздух.

– Достаточно одной ветки… Ну конечно! Поросль. Знаки. Как Гидра: рубишь – вырастает. На стихийной свалке. Чтобы не забыть. ЧТОБЫ НЕ ЗАБЫТЬ! Витя, ты гений! – задохнулась она радостью. – Просто гений!

Он улыбался в смятении.

– Ты шутишь, Ань?

– Нет, нет. Я очень не шучу. – При взгляде на горизонт ее машущие руки замерли, взгляд отяжелел. – Тучи… Прости, нужно бежать.

Витя ошеломленно сделал шаг вдогонку.

– Еще час до автобуса! – крикнул, но сестра не обернулась. – Чокнутая.

Аня шустро скрылась за терном, и он какое-то время стоял у могилки Тая, ломая голову над поведением сестры. «Прости, Бродяга! – сказал вслух. – Паршивый из меня защитник. Но я стараюсь». Он улыбнулся булыжникам, тут же сник от воспоминаний ветклиники, всей обратной дороги, когда крепился и методично раздумывал, где хоронить, что говорить бабушке. Ветер нес озоновую прохладу дождя. Витя взглянул на мрачный западный горизонт, прикинул, что солнце скоро настигнут сумрачные глыбы; махнул пятерней холмику и, опустив плечи, побрел домой.

***

Плохое предчувствие настигло его еще на пороге. Насторожили запахи: кислого варенья, ванилина и кофе. Бабушка месила тесто на обеденном столе, напевая что-то народно-плясочное. В прошлый отъезд, она пила корвалол, вспоминая Аню-первоклассницу, а сейчас…

– Витенька! – Старушка засуетилась при виде внука. – Достань мне из погреба повидло. Яблочное. Варенье какое-то жидкое – вылезет. Ох, – она поправила на переносице круглые очки, – замучилась с ним.

Витя метнулся в зал. В углу розовел магнолией рюкзак Ани.

– Ба, где Аня? – Он вылетел на кухню, не чувствуя под ногами пол. – Куда она пошла?

– В гости. Сказала, завтра уедет. Я успею с пирожками. Вот так-то, – приговаривала бабушка раскатанной лепешке. – А вдруг она еще на недельку задержится? Мне от таблеток легче, и память уже не так барахлит. Что-то из больницы вспомнилось. А что? Надо от…

– В гости?

– Да что случилось-то! – посмотрела поверх съехавших очков бабушка, застыв с ложкой варенья у рта. – Что вы заполошные такие?

– Аня спрашивала о чем? Говорила? Искала?

– Витя…

Он приблизился и усилием воли спокойно спросил:

– Просто вспомни. Гости. Куда в гости?

Бабушка поправила очки, выпачкав лицо мукой.

– Да ничего такого, в самом-то деле! Заглянула в чулан, к тебе в комнату вошла. И еще спрашивает такая: остался ли в канистрах бензин? – Бабушка прищурилась, задумчиво отмечая: – А я почем знаю? Это ж Толькин гараж.

– Бензин?

– Ну да. Отец-то в гараже не держит порядки.

Витя закрылся в своей комнате, осматривая пустые поверхности. Записок не нашлось. Он выдвинул верхний ящик письменного стола. Блокнот, документы, открытки Вики… Шкатулка мамы лежала нетронутой. Зажигалка отца пропала.

Минуя бабушкины вопросы, Витя вышел во двор. Что она удумала? Куда пошла? Он открыл гараж, врубил свет. В грудах металлолома и огородных инструментов едва различались ржавые канистры. Он знал, что они пустые, но все равно трусил каждую, прислушиваясь. Зачем ей канистра? Бензин?

Как заполошный Витя искал Аню по улицам, пугая прохожих бессвязными вопросами о девушке с канистрой. У автосервиса он столкнулся с Байчуриным. Поисковая группа разъезжалась: Евлахов от переживаний свалился с высоким давлением, люди вымотались за три дня. На вопросы Вити Байчурин только и ответил, что через час уезжает и слышать не хочет про Слепой лес.

Витя шагал, слабо соображая, куда сестра могла пойти за бензином. Кому довериться? Внезапно для себя он свернул за парком, остановился у каменного дома и втянул побольше воздуха в легкие. С Гришей он не разговаривал около трех месяцев, но сейчас вся неловкость сместилась паникой. Витя нажал на звонок один раз, второй.

К нему вышла старушка в комбинезоне, бабушка Гриши, с крупными садовыми ножницами в птичьей руке.

– А вам кого? – полюбопытствовала, жмурясь под угасающем в тучах солнцем.

– Я к Грише. Он дома?

Старушка осмотрела гостя придирчиво.

– Гришка! – позвала раскатисто.

Из коридора донеслось:

– Я слышал, ба. Иду!

Гриша выпроводил бабушку и закрыл за собой калитку. Он похудел после нападения, вытянулся, повзрослел. Надписи на спортивном костюме белели обрывками олимпийских лозунгов.

– Тебе чего, Рудень? – спросил без особого удивления.

Витя понял, что догадки верны.

– Она приходила? Аня?

– Ну да, – ответил тот с вызовом. – А тебе чего?

– Давно?

Гриша пожал плечами.

– Не знаю. Час назад.

– За бензином?

Он доверительно склонился:

– Послушай, если тебе нужен бензин, мог и сам прийти. Я не жлоб, видишь ли. И мои родители…

– И ты ей отдал?! – закричал Витя.

– Отдал. – Гриша хлопнул глазами, недоверчиво отходя. – Она ведь не орала.

Гриша хотел было развернуться, но Витя схватил его за плечо.

– Что Аня сказала? Зачем ей бензин?

– Мусор сжечь. – Удивился своему же ответу, а затем спохватился: – Я решил, что эт легенда твоя.

Витя чуть не взвыл от бессилия.

– Куда она пошла? Вверх – домой? – Ткнул пальцем на поворот улицы.

– Не-а. – Гриша взволнованно повернулся к остановке. – Туда. – Он кивнул в сторону парка. – С канистрой была, нервничала. Прохожие озиралась. Я налил литров пять, она протянула деньги. Я не взял: мы ж друзья. – Он зарделся, умалчивая о том, что потом его чмокнули в щеку и одарили счастливым взглядом. – А напоследок спросила: «Думаешь, будет дождь?» Я ответил, что передают на три дня ливни.

Гриша скептически посмотрел на небо, но Витя зашагал прочь.

– Эй! – Гриша побежал следом, тормозя друга окриками: – Погоди! Ты куда?

Они остановились напротив парка. Мамы с колясками пугливо посматривали в их сторону. За воротами рядом лаяла собака.

– Сестру искать.

– Искать? А позвонить?

– Выключен.

Витя потер лоб и начал удаляться в сторону коттеджей. Гриша не отставал.

– Ого ж, а про мусор – правда? Я даже не знаю, где у нас свалка. Там за шахтой?..

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Она пошла на другую свалку.

– Это которую?

– В лесу.

Гриша остановился, пораженный страшной догадкой. И Витя немного успокоился, что тот осознал смертельные риски и отстал. Но тут настигли хлопки бегущих ног, причитания. Гриша взволнованно расспрашивал:

– Это из-за могрости? Да? Из-за могрости?

– Не знаю.

Они миновали коттеджи, заколоченный дом Алиевых. Впереди уже маячил вход в лес.

– Гриша, шуруй обратно!

– Я тебе собака какая? Шуруй! Меня так-то тоже задело.

– Мне некогда сюсюкаться.

Гриша оскорбился, сгримасничал, но не остановился. Стук в ворота Сыча не принес результатов, крики только разозлил соседскую дворнягу. Пререкаясь с Гришей, Витя торопливо миновал заросли диких слив и остановился в синеватых ветках подроста. Спуск в лес зиял пастью первобытного чудища.

– Если это касается могрости. – Гриша пугливо сглотнул, но совладав с паникой, увереннее добавил: – Если касается тех, кто напал на меня, то иду с тобой. Не заодно, просто рядом. Со своей местью.

Витя хотел было высмеять его, обидеть, прогнать прочь кулаками, но страх за сестру подгонял идти. Он наверняка знал только одно: время тикало, тикало, тикало. Он отставал.

– Плевать. – Махнул безразлично, вспоминая дорогу к ложбине. – Только мышью, ок?

Гриша собрался, словно ему дали инструкцию погружаться на дно. Они начали медленный спуск с солнечного бугорка в тень.

– Как думаешь, что она удумала? – спросил Гриша тихо.

За поселком уже гремели неохватные тучи. Витя, всматриваясь в потемки зарослей, честно признался:

– Боюсь представить. Но если она ошиблась, живыми нам не вернуться.

***

Дыхание едва поспевало за быстрым шагом. Легкие жгло. Аня поставила канистру и оперлась о дерево. Она медленно вдыхала и выдыхала, но от поспешных спусков и нервозности в боку кололо, а тошнота подступала к горлу. При виде валунов, ее радостный настрой и решимость канули в тихую речку. Здесь меркнущего солнца стало еще меньше, чем на окраине. Три дня дождей! Если и совершать задуманное – сейчас, спонтанно. Пока никто еще не одумался, не догадался, не вмешался.

Аня схватила канистру, но уже не столь поспешно поднялось на пригорок. Слева темнела гладь озера, за речкой выступали отлогие пласты породы – мнимые пещеры Слепого леса. Ей вспомнилась сказка о Мороке. Все искали не там. Не там. Совсем. Могильник и ей представлялся зловещим местом, Бермудским треугольником в чаще, в частоколе елового питомника. Но нет. Нет. Все это время он маячил цветастым мусором, его захламляли, бездумно маскировали отходами, а потом избегали, сторонясь собственного свинства.

Озеро осталось позади. Среди деревьев встречалась пушистая хвоя. Почва здесь не знала засух, растительность буяла тропиками. Обогнув пещеры с затаенным страхом, что Морок хлынет из логова, вопрошая, о своей личине, она спустилась в ложбину на северо-восточной окраине леса. Среди редких деревьев в кусках целлофана на десяток квадратных метров гнила свалка. Стихийная, но пополняемая ежегодно в обход урн. Аня попятилась от дохлой лисы, откинула ногой пустую пластиковую бутылку. Игнорируя пестрый мусор и трупики сизых птичек, она уставилась на огромное дерево. С виду оно напоминало раскидистый дуб. Но только листва была остролистая, а кора – рыжеватая, влажная, с налетом грибковых оспин. Аня сорвала лист, потерла в руках: запахло полынью, чабрецом, и в горле запершило камфорном душком пижмы. Ни единой соринки у подножия. Вот он – портал, который есть шанс уничтожить. «Цепь» в горах бытового мусора, корнями пронзающая скелеты могрости.

Аня приблизилась к дереву и начала обливать его из канистры бензином. В тишине не перекликались птицы, не гудели назойливо комары. Аня трусила канистрой над выступающими корнями, представляя насколько сумасшедше выглядит. Решила устроить в лесу пожар. Гром уже бил по Сажному. Лесу не сгореть, а вот дереву… Пусть пылает. Лишь бы прервалась связь нечей и могрости.

Бензин маслянисто поблескивал на коре. Аня достала зажигалку, ошеломленная скорым успехом, чиркнула зазубренным колесиком. Вспыхнувший огонек исчез в змеящемся ветерке. Аня вновь чиркнула, но огонь погас. Начинался мелкий дождь. Нервы гудели, палец сгибался, колесико чиркало, – безрезультатно. И тут обоняние уловило запах гари. Тлетворный душок гниения, жалящий страхом кожу. Он поднимался откуда-то из земли, смешиваясь с каплями, сочась буроватым дымом. Вдоль камней проседала почва, трава рвалась под натиском когтистых лап. Слуги неупокоенного племени выбирались на защиту могильника. Безобразные войнуги стряхивали комья грязи, сползаясь в кольцо.

– Так и знал! – крикнул Сыч, двигаясь по ложбине со стороны холма. – Не уймешься?

Сыч заявился без ружья, но ярость внушала ему уверенность. Отступать некуда. Монстров – десятки.

– Где твой брат? – спросил он, минуя кордон тварей.

Аня вскрикнула, бросилась бежать. Удар мощных лап оттолкнул ее, Сыч схватил за волосы, рывком разворачивая, – наотмашь влепил пощечину. От звенящей боли Аня зашаталась, хватаясь за шрам на щеке.

– Ты оглохла?

Следующий удар пришелся в живот.

Она согнулась, упала на колени. Перед глазами потемнело от боли.

– Испортила тут всё! Сука!

Аня сжалась на земле, сквозь обездвиживающие рези отвечая:

– Витя не знает. Я одна. Одна.

Его синие кроссовки мелькали полосами. Аня пыталась приподняться, но Сыч толкнул ее носком, вынуждая бессильно упасть на бок.

– Ему не сбежать! Втемяшь уже. Пусть хоть в монастырь прячется, от такой вины не отмыться никому, – разъярялся, – никому в роду. Она уже в его крови, в его костях. Ты ведь знаешь?

– Это не приговор. Дина…

– Заткнись!

Сыч нервно расхаживал. Войнуги рычали, рыли лапами землю, слизывали бензин. Он прикрикнул на них, выругался:

– Жаль они не жрут людей. Только червей здесь роют. Падальщики. Он оглянулся в сторону холма. – Мы тебя порядочно поискали. – Сыч громко позвал: – Ярмак!

Аня, покачиваясь от тошноты, села. Тело болезненно ломило, она прижимала руку к животу, избегая глубоких вдохов. Из зарослей неспешно появился Ярмак. Он избегал ее мутного взгляда, отряхивая светлую футболку от желтой пыльцы. Ружье болталось за спиной с игрушечной небрежностью. В движениях Ярмака сквозила робость.

– А тот где? – гаркнул Сыч.

– Муха в машине. На стрёме.

Белобрысое лицо Ярмака багровело волнением. Мысленно Аня сейчас ударяла в него прикладом.

– Дебилы. Лопата в багажнике?

Ярмак замотал отрицательно головой.

– Супер! Мне ее здесь бросить? – Сыч гадливо посмотрел на Аню.

Войнуги обнюхивали новоприбывшего, и Ярмак озирался.

– Так, может, ее к той, к школьнице, – пролепетал испуганно. – Пусть посидят пока в твоем погребе.

Сыч мотнул головой, закусывая губу и подергивая от нетерпения рукой.

– Я ее сейчас прикончу. – Он склонился, всматриваясь Ане в глаза. – Допрыгалась? – Потянул за волосы, принуждая смотреть на него. – Я им твердил, – указал пальцем в землю, – ты вынюхаешь. Твоя тетка была такой же. Упертой стервой. Надоумила дядю рыться в лесу.

– Он предал ее.

– Ага. Предатель – в самую точку. Брат ему доверял. Доверял. А он! – Сыч взглянул на Ярмака обиженно. – Он узнал о могрости и созвал полмира. Возомнил себя благодетелем! Искоренителем зла!

– Что?

– Эге ж. Папаша мой стерег могильник с пятнадцати лет. Глотов чистеньким ходил, бизнес сколотил. А могилы рыл младший братец! Выламывал косточки, нес к дереву и зарывал слуг – им не вздремнуть уже. Нам всем прорости войнугами. Мне, твоему брату. Как папаша мой, выискивать новых жертв. Он выпрашивал пощады у нечисти властной, и меня приучил. Мать даже не вступилась. Приезжаю в грязи, рыдаю, а она: «Вот ты поросеночек!» – съязвил фальцетом. – Полоумная.

– Твой дядя не…

– Мой дядя переоценил свои силы. Нет, – вертел пальцем Сыч у виска, – он колебался какое-то время, покрывал брата, а тут твоя тетка явись. Ее обрюхатили, она опомнилась. Тьфу. А ведь рылась в могилах. В детстве. Разве твоя бабка не призналась, насколько испугалась, что кулон Дины теперь ношу я. Она Дину всегда боялась. Я – темница ее грехов, надсмотрщик. Чем не приемник? – Он потянул цепочку с подвеской. – Все слуги – убийцы. Гробокопатели. – Сыч, потирая ладони, выделил каждое слово: – Дяде я челюсть вырвал, а у Дины – ногу, ниже щиколотки. – Хохотнул безумно. – Пусть бежит теперь.

Аня вскочила и с размаху зарядила ему коленом в пах, неистово лупя кулаком в челюсть. Драться она не умела, а поэтому руку травмировала сильнее, чем ему лицо, но Сыч рухнул с воплем. Войнуги зарычали голодно, запрыгали вокруг беглянки. Ярмак настиг ее уже через минуту. Вскинул ружье.

– Без глупостей! Стой!

– Стреляй! – закричала Аня. – Стреляй! Тупица! Ты слышал? Слышал? Могрости только и нужно, чтобы вы мучились. Все вы – те, кто отнял ее покой.

– Тихо!

– Твои дети. Твоя дочь! Разве ее не жаль?

Выстрел сотряс воздух – Ярмак был на взводе, ружье вело в дрожащих руках. Сыч торопливо вышагивал.

– Выруби эту дуру!

Но Ярмак медлил, испепеляя ее взглядом.

– Дай! – отобрал ружье Сыч.

Она поняла: выстрелит. Закрыла глаза.

– А знаешь, Нюта, милая, – надвигался властный голос. – Ты сослужила пользу. Братец стал сговорчивым. Выкопанная им могила – тебе.

Один из шакалов могрости набросился, вонзаясь когтями в спину. Аня заверещала, развернулась бежать. Повсюду хихикали круговертью монстры, клацали трупные пасти, – покуда резкий звон в затылке не прекратил кошмар.

Очнулась Аня возле дороги, в мокрой траве. Дождь оседал туманом на цветущую степь, молнии ударяли с запада вилами. У раскрытого багажника стояли трое. Внедорожник рыжел глиняными разводами. Сыч о чем-то монотонно рассуждал. Муха и Ярмак поглядывали на нее сконфуженно. Тучи ползли, смыкались синюшным пологом. Аня в ужасе понимала, что дерево уже не поджечь. Сейчас она сожалела. Стоило признаться брату, где могильник, как разорвать связь. Но разорвал бы он?

– Труп не должны найти, – распоряжался Сыч. – И так зачастили из Ямска. Сейчас отвезем ее на кладбище. Нет. В леваде закопаем.

Ярмак сжимал ружье, нервно постукивая носком резинового ботинка. Аня помнила это постукивание. Когда отчим возвращался с завода, Ярмак так же трясся у окна.

– Что ты прячешься за него! – Сыч вновь отнял ружье. – Ярмак, ты выдохни! Никаких выстрелов. Тут полно следопытов. Ни капли крови рядом с могильником, ясно?

Муха и Ярмак переглянулись.

– Придушим, – кивнул Сыч Ярмаку.

Когда тому дошло, что приказывают, Ярмак оцепенел.

Муха попытался возразить:

– Ты хотел, чтобы Витя покалечил девчонку. Если начать шантаж. В обмен…

– Обалдели, да? Ручки марать не хотите? Чистенькие?

Он шагнул к Ярмаку, и тот попятился:

– Только копать мастера? – взъелся. – А мне с моста толкать, в череп бить? На кой вы мне сдались тогда? Только бабосы подавай, а работать кто?..

– Это же Нюта, – вступился Муха, взывая к атрофированной человечности. – При чем она?..

– Нюта? – прошипел Сыч, зверея. – А Таньке камнем приложить можно? Или ты трезвым ни-ни?

– Я не убивал ее! –Муха саданул по дверце. – Я надеялся остановить. Это ты! Ты всё! Ты добивал! И твари эти…

– Вопишь, как баба, – наступал Сыч. – «Всё ты!» – кривил хриплый голос Тани. – «Я не знала, что они задохнутся! Я не хотела их убивать!» Байчуре бы повторила. Ага. Вся в мамашу – рехнутая. Но денежки брала, могилки рыла.

Муха накинул капюшон фланелевой куртки, с силой захлопнул багажник.

– Мы ее не тронем, – отрезал. – Никого не тронем. Ты вконец свихнулся.

Ярмак отвернулся, достал из кармана охотничий нож. Сыч сжал приклад ружья.

– Как вы меня достали. Все достали, – бормотал, – своим осуждением, брезгливостью. Тащитесь ко мне, в глазки заглядываете, а сами вон что: я – псих. Я один, да?

Он вскинул ружье, водя прицелом с Мухи на Ярмака.

– Указывать будете? Осмелели?

Парни переглядывались заговорщиками.

– Ты решил, крутой? – выступил Муха. – Ты без трупных отребьев – рохля.

И Муха пригнулся в броске на Сыча. Грянул выстрел. Ярмак выронил нож на первом шаге, схватился пораженно за грудь. По светлой футболке расползалось алое пятно. Муха сбил с ног Сыча, они завертелись по земле. Сыпались ругательства, хрустели удары. Противники отпрянули в стороны. Сыч отполз к руке Ярмака, поднял нож. В завязавшейся потасовке, Муха вскрикнул, схватился за торчащую рукоять под ребром и начал оседать, скользя влажной рукой по дверце авто.

Сыч поднялся, шаря бессознательно заплывшим взглядом и одержимо твердя: «Так-то, вот так-то». Утерев рукавом кровь с разбитой губы, он поднял ружье; сделал шаг в сторону, но потом вернулся и что силы пнул Муху в лицо. Сопротивления не осталось. В ужасе Аня попыталась ползти – настиг выстрел. Эхо взорвалось цепными снарядами. Сыч за спиной бессвязно ворчал, перезаряжая ружье.

– Стоять! – взревел голос Байчурина.

Новый выстрел сотряс немую округу. Понесся заполошный лай.

Аня обернулась, страшась ответного залпа. Сыч трусливо уносил ноги в заросли леса. Байчурин шагал к ней, чертыхаясь от досады.

– Жива?

– Скорую! – умоляла Аня. – Вызывайте скорую.

Байчурин помог ей подняться. Горестно они приблизились к внедорожнику. Верный пес Гром рыскал по следам. Муха мычал: «Ром-ма? Что Ром-ма?» Пытался встать, но Байчурин приказал не двигаться. Ярмак лежал головой возле колеса, на спине, раскинув навзничь руки и вглядываясь в лес. Грудь его вздымалась слабеющим дыханием, кровь текла, пропитывая землю.

Аня склонилась:

– Эй, Ярмак! – позвала. – Ром? Слышишь?

Он с трудом, будто отвлекаясь от чего-то важного, посмотрел на нее.

Аня водила рукой над клочками багровой ткани, не зная, что предпринять. Нотации мамы вылетели разом. Почему она не слушала? Почему не вызубрила все перевязки?

Байчурин закончил диктовать адрес оператору, вынул из автомобиля аптечку.

– Сейчас помогут, – утешала Аня, всматриваясь в мертвенно-бледное лицо Ярмака. – Скорая едет. Сейчас.

Он не реагировал на ее заверения, метя надеждой в глаза сквозь поволоку агонии. Губы его зашевелились, и Аня с трудом, но различила слова:

– Не говори дочке. Осе. Не говори… обо мне. – Он попытался поднять руку, но только слабо шевельнул окровавленными пальцами, захрипел: – О могрости, Нют. Не говори. Да? Это…

Взгляд его замер, голова безвольно завалилась. Порыв ветра хлестнул лицо острыми каплями. Аня покосилась на Байчурина, а потом импульсивно попятилась ползком прочь.

– Вставай, Аня, – призвал тот, отводя мрачный взгляд от застывшего тела. – Вставай, не смотри.

Ноги пассивно двигались по траве. Аня не узнавала свои порванные босоножки и кожу в ссадинах.

– Тот сейчас отъедет, – кивнул Байчурин на притихшего Муху. – Даже трогать боюсь.

Со стороны поселка выехала красная «Нива».

– О, это из поисковой группы, – истолковал Байчурин, прикуривая. – Тишинскую везут, наверно. Она фельдшер.

– Одолжите! – Аня выхватила из рук Байчурина армейскую зажигалку.

– Это еще зачем?

Она шагала торопливо, чиркала колесиком – пламя вспыхивало послушно, шипело от капель, согревало взгляд.

– Нужно сжечь его, – отозвалась уже из леса. – Тот ржавый дуб в ложбине. Он – цепь.

***

Дубы грозной ратью закрывали ложбину. Аня прислонялась к деревьям, восстанавливала дыхание, вновь продолжала нетвердый путь. Адреналин притуплял ноющую боль, но ноги подкашивались, руки дрожали. Она позволяла себе плакать, чтобы хоть как-то выплеснуть эмоции: разум признавал безнадежность положения и валящую усталость, обрушивалась бесконечная жалость к себе – она-то и вызывала новый приступ гнева, подстегивая двигаться дальше.

Тишина вокруг пугала. Аня высматривала рычащих тварей, но только на спуске в ложбину поняла, почему невредимой достигла цели. В метрах пяти от дерева могрости жались в окружении войнугов два подростка.

– Эй, служки! – окликнула монстров. – Сюда! – Поманила рукой.

Твари разом затихли и обернулись. Став центром их пристального внимания, Аня растерялась, утратив вымуштрованное хладнокровие. Захотелось бежать без оглядки – ноги мимо воли шагнули вперед. Войнуги рычали предостережением, выступая клином навстречу. Аня шла, крепко сжимая в кулаке зажигалку. Витя орал прятаться, а она взглядом молила его притихнуть, не суетиться – просто сидеть и ждать. Она ускорила шаг, смотря в оскалившиеся морды тварей, думая только о скорости и разбеге. Прыжок. Зажигалка перелетела взметнувшихся в атаке войнугов.

– Сжечь! – только и крикнула, прежде, чем монстры повалили ее на землю.

Закрыв голову руками, Аня с трудом соображала, еще хуже чувствовала. Повсюду хрипели монстры, но жжение ран глушило страх. Они не съедят. Нет. Задерут. Задерут здесь до смерти, если Витя не подожжет кору.

Витя тем временем брел к дереву сквозь туман головокружения. Зажигалка в руке казалась скользкой гирей. Он останавливался, отступал на шаг. Дерево впереди двоилось. Гриша кричал: «Оно в бензине. Поджигай! Поджигай – загрызут ее! Рудень!» Витя чиркнул колесиком. Огонек вспыхнул урывками воспоминаний. За ними следили еще от озера, но напали монстры в ложбине. Западный склон каменист. Скатившись кубарем, Витя отделался царапинами и ушибами, а вот нога у Гриши распухла и отекла. К дереву их загнали убить. Всех убить.

Гриша кряхтел при попытке встать, полз за Витей:

– Что ты медлишь? – скрипел сквозь боль, волочил ногу и проклинал всеми силами жажду подвига.

Витя уперся безразлично в дерево, прислонил лоб к сырой коре. Могильный холод сковал конечности, разливаясь свинцом по венам. Зажигалка выпала. Он стоял, глядя сквозь темноту век, сквозь гнилую древесину в землю, в сплетения корней, обвивающих ржавые кости. Крики отдалялись, стихали за стуком крови в ушах. Взгляд полз червем вниз, извивался, тускнел.

В обволакивающей черноте ослепил огонь. Тело полыхнуло, а затем дернулось назад – его тащили от пламени, и голос Гриши звенел: «Сейчас займется! Ну же! Шагай!». Они упали в грязь. Сквозь чадный гул в голове проступил скрежет пробудившейся могрости.

***

Кора шипела. Сгустки дыма истошно вопили, а войнуги корежились в траве судорогами. Вокруг пылающего дерева бесноватым носился Сыч. Аня держалась за него взглядом, заставляя ноги шевелиться, выжимая остатки энергии из злости. Она готовилась к схватке, но Сыч слепо лупил футболкой корни. В метре Витя и Гриша с закатившимися глазами бились в приступах.

Земля дрогнула от раската, блеснула молния. Небо втянуло смерчем ветер, бурля тучами, низвергая на землю удар. Гром прошел сквозь тело, остановив на миг сердце, и ужас, и крик. Хлынул ливень. Аня оттолкнула Сыча от гаснущего пламени, свирепо набрасываясь ударами. Тот пошатнулся, принюхался и одичало ринулся, впиваясь мертвой хваткой в шею. Аня заскользила по грязи, утягивая противника в свалку покрышек. Удавка его рук смыкалась, дождь размывал взгляд – Аня незряче барахталась, срывая с его шеи кулон, царапая израненными пальцами оскалившееся лицо. Сыч больше не напоминал Костю Сычева, угрюмого и молчаливого, олицетворяющего контроль. Он натужно сопел, выпучив круглые глаза, подчиняясь хищным рефлексам. Перед Аней запрыгали пунцовые точки, и в той кровавой россыпи оскаленную физиономию Сыча снес удар. Аня закашлялась, схватилась за горло. Жадно глотнула едкий воздух. Гарь отравляла горечью, отторгалась спазмами. Дышать, дышать, лишь бы дышать.

Слабый хлопок по щеке. Аня открыла глаза, смутно понимая, что её свалил обморок. Над ней склонился Байчурин, испачканный сажей и с кровоточащим порезом на лбу. Он что-то спрашивал – она мотала непонимающе головой. Байчурин отдалился, устремляясь на лай. Натравленный Гром, свирепо вздрагивал и прыгал, не позволяя Сычу шевельнуться. Байчурин подхватил с земли секиру и потянул за шкирку избитого Сыча, волоком возвращая к тлеющему стволу дерева. Он прислонил его к истлевшей коре, выровнял окровавленную голову, а затем замахнулся – и Аня зажмурилась. Удар рассек древесину. Она в ужасе распахнула глаза: Байчурин рубил над рыдающим Сычом дерево. Дым обретал очертания, сбивался в сумрачные образы.

Аня поплелась к Байчурину, огибая протянутые руки призраков, их шипящие проклятия и безглазые лица. В отдалении всхлипывал заплаканный Витя. Гриша зажимал уши руками, роняя на неразборчивом диалекте слова.

– Оставь их! – крикнул Байчурин, замахиваясь.

Хрясь – брызнули искрами щепки. Сыч поскуливал, закрывая опухшее лицо.

– Нам не выжить? – спросила Аня, наблюдая сквозь стену ливня, как лесничий опять и опять полосует секирой дерево.

Пламя давно угасло. От войнугов среди мусора остались обугленные корни и кости жертв.

– Его нужно подсечь. –Байчурин приложился секирой к стволу. – Подсечь, чтоб высохло. Там гниль внутри. Яд. Они бредят, – пояснил при взгляде на мальчишек. – Поможешь?

Аня проследила за его взглядом и опознала в траве топор. Рука неуверенно сжала деревянную рукоятку, вес стали пошатнул равновесие.

– Корни руби! – перекрикивал Байчурин скрежет призраков. – Весь яд – в них!

Гроза унялась. Мерный дождь шумел ненастьем, смывая дым и скрежет, затапливая ложбину. Удары звенели глухо, трещала кора. Деревья ратью сокрыли исход сражения.

## Глава 19. Потомки

Три месяца спустя.

Последняя неделя лета засушливо золотила травы. Послеобеденная жара рассеивалась ветвистыми тенями кладбища. Аня шагала по глинистым тропам, впервые радуясь непроницаемой тишине. Покой обыкновением жил в ровном дыхании, и только где-то на задворках памяти вздрагивали отголоски чудовищных испытаний.

Она обогнула братскую могилу, миновала разросшийся куст шиповника и уперлась взглядом в три красногранитных надгробия. К ней лицом задумчиво сидел Байчурин. В застегнутой черной ветровке он выглядел простуженно и бледно. Аня невольно взглянула на шифоновые оборки сарафана, потерла озябшие плечи. Могильные плиты холодили взгляд.

– Я боялась, что вы уехали, – обратилась она, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Три надгробия белели его фамилией. – Землянка заперта.

Байчурин в сутулом трауре кивнул медведем. Со стрижкой ежиком и выбритым лицом он казался незнакомцем, лапищи покоились замком на коленях.

– Извини. Мысли лезут. – Он посмотрел на нее, улыбаясь сжатой линией губ. – Я бы не уехал, не поговорив.

Аня тоже улыбнулась, гораздо открытие и непринужденнее, хотя и волновалась от наболевших вопросов.

– Как брат? – спросил Байчурин, угадывая в ней замешательство.

– Ох, Витя весь в заботах. Он поступил в вуз. Не верится просто! В Воронеж. Лесотехническая академия, да. – Она разгладила складку на оборке подола, не зная, чем занять руки. – Правда, сначала порывался уехать в Архангельск, потом – в Сыктывкар. Витя… – объяснила все сложности именем. – Когда уступили его планам, он согласился остаться с нами. Ну как с нами, – сожалела, – намерен жить в общежитии. Я переживаю…

Аня подавила вздох, храбрясь бравым защитником.

– Справится, – поддержал Байчурин. – После случившего – ватага народа только на пользу.

– Так дико, – признала она, заправляя волосы за уши. – Люди не догадываются: гуляют парочками, хохочут, грызутся в очередях. Первые дни я воспринимала их за сумасшедших. За пределами Сажного мне мир кажется вымыслом, а ведь должно быть наоборот. Здесь молчат о трагедии. – Аня пнуло носком камушек. – Алена поступила в Омске, ведь здесь измучили нервные срывы: местные доконали расспросами о похищении. Гриша у родственников в Феодосии. Что теперь ворошить память?

Аня зажмурилась. Торжественно-скорбный марш загремел из памяти. Люди вновь столпились на окраине кладбища, тронулось перешептывание. Надя сидела бледная, как мертвец, покачивая дочку на руках, отсутствуя взглядом. А Лора кричала. Она цеплялась за ручку гроба, родственники оттаскивали ее, но крик становился только громче, надрывистее, отчаяннее. Кровь стыла в жилах, и Аня усилием воли разжала кулаки. Эхо рыданий покатилось в землю.

– Ярмака похоронили, – произнесла скорбно. – Муха в колонии. Сыч в психбольнице.

– Выкрутился.

– Сыч себе шею резал. Я писала Насте, его сестре. Она навещала месяц назад, признается: обкусал себе руку по локоть. Кошмар.

Аня прижала ладони к лицу, будто умываясь. Байчурин похлопал ее по плечу.

– Могрость – редкая отрава. – Он хмурил брови, вращая узорную сталь печатки. – Ядовитое чувство одержимости ненавистью, но гложимое раскаянием. Проклятие жрецов, обрекших истребленных соплеменников не узнать покоя – и воплотить месть.

Аня нервно заломила пальцы.

– Вы так говорите… необычно.

– Рассказы отца вспомнил.

– Столько знаете – знаете гораздо больше и дольше. Как Дину.

Аня посмотрела с вызовом.

– Догадалась. – Байчурин отвернулся. – Разве я утаивал?

– Утаивали. Но зачем?

– Мрачная история. Для тебя – вдвойне.

– Я пришла ради ответов, – настаивала Аня. Она достала из оборок сарафана цепочку с серебряным кулоном. – «Темница грехов». Напоминание мне о Сажном. – Аня сжала кулак. – Когда вы познакомились с Диной? На самом деле?

Байчурин сидел истуканом с минуту, а потом сурово сообщил:

– Я впервые увидел Дину восьмилетней девочкой. Отец работал в милиции, поступил звонок из одной деревушки. Старик-егерь жаловался, что местный тракторист колотит жену день в день – никакой управы. Мы приехали вдвоем. Отец велел ждать в машине. Помню, солнце глаза так и резало. – Он прищурился в ясное небо. – Я смотрел на избу с разбитыми стеклами и боялся. Повсюду чернел лес. Ни души. Отец вернулся с топором в руке. Утирая кровь с лица, протолкнул на сиденье девочку. Она не проронила даже слезинки, будто восковая.

– Дина?

Байчурин смотрел на белую гравировку надгробия, как в зеркало. Призрак тех событий смотрел на него жалящим взглядом бородатого старика.

– Отец зарубил ее родителей.

Аня прижала ладонь ко рту, отворачиваясь, смотря мимо белесого образа в крови гранитной крошки. Фраза стучала в висках молоточком, бухала повтором в ушах.

– Они были нечами – порослью оскверненного могильника. – Байчурин расцепил и вновь сомкнул пальцы в замок. – Хорлуды… Дьявольский народец, как мой отец, как я. Они истребляют нечей столетиями. Рубят секирами, чтобы те не восстали войнугами.

– И вы?..

– Убивал? – Байчурин потер ершистую макушку, пустым взглядом упираясь в землю. – Зарубить семью. Нет. Оправдания отца я воспринимал как помешательство. В последний раз говорил с ним, когда Дина прислала письмо.

– С фотографией?

– Она отыскала могильник и созывала хорлудов в западню. Планировала отомстить за родителей. Видишь ли, целые могильники могрости – редкость. Кости растащили нечи по всем сторонам света, перезахоронили и спрятали.

– Дина одумалась из-за Вити?

– Не только.

Аня сидела в профиль, балансируя на тонкой грани бегства. Ее пугал уверенный тон Байчурина, его спокойные признания о безжалостных хорлудах и прицеленный в нее взгляд.

– Укус войнуга ядовит, – осведомил с убежденностью натуралиста. – Не смертелен, всего лишь опасен последствиями: по зову могрости жертва лишается воли.

– Что-о?

– Нечи не способны идти против своих хозяев. Тогда в лесу… ты ведь помнишь, что Гриша бредил?

– Вздор! – гнала прочь жуткие намеки. – Меня укусила та тварь, но я ведь боролась. Я помогала рубить Цепь, я видела призраков.

– Только хорлуды невосприимчивы к яду. Заклятые враги племени – потомки уничтоживших его…

– Достаточно! – Аня поднялась, бесцельно всматриваясь в серо-черный лабиринт могил. – Сейчас Витя придет. Не надо. Я не хочу знать.

Время клонилось в молчании. Байчурин поправил горящую лампадку напротив цветной фотографии девочки.

– Действительно – Злата, – извинением произнесла Аня, возвращаясь на лавку. Пышные волосы улыбчивой девочки отражали солнце. – Она растревожила призраков в лесу. Злата тоже была?..

– Нет. Только я. Ни сестра, ни племянница. Отец гневался, что призвание семьи я вытоптал армейскими сапогами. Хорлуды… Мне следовало вернуться и выслушать его бредни о выкорчевывании зла. Тогда бы я догадался о дереве.

– И выслеживали бы нечей?

– Не знаю. Эта история тянется столько веков, что найти правых и виноватых – мозги сломать. Могрость прикормила нечей властью, а нечи теперь тянут соки из проклятых костей. Замкнутый круг.

Аня мотнула головой.

– Его не прервать. Но ведь Дина… она пыталась?

– Ваше родство – загадка. Пусть она останется тайной.

Байчурин задержал взгляд поверх ее головы. К ним по тропе медленно шагал Витя.

– Почему не вырыть могильник? – сокрушалась Аня. – Не уничтожить кости? Кто теперь вступится за останки? Дерево распилили, сожгли дотла.

– Если тронуть могильник, нечи слетятся трупными мухами. За день его не стереть, а помощи нет. Отец знал других хорлудов, только я и вспоминать запретил. Я отрекался от родства.

– Он ведь… – Аня осеклась при появлении Вити.

Брат поглядывал на нее вопросительно, сохраняя при том беззаботное настроение, которому она позавидовала и которое захотела сберечь.

– О чем шушукаетесь? – усмехнулся, протягивая ладонь Байчурину.

Они скрепили пожатие строгим приветствием, обменялись бессмыслицей фраз о погоде.

Разговоры тянулись в Сажной: по тихим улочкам, мимо заброшенных домов, по отстроенному мосту. Деревья шептали могилам о живых. Три соратника ютились на лавке в незримом присутствии павших в древней и кажущейся вечной битве.

– А если могильник опять прорастет? – спросила Аня, осматривая молодое деревцо за тремя надгробиями. – Еще яростнее обрушится месть?

Байчурин подмигнул ей, ответом вооружая мысли:

– Теперь вам известна тайна могрости. Вы будете настороже.

# Примечания

1

Пироплазмоз (бабезиоз) – заболевание собак, переносчиком которого являются иксодовые клещи.

2

к/ф «Молчание ягнят», 1991 г.

3

Ad bestias! (лат.) – «К зверям!»

4

«Настоящий друг» – песня из м/ф «Тимка и Димка». Слова: М. Пляцковского. Музыка: Б. Савельева.

5

Кукурузер (сленг) – вседорожник Тойота Ленд Крузер.

6

Станислав Ежи Лец.