# Серпантин к Мертвому морю

Михаил Матушевский

Название «Серпантин к Мёртвому морю» ясно проговаривает идею «движения» как метафоры человеческой судьбы. Книга стихотворений Михаила Матушевского о том, что Время всегда достойная тема и строительный материал хорошей поэзии.

## Внутривенное счастье. Внутривенная печаль

Предварительные итоги, или узкая лента дороги вглубь сердца, – так можно уместить в одной дробящейся фразе, в одной свободной строке то щемящее впечатление, настоянное на прошлом и обитающее на зыбких берегах настоящего, которое остаётся от книги Михаила Матушевского «Серпантин к Мёртвому морю».

Книга эта наполнена, заполнена до краёв не только живым гулом сердца, но и гулом русской литературы, русской словесности, от ясного золота Пушкина – через напевные есенинские интонации «не жалею, не зову, не плачу», через избыток энергии акмеистического Мандельштама, через эмигрантскую волну позднего, времён «Портрета без сходства» Георгия Иванова, когда разреженный воздух поэзии сгущается до безысходной (адской) плотности будней. И вот уже где-то совсем рядом, совсем близко вибрирует напряжённая речь – горечь Бродского.

В музыкальном строе Матушевского, вбирающем в себя русскую и европейскую культуру, но остающемся глубоко личным, подлинным, звучат отголоском прошлого и интонации советских песен (блуждающие, как вирус в крови), и нежное шуршание осеннего вальса, и тёплое монотонное позвякивание ложечек в стакане, и тягучий мёд дневных и ночных разговоров.

Эта книга похожа на нить, врученную Тесею, но лабиринт (или серпантин), куда уходит в своих воспоминаниях автор, – это лабиринт прошлого. Время – минотавр, его убить невозможно, оно дышит в затылок в каждой строке этой книги, открывая скрипучие двери в пустые сейчас, а когда-то шумные дачные комнаты, где спелый гранат раскалывается на горячие тёмно-алые зёрна любви, где выпивают, делают ремонт, живут, просто живут, трудно и счастливо.

А прошлое подступает к сердцу горячей волной – и мы остро чувствуем сырой зеленовато-влажный воздух Венеции, её густую обречённую воду, печально сияющую, как муранское стекло, и солоноватый свет одесских лиманов, и светящийся жар распахнутого в вечность Иерусалима. Время в этой книге можно разделить на «внешнее» и «внутреннее» – внутривенное – как определяет его поэт Матушевский.

Циферблат ли небо кружит,
или время – внутривенно.

Эти времена иногда совпадают, иногда они отделены друг от друга молчаливым, потемневшим от дождей покосившимся штакетником. Сквозь прорези штакетника мучительно сияет тёплый космос кухни (ускользающую красоту которого – ранящие своей беспощадной тленностью мельчайшие детали жизни – тщательно фиксирует слово поэта), в то время как чайник высвистывает «нот вишнёвую разметку». Но иногда в плотном (здешнем) свете вдруг:

…набирает горечь грусти плод —
безликое, бесформенное тело.
Растёт и зреет, зреет и растёт,
и этому отсчёту нет предела.

На этом незримом балансе «внешнего» и «внутреннего» и построена, как мне думается, вся книга, три её части – «Обратный путь возможен», «Взглянув за календарь», «Хватило бы даров» – графически образуют как бы три нисходящие ступени. Однако интонационный и смысловой строй книги, полный драматизма, печали и сияющей глубины – восходящий. Сокровенный голос человека, его боль, его страхи, его смута, тепло и тишина – всё уместилось на этом лёгком серпантине, всё становится драгоценными дарами для нас, читателей.

> Татьяна Грауз

## Обратный путь возможен

### «Обратный путь возможен. На досуге…»

Обратный путь возможен. На досуге
места и даты перебрав сто раз,
не повторить лишь запахи и звуки
воды весенней и осенних астр,
не повторить начал наивных строчек,
которым измеренья – век и миг.
Обратный путь и легче, и короче,
но опыт – невесёлый проводник.
Он запускает вновь по глади моря
с размаха плоский камушек и вслух
прыжки его считает, с чем-то споря.
(В который раз не вышло больше двух).
Пускай не вечная! Да и к чему иная?
В ней до колен закатаны штаны,
и платье моря бриз приподнимает
играючи, за пенный край волны.

### «В конце ли, в начале? Скорей в промежутке…»

В конце ли, в начале? Скорей в промежутке
наслоенных лет золотые минутки.
И вспомнишь, и только узнаешь свой след
в знакомом пространстве, а времени – нет.
Ремонт ещё свеж, но отклеился плинтус,
шумит непогода, как в ухе тиннитус,
принять бы любви, как от сердца лекарство, —
рецепт дорогой, выпадает нечасто.
Но вот ты свободен, как в юности дембель.
И время, и место – декабрь, децембер,
светильник рождественский, Ханука, ёлка.
Всё связано светом. И только? И только.

### «Лошадки деревянной иго-го…»

Лошадки деревянной иго-го,
малиной поцарапанное лето.
Вчера мне не приснилось ничего,
как будто я ещё не прожил это.
Мне не приснилась ранняя весна,
где нет вещей, а только мы в квартире,
и след дыханья в сумерках окна,
как от картошки, сваренной в мундире.
Но постепенно наполнялся дом
звучаньем, и болели дети корью,
заботами он полнился, потом
привычками. Сказать ещё? – Любовью.
Она переполняла наши сны,
а после снова становилась явью…
Там фотоплёнкой мы сохранены
и стихотворной рукописной вязью.
В другом краю – другие небеса,
другой азарт, и, по привычке, края
ещё не ждёшь, счастливые глаза
рукой от блеска моря прикрывая.
Но вот я к быту новому привык
и моду отрицающим фасонам,
и день за днём коробится язык,
тот и другой, смешением неполным.
Вдруг лиц родных приснится череда,
а фона нет, предметов нет, и только
шьёт тахрихим без выкройки беда —
безвыходно точна её иголка.
Хранимое всё суше и мертвей,
как детские в конверте тонком пряди,
как тень живых, всегда учебных дней
с оценкой «плохо» на полях тетради,
а марш на перемене или вальс
в соседней школе – уж не осудите…
Под «Поле-полюшко» построили не нас,
нарушив сон словами на иврите.

### «Берег, отмель, осока, за ней камыши…»

Берег, отмель, осока, за ней камыши,
дальше – дымка и лес.
В этот час никогда, никого, ни души,
пульс слышнее, чем плеск
этой длинной, прозрачной, прохладной волны,
уходящей в песок.
До отказа прижата пружинка вины,
отбывающей срок.
А вина, как вино, только входит во вкус,
тянет свой метастаз.
Не вернуть никого, да и я не вернусь,
где до слёз – школьный вальс,
там, где дочь выпускница, тревожен подъезд,
и встречать по ночам…
Бог не выдаст – но выдал, как вырубил свет,
так что поздно к врачам.
И на этой земле, что в пределе кругла,
обнаружишь свой край.
Ровно галька дробит блеск морского стекла,
к пальме льнёт попугай,
разглашая восточных базаров азы:
«На глазок здесь цена!»
И пружинно качают две чаши весы,
на одной – имена.
На другую что бросить и как удержать
неживое – живым?
Продолжай забывать, начинай вспоминать
буквы, почерк, нажим…
Замедляя словами теченье минут,
где мы вечно близки,
где они, закругляясь, к началу бегут
в море впавшей реки.

### «В детстве по дворам ходил точильщик…»

В детстве по дворам ходил точильщик,
от его кругов летели искры,
ничего из этого не сыщешь,
всё сгорело весело и быстро.
А пластинок чёрными кругами,
за иглой, срываясь на диезах,
музыка блуждала вечерами
по открытым окнам и подъездам.
Оказалось, возраст – это хворост,
он, сгорая, светит, но не греет.
Оказалось, память – это хворость,
рваные носки на батарее…
Снова майский дождь стучит по жести,
быстро пересказывая, вкратце,
повесть от рождения до смерти,
с затяжной иллюзией – остаться…
Камешком упасть и проявиться
на воде, в кругах волнистой глади.
Лес прощальный грустен, как больница
с близкими, темнеющая сзади.
Что ещё останется в помине,
кем вернёшься, побывав отцом и сыном?
Может быть, точильщиком в пустыне
с головой засыпанный хамсином.

### «Кружением ножниц навстречу бумаге…»

Кружением ножниц навстречу бумаге
художник проявит чернеющий профиль
в сверкании дня и синкопах сиртаки.
Всё лишнее срезано. Час мой не пробил?
На белой картонке расчёт подытожив —
наив отпускной, след небрежного клея…
Всё просто и плоско, но в целом похоже,
и острым углом завершается шея.
А чайки стригут синий воздух над морем,
над музой уснувшей, укрытой загаром.
К чему бы, к чему эти строки в миноре,
как будто прожитое прожито даром?
С собой не забрать, но и здесь не оставить
все с предохранителя снятые «завтра».
Трава прорастает в камнях и в октавах
ступеней кружащего амфитеатра.
В ознобе ожогов чего не припомнишь…
Сметана густа, как любовные бредни, —
холодная, нежная первая помощь,
поскольку, вообще, не бывает последней.

### «Свет пронижет облака…»

Свет пронижет облака,
самолёт сверкнёт, как спица,
и летит, летит пока
где-нибудь не приземлится.
Март. Распахнуто пальто —
рукава в разлётах вальса.
… Знаешь, в воздухе никто
до сих пор не оставался!
Только, где ни окажись,
всюду поздно. Пух и перья —
тянет в брешь размером с жизнь —
и масштаб здесь, и потеря.
А пока – считай до ста,
начиная от мизинца…
Пусть качают небеса,
спи, пока не приземлимся!
Мы отсюда и сюда,
где давно был берег илист.
Был же след, и – нет следа.
Мы ещё не приземлились.

### «Не ищу и вдруг увижу прошлогодний снег…»

Не ищу и вдруг увижу прошлогодний снег,
я его узнаю сразу, как ушедших всех.
Нет, не сразу, но у камня, там, где холодок, —
будто бомж, комочек серый продержаться смог.
Нас несёт, и стонет евро (загнанный) экспресс,
и сливаются платформы, куст, деревья, лес.
Справа Гармиш-Партенкирхен, сетью снегопад
оставлял на объективе хлопья в сто карат.
Хвоя, домики, гирлянды – празднично, бело.
Что древнее, чем простое это ремесло —
драгоценные крупицы день за днём толочь?
Зим пятнадцать миновало, а пейзаж точь-в-точь:
слева тянется равнина, холмики-стога́.
Возвращенье ли, вхожденье в те же берега,
в ту же рамку, в то же фото, точно под обрез,
с теми, счастлив я который, но которых без?
Напоследок нет рецепта, нет заветных слов,
ослепит на повороте золотистый сноп.
Ты сидишь, глаза прищурив, будто снег идёт
и, похоже, повторяешь тот же самый год.

### «В который раз мы выше облаков…»

В который раз мы выше облаков.
Открылся моря край и горы, и лощины,
в них деревушки россыпью домов,
в одном из них не смерть, так именины.
Во взгляде, достающем до земли,
и любопытства, и сочувствий мало.
В линеечку летящие нули —
наш самолёт, в котором тихо стало.
Всё цело, но как будто вырван клок
у времени, зацепленного взлётом.
Оно потеряно, как с именем листок,
где две последних цифры с давним годом
нас помнят ночью вьюжной и пустой,
с погасшей буквой «Г» на «ГАСТРОНОМЕ».
Мы обнялись. А век уже другой,
всё дальше от земли, всё невесомей.

### «Всё знакомо окрест, вплоть до пыли на зелени…»

Всё знакомо окрест, вплоть до пыли на зелени,
с переменами мест убываешь из времени.
Возвращаться не след, где веление щучье,
ворох старых газет и киоск в захолустье,
где стоят на окне в банке гриб и алоэ…
Всё другое вовне, и во мне всё другое.
Впрямь пора из гостей, задержался, неловок.
Фейерверк этажей между трассами пробок.
Потерял то, что мог. Остальное – раздарено.
Всё возможней итог, подведённый неправильно
и судьбой, и рукой. Но прощание – временно.
Вечен свет боковой на картине Вермеера
по лицу, по письму, от решёток витражных.
Кто писал и кому? Да не так уж и важно.
Отжитого компост проницаем для времени,
чем оно прорастёт, свет впитавши из темени,
что напомнит, вернёт под музейные шёпоты?
Объектив наведу – вот мгновенья и прожиты.
Да и слово зане вслед им тает, как дельта…
А что было в письме, знал художник из Дельфта.

### «Что стихи!.. Дыханья след…»

Что стихи!.. Дыханья след,
вот он есть и сразу – нет.
Но в глазу окалина
строк – незабываема.
Лёжа в ягодной траве,
вспомнишь строчку или две,
жмуришься от блика…
Хочешь? – Земляника!

### «Что было прожито…»

Что было прожито,
о том – написано
пером раздвоенным.
Какая разница,
раз плюсы кончились,
а время минуса
волной нахлынуло,
в песке не гасится.
Всё получается,
да плохо дышится.
И что-то помнится
не то, обрывками…
То вязь иврита вдруг,
то буква «ижица»,
а куст малиновый
созрел оливками.
За театром оперным
(приснятся запросто)
касанья дерзкие
шестыми чувствами…
Злой пограничник мне
поставит в паспорте
отметку с грохотом!
Проснусь. Не пусто ли?
Как имя идола,
или Вершителя,
с его причудами
дарить и зариться?
Родное имя лишь —
вот свет наития…
А остальное – так…
Какая разница!
Удача – ветрена,
несчастье – базово.
За ними, выживший,
летит вдогонку
клин слов затерянных
и всяко-разное,
смывая прошлое,
как хрип в воронку.

### «Забыта местность та и выцветшее лето…»

Забыта местность та и выцветшее лето,
хоть живы адреса, где не живёшь,
где вслед за двухкопеечной монетой,
упавшей в пропасть гулко, сердце тож
летело, вырываясь за пределы
ему доступных в клетке скоростей.
В лесу осыпавшихся дней, через пробелы,
спокойнее всё видится, верней.
В далёкой блажи запахов и звуков,
ушедших голосов, где слышен твой,
мы неуместней, чем мотив мазурок
перед последней встречей с пустотой.
Я забывал. Так тщательно, так долго,
что прошлое пробилось впереди…
Я помню, сколько раз моя футболка
надорвана от ворота к груди.
В который раз и письменно, и устно
растворено дыхание в словах.
До лампочки, что свято место пусто,
куда пустей раскаянье впотьмах.
И вот июль горит разъятым георгином
над формулой любви, что вновь темна,
где врезаны в скамейку перочинным
ножом теперь чужие имена.

### «Поехать зимою за Волгу…»

Поехать зимою за Волгу,
приблизить чернеющий лес,
как книги поставить на полку
неровно, с названьем и без.
Вот только я реже и реже
теперь откликаюсь на зов
свиданий и лыжных пробежек,
случайных побед и призов.
Мне чаще мерещиться стало
в дождливых узорах стекла,
как птица там дятел стучала,
как рыба, плеснувши, плыла.
Качели взлетали до хвои,
в просветах – озёрная гладь,
байдарки мелькают, а двое
разглядывают печать
на пне, что оставили годы,
прошедшие как-то без них,
колец волновые разводы
и этот заверенный миг,
не вечный (и в этом отрада),
но вот подступивший опять.
Я всё беззащитней. Не надо
меня без меня вспоминать.

### «Время тикает, катится, мчится…»

Время тикает, катится, мчится,
уходя, возвращается вспять,
забывается, тянется, длится,
чтобы в реку свою же нырять.
Время рвётся, латает прорехи,
тает струйкой песочной легко,
нас к себе приручая навеки.
Или мы приручаем его?
Время судит, прощает и учит,
знает цену безоблачных лет,
под мелодию Besame mucho
всё меняет щелчком кастаньет,
безучастно считает потери,
сладко шепчет «не всё решено».
Время лечит, отметив те двери,
где потом убивает оно.

### «Этот римский распластанный синий…»

Этот римский распластанный синий,
в ток кровей попадая и лимф,
через кляксы зелёные пиний
совершенно не требует рифм.
Всех империй живучей руины
их имён и великих минут,
временные пройдя карантины
станут равными Цезарь и Брут.
Здесь, в траттории «Виа-Венета»,
всё пьянит – и стихи, и вино.
Искра божья летает по свету,
оттого нам нигде не темно.
Звякнут «чао!» и сдача на блюдце
в затихающем танце монет.
Что-то тянет всегда оглянуться, —
горихвостки над крошками вьются.
Новой рифмы к прощаниям нет.

### «Лишь то, что вспомнит и диктует Муза…»

Лишь то, что вспомнит и диктует Муза —
«трави канат», «швартовы отдавай»…
Вновь, набирая тьму и рокот шлюза,
свой дальний берег ближним называй.
«Не уходи», звучало там негорько,
под три гудка коротких из трубы,
вдали закладывала свой вираж моторка,
не удаляясь сильно от судьбы.
Тянула «молния» (слегка) аппендицита.
Из тех же лет кого я обниму?..
Сужалась, пеной тающей прошита,
даль за кормой. Мне помнить одному,
как после вахты, взвинчен дизелями,
врывался в явь и, как на слайдах сна,
рассвет июльский плыл перед глазами,
и занавеска билась у окна.
Хранила поммеханика каюта,
из всех искусств – русалку (ар-деко),
мою матроску с пятнами мазута
и тонкий штапель платья твоего.

### «Полно рубцов на теле…»

> К. Г.

Полно рубцов на теле,
а помнится иное —
всю ночь мы песни пели
и клеили обои.
Моя жена в роддоме,
твоя с детьми на даче.
Цветы сменить на ромбы —
как жизнь переиначить
и кистью клей размазать,
пивка хлебнув из банки,
пропев ещё два раза
о юной маркитантке.
К утру успеть должны мы,
развеяны сомненья.
Все беды разрешимы
балконным откровеньем,
где курим мы, не зная,
что всё на свете – случай…
Филёнка шла по краю.
То лето было лучшим.

### «Над вечным покоем, где прежние мы…»

Над вечным покоем, где прежние мы, —
напрасное эхо локаций.
Дыханье заметней в пейзажах зимы,
где живы и можем обняться.
Следы бережёт не тропа, не стезя,
а память без желчи зоила.
Счастливое время стояло, скользя,
и дочка по льдинкам скользила.
А если, как тень, накрывала беда
(чужая), инстинкта таможня
надежду искала (с успехом всегда).
Казалось – своя невозможна.
Лишь мутная дымка повисла вдали,
а жизнь до конца не ослепла,
хоть нет ничего тяжелее земли
и легче раздутого пепла.

### «Море пропитано запахом рыбы…»

Море пропитано запахом рыбы,
рыба напоена свежестью моря.
Мхом поросли облысевшие глыбы,
берега кромка – волнистого кроя.
Эта пробежка – забыть ненадолго,
что невозвратно. При солнечном свете
море, поверхность слепив из осколков,
шепчет: «И это возможно, поверьте».
Не задохнувшись, не выровнять пульса
до шепотка разомлевшего штиля.
Место болит там, где свято, но пусто.
Не сберегли, то есть, недолюбили!
Вот и безмолвствуют рыбьи витии…
Части потерь сохранённые наши,
может быть, памяти швы золотые
склеят подобьем расколотой чаши.

### «К чему лукавить до изгиба бровью…»

К чему лукавить до изгиба бровью,
зачем в дороге слушать дробь колёс?
Нужна ли правда, если есть здоровье?
Для тех, кто в теме, даже не вопрос.
Но заблудившись в смене пересадок,
как морячок, прижав к груди компас,
окажешься, как выпадешь в осадок,
в конце дороги, что хранила нас.
Она нас выбрала. И усыплён везеньем,
звучащим, как заплаканная жесть,
прочти «на свете нет чего-то» с выраженьем,
и просто возрази: «но что-то – есть».
Вот жизнь – изрешечённый ломтик сыра,
вот всех времён заигранный вальсок.
Весь шестьдесят шестой сонет Шекспира
написан ради двух последних строк.

### «Старых стихов возвращаются первые строки…»

Старых стихов возвращаются первые строки,
их не сменить, остальные – прижались наивно…
Первым дождём переполнены вслух водостоки,
но под навесом подъезда нас больше не видно.
Круглых часов на углу не оставило время.
Всё забирает оно, как безмолвный старьёвщик,
но не меняет, похоже, себе же не веря,
нас, погрузневших, на прежних – весёлых и тощих.
Долгая жизнь предлагает свои продолженья,
словно подзорной трубы выдвигая колена,
блики неясного смысла и мыльного зренья
с золотом лунной дорожки мешая мгновенно.
Влажная, душная ночь погружается в море,
чёрной яичницей море шипит и, вскипая,
берег покатый, как почерк с наклоном, накроет
строчка волны, всё ещё продолженья не зная.

## Взглянув за календарь

### «Сентябрь. Июльская теплынь…»

Сентябрь. Июльская теплынь.
На горизонте время года
воды переливает синь
в лист голубого небосвода.
Наполовину лес раздет,
задев, навек царапнет ветка,
слетает лист, и на просвет
видна его грудная клетка.
Я там, у осени в долгу
(она всегда была любима),
песок твердел на берегу,
над ним курилась прядка дыма.
Я был свободен в основном,
другим не задолжав и малость,
между причалом и бортом
вода бурлила и сжималась…
И это всё – и лес, и дым,
и синь свободы – на пределе.
Сентябрь, казалось, повторим,
да что «казалось» – в самом деле!

### «От миланского плюс семнадцать…»

> Э. Ш.

От миланского плюс семнадцать
до московского октября
ветви голые тянут к небу
безнадёжные якоря.
Бесконечности иероглиф,
незабвенные имена…
Души к небу, а небо – в воду.
Почему же она черна?

### Декабрь

Летящий косо снег воспоминаний
над тихой улицей (Самарской, например),
над двухэтажными домами, баней крайней,
с нехваткой в лампочке мигающих ампер.
Летящий снег. Следы мои и друга
из школы, вдоль сугробов насыпных,
каток залит на площади, по кругу
несутся тени – не догонишь их.
В пассиве – запах рваной рукавицы
с полуподвальной сыростью, враждой.
Разбитый нос – тем снегом и умыться,
глотая кровь, – а уж потом домой.
Декабрь. В углу оттаивает ёлка,
и невдомёк ещё, что хвойный этот дух
не раз вернётся, перебрав осколки
и на любовь настраивая слух.
И снег вернёт, и выстелит позёмкой
путь от ещё не прожитых начал
и пахнущую новой фотоплёнкой
таинственную темень одеял.
Сомнений нет, и счастье шоколадно,
и слышен хруст под грецкой скорлупой.
В окне, на отражённую гирлянду
с углов нарост вползает ледяной.

### «Контуром белым деревья чернеют в саду…»

Контуром белым деревья чернеют в саду.
Мёрзлая даль да пустыня меж мною и садом.
Может быть, в райском неведомом новом году
ты обернёшься, как в райском немыслимо старом.
Льдами дома уплывали в туман декабря,
жмурились окна, кружа в невесомости снега,
и неподвижных, чугунных оград якоря
выбраны были, не выполнив роль оберега.
Что не вернёшь, неотступно пребудет с тобой.
Где бы ни спрятаться, где бы нам ни оказаться —
не разминуться с исхоженной этой листвой —
целую жизнь не меняли в саду декораций.
Но подступают однажды граница и край,
шумом и плеском воды в переполненной ванной
или дождём золотым в ожиданьях данай,
на берегу, там, где море граничит с нирваной.
Дверь на балкон, и нацелен, искрясь, кипарис
в небо указкой. Да что мне на звёздной орбите?
Разве алмазы… На кой мне они там сдались?
Здесь хоть сосед, говорящий со мной на иврите.

### «Равнодушно вернулась весна…»

Равнодушно вернулась весна,
лёд апрельский на Волге вскрывая,
за карнизом капель продлена —
перевёрнутая запятая.
Продолжений других не дано,
перекошен зашарканный коврик,
перед дверью закрытой давно,
где бессилен «сезам», но не горек.
Тут себя-то узнаешь с трудом,
в этом жёлчном, небрежном, потухшем.
Был бы девушкой, встал бы с веслом
и застыл, вспоминая о лучшем.
Зелень лета и парк за спиной,
потому так легко и бездумно…
Поскользнёшься на корке земной,
через глину дойдя до корунда.
И поедешь, наклонно, как льды, —
и растаешь. И вытеснит жалость
в море Мёртвом немного воды.
Ровно столько её и осталось.

### Как по нотам

Там, вначале, было слово. Но, мне кажется, и до —
безымянное звучало – то, что стало нотой «до».
Двор тянулся до сараев, как и время на дворе,
где, предательски картавя, пробегала нотка «ре».
Два притопа, три прихлопа, далеко до слова СМИ…
Знали твердо, но немного. Третьим пальцем брали «ми»
и садились в дымный, длинный поезд «Куйбышев – Уфа»,
дрожь бежала по составу, паровоз гнусавил «фа».
А «Спартак» делил с «Динамо» безуспешно ноль на ноль,
и в лихом свистке судейском дребезжала нотка «соль»,
в хриплом радио вагонном, боевой ничьей руля,
комментатор пел о главном, чтоб не слышалось «ля-ля»!
Сколько звука пропадает бестолково на Руси,
только палец безымянный попадает чисто в «си».
Это знал последний школьник, самый младший офицер
и считал систему эту он системой новых мер.
Путь пройдя от «Солнцедара» до медокского «Бордо»,
добрались мы (кто б подумал!) и до верхней ноты «до».
В метрономе нет дефекта, тем заметней этот сбой.
Птичий вирус перелёта… А прививки – никакой!
Но повсюду звук до-ре-ми, фа-соль-ля или си-до
в проводах свивает нотных ключ скрипичный, как гнездо.

### «Ладони сведу под углом пирамид…»

Ладони сведу под углом пирамид,
неясно зачем, но похоже на клин.
Прижата локтями, поверхность лежит
стола и бумаги и прочих пустынь.
Разлука не вечна. Забвения нет.
Не нов катехизис, но так же расхож.
Сквозь жалюзи пальмы в полосочку свет
мою освещает дорогу. Ну, что ж,
сыграем ещё, пусть опять перебор.
Азарт затихает, а искренность слов
с тех давних, ещё не забившихся, пор
любви не вернёт под сирени дворов
и шёпот листвы под накрапом грибным,
и берег с другим, на закатной цепи.
Не дай умереть, но остаться живым,
и знать, как во сне улыбалась ты. Спи.
В пустыне и воздух другой, и отсчёт,
от зноя дрожащий, тягучий, как мёд.
А сколько песка просто так утечёт
и сколько останется – всё невдомёк.
Не только в ногах, правды нет и в локтях,
нет выше – где клином пробит небосвод.
И только пустыня в песочных часах
в одном направленьи беззвучно течёт.

### «Незаметно, как воздух…»

> Е. Г.

Незаметно, как воздух,
как счастье в каком-то году,
где обычные дни растворялись
в наборе забот или связей привычных —
заходили в подъезд,
кнопку лифта нажав на ходу,
в окруженьи щелчков и мелодий оборванно птичьих,
поднимались в квартиру,
забросив на вешалку плащ,
проверяли взволнованно сбивчивый автоответчик.
Приближался отъезд,
отголосками прежних удач
освещая земные пути отражением млечных.
Всё в пустеющих комнатах,
всё по-другому звучит,
прежний шёпот любовный,
вернувшись, разносится громче.
Пересадку сердец заменяет обычный транзит
через ту, узловую,
с прилипшим названием «Дольче».
На любом направленьи,
пропитанном запахом шпал
и весенней воды в разноцветных разводах мазута,
прежней жизни не встретишь —
не то, чтоб её потерял,
но значение сжалось, и стала короче минута.
Что осталось ещё?
Пониманье на уровне глаз,
обречённость волны и последних её привилегий
обходиться без слов.
Даже если слова без прикрас
обжигают, как воздух,
как финишный воздух в забеге.

### «Когда светло, но меркнет свет…»

Когда светло, но меркнет свет,
и вглубь подземки
уводит разномастье бед,
зачем оттенки?
К чему отчаянье и крик,
когда есть шёпот
и дождевой направлен штрих
пространство штопать?
А дыры почерневших луж —
небес напротив —
напомнят отголоском душ,
как звали плоть их…
Жизнь, на подробности дробя,
не свят (поди ж ты!),
я жив ли, самого себя
себе простивши?
Зимой в Израиле ветра
того регистра,
которым пальмы веера
склоняет низко.
Он проникает в щели рам
с песком Синая,
всё, кроме холода, губам
не позволяя.
Пора. Как память ни дразни
в искусе дальнем,
не заменить живые дни
их осознаньем.
В рассудке холодеет кровь,
как и в «атасе».
Всё шло от сердца до краёв,
стал край опасен,
как нежной цабры колкий бок,
как вкус ранеток,
который вяжет. Всё не впрок,
а – напоследок.

### Школьный вальс

Вот так и кончается родина —
под гарь и чечётку колёс.
Прощай, не цепляйся! Особенно —
оградка, с которой не врос
навек в твою землю тяжёлую
и не отморозил мозги.
А кто и кому там занозою?
Вытаскивай или беги…
Неважно. Прощаньем зашторена
часть суши и город (не сад).
Привычно смердит эта родина,
калеча своих пацанят.
И школьные годы чудесные
впадают в протоки клоак,
и песню, накрытую пенсией,
качаясь, везёт автозак.
Попытка – не пытка, и вот она
крестом и рубином Кремля,
кирпичик к кирпичику родина
опять начинает с нуля.
Её материнская линия
не даст потерять берега,
словами покроет недлинными,
чтоб их не делить на слога.

### «Фотографии до девяностого…»

Фотографии до девяностого
черно-белым сродни, довоенным…
Кадры жизни счастливого острова,
подошедшего к переменам.
Время бережно или безжалостно
(хорошо бы ещё, если поровну),
как в отжившем «спасибо-пожалуйста».
Но не склеится то, что разорвано.
На подножке вагона, у поручня,
мы смеёмся прощально, куражимся.
Жизнь прекрасна! Мгновенье испорчено —
это ясно и нам, и оставшимся.
Нас другая таможня просеяла,
возвеличив крамолу и золото.
Наконец-то свободой повеяло,
хоть и было неведомо, что это.
Фотографии до девяностого…
Может быть, через год, через сто ли,
станет мифом пропавшего острова
антология наших застолий.
Веер пальмы раскинулся зелено,
дальний лес засинел, как наколка.
На одной фотографии склеены
Средиземное море и Волга.

### «Взглянув на календарь – не удивлюсь…»

> И если призрак здесь когда-то жил,

> то он покинул этот дом. Покинул.

> И. Бродский

Взглянув на календарь – не удивлюсь.
В который раз я вижу эти числа!
Не то чтоб лет наваливался груз,
но их повтор не прибавляет смысла.
Там жили мы, не различая дней
и не пытаясь задержать мгновенья,
когда прогал меж наших двух теней
сливался, становясь единой тенью.
Немного погодя включали свет.
Босых следов не видно на паркете,
и повторив «на свете счастья нет»,
так сладко знать, что есть оно на свете.
Извне четыре четверти окна
переполнялись временами года,
весной была особенно слышна
входная дверь, тогда ещё без кода…
В краю, где март – адар, сентябрь – тишрей,
где вещи зимние хранятся, хоть излишни,
мне снятся отголоски тех дверей,
в которые вошли мы и не вышли,
где вечно неисправный шнур искрил,
в дверной клеёнке ширилась прореха.
И если призрак там когда-то жил,
он переехал с нами. Переехал.

### Романс

Память о тебе – лето и цветы,
синева июльская, земляничный вкус,
Генделя мелодия – скрипки да альты
из давно рассыпанной нитки нотных бус.
Блики по воде – память о тебе
у далёкой пристани, где изгиб реки,
где с тобой пропали мы, словно А и Б.
Так и не разгаданы линии руки…
Память о тебе – осень и дожди,
наизусть закрученный телефонный диск.
Если можно заново – заново прости,
улыбнувшись зеркалу в разноцветьи брызг.
Разметало нас в разные края,
до сих пор неведомо, что найдёшь и где.
У разбитой памяти острые края,
оттого и колется память о тебе.
Тянет нить медовую нежности пчела.
Всё что было – к лучшему. Опоздал звонок.
И дорожка лунная по реке легла
до той самой пристани, где остыл песок.

### «Авантюризму я не чужд…»

> А день, какой был день тогда?

> Ах, да, среда.

> В. Высоцкий

Авантюризму я не чужд.
При свете дня
круговорот не вод, а душ
накрыл меня.
Счастливых крестиков сирень,
весны разбег…
А день, какой тогда был день?
Ну, да, четверг.
Преодолел все рубежи
и замер хек.
Ты пел, поди-ка попляши,
поддатый век,
в весёлой, мутной суете
под хруст груздя.
Иных уж нет, далече те
мои друзья…
Мы плыли по небу воды,
луны пятак
тонул, смывая все следы
под чёрный лак.
Не завершён автопортрет
под рук углом,
не время нас настигло, нет, —
его разлом.
Врезаясь в облако, дрожа
подобно тле,
не вверх, а вниз летит душа
к любви, к земле.
А там – колода или пень
её хештег…
А день, какой тогда был день?
Ну, да, четверг.

### «День, и ещё, и новый день…»

День, и ещё, и новый день —
каркас из кубиков непрочен.
Подуй слегка или задень,
он рухнет в слёзы многоточий…
Храни меня, моя возня!
То иронична, то понура,
вся жизнь не вышла из меня,
но часть уже литература.
Пейзажи памяти, плато.
И нет границ – но есть граница,
где жжёт воспоминанье то,
которым не с кем поделиться.
А ты, мой мальчик, плачешь зря,
на россыпь кубиков в обиде,
смотри, на них полно зверья
в на трети расчленённом виде.
Для смеха сложим невпопад,
а ты потом припомнишь это:
на лапках птичьих – леопард
с дурацкой мордой муравьеда.
Сойдутся омут и звезда,
с весной – напёрсточник и жулик
в день, не оставивший следа
и откатившийся, как кубик.

### Старый новый коллаж

Зима, предвестница простуды,
привычно замыкает круг.
О, знать бы мне, что так и будет,
когда пускался на испуг.
Опять язвит в мозгу и в ухе
несвязных мыслей чехарда,
как в банке мутной две-три мухи —
туда-сюда, туда-сюда…
А раньше, правда, лучше было —
весной наденешь новый плащ,
а с ним и знания, и сила,
и воздух резок и пьянящ!
Пойдёшь направо – аты-баты,
налево – песня не нова…
Но мы ни в чём не виноваты,
живя впервой и однова.
Она ни в чём не виновата,
бери Шанель, пошли гулять!
Пройдём по улочке горбатой
ещё не пройденную часть.
Жизнь всё и всех перемогает,
звук замирает за спиной,
всё также Герда любит Кая,
а вы опять больны не мной!
Как нынче ветрено, и волны
у мола бьются вперехлёст!
Плыть иль не плыть? – решенье спорно,
когда поставлен так вопрос.
Как дураку везло! Всё мало,
как платье прежнее мало.
Белеет флаг и парус старый,
по-птичьи вставший на крыло.

### «Качнётся мачта, заострив флажок…»

Качнётся мачта, заострив флажок.
По берегу – то пальмы, то оливы,
штормит зеленовато-синий шёлк,
а значит, мы ещё и снова живы.
Свеж средиземноморский май,
и парусники нового набора.
Здесь Лермонтова заново читай,
штудируй теорему Пифагора —
но расстоянья возведя в квадрат,
недоумённо обнаружишь связи
с тем, что оставил двадцать лет назад,
как знанья на «физмате» и «инязе»,
как знанье, что рожденьем обречён
на родину, хотя бы и болото…
Вираж – и остаются за плечом —
и воскресенье там, и здесь суббота.
И лишь язык дворовых словарей
плотней и гуще чёрточек в штрих-коде.
Он первый – твой. А что любви первей?
И разве всё ушло или уходит?
Ты выйдешь в море, а оно в тебе,
разгон волны нашёптывает строки.
Губа не дура, так зачем губе
дрожать, как ученице на уроке?

### «Весомее потери от новых обретений…»

Весомее потери от новых обретений —
и вот моя фигура меняет свой наклон,
теряет равновесие, с горизонтальной тенью
сливаясь на асфальте, а это – моветон.
Но в бормотанье строчек на языке нездешнем
(а иногда и здешнем, когда сорвутся вслух),
в наушниках, вспотевшие красиво на пробежке,
стихов моих не слышат – возможно, вышел дух…
Ведь лыжами в подсобке и матами в спортзале
здесь воздух не пропитан – волной солёной мыт.
Как поздно я приехал, чтоб старые печали
тянули за собою, как ногу инвалид.
Весёлым Тель-Авивом так мало мы бродили.
Любили, но смотрели всё с той же стороны —
а в нас уже без нормы вошли его промилле,
и как-то незаметно вобрал нас холм весны,
где жизнь полна, как зёрна в разломленном гранате,
роняют цвет деревья и светотень прорех.
И вспыхнет память-селфи, но рук длины не хватит,
чтоб на едином снимке и всё вместить, и всех.

### «Затмит горизонт перелётная стая…»

Затмит горизонт перелётная стая,
плоды упадут, откатившись упруго…
Так тихо, как будто бы люди всё знают,
но, рты открывая, не слышат друг друга.
Так осень начнётся. А чем обернётся?
Вот море моллюсков раскрытые створки
ссыпает на берег под белое солнце,
и хрустом они одиноки, как в морге.
Так шумно, так людно в обжитом объёме,
от моря до неба, отсюда – до детства.
Не густо… Но нет откровения кроме
любви, назначающей время и место.
Вот – сердце и стрелы, вот – кости и череп,
пробит электричеством воздух предзимий.
Кончается осень. Да кто мне поверит!
Её притяженье других ощутимей.
Пардесы пусты. Только спеющих манго
на согнутых ветках желтеют медали…
И стая, изогнута в клин бумеранга,
над ними летает – оттуда, туда ли…

### «Разве китайские кеды…»

Разве китайские кеды,
осенью пахнущий кросс,
зимнее чёрное небо,
белые дырочки звёзд,
мартовский лёд через Волгу,
к лесу на той стороне,
сосен прозрачную смолку —
разве увидишь во сне,
если за окнами спальни
дует шараф, и с утра
острыми ветками пальмы
бьёт по балкону жара?
Пылью окрашен и выжжен
моря застывший настил.
Тесно на кладбище ближнем
от пережитых могил.
Камешки с краю пристрою:
доченька, мама, отец.
Кажется, стала святою
эта земля наконец —
с прахом, с избытком любовей.
Все остальное – враньё!
Как же пружинит под хвоей
мёртвая хватка её,
цепко сверяясь с тем фото,
где уже всё решено
датой на обороте,
пухом, влетевшим в окно.

### «Скулит затёртая пластинка…»

Скулит затёртая пластинка,
игла срывается, скользя,
и жить бы можно по старинке,
но выжить памятью – нельзя.
Еще сквозь лета паутину
сквозит прощальное тепло,
снуёт челнок «вернусь-покину»,
вздымая ветви наголо.
В порту слежавшиеся сети
забыли трепетный улов,
и тянет жизнь последней трети,
как операционный шов.
Что было чудом, что казалось —
судьбы не изменить на пядь —
но вот непрожитую малость
и не объять, и не обнять.
Хрип в оборотах снимет картридж,
зависнув, как морской конёк.
Ты смотришь так, как будто знаешь,
где остановится челнок.

### «Я хотел бы вернуть эти дни, пусть затея пустая…»

Я хотел бы вернуть эти дни, пусть затея пустая —
перейти через площадь, где сквер облетел напросвет,
слышен хрупкий ледок или близкий звоночек трамвая,
ветер черные ветви, как клетку грудную вздымая,
добавляет в финал поцелуя упавший берет.
Холодеющей осени с яблочным хрустом дыханье
я хотел бы вернуть, а перчатки забыть на скамье.
Дольше встречи самой обнимающий миг расставанья,
крупной вязки – тогда было модно вязанье —
узелки и тепло помнят пальцы. Как буквы в письме
мы с тобою близки. До глобальных дожив потеплений,
хорошо вспоминать, если нет для забвенья причин,
если тяжесть мгновенных годов и тягучих мгновений
я, подбросив, верну, как заправский циркач на арене,
улыбнусь, уронивши одно, или даже один.
Не вернуть, не вернуться. Но это и к лучшему даже —
не увидеть былого, приникнув к дверному глазку…
Только к вечной гравюре из белого снега и сажи,
где нельзя ничего изменить без спасительной фальши,
припадаю опять, как беспечный младенец к соску.

## Хватило бы даров…

### «Лес начнётся, вглубь затянет, источая дух грибной…»

Лес начнётся, вглубь затянет, источая дух грибной,
там туман ползёт, вставая, как заспавшийся герой.
Дальше едешь – тише будешь, обещает вечный гид.
Там ли мории цветенье? Семисвечник ли горит?
Вот и Ясная Поляна, косы свищут по дуге.
Граф исполнил «пистолетик» на одной, присев, ноге…
Паровозным кроет дымом все строения. Свисток,
шляпка дамы, честь мундира, вот тебе и весь вещдок.
Знал я раньше, что «нах остен» – направленье на восток,
от войны у нас до мира, километров, этак, сто.
Ну, а ближний – это Ближний, даже надпись не нужна.
Здесь опасна при обстреле та и эта сторона.
Всё смешалось в нашем доме от фамилий до имён.
Кто и где, в каком законе? Кто обрезан, кто крещён?
Кто свободен без предела, как последний атеист,
чья душа уже взлетела, услыхав осенний свист?
Кто зимою, торжествуя, запалит ханукию
и Снегурочку расспросит: «Кто родитель, мать твою?!»
Как же трудно оторваться (невозможно!) от корней.
Нужно, нужно отмываться, как учил нас дед Корней!
Всё выходит от любови? Той, где мягкий знак в конце,
две вершины, где вначале острый угол в «а-бэ цэ»?
То прозрачна, то сурова, вечно рвётся эта ткань.
Дождик, дождик, я уеду! Где там эта Арестань?

### «Одиночество не требует числа…»

Одиночество не требует числа,
искренность свободна от рецензий.
На стволах застывшая смола,
ноготь на стекле рисует вензель.
Это – сон о средней полосе,
холодах, любви, лимонной водке…
Живы все и молоды мы все,
дачный домик и четыре сотки.
Может, шесть. Поступок, даже жест
изменяют местоположенье,
положенье новых наших мест
издали ласкает слух и зренье.
Alma mater, на иврите – матер альм.
В общем, жизнь идёт обычным ходом
средь морей и финиковых пальм,
в землю молоком струясь и мёдом.
С музыкой, игривой, как витраж,
красное идёт, конечно, лучше.
Вот и всё, уже не так палящ
вечер, хоть часы его тягучи.
На балконах – фикусы, герань,
душно (просто так, без многоточий).
Слышно, как сжимается гортань,
и жасмин сильнее пахнет к ночи.

### Июльский полдень

Солнце просыпало этот песок золотой и горячий.
Если с разбега прижаться к нему и зажмурить глаза —
слышно, как лёгкой волной плоскодонку качает
и задевает о вереск крылом стрекоза.
Близко лежишь ты. Твоё ощущаю дыханье
кожей горячей, а после губами ловлю.
Только ли лучшее коротко так и случайно?
Я по бумажным стаканам вино разолью.
Ты засмеёшься, песчинки с ладони сдувая,
что-то прошепчешь, не слышу, но знаю о чём.
Знаешь и ты, но ещё до опасного края
мы безмятежны, как всё безмятежно кругом.
Острова край далеко в очертаньях размытых,
полдень над нами, над хлебом и красным вином.
Короток вдох, хорошо бы хватило на выдох
светлых минут на прощание и на потом.
Где этот остров? И башни, и трубы, и шпили,
и пивзавод, что виднелся с горячих песков.
Так же, как дом, где однажды и вечно любили
от переправы буквально за пару шагов.

### «Однажды в ноябре, давно…»

Однажды в ноябре, давно
проснусь, стряхнув ночную негу
и, ёжась, выгляну в окно
и удивлюсь привычно снегу.
Окончен круг. И значит мы
с тобою на год постарели,
и вновь, в преддверии зимы,
запахли пылью батареи.
Внизу прохожие спешат,
бесшумно давят снег хрустящий.
Сложилось многое не так,
и мы от этих мест всё дальше.
Но вьюжных зим и пыльных лет
ограды тянутся витые,
их тень длинна и долог след
от обретённого впервые.
Всё перевёрнуто во сне,
как в ноябре бесснежном. Боже,
всё перевёрнуто во мне!
Проснусь – да и не спал, похоже.

### «Мгновенна вспышка ужаса в мозгу…»

> Л.

Мгновенна вспышка ужаса в мозгу,
таким бессильем согнуты колени,
что и заплакать толком не могу,
теряя звук родных местоимений.
Осталось лишь поверить, что душа
с твоим теплом ушедшая, с дыханьем,
кружащая, как пух из камыша,
не одинока в холоде бескрайнем.
Там безысходность обрела предел,
а здесь, в конце обратной перспективы,
в начале бесконечной буквы “Л”
качели во дворе и куст крапивы.
Коровка божья в разноцветьи дня
летит на небо, чуть коснувшись кожи,
здесь голос твой, окликнувший меня:
«Возьми детей, а я заеду позже…»

### «Минул год. Я всё так же не знаю ответа…»

> Л.

Минул год. Я всё так же не знаю ответа,
как не знаю вопроса! Уходом очерченный край —
это рамка твоих фотографий и прежнего света,
сорок раз неотсчитанный и оборвавшийся май.
Безысходности волны. Не вычерпать этого моря.
Ни молитвой, ни ложью на миг ничего не вернуть.
Обнаружить просвет в разделяющем насмерть заборе
и во сне невозможно – и здесь, и ещё где-нибудь.
Минул год. Мало что изменяется внешне.
Твой мобильный ещё набираю и сразу – отбой…
Если б раньше я верил в спасение жизнью безгрешной,
то теперь перестал бы. Обычай прощанья простой:
рав, качаясь, читает молитву надрывно, протяжно,
самолётик учебный, приблизившись, чертит круги,
улетая туда, где виднеется пятиэтажка…
Под ногами цветы и земля, где не видно ни зги.
Не с тобой, а с привычным бытьём обрываются связи,
и по хрупким следам улетевшей листвы сентября
мчится прежняя жизнь, догоняя ушедших. Но разве
всё ещё раз вернётся, возвращаясь на круги своя?

### «Сколько тебе на фото…»

> Л.

Сколько тебе на фото,
там, где река слепит,
и тянется до поворота
набережной гранит?
Знаю, зачем гадаю.
Стёрт карандашный след
на обороте с краю —
лёгких, счастливых лет.
Память, входя глотками,
заклинивает кадык —
выговорить словами,
что без тебя привык.
Всё затихает. Реже
звериные стоны барж.
Не отпускает, держит
давний (теперь) пейзаж —
закатная позолота
бежит по воде сверлом,
и лет впереди без счёта.
Ты тянешь меня: «Пойдём».

### «Ни гулким сердцем, ни горячим лбом…»

Ни гулким сердцем, ни горячим лбом
не оживить приметы сладкой грусти.
Они, сгущаясь, образуют тромб —
плывя к истоку, он впадает в устье.
На «три» и «девять» стрелки у часов.
Не на кресте – во времени распяты,
мы прошлым счастливы. Хватило бы даров
его для будущего, то есть для расплаты.
Потерям вслед беспомощны слова,
раскаянья и слёзы – в той же мере.
И повторив бессчётно раз «жива»,
я столько же глотаю вкус потери.
Всё уже круг. И всё бледнее тень
от лампы, претендующей на «ретро».
Ещё один не твой отсчитан день.
И ночь, и дождь, и все порывы ветра.
И набирает горечь грусти плод —
безликое бесформенное тело.
Растёт и зреет, зреет и растёт,
и этому отсчёту нет предела.

### «Я сдаюсь тебе, Город, сдаюсь…»

Я сдаюсь тебе, Город, сдаюсь!
Это самое верное средство
с неразрывною крепостью уз
и, конечно, с ключами от сердца.
В белом камне светящийся жар.
Воздух, тая, прозрачно струится,
замыкая в невидимый шар
и века, и молитвы, и лица.
Не идут, а восходят к Тебе,
уменьшаясь, как строчка пунктира.
Здесь распахнуты вровень судьбе
двери даже не Храма, но Мира.
Сень олив в Гефсиманском саду
и любовью, и светом прошита —
он дробится, рисуя звезду
на стене в древнем граде Давида.
Вновь воронкой влечёт высота,
даже если не веруешь в чудо,
ни в надёжную тяжесть креста,
ни в спокойную мудрость Талмуда.
Лишь любя эту землю, любя,
от неё оттолкнувшись – взлетаем.
Чтобы знать неземного себя,
чтобы выдохнуть – Ерушалаим.

### «Оттого что всё не вечно…»

Оттого что всё не вечно,
льют на острове Мурано
из стекла цветного нечто,
что подходит для романа
с продолженьем, где другие…
Где похоже, а не точно
повторится (мамма миа!)
мера жизни, как отсрочка.
Вещь, стоящая привычно
возле книг и старых фото, —
это море, гомон птичий,
рядом ты вполоборота.
Стынет кофе, дремлет почта,
что отправлено – забыли,
это – счастливы, притом что
о любви не говорили.
Зелень свай клевали лодки,
уплывали дни недели.
Здесь, всего в двух остановках,
Остров мёртвых Сан-Микеле.
Не про вещи, что живучи —
Letum non omnia finit
(на латыни это лучше,
перевод всегда фальшивит).
Отражая неба дюны,
обречённо, понемногу
подставляет дно лагуна,
где полно стекла цветного.

### «Консервируется время…»

Консервируется время,
как варенье, слаще даже,
и не нужно ставить клейма —
это всё не для продажи.
Загустевшее звучанье —
кухни космос, скатерть в клетку
и высвистывает чайник
нот вишнёвую разметку.
За окном сверкнёт ледышкой
день разнеженный, простудный,
и болезнь под мышкой ищет
серебристый столбик ртутный.
А весна начнется пеньем,
синькой, свежестью крахмала…
«У начала нет забвенья» —
вот и всё, что ты сказала.
Для гаданья шеи тонки
у ромашек (их соцветий).
Повернувшись, шестерёнки
возвращают всё на свете —
что любил, чего хватало
(и не знал, что влезет столько!) —
под мои инициалы
на привычной упаковке.
Новостей других не хуже
весть о том, что неизменно…
Циферблат ли небо кружит,
время ль входит внутривенно?

### «Без светофоров улочки…»

Без светофоров улочки —
это дороги отхода.
Отключены тонкие трубочки
ненужного кислорода.
Это прощания мука,
что не успел я… Боже,
вот и сжимаю руку,
так на мою похожа…

### «Всё иначе теперь…»

> В. З.

Всё иначе теперь.
Выживания средство —
объясненье потерь,
что достались в наследство.
Здесь, у мраморных плит,
жить в ознобе и таять.
Именами искрит
оголённая память
наших зим, наших лет.
Нет отсчёта иного.
Рассыпается свет
и смыкается снова.

### «И только мелькнёт напоследок «где я?»…»

> В. А.

И только мелькнёт напоследок «где я?»,
как штрих разделительной полосы.
В автокатастрофе не обрывается время,
но останавливаются на руке часы.
На ремешке запекаются бурые пятна,
а мы всё прокручиваем спасительный сюжет.
Но объяснить можно то, что и так понятно,
и светится выход, которого вовсе нет —
ни там, где ветер раскачивает калитку,
ни там, где в камине потрескивали дрова…
Я слов не помню, но невозможно забыть улыбку
твою изогнутую, как стрелки на без пятнадцати два.
А где твой голос срывался в пылу фальцета,
там был наш остров, или неназванный материк.
Романа искренность, а не «роман-газету»
хранит твой ангел, уснувший всего на миг.
Исчез тот остров, его города и веси
и дом, где вечером кормил ты бездомных псов…
Он был столицей, но толпы её исчезли,
как все улыбки и стрелки со всех часов.

### «Не узнать, чем был занят доныне…»

Не узнать, чем был занят доныне,
не почувствовать, как одинок
был ландшафтный дизайнер пустыни,
видя камни её и песок,
пыльный шлейф уходящего стада
и кулисы закатных красот.
Гаснет взгляд без ответного взгляда,
и уже очевиден просчёт.
Так, ошибки в рецепте аптечном
не найдёшь. Значит, вылечишь? Фиг!..
Совпадут не пространство и вечность,
а случайное место и миг:
то, где мы оказались с тобою,
тот, что назван игрой ли, судьбой.
Пальмы ствол заискрил под луною
золотистою мятой фольгой.

### «Песня длинная, негромкая, с замирающим «фюить»……»

Песня длинная, негромкая, с замирающим «фюить»…
Лучше верхний свет не выключить, а немного притушить.
Всполошится птичка серая, тронет веток бахрому.
Я ещё не знаю птичьего, но мелодию пойму.
Подоконник делит поровну целый мир на «там» и «здесь»,
как часы своими стрелками время, вставшее на «шесть».
Только мне не надо поровну – справедливость ни при чём,
мне б теснее, чтоб почувствовать – ты касаешься плечом.
До конца никак не высказать, что в безвестность унесу,
губы волн нашепчут пристани про песчаную косу.
Там взлетишь и долго падаешь, и, всё кажется, – во сне…
В вышине такой не выживешь. И на этой глубине.
Чем темней, тем чаще слышится равнодушное «зачем?»
Песня тянется привычная с переливами фонем.
Оплетает стену доверху тьма, как дикий виноград.
Не дожить бы, на слова твои отвечая невпопад.

### «Золотой ли дождь, колечки, броши…»

Золотой ли дождь, колечки, броши
или этот свет приснился мне?!
Женщины о жизни знают больше,
а мужчины – разве о войне…
С головы сорвавшись, лёг под ноги
лавра лист и, кажется, прилип.
Из него венки сплетали боги,
но теперь не так высок Олимп.
Зевс не тот, и Гера неревнива,
наблюдая кастинг Афродит.
Новый грек на пляже тянет пиво
и с другим об этом говорит.
Моря холст в подрамнике Эгейском
загрунтован часто и рябит,
как следы, оставленные местным
групповым заплывом нереид.
В темноте ещё слышней цикады —
трелей, жалоб и призывов смесь.
Было всё и есть в краю Эллады…
Наши мифы сложены не здесь.
Да и чем похвастаться особо?
Что ни вспомнишь – прожитая явь.
Только и сбылось: любовь до гроба.
Если это миф – его оставь.

### Приближение к целому

*

Когда мы прожили всего по два десятка,
у нас сердец случилась пересадка.
Но до сих пор не выбран их лимит —
поёт, когда поёт, болит, когда болит.

*

Земную жизнь пройдя до половины,
я позабыл про зимние резины.
И прежних рифм об осени не жаль мне —
ищу созвучья к финиковой пальме.

*

По жизни отмахав свои две трети,
я кое-что узнал об этом свете.
На позвонках, от плеч до поясницы,
важны и гения мозги, и зад блудницы.

*

Земную жизнь пройдя на три четвёртых,
встречал я и блаженных, и упёртых,
ещё таких, что на губах малина…
С друзьями честен был, хоть не всегда взаимно.

*

Отрезок жизни в пять шестых ещё не пройден,
но там, похоже, больше нет чужбин и родин,
нет снега, осени, морей, разлук, свиданья.
А может есть, раз слышно бормотанье…

*

Земную жизнь с отличием закончив,
хотел бы я попасть в созвездье гончих.
Там, в полушарье северном, в апреле
видны все звёзды… Лучше, чем с постели.

### «Допишу ли, доживу ли, додышу ли…»

Допишу ли, доживу ли, додышу ли
в старом доме, у забора, во саду ли?
До того, да сам не знаю до чего б…
Там пойму или подскажут сверху: «Стоп».
Оборвётся, вознесётся, растворится
прожитое, как погасшая зарница.
«Как же звали?» – кто-то скажет, – «Как же звали?»
Да не важно, не записано в скрижали.
Всё записано в реестр печальных клавиш
по провинциям глухих еврейских кладбищ.
По дворам самарским, драками, шпаной,
липой, улицей распахнутой, весной.
Волжским летом, влажным следом на песке,
вишней, брызнувшей на блузку из пике.
По воде ночными бликами, гудком,
«не сейчас», с которым долго жить потом.
Всеми буквами – от «алеф» и до «тав»,
что звучат, сливаясь в хор недельных глав,
в новом имени, которым наречён —
всё похоже, изменился лишь наклон.
Что случалось, что случилось, что случится?
Ах, Восток! Рахат-лукум, халва, корица,
чёрный кофе, горка фруктов на подносе…
Но не это делит жизнь на «до» и «после».
Нет, не это. И не делит, а корёжит,
вместе с нынешним, и с памятью, и с кожей.
Жаркий ветер из пустыни, запах пыли.
Мы уходим потому лишь, что мы были.
Доскажу ли, дотяну ли, загляну ли
кто в апреле тут родится, там – в июле?
Я помочь им не смогу, чтоб было просто.
Что цветёт, что зацветает, отцвело что.

### «Визитные карточки исчезают из обихода…»

Визитные карточки исчезают из обихода,
алфавитные, лохматые записные книжки
с пометками уже не вспомнить какого года.
Всё это – лишний вес и лафа одышке.
Господи! как же много из этих затёртых букв
сложено имён, которым я больше не нужен,
как перетёртое на зиму желе из развесистых клюкв
и привезённая из Брюгге скатерть бельгийских кружев.
А если и жив кто из искренних тех времён —
почти безразличны, поскольку любил немногих!
Заката краснеющим солнцем до черноты сожжён
пейзаж обезлюдевший, предсказанный в эпилогах.
Осталось их мало, с кем ещё дышишь в такт,
как с мамой, при первом вдохе, или когда с любимой.
Дорожные знаки стоят за спиной скоростей ли, дат?
И хорошо бы последний стоял под пальмой или рябиной.
Движенье руки бессмысленно вслед улетающему копью —
но провожает его, показывая, как хотела…
И я поверю, нагугленный до немыслимого IQ,
что так же расположена душа относительно тела.
Любой континент сведёт нас. В пределах любой страны
запеленгует ухо родную речь во дворце, в подвале…
Мы встретимся снова, в полночь, на бале у сатаны,
но что мне, скажите, надеть, чтоб сразу же узнавали?

### Серпантин к Мёртвому морю

Серпантин повторяет с изнанки узор,
хищной птицей размеченный по небу,
и пока не откроется снег с бирюзой,
я из Фета прочту тебе что-нибудь.
И тревогу замечу, и тормоз прижму,
обгоню, где разметка пунктирными.
Море Мёртвое названо так потому,
что не связано с жизнями рыбьими.
Соль комки налепила по мелкому дну.
Балансируя, как иероглифы,
мы войдем в эту воду, найдя глубину,
но ещё на поверхности вроде бы.
И замрёшь, возвращаясь невольно, но без
искажений и даже без горести
к гулу близких имён, сумме прожитых мест,
лёжа в этой густой невесомости.
А она то без меры ласкает, то жжёт
там, где мелкая ранка, царапина.
А рыбёшка, что выжила, вдруг приплывёт?
Всё на свете нежданно-негаданно.
Приплывёт, плавниками уловит мольбу,
будто острыми соли кристаллами
нацарапали мне твоё имя на лбу
(чтоб не спутала – с инициалами).
Нет потери «на время», она – навсегда,
не спасёт архимедова «эврика».
Здесь, в конце серпантина, ночная вода
плещет, словно рыбёшка у берега.

### «Ещё одна жизнь не нужна, чтобы эту забыть…»

Ещё одна жизнь не нужна, чтобы эту забыть.
Назад обернёшься, пейзаж размывает воздушная зыбь.
На той стороне нескончаемый леса чернеет штрих-код,
но память заросших тропинок его никуда не ведёт.
Когда-то они выводили к полянам, на них земляника росла,
картинка в учебнике школьном (и так же) у озера гнулась ветла…
Горячность признаний верней, чем дидактик назойливый тон,
она и жива лишь в живой навсегда круговерти времён.
В отжившем поэзии больше, в раздёрганном «я вас любил» —
полно продолжений прошедшее время пера и чернил.
Проснувшийся принтер привычно затвор передёрнет в ночи,
да было б в чём каяться и сознаваться, а нет, так молчи.
Как мелочи стали глобальны, к обычным вернув нас вещам.
И это пройдёт, как склонение жизни по всем падежам.
Медовый почти карантин, целый месяц мы дома одни.
– Читаем, скучаем, – и через плечо, улыбнувшись, взгляни.

## Пустыня в песочных часах

О книге Михаила Матушевского «Серпантин к Мёртвому морю»

Очевидно, книга складывалась на серпантине с севера через Кумран или с юго-запада через Арад и Эйн Геди, со стороны пустыни Иуда. Подобно этим и неупомянутым топонимам прошлое в ней, как карточная колода, на всю глубину перетасовано с неотпускающим настоящим и ожидаемым будущим. Три части, как три витка этого спуска обещают простор для движения и долгое «приближение к месту своего назначения». Серпантин превращается русским языком в символ и обживается воображением и чувством.

Перед нами именно книга, а не сборник стихов. Прозрачность первого слоя книги, гармония её музыки и смысла – это достоинство, которое делает ненужным длинное объясняющее предисловие. Не нужно особенно вчитываться, чтобы заметить важную доминанту книги – обращение к прошлому, поиск в нём опоры и смысла продлевать свои дни. Оно настолько явное, что становится вызовом. А что не из прошлого? Выдуманное будущее? Толкование настоящего? Или неведомая древность, сочинённая в мифах и легендах исторических реконструкций? Владимир Соколов вовремя задаёт вопрос:

Можно ль плакать в придуманном мире
от придуманной горькой обиды?

И ещё одно свойство прошлого явлено в книге. Оно позволяет автору не подпускать к себе слишком близко болезненное и тревожное настоящее, отстоять последний, слишком уязвимый личный рубеж искренности. Приходится согласиться с Оскаром Уайльдом: «Немного искренности – вещь опасная, но абсолютная искренность просто фатальна».

Вечно дым воспоминаний сладок,
сердце полно горечи опять…

Это уже Михаил Матушевский.

«Безумных лет угасшее веселье» задает способ прочтения книги. И крепнущая с возрастом «печаль минувших дней», и потребность жить, «чтоб мыслить и страдать», и опять упиться гармонией, творчеством – словно три ключа, к каждой из трёх частей книги.

Бахтин отмечал, что «переживание есть внутренний знак». И каждый переживший будет снова и снова возвращаться к своим знакам во всей их полноте. Связанный со временем и местом, такой знак включается в авторский хронотоп, время и место которого становятся свойствами автора. Свойствами, с которыми автор породнился в воспоминаниях. Внутренние знаки и управляют стихами удалённо, как звёзды жизнью.

Всё это – переполненные дождём водостоки, круглые часы на углу, вальс в соседней школе, уличный точильщик – встречается в стихах Матушевского. В Поволжье, в Самаре (тогда еще Куйбышеве), на переправе с полынным запахом, на турбазе Проран (спасибо, google). Вот свойства хронотопа поэта. Он подобен бегуну или всаднику «с головой, повёрнутой назад» с античной вазы или барельефа, который, едва названный, становится символом.

Прошлое возвращается и тогда, когда автор избегает говорить о нём. Оно возвращается в сравнении и в деталях:

Нас помнят ночью вьюжной и пустой,
с погасшей буквой «Г» на «ГАСТРОНОМЕ»…

Это обращение к прошлому, к детству встречается и у других поэтов. Например, как наваждение, у Давида Самойлова:

Я б вас позвал с собой в мой старый дом.
(Шарманщики, петрушка – что за чудо!)
Но как припомню долгий путь оттуда —
Не надо! Нет!.. Уж лучше не пойдём!..

И по-другому, по-своему, это происходит у Матушевского:

Лошадки деревянной иго-го,
малиной поцарапанное лето.
Вчера мне не приснилось ничего,
как будто я ещё не прожил это.

О чём бы Матушевский ни писал, прошлое прикасается к его руке.

Всё-таки есть один особый внутренний знак. Воспоминания из первой части оказываются заговариванием, сокрытием другого события в другом месте.

Минул год. Я всё так же не знаю ответа,
как не знаю вопроса! Уходом очерченный край —
это рамка твоих фотографий и прежнего света,
сорок раз неотсчитанный и оборвавшийся май.

Рав, качаясь, читает молитву надрывно, протяжно…

Эти волны расходятся во все стихотворения книги. Время хронотопа искривилось и изменило порядок предшествования. Этот знак стал началом. Его молчаливое присутствие окрашивает и оглушает всё, происходившее до и после.

Всё это было потом, как ни обманывает нас память.

Теперь уже невозможно не заметить другую доминанту книги – это апофатизм, это Б-г даже без намёков на узнаваемую атрибутику. А может быть, Б-га для него нет? Не в этих же парафразах идиом «бог в углу, а напротив – порог», «бог не выдаст, но выдал и вырубил свет», «и я твержу “как дай Вам бог“, в заглавной букве ошибаясь»? Скорее вот эта доминанта вместе с её продолжением: «До лампочки, что свято место пусто, куда пустей раскаянье впотьмах». Но к кому же тогда обращается поэт?

Всё безжалостнее время,
всё крупнее решето.
На каком я свете, где я?
Что ни скажешь, всё не то!

Впрочем, таких обращений у него немного. Апофатизм Матушевского на грани с агностицизмом, непознаваемостью Его. И он не разрешает эту дилемму однозначно. Ясно, однако, Матушевский не обратится к Нему и в трагические моменты, он знает цену молитве и себе. Жёсткий опыт полагаться на себя определил отношения поэта с Создателем, какие уж они есть. И благодать у него своя, и в аду своём он истопник.

Не потому ли отношения в известной компании – автор, лирический герой, персонаж, читатель – довольно ровны и устойчивы? Автор и лирический герой хорошо знакомы с читателем. Поэт не обращается к читателю, а произносит стихи вместе с ним. Так объясняется ясность речи и почти интимная интонация большинства стихов. Это впечатление сохраняется и даже усиливается, когда изредка Матушевский обращается к читателю с риторическим вопросом: «Сказать еще?» На первый взгляд это напоминает Александра Ерёменко:

И то смотрю, как все поднаторели,
кто в ЦэДээЛе, кто в политотделе —
сказать ещё? В созвездье Гончих Псов…

Матушевский звучит совсем по-другому. Вызова у него нет, а есть рискованная доверительность (по Уайльду). Это и есть его молитва:

Но постепенно наполнялся дом
звучаньем, и болели дети корью,
заботами он полнился, потом
привычками. Сказать ещё? – Любовью.

Чтобы раскрыться и произнести «любовь», ему нужен разбег. Именно к другу, понимающему с полуслова и не замечающему слабости, обращены длинные описания, как паузы на созерцание и выравнивание настроения:

Холодеющей осени с яблочным хрустом дыханье
я хотел бы вернуть, а перчатки забыть на скамье.
Дольше встречи самой обнимающий миг расставанья
крупной вязки – тогда было модно вязанье —
узелки и тепло помнят пальцы…

Автор говорит «по-крупному, вычитая мелочи» (строка не из книги). Мастеру должно уметь прочесть свои стихи глазами другого читателя.

Стихи постепенно наполняются хрониками избывания боли в путешествиях по миру. Они определены новым хронотопом – сегодняшними днями и средой обитания, новым домом. Автор отказывается дополнить созерцание топонимов, ограничивается перечислением. Медленное примирение проходит и в Тель-Авиве («Весомее потери…»), и на Средиземном море («Качнётся мачта…»).

…Как поздно я приехал, чтоб старые печали
тянули за собою, как ногу инвалид.

В хронотоп автора теперь входит пустыня и как реальность отшельника, и как символ, и как место, и как время:

В пустыне и воздух другой и отсчёт,
от зноя дрожащий, тягучий, как мёд.
А сколько песка просто так утечёт
и сколько останется – всё невдомёк.

Не только в ногах, правды нет и в локтях,
нет выше – где клином пробит небосвод.
И только пустыня в песочных часах
в одном направленьи беззвучно течёт.

Время течёт и песком, и водами Мёртвого моря. Сюда и приводит течение книги. Предоставим читателю решать, почему вода здесь так солона, так высока её плотность и велика сила выталкивания. Язык снова превращает банальность в символ. Море не даст нам утонуть. И это вселяет надежду.

Нет потери «на время», она – навсегда,
не спасёт архимедова «эврика».
Здесь, в конце серпантина, ночная вода
плещет, словно рыбёшка у берега.

> Арон Липовецкий

* * *

Оформление обложки – Катерина Тришкина.

Фото Дмитрия Цехановского.