# Майские страсти

Фёдор Маслов Маслов

Жажда страдания ведёт героев то нравственному падению, то к воскрешению. И каждый сам находит свой путь и свои ответы на вопросы: может ли быть бог воссоздан на человеческом уровне? и может ли идеал быть в рамках адекватных норм на этом уровне?

Часть Первая. Глава 1. Мальчишник. Акт Первый. Пока без девушек

Молодой человек в белых кроссовках, чёрных джинсах и красной футболке о чём-то бормотал, проходя мимо церкви. Кто-то из зевак поглядывал на него с удивлением, кто-то – с безучастностью.

Тёплый орловский вечер медленно падал к ногам прохожих. Был четверг, 8 мая 2014 года. Многие спешили домой в этот знаменательный, переломный для некоторых персонажей будний день.

Дойдя до светофора, парень остановился, не переставая бормотать. Он перешёл дорогу, добрался до пятиэтажки недалеко от Комсомольской площади и свернул во двор. На лбу юноши появились две морщинки, глаза прищурились.

В его беспокойном уме блеснула идея о неминуемом испытании, которое для него выдумала будущность. Тут ему показалось, что он вполне уверовал в ещё неясную необходимость мучения. Грядущее ему представлялось туманом боли. Однако, слышался голос адреналина в душе молодого человека.

Ему невзначай вспомнилось одно недавнее впечатление, тёплое и сладкое. Оно ласкало его сердце языком правды, возможно, не до конца обоснованной.

Через пару мгновений парень поразился: так быстро испарилась свежесть этого впечатления. Он снова погрузился во мрак страданий. Юноша чуть не заплакал; человек устроен удивительно: самое сильное страдание ощущается сильнее самой сильной радости.

Парень остановился у подъезда и взглянул наверх, на окно третьего этажа. Он сам не мог понять, хотелось ли ему попасть в квартиру друга или нет. С затаившейся болью девятнадцатилетний студент глубоко вдохнул городские сумерки и открыл дверь подъезда.

На лестничной площадке его встретили три товарища: двое – ровесники, а один – на пять лет старше.

Раздались приветствия.

– Сейчас докурим и пойдём,– сказал ровесник, хозяин квартиры.– Ты, Андрей зря задержался, ха-ха… Ну, ладно. Всё равно не пожалеешь.

Трое переглянулись и хихикнули, очевидно, не в первый раз за вечер. Старший из них, чуть выше ростом, чем остальные, но такой же худощавый, с наибольшим интересом наблюдал за реакцией Андрея. Тот молчал, но не конфузился из-за беспробудной задумчивости.

Когда докурили, вслед за хозяином все вошли в прихожую, затем в зал, где на большом деревянном столе виднелись бутылки шампанского и коньяка. Так же были и закуски. Хозяин усадил друзей и, якобы с сожалением, выдохнул.

– Да-а,– протянул хозяин,– грустновато. А что делать? Рано или поздно надо. Всех коснётся, до всех достучится. Вы думаете я это для красного словца?.. Нет. Не обижайте так меня. Обидели уж однажды, ха-ха!.. Когда родили. Да-а. А что делать? Рано или поздно всех коснётся.

– И тебе не страшно?.. Жениться-то не боязно? А то испугаешься ещё, под венцом я имею в виду. Вот потеха будет. И свадьба, и похороны,– разом и с удовольствием выпил бокал шампанского Дмитрий, тот который старше всех.

– А что делать? Грустновато. И будет грустновато. Вспоминать буду себя, вас… молодость мою. Напившуюся юность, себя напившегося, и ностальгия… Ностальгировать буду точно.

– Обещаю тебе.

– Да я и сам себе обещаю.

Дмитрий по-прежнему с любопытством глядел на Андрея, пасмурного и доведённого до необъяснимой боязливости.

После довольно длительного молчания друзья чокнулись бокалами. Кто-то смотрел на коньяк. Это был сосед хозяина. Он вертелся в кресле.

– А Алиночка твоя что?– воскликнул Дмитрий с явным намерением не позволить жениху уйти в мнимые мечтания и беспамятство.

– А? Кто? Ах, эта… Эта да-а. Хороша, конечно.

– Не об это я.

– А о чём?

– Как вести себя станет?

– И ты спрашиваешь!

– Ну да…

– Как я буду себя вести, так и она. То есть, я не хотел это сказать. Я говорю, что… Ну ты понимаешь…

– Нет,– Дмитрий, улыбаясь, пожал плечами.

– Как тебе объяснить! То есть ты мне должен объяснять, но я не о том… В общем…

– Под игом будет.

– Точно.

– Под колпаком.

– Верно… Как это ты слова прямые подбираешь!

Жених выключил телевизор, Андрей тяжело вздохнул. Напряжение вечера возросло и ему как-то вдруг стало легче. Дмитрий уловил это движение его души и опять повернулся к хозяину.

– А девчонки будут, а?

– Ах, ты негодник! Ха-ха!

– Я про сегодняшний вечер,– Дмитрий сладко и словно загадочно подмигнул ему.

– Вот ты язва! Ха-ха! Не скажу.

– Жаль. Очень жаль. А то вот Андрюша грустит.

Дмитрий протяжно зевнул, прикрыв рот рукой.

Большие, серо-зелёные глаза Андрея посмотрели на него так, как будто только они знали истину происходящего.

– Измаялся весь,– продолжил Дмитрий,– до тла. Сейчас умрёт.

– Да, да, да,– вскочил с места Андрей и тут же вновь присел на кресло.– Мне очень мучительно сейчас, и я, честно, не знаю почему. Может, кто-нибудь, знает… Хотя вряд ли. Не думаю, что кто-то понимает, но знаете, друзья, вещь вам одну скажу. Страдание – это самая сильная и… вредная страсть. От неё нужно избавляться. Обязательно, настаиваю. Из-за неё появляются и все остальные страсти… Да, обязательно избавляться.

– Он уже настаивает,– Дмитрий глотнул из бутылки немного коньяка.

– Да. И от этой страсти я, может, маюсь.

– Ага. Грустишь. Не знаешь, почему? Нет? Наверное, чтобы тебя не застали врасплох?

Андрей кинулся в угол зала и встал ко всем спиной.

– Я считаю, не поэтому,– прошипел хозяин.

– Нет, нет, не поэтому.

Андрей бросился к Мелюкову, соседу жениха, думаю, что это он сказал. Хозяин и Дмитрий засмеялись, но довольно скупо.

Андрей по-доброму улыбнулся и заговорил:

– Это хорошо, что вы так всё воспринимаете. Мы воспринимаем, точнее. Поверьте, я очень откровенен с вами и всегда был, но сейчас я не могу вам обо всём поведать, и это не из-за того, что я в чём-то подозреваю вас. Даже не начинайте так мыслить…

– Ну ладно… Уж лучше выпей. Возьми вот бокальчик. Извини, что перебил, конечно. Выпей,– жених, брезгливо закусывая, подал шампанского, зная, что Андрею не до этого.

– Ничего страшного, что перебил. Что здесь такого?– лицо его засияло радость, точно он был счастлив от того, что перед ним извинились после того, как неучтиво прервали. – Потом. Обязательно выпью потом.

– Вот! Даже пить не хочет.

Андрей начал было произносить длинную речь, но остановился: слишком глубоким взглядом по нему прошёлся Дмитрий.

– Так, что же Алиночка? Какова?– спросил он жениха, а сам продолжал с сатанинским лукавством и участием смотреть на Андрея.

– Ох, хороша!– жених хмелел и от шампанского, и от её имени.– Да разве этого достаточно.

– Ну-ну. Давай дальше.

– Так вот слушай. Я даже уже и разлюбил её, наверное. Что за послушание! Что за слуга какая-то! Ей дай ручку поцеловать, так она в верности поклянётся, представляешь? Клялась. И будет клясться. Заскучаю, точно я заскучаю. А что делать? Куда мне деваться!

– И что же, тихая, наверное, как монашенка?

– Не то слово. С другими – дьявол. Я ей говорю, Алин, будь помягче, потоньше с людьми. Так нет же, ад подавай. А тут, со мной… Даже говорить не хочется. Смущаюсь. Как слуга, правда, слуга настоящая.

Его сосед уже выпил полбутылки коньяка и усердно закусывал. Он сладко разомлел и продолжал надменно и принципиально молчать, когда все вокруг беседовали, – почти высшая степень вульгарности.

– Мы с ней, как… Не знаю даже как… Но очень вместе. Я – царь, она – императрица. Императрица, как слуга, у царя, ха-ха! Ручки целовать она умеет!

Он поднялся и подошёл к столу. Махнув рукой сначала на тарелки с колбасой, потом на салаты и фрукты, выпил рюмку коньяка, с наслаждением охнув то ли от спиртного, то ли от воспоминаний о поцелуях.

– Ты присядь. Давай дальше. Растравил душу, так и дальше рассказывай,– подмигнул ему Дмитрий.

– Значит, про ручки… Сидим в парке на лавочке, а напротив двое: влюблённый и… какая-то возлюбленная и полувлюблённая. Молчат, только изредка друг на друга как-то, знаешь, воровато поглядывают. А умник тот ещё и на нас смотрит. Видно, что что-то у него не выходит. Так он на нас глядит, как будто обвиняет Алину и меня, что у него не ладится, понимаешь? Вроде того, что помешали мы ему. Вдруг как закраснел!.. И к ней: «Как же мне доказать? Как объяснить, что люблю? Как? Хочешь ручку твою поцелую?» И ближе подвинулся. Ручку он собрался целовать… Главное, сам предложил. Взял ручку и чмокнул. Тут, чувствую, Алинка как-то резко приближается ко мне. Перекрестилась и поцеловала сначала мою руку, а потом и в губы…

– Там? На лавке?

– Там.

– Красавчик!.. У этих на виду.

– Именно…

– Красавчик!… Дай пять.

Они страстно пожали друг другу руки.

– Это ещё что… Вот когда в «Оз-баре» были, это да! Комедия. То есть серьёзная комедия, понимаешь? Даже взрослая.

Андрей дважды кивнул и сделал вид, будто напрягся. Хозяин опять выпил и продолжил разливаться уже довольно по-хмельному:

– Пьяный я тогда был, еле на ногах стоял. А она возле меня. Сторожила, значит. И тут подходит девица, я уж не помню… Блондинка, наверное, вся жёлтая какая-то. С бокалом в руке была. А Алина уже наготове, чувствовала, что с намерением та подкатывалась, и вырвала у той бокал. А жёлтая и моргнуть не успела, ну, Алиночка ей на голову всё шампанское и вылила. Вот так! Я даже устал рассказывать.

– А жёлтенькая что? Ответила?

– Кто? Она ? Успокойся… Алина её ещё в придачу сумкой по голове.

– Хороша!

– Хороша. Ещё как!

Тут пауза затянулась, и Андрей, словно обрадовался этому, хотя вид имел по-прежнему мрачноватый и страдальчески-монашеский.

– Разве можно бить человека?– пробормотал он и вздрогнул, поняв, что сказано было вслух.

– Ладно, ты знаешь, что… не начинай,– хозяин раздражённо поспешил его перебить.

В комнате как-то вдруг потемнело. В ней и до этого было не особенно светло. Обои ярко-зелёные, песочно-коричневая мебель, белые шторы, лимонного цвета ковёр, а в связке всё давало оттенок ненастья или, скорее, пасмурности, как будто солнце боялась туда заглядывать.

– А то сейчас начнёт опять…– кашлянул хозяин.– Богу учить начнёт, правде.

Желая пошутить, он отыскал взглядом Мелюкова, а тот этого не заметил и очень философски смотрел на закуску. Казалось, включи ему любую музыку и, бедняга, либо тотчас же уснул бы, либо пошёл бы танцевать и прыгать.

Его решили не отвлекать. Он так и сидел в безнадёжном забвении.

– А пусть скажет, про Бога-то. Не мешай Андрюше. Ну,– кивнул Дмитрий.

– Что ты хочешь от меня?

– Ты же про Него хотел что-то сказать?

– Может, и про него. Хотя… Нет, это вам так кажется. Я сейчас не хотел этого.

– А всё-таки… Скажешь? Давай. А то посрамим тебя.

– Тебя не изменить, Ты же это сам знаешь.

– А ты какой-то не такой, как я?

– Я? Я просто верю и всё… Мне этого достаточно. Даже чересчур.

– А я разве сказал, что я не верю?

– Нет, но подразумевал. Обмануть хотел меня,– Андрей серьёзно и, прищурившись, посмотрел на друга, точно зазывая его куда-то.

– Ха, врёшь,– тот, тоже с серьёзным выражением лица, наклонился вперёд.

– Это секрет.

– Я как-то сказал что не верю в Бога. Ну и пусть, ладно… Но это не значит, что я верю в то, что его не существует.

– В Него не верить гораздо легче, чем верить… Он не даёт нам понять, что Он есть, чтобы мы не почувствовали безнаказанность за грехи… Вот на это обрати внимание.

– Укоряешь?

– Ни в коем случае. Просто у тебя всё от ненависти.

Жених решил встать и громко выговорил:

– Вы куда пришли?

Дмитрий жестом указал ему на кресло, и он снова сел, точно этим жестом его толкнули.

– Для меня обвинение в ненависти – не обвинение, Андрей. Потому что я знаю, что такое моя ненависть.

– Только меня в ответ не упрекай.– чем-то одновременно и обидным, и насмешливым была полна слабая улыбка Андрея.

– Хорошо,– Дмитрий неожиданно вскочил с места и почти закричал.– Кто не ненавидит, тот и не любит. И того тоже не любят. И чем сильнее мы с тобой ненавидим, тем сильнее любим.

– Может быть, всё это и так…

Дмитрий подбежал к товарищу и, нагнувшись, шепнул:

– Потом, всё потом…

Они сумеречно посмотрели друг другу в глаза. Оба ощутили неприятный холок в душе.

Когда эти двое находились вместе, то создавалось очень странное впечатление. Окружающими овладевало чувство беспричинного страха, самого грязного и неприятного именно от того, что у него не имелось истока. Хотя Дмитрий и Андрей были разного роста, в их внешности проскальзывало что-то общее. И даже, вероятно, не в наружности, а в манере поведения в стрессовых ситуация. А это, и придавало их внешнему виду сходство.

И Андрей, и Дмитрий были настоящими красавцами, причём давно это знавшими и переставшими ценить свою привлекательность. Но если присмотреться, и во взглядах, и в улыбка, и в жестах сквозила некая противоположность, а, быть может, противопоставленность, вынужденная и надоевшая.

Цвет кожи у обоих – бледный, глаза – большие, волосы – тёмно-русые. На лицо издалека были похожи невероятно. А всё-таки, когда к одному чувствовалась симпатия, то к другому, обязательно – неприязнь; когда одного уважали, другого обязательно оскорбляли.

Есть в похожих друг на друга людях пусть даже одна черта, но которая до невероятности идёт одному и не идёт другому. Появляется удивительная особенность: за эту одну черту можно либо влюбиться в одного, либо возненавидеть другого. Если посмотреть на таких людей, очень похожих, говорящих одно и то же, имеющих общие принципы и интересы, то кажется, что они непременно должны друг друга ненавидеть и быть самыми жестокими врагами.

После того, как Дмитрий шепнул на ухо Андрею, стало понятно, что разговор этот на время пресёкся.

– Что вы в самом деле? На похоронах, что ли?– вскинулся жених.– Будет ещё повод так поговорить. Садитесь, не тревожьте душу.

Последовали те пустые разговорчики, которые нужны для того, чтобы хотя формально забыть о предыдущих толках. Беседовали о футболе, об общих знакомых, о том, что и о них самих кто-то в тот момент беседовал…

То и дело, как-то невзначай, повторялось следующее:

– Хороша!– подкатывал глаза Дмитрий.

– Да, хороша!– поспешно кивал жених.

Всё это выглядело наиграно, точно было заготовлено заранее, потому что и тот, и другой после таких слов якобы терялись и неосторожно перебивали друг друга.

Очень скоро они спали смотреть на Андрея с той неловкостью, с которой взирают на человека, испытывающего самое неприятное смущение. Начинались шутки, а затем опять:

– Хороша!

– Да, хороша!

Жених совсем был хмельной, без повода смеялся и серьёзнел попеременно. Скука начиналась содомская и липкая. К тому же Мелюков всё так же утомлённо моргал и смотрел на угощения. Картина вечера рисовалась тошная, бездарная и заразная. Но произошло то, чего, вряд ли кто-либо из гостей ожидал. Позвонили в дверь.

## Глава 2. Мальчишник. Акт второй. С девушками

Открыл хозяин. Сразу раздались девичьи возгласы, стук каблуков и ругательства. Были слышны женские голоса. Одна из девушек настойчиво уговаривала другую войти.

Алина вошла в комнату. Она держала за руку сопротивлявшуюся двоюродную сестру Настю.

Невеста усадила её на диван. Настя была тоненькая блондинка среднего роста с чёрными, по-азиатски расположенными глазами. Смешение татарской кроткой прелести со славянским холодным, надменным изяществом составляло главную остроту её привлекательности, возможно слегка ненавязчивой, знание напрасной тонкости которой отражалось на характере. Настя явно боялась сестреу. Даже несмотря на то, что той было на три года меньше. Алина к девятнадцати годам полностью овладела чувствами родственницы, не подозревая того, что Настя только притворялась в своём страхе перед ней.

Сходства между ними не просматривалось никакого. Разные взоры, движения, повадки. Алина была совсем низкого роста, но ей всё равно как-то удавалось глядеть на сестру свысока, почти прикрывая светло-голубые глазки ресницами.

Даже отбрасывая в сторону её рост и худобу, можно было подумать, что Алина походила на дюймовочку: тонкие губы, маленький остренький нос, кукольные ручки и пальчики, покорное наклонение головы. А в глазах напротив: буря, пламя, бунт.

На ней было короткое, лёгкое белое платье. Алина поправила рукой длинные тёмно-русые, почти чёрные волосы и вскрикнула:

– Здравствуйте, мальчики!

Ту же Настя вскочила и двинулось было к выходу, но сестра толкнула её к дивану. Та уселась. Настя явно была одета наспех: в старой чёрной футболке и чёрных джинсах. Волосы растрепались, что её удивительно украшало. Она, зная это, их нарочно не расчёсывала, придавая себе вид немного отвлечённый. Настя подобрала губы и плотно сжала их, ещё сильней похорошев. Она, как и Алина, выглядела абсолютной красоткой, но её прелестью трудно было наслаждаться. Сверкало в ней что-то тихое, покорное, несмелое, семейное. В таких красавиц или не влюбляются вовсе, или влюбляются, но слишком поздно.

– Празднуете?– мило наклонила головку Алина.

– Ты что тут делаешь? Кто тебя звал?– будущий муж подкрался к ней сзади и схватил за локоть.

– Ладно, не суетись. Сел, я сказала!

Он чуть ли не галопом бежал к креслу.

– Ух ты!..

Алина взяла полный бокал шампанского и разом выпила.

– На счастье!

И разбила о паркет.

– Слушайте меня. Извините, конечно, что помешала. Может, дважды помешала? Я никого не опередила? А? Надеюсь, что нет

– Ты что тут вытворяешь?– жених встал, но тут же его повело назад и он, хмельной, рухнул на прежнее место.

– Сиди и не возникай! Мальчики я должна обратиться к своему женишку. Дружок мой, у нас ничего не получится. Свадьбы у нас с тобой не будет. Ни завтра, никогда.

– Ты что вытворяешь? Кто разрешил? Кто подсказал?

– Кто это чихает? Ты, что, пьяный? Или дурак?

– Тебя точно кто-то научил.

– Какая дурь!.. От кого же ещё я её могла услышать!

– Брат, что ли, твой? Он..

– Нет, ты точно дурак. Брату моему ты до неинтересен. Можешь мне верить.

Бывший жених до того испугался, что начал без остановки чихать. Алина сурово-серьёзно взглянула на него:

– Да он и вправду чихает.

Она повела головой, её густые прямые волосы откинулись назад, оголив глянцевые плечики.

– Андрей, почему ты на меня смотришь, как будто я на тебя смотрю,– она по-прежнему уничтожала взглядом хозяина квартиры. В глазах полыхал лазурный огонь. Алина и не взглянула на Андрея. Она начинала успокаиваться.

– Вот так лучше. Хотя ты такая злая, когда не ругаешься,– прошептал Андрей.

– Ладно, с тобой потом. Помолчи сейчас. С тобой потом поговорю. Тебе ведь, наверное, есть, что мне сказать. Или нет? Есть? Какое-то недавнее приключение… Ой, даже вчерашнее, ещё не забылось. Мне будет интересно. А теперь ты, подвенечный. Как себя чувствуешь?

– Да… Ди… Мы…– он пытался что-то выговорить, но всё чихал и чихал, не справляясь с неожиданной напастью.

– Ты не волнуйся. Да, я так веду себя. Ты хорошо, а я плохо, чтобы ничего общего у меня с тобой не было. Ты уж не обижайся.

– Оставь его,– молил, как за себя, Андрей.

– Не кричи на меня!– она первый раз к нему повернулась с самым хищным за прошедшие минуты выражением лица.– Я тебе сказала, что с тобой потом. И не приставайте ко мне. Почему хоть вокруг меня одни кретины? Убежать бы,– после таких выпадов её можно было бы посчитать за безнадёжную грубиянку, если бы не её полное равнодушие к собственным выходкам.

Сестра почти дрожала. В ней угадывалась мучительнейшая скорбь от бездействия.

– А это у тебя всё спонтанно. Но опять как-то ненатурально,– протянул Дмитрий.

– О, ещё один проснулся.

– Мы и не засыпали,– вставил Андрей.

– Что касается тебя, то ты выглядишь намного лучше, когда спишь,– Алина сильно сжала кулачки и ехидно засмеялась. Она явно мстила Андрею за то, что Дмитрий её перед ним унизил за полминуты до этого.

Кроме хозяина до смерти испугался и отупел Мелюков. Пьяный, он думал, что незаметно встанет и уйдёт, как-нибудь по-тихому, бочком протиснувшись между закипевших интриг. Мелюков проплыл вдоль стола и направился было к двери.

– Куда? Стоять! На место! Все на месте!..– Алина загородила ему путь рукой, погрозила пальцем, и он пошёл к креслу.

Тут вскочил бывший жених.

– Ты! Ты моего друга…– он как-то невпопад перестал чихать.

Жених бывший, казалось, решился на атаку, приблизился к бывшей невесте, но она ладонью ударила его в грудь так, что тот чуть не свалился с ног.

Алина громко задышала. Её грудь волновалась, губы порозовели, она оскалилась, но это был оскал ангельский, если позволительно кощунствовать; оскал уставшей богини; оскал разъярённой, свергнутой королевы. Её лицо и теперь ничуть не изменилось: форма его ни овальная, ни круглая, идеальная; всё та же матовая белизна кожи, всё те же сизые, едва заметные венки на висках, всё та же небесная лазурь глаз; лазурь той часть неба, которая прилегает к солнцу; лазурь еле приметная; лазурь светло-бело-голубая; лазурь, разливающаяся над нами лишь в самые знойные дни.

– Разве можно бить человека? Уж не лучше ли его убить, чем бить?– до того робко-неожиданно спросил Андрей спросил, что все чуть не рассмеялись.

– Я, может, жду, когда он ответит.

– Если не подлец, то не ответит. Как Христос должен… Только не подставлять. Подставлять щёки – это грех. Зачем провоцировать человека на повторное преступление? Нужно целовать руку, которая бьёт. Она бьёт, потому что не знает ласки; узнает ласку и перестанет бить.

– Сестрица, что скажешь?

Но Настя молчала. Её лицо вытянулось, изображая подобие удивления.

– Подожди,– попросил Дмитрий и обратился к Андрею.– Как Христос, говоришь?..

– По-другому.

– А если эта рука потому и бьёт, назло бьёт оттого, что её целуют?

Андрей сделал вид, что не будет отвечать.

– Я думаю, ты руку не целовал, потому что она не била. Не хочешь – не говори, не надо… Молчи. Пощёчину простить легче, чем пощёчинку. А то… Руки… Щёки… Красивый жест, удобная позиция не более того. И у него, и у тебя. Красивый жест, и всё.

Алина невольно хихикнула. Она чувствовала, что замысел, уже давно изглодавший её душу, вот-вот должен был осуществиться.

Алина смотрела то на сестру, то на Андрея. Будь её воля она бы глядела на них одновременно.

– Встань,– Алина вдруг подошла к Андрею.

Он поднялся и получил оглушительнейшую пощёчину. Поначалу Андрей растерялся, но затем сел и махнул рукой:

– Этого ты, может быть и не хотела. А так только… Для смеха…

Алина топнула ножкой и чуть его опять не ударила.

– Мне кажется, ты уже заранее раскаялась. Непременно раскаялась ещё перед тем, как ударила. Потому и ударила, что думала, что после этого станет легче.

– Нет,– Алина удивительно спокойно пожала плечами и усмехнулась.

– А я говорю, что да.

– А я говорю тебе, что нет. Ты раскаялся до того, как сказал мне.

– Смешная ты. А мне больно за тебя.

– Отстань. Привязался.

Удивительно, но, несмотря на грубый тон Алины, Андрею показалось, что она была необычайно довольна его ответами. Их друзья это заметили и чрезвычайно удивились. Но было ли здесь что-то чудесное? Есть люди, которые угадывают самые потаённые чувства даже незнакомцев не из какого-то пророческого дара, а только потому, что и сами когда-то испытывали подобные ощущения.

– Я тебя предупреждаю раз и навсегда,– после дрожащей паузы заявила Алина,– чтобы ты не ввязывался со мной в такую игру… Потом не жалуйся.

– А что же будет?

– Плохо тебе будет. Вот что.

– А конкретнее…

– Тебе до того будет плохо, что мне придётся убежать. Мне придётся бежать, чтобы не сделать чего-нибудь плохого, потому что я не смогу отвечать за свои поступки. Учти это. И тебе будет плохо, если я не смогу сдержаться.

– Тут проблема… Бежать нужно не от чего-то, а к чему-то; бежать нужно не от тьмы, а к свету.

– Ладно, заткнись. У меня сейчас нет времени ругаться с тобой.

Алина вяло махнула рукой, как бы нехотя и даже на миг улыбка нарисовалась на её бледном оживлённом личике.

Андрей отвернулся. Алина довольно сильно ударила себя кулачком в бедро за то, что едва не рассмеялась.

Бывшая невеста разместилась в кресле. Напряжение ненадолго погасло, и от этого стало легче и свободней всем, кроме неё.

Взглянув на сестру, она как будто нашла выход и приободрилась. Алина начала говорить спокойно и прямолинейно, явно пытаясь не увлечься и не разволноваться:

– Я вот смотрю на женишка своего… бывшего и думаю, так настойчиво думаю… А что, если я захотела над ним посмеяться ради одного только издевательства? Или из-за привычки? Ладно бы я в этом случае заранее всё задумала… А то нет… Этого даже предполагать нельзя. Я бы никогда до этого не дошла. Душой бы, правда, могла дойти, да вот разум бы отстал. Точно бы отстал. Но всё это может так выглядеть, если вы, конечно, не подозреваете, что я сегодняшнее наделала случайно или даже лучше сказать, спонтанно, да ещё и исподтишка. Такой разворот, кстати, мог бы быть очень в тему… Жених-то мой как раз этого и заслуживает, хотя я его не упрекаю и ни в коем случае не мщу, боже упаси, я его и не уважаю настолько… чтобы мстить. Так вот, исподтишка… Он ведь и хамит исподтишка, и любит исподтишка, и всё делает исподтишка. Ну вот, я могла поиздеваться над ним, зная это. Ох, будьте уверены, я знаю это, но я не издеваюсь над ним. Точнее, издеваюсь, но не из-за этого. Я вот сюда шла… Эту тащила за собой,– она небрежно кивнула в сторону Насти, брезгливо жуя виноград,– и мечтала: как было бы круто мстить за грязь какую-нибудь, причём такую… не очень вонючую. Аж замечталась, почти до слёз. И вдруг стало обидно, что это невозможно. Я шла и видела, как листочек зелёненький с ветки вдруг опускается в лужицу. В майский вечер. Почему он сорвался? Заболел?.. А рядом море сухого асфальта. А почему в лужицу?.. Да потому что ему так хочется, потому что никто, кроме него, не может понять, почему он туда падает. Что я? Я не мстила бы жениху. Даже если бы хотела. Я просто так, ради того, чтобы это было…

– Ну это уже психушка какая-то,– отвернулся Андрей и начал всматриваться в глаза Дмитрия, угадывая его домыслы.

– Что же он скажет?– спросила Алина. Она вдруг тоже стала ожидать чего-то от Дмитрия.

– А по-моему… Это не психбольница,– резко, с оттенком воинственности сказал он.

– Как?

– Я серьёзно…

Алина удивилась и на мгновение сбилась с того ритма игривости, с которым разговаривала до этого.

– Ясно… Нет, я-то знаю, что ты имеешь в виду, но ты объясни. Мне интересно, как ты собираешься в этом блудить.

– Смотри. Это не дуралейство и не безумие, это, что называется, беситься от жиру. Поняла?

– Фу, это грязно.

– А ты точно поняла?

– Поняла.

– А теперь смотри дальше. Можно говорить о каких-то чертях и быть сумасшедшим на самом деле. То есть таким, как, знаешь, наполеоны, ленины, гитлеры в дурдомах. Вот эти больные, но в другом роде. В самом настоящем роде, в самом первом. Им кажется, что вокруг них злые духи летают и всё такое прочее. А можно говорить о демонах и не быть дурачками. Вот эти-то безумцы, так сказать, от безделья. Или от избытка. Только у тебя другой избыток.

– Да,.. Избытки у нас с тобой разные,– рассердилась Алина, но словно не на Дмитрия, а на избытки.

Андрей вздумал вскочить, но растерялся, быстро проговорив:

– Тут уже мистика какая-то.

– Точно,– ухмыльнулся Дмитрий якобы дождавшись именно такого определения.

– Я ведь пошутил. – – А я почти нет. Это полумистика. Без сатаны с крыльями и пастью змеи, без демонов с кровавыми клыками, как у волков.

– То есть самая страшная полумистика, да? Попробуй сказать, что нет.

– Самая страшная. Тут и человек, как дьявол, и дьявол, как человек.

Настя, якобы чтобы отвлечься и успокоиться начала креститься. На неё, как нарочно, никто не смотрел. Она достала из-под футболки крестик и пыталась целовать его, почти всякий раз промахиваясь: до того она обезумела от страха и стыда. Щёки её горели. Настя приготовилась к самому страшному. Смущение было её и девственное, и бабье. Глаза наполнялись слезами.

– Про Бога-то забыли,– кашлянул как-то по-старчекси, по-схимнически Андрей.

– Бог, может быть, для всех один; а вот дьявол у каждого свой,– Дмитрий пробормотал куда-то в глубь себя, в пучину своей души; пробормотал низко и отчаянно.

– Не хочешь ли ты сказать, что… Ты и сам… Ну того?– так рьяно встрепенулся бывший жених, что и почти протрезвел, и позабыл про размолвку.

– Что того?

– Ну, в некотором смысле, того?..

– Дьявол, что ли?

– Ага.

Дмитрий хрипло захохотал.

– А ведь ты угадал,– сказал он раненым, облитым кровью голосом. Его лицо постепенно принимало прежний вид сурового, но отчего-то неуверенного могущества.– Я – дьявол, но я в него не верю.

– И ты необыкновенный какой-то? В смысле, у тебя дьявол свой, особенный?

– Конечно.

Дмитрий расслабленно опрокинулся на спинку кресла и развёл руками. Он сознательно выглядел всё глупее и глупее, точно удивляясь, как раньше с ним об этом нее говорили и как могли усомниться в его словах. А в них уже, словно никто и не сомневался…

– Свой мир, свои видения. Понимаю,– хозяин задумчиво закивал.

Алина влажно цокнула языком:

– Да он смеётся над тобой.

– Друзья, разве я смеюсь? Разве так над друзьями смеются?

Хозяин медленно подвинулся ближе к краю кресла. Все его движения и изменения в лице обнажали неожиданную, немного трусливую заинтересованность.

– Раз не смеёшься… Может расскажешь что-нибудь такое…

– Что именно?…

– Ну что-нибудь страшненькое, голливудское, демонское.

Дмитрий взял полный бокал со стола:

– Что-нибудь кровавое, убийственное?

– Ножевое.

– В красках?– он нервно вращал бокал в руке.

– Да. Если есть и фотографии в телефоне, то…

– А. может быть, смогу и с фотографиями. Ладно. Сами захотели.

Глава 3. Гусар двадцать первого века?

– Сами захотели,– повторил Дмитрий ещё более ненастным голосом.

Все смотрели по сторонам, что выдавало особую заинтересованность в последующих событиях. Никто в точности не мог угадать, как поведёт себя Дмитрий. Только он заговорил, к нему одновременно приклеилось несколько одинаково жадных взглядов.

– Я как-то… очень давно совершил нечто вроде измены. Два года назад, по-моему, это было. Вы я думаю, поймёте, что это за измена. Ею можно восхищаться, к тому же прошло много времени… Да, два года назад это было, точно два года уже прошло. Я и сейчас смотрю на всё это так же, как и тогда; а кто сказал, что измены имеют свойство менять? А я теперь другой, но это ли меня изменило? Меня, как будто сделали вампиром. Меня укусили, чтобы я кусал.

Дмитрий глотнул немного вина и опять налил целый бокал, давая понять, что всё только начиналось. Он заметил, как некоторым хотелось переглянуться, но даже в эту паузу никто не осмеливался преждевременно выдать движения своих душ.

– То ли время меня опередило, то ли я опередил время… Мы с ним совершенно точно разминулись… Раньше были гусары. Они играли в рулетку; мне кажется только потому, что больше делать было нечего. А на самом деле, искали чего-то определяющего и последнего. Они становились, как демоны или вампиры. Я думаю, что я даже тогда стал бы гусаром раньше, чем многие другие. Тут какая-то особая русская скука. Она всему – исход. А до неё такое творится! Ещё круче! Что-то вроде увертюры, которую не всякий переживёт… Если бы не было скуки, русский человек бы умер от тоски. Я плюнул ещё дальше. Не будь со мной тоски, я бы умер от скуки. Кто-то скажет, что это одно и то же. Пусть! Дураки! А смерть и потеря жизни – это то же самое? Иногда от потери жизни до смерти расстояние больше, чем от рождения до смерти. Так же никто не поверит, отчего происходит наша ненависть. Эх!.. Ладно… Стреляться так уж и после осечек стреляться… Есть два сорта ненавидящих людей. Одни сначала ненавидят себя, а потом начинают ненавидеть весь остальной мир,– эти романтики! Ха-ха!. Причём некоторые, возненавидев мир, влюбляются в самих себя; неизлечимая хворь! Но есть и те, кто возненавидев мир, себя презирают. Эти из второго сорта. Из адского сорта. Они сначала ненавидят мир, а потом так истязают себя, так начинают копаться, что и себя ненавидят до смерти, до ада земного. Эти – не романтики, эти – небожители, искупители, иуды неповешенные, вечные странники, святые. И для тех, и для других жизнь – это жизнь ради подлостей. Знаете, посмотришь, сколько разных вокруг подлостей и аж жить хочется. Бывают великие подлости. Такие, которые хочется простить быстрее всяких мелочных подножек. И, как назло, в такие-то моменты вскакивает, как прыщик, такое адское желание совершить что-нибудь пыльное, немытое… Какую-нибудь подлостёночку, самую мелкую и незаметную! Два года назад… Вернуть бы то время, чтобы его уничтожить, чтобы его не было, что бы оно не сидело во мне, как заноза. От него не больно, а вытащить – трудное и великое дело. А знаете, в чём вся соль? Уже тогда я чувствовал, что построил себе крест ещё никем несооружённый и неведомый. Я стал подниматься на такую вершину, которую никто даже видеть не мог.

Он что-то промычал про себя и звонко поставил пустой бокал на стол. Андрей вздрогнул. Становилось очень мрачно и духовно, и визуально (визуально от того, что ночь полностью захватила город; чёрное небо, как пепел заката, презренно плевал темнотой на деревья; траурно-смолистый саван опустился на Землю; в окно билась предполночь, как будто постепенно уничтожая в комнате свет от люстры).

– Ах, милые девчата, теперь вот, наконец, к вам; послушайте!.. Я очень хорошо к вам отношусь, очень! Вы такие разные! К девушкам я чувствую удивительную нежность. Но я не люблю их за их покорность передо мной. Я ненавижу себя за то, что они меня любят. Я их много завоевал, но так и не смог понять. Ни одну не смог понять. Скажем, дурочка была… Она меня любила, потому что я унижал её парня. Разве это не чудо? Чудо какое-то странное. Оно дарит опустошение. Вот и тогда, может, всё от этого шло. Персонажем моей зарисовки, моей картины будет девушка. Мы с ней жили неподалёку… Может, и сейчас живём рядом, не знаю, она меня сейчас не интересует. Любил ли я её? Кто знает! Я такой зевака, что мог дойти даже до этого! Возможно, я и стал ненавидеть её, потому что был так сильно в неё влюблён. Я себя не знаю. Бывало, что и давно, и сейчас я ненавижу всё, что вокруг меня. Но ненавидел ли я её, когда мы только-только познакомились? Нет. В то время я ещё не презирал людей. В то время я мучил себя мечтами, чтобы не страдать от иллюзий. В то время я ещё слишком плохо знал людей. Вот тут-то подлость и вскочила…

– Как прыщик?– неожиданно перебил его хозяин.

– Может быть.

– А как ещё?

– Как подлость. Только она так может вскакивать. Та подлость, про которую вы сейчас услышите, так и не стала грехом. Это, как лишение девственности. Эта подлость – не самая грязная, но она самая первая. Первый раз никогда не бывает самым ярким, но он всегда запоминается лучше самого яркого последующего события. И эта моя подлость самая мягкая, но она первая и врезалась в меня сильнее самого демонского греха. Так вот мы с ней, с девушкой, я имею в виду, встречались около месяца. Она была такая миленькая. Нежненькая. Я думаю, что я мог быть в неё влюблён. И вот однажды утром мы случайно встретились возле моего дома. Она даже вся затрепетала. Я не помню, что я ей говорил. Помню, что мы договорились встретиться со всеми нашими общими друзьями вечером и погулять по площади. А перед этим я в таких тенистых выражениях ей намекал, что хочу быть с ней всё время вместе и намного ближе, чем раньше. К этому и без того всё шло. Я так долго, старательно готовился к вечеру, одевался, причёсывался… Я почти волновался, когда мысленно видел её перед собой… И вот вечером иду… Перехожу улицу, вижу они уже все меня ждут, а на светофоре горит зелёный… Перехожу. Вижу их около моста Александровского… как и договаривались. Смотрю: она стоит, красивая, как назло. Как она была одета!.. Стройненькая. Солнечная, миленькая… Вот тут во мне черти и закипели, завертелись… Смотрю вверх. Как назло, на небе ни облачка. Опять на неё смотрю. Красавица! Почему хоть мне так тошно стало? Стоит на каблучках, с распущенными волосами, гибкая. Тоненькая, прелесть! Я не знаю, может, мне прохожие не понравились; может, не понравилось, что ветер подул; но я думаю, что мне просто захотелось новых ощущений. И это чувство, как будто вновь воскресло во мне!.. Как призрак, как судья!.. Тут меня черти и надоумели. Я подхожу… А она… Вот из-за того, что она тогда такая красивая была всё и случилось!.. Как она улыбнулась! Я не знаю, как я удержался и не поцеловал её прямо в губы. Все толпой двинулись по Александровскому мосту, к Ленинской. Она идёт вблизи, улыбку заглушает, ждёт. Замедляю шаг. И все замедляют. Уже, значит, знают, что сегодня должно произойти сближение у нас. Все ждут. Ну я и начал. Так и так… Мы с тобой не можем быть вместе, прости, давай только друзьями, ты мне не по нраву и вся песня с припевом. Нам с тобой трудно будет вместе и прочее.

Жених восторженно захлопал в ладоши, затем дважды ударил кулаком по столу. Какое-то облако смуты на всех опустилось. Настя начала раскачиваться на диване, не замечая каким потерянным взглядом на неё смотрела сестра. Ледяная тишина, как на крыльях, облетала всю комнату.

– Какая девушка!.. Она и расстроенная была прекрасна. Идёт и слушает. А потом началась клоунада… Мы перешли мост и на Ленинской я завёл всю песня сначала. Только теперь я орал! Я там целый спектакль устроил. Я кричал, и все слышали, что я кричал. Вся Ленинская слышала. Кураж поймал! Мне мало было победы, мне ещё надо было шампанское открыть и от эйфории облить им себя и остальных перед тем, как прикоснуться к трофею… Я не могу быть с тобой, мы разные, сердцу не прикажешь, я не смог полюбить тебя, ты мне не нужна. Я так кричал!.. Я с такой интонацией кричал, что, кончено, все вокруг понимали, в чём дело. А она ничего не говорила. Мы дошли до площади. Остановились под часами. Она прикоснулась к стене дома и стояла, как двоешница у доски в школе. Она говорила, что ничего не произошло, что она на меня не сердится, что ничего такого не случилось, и она в порядке. Часто моргал, губы её чуть дрожали, ещё немного и она бы зарыдала. Мы стояли лицом к лицу. И я вдруг начал смеяться самым простодушным, наивным смехом. Прямо ей в лицо. Я, наверное, две минуты смеялся. А она стояла… Бедняжка, даже не догадывалась, что в то мгновение я мучился в тысячу раз сильнее, чем она. Будь у меня тогда пистолет, я бы застрелил или её, или себя. А, может, сначала её, а потом себя.

– И она тебе ничего так и не сказала?– вскинулся опять хозяин.

– Нет. Ничего не сказала, как будто нарочно мучила…

– А дальше? Ударила?– бывший жених вдруг оживился, взгляд его посветлел, на лице вот-вот бы замелькала улыбка.

– Ударила? Ты сумасшедший? Ничего она не сделала! Мы пошли обратно к мосту. Там ревела какая-то девица, и мне ещё сильней захотелось в тот миг, чтобы прелестница моя заплакала… Мы простились на мосту, и я поехал к Андрею. У него тогда был день рождения. А у меня день гибели, ха-ха… Шучу…

При этих словах Дмитрий разразился смехом, коротким и слабым, как будто искуcственным.

– Хоть бы раз позвал… к себе на день рождения.– Алина, словно сонная, говорила тягуче и брезгливо. Весь вечер она то волновалась, то находилась в самом безмятежном состоянии.– А то всяких зовёшь… А нас нет.

Она пустым взглядом посмотрела на Дмитрия и опустила голову.

– Я бы с радостью, да вам, особенно тебе, будет скучно на празднике. Ведь я напьюсь. И буду приставать к кому-нибудь.

– Ну уж этого мы все насмотрелись,– Алина поправила на запястье золотой браслет и с клеопатровским, вальяжным хладнокровием положила руки на подлокотники кресла. Она подмигнула Дмитрию так, чтобы все это видели. Но Андрей, как назло, отвернулся, и ей пришлось это проделать ещё раз.– И женишок, наверное, тоже насмотрелся.

– Я? Нет. Честно.

– Как жаль!

Хозяин мгновенно приуныл. Он мутными, тоскливыми глазами глядел на Алину, только теперь осознав, что она и в начале вечера не всегда была откровенна.

Белая ручка с браслетом на запястье поднялась вверх, приказывая хозяину молчать. Увидев желанное изменение в лице хозяина, Алина вернулась к Дмитрию:

– Скажи-ка, а ты простил?

– Кого именно?

– Ты простил за тот случай на Ленинской?

– Ау, кого простил-то?

– Как кого?

– Себя?

– Нет. Ту девушку… Ты же сказал, что она, как бы, нарочно молчала.

– Не до конца я простил её.

– Не до конца… Как можно прощать не до конца?.. Уж лучше вообще не прощать,– она махнула ручкой, но тут же задумалась, начав быстро крутить кольцо с большим топазом на указательном пальце,– верный признак её растерянности.

– А я как-то простил одного человека, чтобы ему сделать больно,– робко зашевелился Андрей.

– Это как?– почти одновременно спросили Дмитрий и Алина.

– Ну, чтобы он мучился из-за того, что я оказался выше его нравственно; чтобы он ещё плюс ко всему чувствовал, что это прощение незаслуженное. От всего этого давление муки усиливается.

– Какая дурь!– вскрикнула Алина, а сама украдкой поглядывала на каждого из присутствующих.

Андрей пожал плечами так, как это делают, когда под видом замешательства хотят скрыть свою правоту.

Случается, что самого заинтересованному в беседе человека не награждают никаким вниманием даже, если он и не скрывает чувств. Все думают, что волнение его изображается нарочно.

Больше всех встревожился Дмитрий. Она даже приподнялся, но вовремя опомнился. Его нижняя губа была до крови искусана. Страшно он смотрел на Андрея.

«Как же он на меня похож! Чёрт! Неужели я – зеркало его пороков?»,– подумал он. Эта мысль, как яд, разъедала и парализовывала его душу.

– Значит, так,– захлопала в ладоши Алина.– А я никому ничего не прощу. Я хочу, чтобы вы все слышали и запомнили до конца ваших тупых жизней, что я никогда никому ничего не прощу.

– Потому что мне так хочется, – прибавила она звонким голосом.

Андрей зашевелился в кресле пуще прежнего:

– Я не знаю, имею ли я право… Но ты зря так говоришь. Я думаю, ты можешь простить.

– Молчи. Слышишь меня?

– Ты же хочешь, чтобы это кто-нибудь сказал. Не важно, кто.

– Важно, очень важно,– она била кулачками по мягкому креслу.– Ещё слово, и… я тебя прогоню.

– «Ах, я споткнулась, значит, нужно другому подножку поставить. Не важно кому!» Вот так ты думаешь.

Алина вскочила, волосы разметались, в глазах полыхал лазурный гнев. Она, обойдя стол и зацепившись о его угол, мило поморщила носик и подлетела к Андрею. Долго скалилась, а затем маленькой пяточкой сильно наступила ему на ногу.

– Ай, больно же!

– Ах, тебе больно,– по-театральному всплеснула руками она.– Ты только кажешься таким… чистым. А на самом деле, я не знаю точно, конечно, но ты абсолютный врунишка. Да, врунишка! Точно! И только о себе заботишься. А показываешь себя, как монах какой-то. Всё это чушь и враньё…

– Да ты что, Алина, что с тобой?.. Я и не говорю ничего,– Андрей, как за милостыней, протянул руки к Дмитрию. Тот отвернулся.

– А что ты к нему лезешь? Я с тобой говорю,– её взгляд ещё более похолодел.

Алина тем сильнее порывалась кинуться расцарапать Андрею лицо, чем его глаза больше увлажнялись. Она бесилась, он бессилился.

– Ладно, может, ты и не так уж виноват,– вдруг Алина отступила.– Это всё из-за него.

Она прокричала и вытянула руку в сторону хозяина. Жест был прозрачен до неловкости. Алина и сама это вскоре осознала. В одном из важнейших пунктов она невольно себя выдала, желая загладить свою эмоциональность по адресу Андрея. Так человек, которого охватил огонь, пытаясь спастись, энергично машет руками, резкими движениями лишь приближая себя к гибели.

– Всё, Алин, успокойся,– мирно проговорил Андрей.

– У тебя забыла спросить. Вы тут все такие умные. Такие мудрецы, философы, учителя… Кафедры не хватает. Деловые, меры нет. Вас самих нужно к позорному столбу. Вот вы вынудили меня с вами так разговаривать…

Алина махала руками, гримасничала, высовывала язык. Она говорила глухим голосом и явно подбирала слова как-то не по погоде.

– Ну, всё., всё… Не лучше ли тебе выпить? А то мы тут все уже прилично выпили.,– Андрей тоже с трудом находил слова и старался говорить бархатистее.

Алина заметила, что никто не намерен с ней ссориться или перечить. Ей пришлось вернуться к своему креслу. Причина злиться исчезла, и Алина начала злиться.

Она опять поднялась.

– Хорошо…– Алина поджала тоненькие малиновые губки.– Я всё могу понять. Но я не могу понять только одного.

– Чего же?– устало спросил Андрей. Слушал внимательно.

– Ты вот здесь рассуждаешь о всяком,– она махнула рукой. _ Ладно. Дело твоё. Мы люди здесь чистенькие. Но брататься с… Во-первых, как ты посмел прийти в мой дом? Тебя там никогда не жаловали, насколько я помню. И вот заявился. Ну кто тебя просил? Хорошо, что меня дома не было. Я бы тебя выгнала. Или плохо? Не важно. Так вот… Ты пришёл в семью, где ты лишний, извини меня. И что ты там устроил? Что это за поглаживания по голове? Ты там расплакался? Ну-ка признавайся. Ладно было бы что-то тесное. Ты не думай, я сейчас про эту дурочку Настю не говорю. Бог её не обидит. Это бы я точно поняла, если бы она там жила. Но она там не живёт. Что ты туда прискочил? Монетку кинуть захотел?

– Ты же сама прекрасно знаешь, что меня позвали.

– Молчи. Ах, до чего ты дошёл. Вот, якобы мне и не любовь от семьи вашей не нужна. Я выше этого. Тут сострадание к ближнему. Какой цирк! Ну кто тебя просил? Скажи мне. Только на будущее учти. Я всё знаю. Я всё знаю, о чём вы там говорили… Ох, как, назло меня не было. Мне всё передали. Я, можешь не надеяться, что я ничего не знаю. Всё знаю! Вы так тихо шептались, что вас было за дверью слышно! Всё до единого словечко я тебе когда-нибудь припомню. Все фразы ваши тамошние знаю. Передали! Как ты мог так поступить со мной? Ты же знаешь, какая я гордячка! Пусть не за себя,, за другого, но всё же. Через другого ты ударил по мне, урод! Как ты там разливался о добре, Бог ты мой! Клянусь. Многое бы отдала, чтобы тебе там по шее надавать. Разговорился там! Ладно бы перед кем-нибудь высоким… А то… Перед моим братцем!

## Глава 4. Хроническое похмелье души. Его симптомы и последствия

Семью днями ранее, первого мая, в городе было по-праздничному тепло, солнечно и зелено. Хотя многие по традиции выезжали на природу старший брат Алины, Роман Искупников, провёл весь день и вечер с друзьями в ресторане.

Внешне он походил на средневекового богатыря: два метра роста, крупная кость, грубый голос, звериный взгляд. Встречаются в народе такого рода здоровяки, склонные к вытиранию чужих соплей и размазыванию собственных. Но есть в них особенная черта: они легко могут убить другого человека, но ещё легче они убьют себя, чтобы спасти кого-нибудь.

При этой привычке или, скорее, потребности Роман мог доходить до такого животного исступления, что был способен и убить, даже близкого человека. В совершении преступления Искупников видел некую закономерность, что-то вроде «неминуемого греха перед неминуемым наказанием», как выразился в присутствии Алины кто-то из персонажей данного произведения. В этом пункте Роман более всего походил на своих родственников по складу характера. Он мог совершить злодеяние, зная наверняка, что затем будет об это жалеть и раскаиваться. И всё равно его никто бы не остановил. Даже в припадке раскаяния такие люди понимают, что поступили бы точно так же, если бы можно было вернуть время назад.

С годами у него выработалась страсть наказывать других за их проступки. В некоторых случаях Искупников чувствовал, что наказание абсолютно справедливо, но его, тем не менее, мучила необъяснимая игра совести; или же он сам не хотел её себе объяснять. Одного Роман не понимал: отчего это происходило. Даже своим вполне верным чутьём он не мог постичь, что это шло от формального подхода к своему поведению. «Есть справедливость. Но есть и несправедливая справедливость. Есть несправедливое решение суда, но оно, как ни крути, законно и бессмертно. Что это значит?»– думал Искупников про себя перед сном почти каждую ночь. Он как-то боялся дойти до того, что для него «несправедливая справедливость» была важнее «справедливой несправедливости.»

Роману было двадцать девять лет. Его семья состояла из жены и двух детей: мальчика девяти лет и девочку двух лет. В 2003 году он вышел из тюрьмы, отсидев три года за кражу. Вслед за этим Искупников за одну зиму вдруг сделался в городе одним из авторитетнейших людей из мира криминала и считался самым многообещающим бандитом Орла. В двадцать лет он женился и переехал подальше от родителей в огромный двухэтажный пригородный дом.

Первого мая после того, как он отгулял с друзьями, Искупников вернулся к себе, не помнил, как уснул и не помнил, как проснулся: до того мало ему удалось поспать. В пять утра он уже был на ногах. Роман мучительно бродил по дому, то спускался, то поднимался по лестнице. Наконец, подошёл к постельке маленькой дочурки, долго целовал ребёночка, забрёл в спальню и уснул неспокойным сном великого мученика.

Допьяна отдохнув на широкой кровати, Роман нехотя переоделся и вновь уехал в город: в уже другой ресторан к уже другим друзьям. Возвратиться пришлось утром.

Искупников, голубоглазый, как Алина, массивный, пьяный, шатающийся брёл среди пригородных двухэтажных домов к своему. На лице – выражение полного отсутствия жизни в душе. Нижняя губа отвисла, глаза полузакрыты. Роман еле передвигал ногами. Опьянение было чрезвычайное, плебейское.

Когда Искупников почти дошатался до дома, ему навстречу выбежала толпа местных мальчиков и девочек. Среди них шумел и его сын.

Они играли в мяч, пока не узнали в пьяном человеке его отца. На миг все притихли и тут кто-то из мальчиков рассмеялся. Он кинул в Искупниова мяч.

Некоторые захихикали, некоторые испугались. Роман даже, как будто и не видел никого. Его сын стоял за руку со своей ровеснице, очень розовощёкой девочкой с длинными чёрными косичками. Она что-то беззвучно говорила.

Уже отходя от детей, Искупников по-пьяному неуклюже рухнул на землю и разбил бровь. По щеке поползла кровь и стала как-то угрожающе капать на траву. Вся одежда, руки и лицо были в серой уличной пыли. Роман поднялся с трудом, к тому же не с первого раза и опять упал. У детей началась истерика. Все смеялись, а мальчик-смельчак второй раз и уже гораздо более сильно бросил мяч в Романа. Девочка с косичками дёрнула рукой и засмеялась в лицо сыну Искупниова. У неё началась какая-то переистерика. Школьница запрыгала и отчаянно захлопала в ладоши. Её хохот звонким эхом обливал всю округу. У сына Романа задрожала губы, он хотел что-то сказать и бросился к отцу.

Роман встал и вяло осмотрелся. Его взгляд задержался на сыне, потом на девочке с чёрными косичками, затем опять на сыне. Искупников что-то страдальчески пробормотал и двинулся к дому. На этот раз ему удалось дойти.

Очнулся он уже почти затемно, так что даже сначала не понял, были то утренние или вечерние сумерки. По звукам с кухни, он догадался, что жена не спала. Стало быть, вечер.

Он спускался по лестнице, желая переговорить с супругой, как вдруг перед ним оказался его сын. Мальчик с боязнью в сердце опустил глаза и ждал. Его трясло от тревоги.

– А ну-ка, иди сюда,– отец взял его за руку.

Они поднялись наверх.

– Что там было? Утром

– Где?– мальчик всё не смел взглянуть в отца. Ему стало страшно.

– На улице… Я же помню.

– Что?

– Кое-что помню… Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Я сильно был пьяный?

– Сильно.

– Грязный был, да?

– Да, грязный.

Роман цокнул языком.

– Я видел ту девчонку. Рассказывай.

– Что рассказывать?– мальчик ужасно трусил, не понимая, что его отец трусил в том момент в два раза сильнее.

– Смеялась она? А ну, говори! Смеялась?

– Нет.

– Не ври. Я же всё видел. Говори!

– Да, смеялась.

– Так… А ты?

– Папа, я не хотел тебе врать. Она хорошая, но теперь… Тогда.

Отец ударил кулаком в стену.

– А ты-то, сынок, чего? Чего ты ко мне-то побежал?

– А я…

– Говори, как на духу. На месте надо было! Чего побежал?

– Я… Я думал,– мальчик захныкал. Слёзы падали на пол, как страдания на душу.

– Ну! Давай!

– Я думал,– он опасливо рванулся к отцу,– что ты умер. Я испугался. Я думал, зачем она мне, если ты умер.

Ребёнок уже заикался от рыдания. Его лицо маково покраснело. Искупников вбежал в спальню и бросился к окну. Мальчик побежал за ним.

– Ох, зачем же? Зачем ты так?– крикнул Роман и что-то простонал вдогонку.

– Папа, ты что?

– Запомни на всю жизнь, что отец – твой последний человек. Твой отец – пьяница, пропащая душа. Слышишь ли ты меня?

Мальчик заревел ещё громче и начал обнимать отца за колени.

– Папа, папочка! Я люблю тебя! Папочка, как я рад, что ты жив. Не ругайся. Не надо на себя ругаться. Ну их всех… Папочка, ты толкьо не расстраивайся. Успокойся. Ты что плачешь?

Искупников в самом деле рыдал, как и его ребёнок.

– Папа, папочка! Не плачь! Я прошу тебя.

– Уйди, сынок.

– Не плачь, папочка.

– На всю жизнь запомни, отец твой – пьяница. Нет хуже меня человека. До смерти это помни.

– Не буду… Мне всё равно, какой ты… Я тебя люблю.

– Я – сволочь. Пьяница. Это так. Я худший.

– Папочка…

– Ах, ну почему я такой?– Роман всхлипнул и закрыл лицо руками.

– Ты у меня самый лучший. Ты жив, папочка. Мне больше ничего не нужно.

– Уйди, сыночек. Не надо. Уйди отсюда, родной, любимый мой. Иди к матери.

– Не хочу,– мальчик продолжал крепко обнимать его за колени.

– Уйди, сынок.

Он выпроводил мальчика из комнаты и заперся.

– Папа… Папочка! Папочка, открой! Папочка!

Ребёнок ещё долго плакал и стучал кулачонками в дверь.

Его мама, молодая женщина двадцати семи лет, всё это слышала, но долгое время не решалась реагировать. Она расчёсывалась перед зеркалом и размышляла. Что-то постороннее таилось в её душе.

Оксана смотрела в зеркало и видела там смуглую, длинноволосую брюнетку с чёрными, цыганскими глазами, как будто даже колдовскими. Она вглядывалась и, словно не узнавала себя. Причесавшись, она пошла к спальне.

– Открой,– Оксана легонько постучалась в дверь, отодвинув мальчика.

– Ушла, чтоб я тебя не слышал… а то работать пойдёшь,– прокричал муж с той преступной, страстной ненавистью, которую чувствуют только к родным и самым близким людям.

Оксана кокетливо усмехнулась, точно о таком поведении супруга и мечтала весь вечер. Она даже не вздрогнула от того, как её супруг ударил кулаком по столу.

Позже, примерно через полчаса, когда и сын, и сам Искупников успокоились, Оксана услышала, как дверь осторожно, по-заговорщецки приоткрылась. Сама женщина находилась в прихожей, собираясь куда-то уходить.

– Гувернантка, ко мне,– раздалось сверху.

– Зачем?

– Быстро!

– Зачем?

– Сейчас же отыщи мне Андрея,– Искупников так и не показывался из спальни, а лишь кричал и вздыхал, как полоумный.

– Где я тебя его откапаю?

– Позвони… Спроси у сестры номер… Помолись дьяволу… Делай, что хочешь, но достань мне его срочно!..

Оксана вспорхнула по лестнице и оказалось перед мужем. От какого-то детского любопытства она еле удерживалась от смеха.

– Делай, что говорят,– прошептал Роман.

– А тебе зачем?

– Тебя не касается,– сказал, как проклял, Искупников.

Дверь громко захлопнулась.

Минут через двадцать явился Андрей. Ему что-то тихо говорила Оксана в прихожей, когда Роман сбежал с лестницы и схватил юношу за руку.

– К себе иди. А то состаришься,– бросил он в жену.

Андрей в испуге пытался вырваться, но Роман даже не заметил его стараний. До мученической, монашеской боли в груди Искупников о чём-то переживал и ужасно торопился. Им встретился уже окончательно успокоившийся, но ещё с красными глазами сын Романа, Отец и его не заметил. Андрей еле успевал за ним и то и дело спотыкался.

Они заперлись в комнате на втором этаже. Роман выглянул в окно, повертел головой и закрыл форточку, боявшись, как бы их не подслушали. Даже с природой он не хотел делиться тем, о чём намеревался рассказать Андрею.

– Выпьешь?– спросил Искупников.

– Не сейчас.

– Это правильно.

Роман боялся и медлил. Он был похож на маньяка.

– Слушай,– прошипел он,– ты никому не говори.

– О чём?..

– Сейчас узнаешь,– Искупников делал вид, что напряжённо думает; его голос вдруг стал стеклянным, холодным.– Ты только никому… Обещай.

– Хорошо, обещаю.

Роман усадил Андрея на пол и сам разместился рядом с ним.

– Сам понимаешь, место сейчас такое,– сказал он, наверняка зная, что за дверью стояла и подслушивала Оксана.

– Нет.

– Не важно… Всё сейчас не важно. Слушай меня внимательно. Когда я вышел из тюрьмы… Давно это было. Знаешь, о чём я тогда думал? Не знаешь. Я думал о свободе. О том, что я её лишился. Можно ли вернуть свободу тому, у которого её однажды отняли.

– Думаю, нет.

– А мне на это наплевать! Ха!.. Потому что я думал о том, что я был свободен только в тюрьме.

– Это болезнь. Ты бедный.

– Что я там видел? Что нашёл? Вонь, грязь, мерзость, гадость, кровь. На моих глазах там зарезали человека. В двух метрах от меня. А именно там я был свободен и счастлив. Представляешь, можно одновременно быть и свободным, и счастливым!.. А почему? Я там никому ничего не был должен. Там были такие же, как я, и даже хуже. Не было ни родителей и их разборок, ни сестры с её тараканами и страхами, ни жены с её ножками. Я был свободен от жизни. Не это ли единственное счастье? Я был вне жизни и вне смерти. Я был человеком там, где убивали человека и людей.

– Забудь про всё… Просто живи и не будь эгоистом.

– Ха! Думаешь, мучить себя это эгоистично? Давно я это уже пережил…

Искупников поднял руку вверх, затем приложил палец к губам.

– Тс-с! Жёнушка там!

– Где?– вторил ему шёпотом Андрей.

– За дверью.

– Разве?

Роман бесшумно подкрался к двери и распахнул её. Там стояла Оксана.

– Что тебе от нас надо?– спросил супруг.

– Я мимо проходила. Нельзя, что ли?

– Можно да не тебе.

– Вот как!

– Иди куда-нибудь,– то ли кричал, то ли умолял Искупников.

– Чего ты орёшь?– Оксана шипела, как будто боялась, что муж её услышит.

– Тебе ещё раз сказать!

Жена была спокойна, отчего Роман загорался ещё безнадёжней.

– Я шла к детям.

– Сейчас ты к чертям пойдёшь у меня!

На жене было домашнее жёлтое платья с глубоким вырезом на груди. На её бледных, круглых плечах лежали волшебные, чёрные волосы. Роман то и дело глядел на её грудь, которая, словно заря, раскраснелась, как у всех здоровых, страстных любовниц. Хотя Оксана по-прежнему выглядела спокойной, в глазах пылал страшный огонь злобы.

– Ладно! Я уйду,– она покорно моргнула.

– Сделай одолжение.

Безусловно, она не ушла. Искупников и Андрей продолжали разговор, но уже шёпотом. Оксана кое-что смогла расслышать.

О встрече Искупникова с Андреем в деталях было передано Алине. Сестра Романа выслушала с вниманием и подобострастием.

Роман и Андрей беседовали час, Оксана рассказывала об их встрече не менее двух часов.

Алине стало известно, что после монолога брата о тюрьме начались взаимные комплименты, что было лишь увертюрой.

Один и самый важный момент Оксана передала в точности. Вот что она ясно расслышала:

Андрей: Тебя изуродовали. Тебя убили.

Роман: Да-да, точно убили.

Андрей: Прости их.

Роман: Да-да, простить и забыть. Всё это правильно.

Андрей: Покалечили.

Роман: Покалечили.

Тут Искупников стал страстно, с азартом злости, присущим изуродованным натурам, поддакивать Андрею и восторженно, с криками, бил кулаком по полу в эйфории от того, что его покалечили.

Затем начались сомнения. Роман не знал, продолжать ли разговор, потому что был уверен в подлости жены. Оксана рассказывала Алине, как муж убеждал Андрея в том, что она подслушивала.

Преодолев замешательство, Искупников начал говорить Андрею о жалости к нему. Оксана не слышала всё, что произносилось, но в красочных выражениях поведала Алине о своих догадках.

Потом начался спектакль. Оксана встала перед Алиной и подражая то мужу, то Андрею, стала играть удивительную роль…

Всё, что она передала, являлось правдой без всяких утаек, но с мелочными прибавлениями,– самая мерзкая правда из всех существующих. Было рассказано о взаимных слезах, дружеских объятиях, тёплых выражениях. Например, таких: «Ты мой бедный», «Как же ты страдаешь», «Как же мы страдаем», «Как же они страдают», «Как же нам быть», «Мы обязательно победим»…

В конце спектакля Алина уже не поднимала глаза, как будто не пережила пожар совести. Тогда она в полной ясности знала, что ей надо было делать.

В какой-то момент Алине стало неинтересно и даже не противно слушать Оксану. Та это заметила и сникла. Чем закончился разговор Искупникова с Андреем, Оксана не сказала.

Слухов об этом появилось много. Кое кому Оксана расскзала, что после того вечера Искупников, проспав десять часов и проснувшись в отвратительном расположении духа, долго чертыхался, грубо обозвал жену и, выругав сына, порвал все его школьные тетради.

Глава 4. Странная концовка вечеринки

– Я не догадываюсь, о чём именно тебе известно, но мой разговор с Искупниковым шёл не о тебе и не о твоих интересах,– мягко сказал Андрей, после того, как Алина его попрекнула беседой с братом.– В нём не было ничего, что могло бы тебя так взволновать.

Искупникова взяла со стола бокал и едва не бросила его на пол, но вовремя остановилась:

– Как же мне всё это вытерпеть? Ты не понимаешь. Не важно, о чём вы говорили. Хорошо, что хоть не обо мне. Да и это было бы не важно. Одно то, что ты с ним говорил…

– Ну что?

– Как что?

– Говори…

– Одно это меня бесит. Как ты не понимаешь, что этого нельзя было делать!

– Я и не хотел, но ты же знаешь, каким он пьяным может быть.

– Он, что, был пьяный?

– Почти. Поверь, что я не хотел с ним говорить.

Алина чуть отступила. Она почесала одну ножку другой и призадумалась.

– И тебе противно, что ты с ним говорил?– спросила она, заглядывая в глаза Андрею.

– Ну не то, чтобы… Нет, не противно, но неприятно,– заговорил он, для острастки усиленно кивая головой.

– Точно?

– Точно тебе говорю.

Андрей не предъявлял ей претензий из-за то, что она на него так накинулась, и Алина начала злиться безмерно: ей не удавалось бросить ему в лицо заранее заготовленные оскорбления и проклятия.

Все остальные нехотя опустили головы, не желая мешать. Можно было предположить, что происходило спонтанное публичное признание в любви.

– Если бы ты с ним, как друг говорил…

– Ох, уверяю тебя, что не как друг. Тут другое…

– А как?

– Ты знаешь, когда я с ним говорил, я думал о тебе.

Казалось, что и без того оживлённое лицо Алины было озарено каким-то новым светом; её взгляд выдавал ещё неведомую стихию души, как будто все чувства, которые способен испытывать человек (и любовь, и ненависть, и радость, и печаль…) разом обрушились на сердце Искупниковой.

Андрей насторожился. Алина вдруг махнула рукой и засмеялась самым непринужденным смехом, предвосхищая скорую бурю. Чем сильнее Искупникова злилась, тем безудержнее казнила себя потом.

– Ох, и допрыгаешься ты у меня,– медленно проговорила она, вытирая слёзы веселья. Алина глубоко вздохнула. Она потёрла глаза, немного размазав под ними тушь.

– Ха-ха, допрыгаешься.– Искупникова вновь хохотала.– Так и будет.

– Я не обижусь на тебя.

– Я тебя высмею. Перед ней!– крикнула Алина и пальцем показала на Настю. Так и замерла в этом угрожающем положении.

– Такого твоего поведения я не приму.

Искупникова, прищурившись, стояла посреди зала, пока, опустив голову, опять не хихикнула:

– Вот теперь точно сделаю.

Лицо Андрея страдальчески исказилось, но он, словно хотел мучиться ещё сильнее якобы желая добить себя. Это было какое-то сладострастие терзания.

– Ну и пусть, заслужил,– Андрей вскочил с кресла в припадке волнения или даже эйфории.– Ну и пусть, пусть… Тем лучше. Я уж и хочу этого. Друзья, послушайте меня. Только не подумайте, что я дурак или извращенец какой-нибудь, но мне хочется открыть вам душу свою, хотя это сейчас и не к месту, и не вовремя. А, может, так кажется. Разве можно к месту и вовремя душу открывать?

– Полетел, теперь не остановить,– вырвалось у Алины или она сделала такой вид, что у неё вырвалось, а не нарочно было сказано. Она опять чуть отступила и жестом попросила не прислушиваться к своим словам,– так поступают святые грешники от бога, которые в отличии от других, измазанные грязью, думают не о том, как отмыться, а о том, как не испачкать.

– Ты, Алин, можешь всё, что угодно говорить… Только я от своего не отойду. Это последнее, ещё жгучее… Когда я шёл к вам сюда… Такая история случилась. Я прилично опаздывал и искал оправдания. Я думал, что мне нужно сказать, чтобы вы не обиделись, что я опоздал. И довольно сильно задумался. Даже испугался, когда услышал, что кто-то меня зовёт. Рядом со мной по тротуару шёл мужик какой-то. «Брат, доведи меня, пожалуйста. Доведи меня до дома». Вот так он говорил. Он меня братом назвал. Братом! От него сильно пахло водкой. Он еле стоял на ногах, шатался. Я на миг засомневался. «А тебе далеко?» Подлец! Ох, какой подлец! Я чуть под землю не провалился. Я чуть ему на шею не кинулся. Эту секунду сомнения… Я же себе её никогда не прощу. Он сказал, что надо только перевести через дорогу, и будет его дом. Я взял его под руку. Мы перешли дорогу, и тут мужик схватился за сердце. Он попросил остановиться и начал искать по карманам. «Как раз хватит»,– он считал какие-то копейки. На углу, рядом с его домом была аптека. Он двинулся туда. Если бы я его оставил, он бы упал. Мужик сказал, что хочет купить таблетки какие-то… чтобы сердце не болело. Мы купили, он засунул две под язык. Опять идёт, шатается, я с ним, а сам он такой чистенький, опрятненький, слабенький… И быстро, очень быстро хлопал ресницами, как будто боялся расплакаться. Я не могу смотреть, как люди вот так моргают. И ещё я не выношу заик… Он заикался, я вам забыл сказать. Клянусь, если бы у него не было рук и ног, мне бы было его не так жалко. Жальче всех на свете заики. Я не могу слышать, как люди заикаются… и не могу выговорить самых простых слов. Я не могу это выносить. А он ещё и моргал так часто. Нет ничего жальче… как смотреть на того, кто моргает глазками так жалобно… Реснички у него были такие… длинные, густые. Ладно, не буду… В общем, он опять стал шарить по карманам. Ничего там не было. Он махнул рукой и сказал идти дальше. Я хотел его проводить до самой двери, я боялся за него. Но он стеснялся, что какой-то мальчик доведёт его до двери. Стеснялся, может, родственников, может, меня, а я думаю, что себя он стеснялся. На лестничной площадке попросил говорить шёпотом. Опять засунул таблетку под язык… все свои копейки за это отдал… И как он эти таблетки держал в руке! Как спасение какое-то! Он, по-моему, их даже гладил… Так робко гладил!.. Пальцы даже, как будто боялись к ним прикасаться!.. Как к божеству!.. Он их держал… как роскошь!.. Как редкую драгоценность!.. И ведь доволен был, как будто!.. Даже поглаживал пластинку, где были эти таблетки. А сам качался… Все копейки, похоже, отдал… Да он всех денег и богатств мира достоин. Потом попросил меня уходить. Он пожал мне руку. Я ушёл. И такая, помню, рука у него была нежная, тёплая, жалкая. Хорошо, что он этого не будет помнить. Я не могу больше…

– Вот кретин. Всё настроение испортил,– начала плеваться Искупникова.

– Кто угодно, только не кретин.

– Кретин, кретин.

Андрей уже не слышал, а только в исступлении присел перед ней на корточки:

– Я не могу больше… Я не могу больше!

Глядя Искупниковой в глаза, он кричал так сильно и надрывно, что она на мгновение невольно изменила выражение лица. Алина, как будто и не подозревала, что Андрей способен орать таким голосом.

Вскоре она залилась детским, разбойническим смехом. Андрей робко взглянул на неё сверху вниз и понял всё.

Алина ещё долго смеялась, но он уже не смотрел на неё, а лишь стоял перед ней, как перед святой. Он смиренно наклонил голову.

– Ну это уж чересчур,– перебил смех Алины Дмитрий.

– Ага,– поддакнул хозяин.

– Этого мы вам не позволим… Ладно я… У меня совсем другая история была. Театральная. А это что за истерика! Давайте ещё соседей позовём, пусть посмотрят. Успокоят. До чего же ты пошло рассказал!

– И пошлая история.

– Пошлая… Эротика какая-то духовная. Но это же не искусство. Где тут театр? Здесь тротуар один.

– У тебя было по-другому.

– Ну действительно. У меня полёт, а не падение. А то это деревенщина… А у меня полёт.. Да… Хоть и грязный, но полёт. Поэт унизил красавицу.

– Это даже не дуэль, это ещё круче…

– Круче… На дуэли не всегда убивают.

– На них не всегда приходят.

– Да их и нет уже, ха-ха!.. Они устарели.

Никто не замечал, что Настя сидела в слезах и тихо содрогалась. Глаза были влажные и красные. Она то и дело двумя руками вытирала слезы, так покорно и виновато.

– Не тебе говорить про дуэли, Дима,– повернулся к нему Андрей.

– Бог, я думаю, рассудит,– он встал и, казалось, что боялся поднять на товарища глаза.

Настя вскочила с кресла и, продолжая плакать, крепко схватила Андрея за руку.

– Андрюшечка, милый,– взмолилась она,– миленький! Пойдём отсюда! Я тебя очень прошу! Давай уйдём отсюда! Пожалуйста. Давай отсюда уйдём!..

Андрей ужасно испугался, сам того не понимая. Вид у него был глупый и растерянный. Губы опухли. Рот был полуоткрыт.

– Куда?– спросил он.– Куда пойдём?

– Не важно это,– Настя продолжала виснуть на нём.– Давай просто уйдём… куда-нибудь.

– Мы не можем, ты же видишь, что с ними.– Андрей наклонился к её уху и стал кричать.– Отстань ты от меня!

Настя часто хлопала длинными чёрными пышными ресницами. По щекам ползли тёмные ручейки размазавшейся туши, как будто из её чёрных глаз текли чёрные слёзы.

Андрей охнул.

– Что же нам делать?– спросил он.

– Уйдём!.. Прошу!

Алина стояла с ещё более растерянным видом, чем у Андрея, но не забыла по-барски скрестить руки на груди.

– Так заканчивайте, всё! Устроили цирк!– она начала оттаскивать сестру от Андрея.– Не приставай к нему! Не надо к нему лезть… Ему и так тяжело!

Тон её был чрезвычайно насмешливый, хотя лицо выражало крайнюю озабоченность.

– Не тебе про цирк рассуждать… Сейчас ещё дурочкой прикидываться начнёшь,– сказал Андрей и беспомощно опустил руки.

– Не такого я цирка хотела.

– Да ты его и до сих пор хочешь.

– Дурак!– вскрикнула Алина. Она, не удержавшись, улыбнулась, и как из зазеркалье, ей в ответ улыбнулся Андрей. На мгновение он забылся, и только всхлипывания Насти напомнили ему о ней. Андрей вплеснул руками.

– Ну вот видишь, всё обошлось…– он потянул было к ней руку, но понял, что этого делать не надо было. Настя в жестоком недоумении качала белокурой головкой. Остальные начали переглядываться.

Улыбки Андрея и Алины обнажали что-то касающееся их двоих. Они продолжили улыбаться, прибавив ехидства этим улыбки, чтобы другие не догадались об их истинных волнениях.

– Чтоб ты провалился, дорогой мой,– Алина с ядовито-насмешливым выражением лица сказала-плюнула Андрею.

Она нарочно разжигала свою злобу к нему, почувствовав, что та почти испарилась за последние минуты. Как ни парадоксально, но это самое типичное поведение русской девушки. Перед тем, как приласкать молодого человека, она ощущает мучительную потребность сначала позлиться на него, а потом его попрезирать. Только слепцы могут говорить о том, что это от пустоты ума, а не от полноты сердца.

Пока истерика всё ещё полыхала, хозяин очень ловко и незаметно для других опрокинул пару бокалов и вновь сильно захмелел. Его потянуло к дамам. Как нарочно или как назло, рядом оказалась его бывшая невеста. Он это не сразу осознал, тихо подойдя к ней и нежно поглаживая её по плечу. Вместо него, казалось, улыбался блаженный ангел уснувшего похмелья.

– Тебе чего?– повернулась к нему Алина.– А ну отойди.

Он отскочил от неё и трусливо зашатался в сторону кресла. Испуг был вдвое сильнее прежнего.

– Я тут запутался…

– Да уж,– закивала Алина.

– Я сглупил.

– Ты… Ты, вообще, пьяный. Ты допился… до меня. Лечиться тебе надо…

Алина повернулась к сестре. Она поглядывала и на Андрея. Алина долго мучила сестру взглядом, улыбаясь одним уголком рта.

– Чего ты улыбаешься?– тихо спросил Андрей, осторожно взяв её за локоть.

– А?

– К чему это?

– Уйди. Ты слишком много знаешь о страданиях, чтобы понять, почему я улыбаюсь…

Она обвела всех взглядом.

– Плевала я на вас всех… сверху.

Дмитрий сказал что-то очень неразборчивое.

– И плюю, и буду плевать,– Алина, словно и не услышала вовсе его слов.– Я только сейчас поняла, как я вас всех обыграла.

Андрей что-то прошептал Насте на ухо.

– Вы обо мне не сплетничайте,– вскрикнула Алина.

– Мы не о тебе,– ответил Андрей.

– Обо мне, обо мне.

Алина пошла поближе к столу взять бокал.

– Выпью-ка я… Устала…

Андрей чуть не подпрыгнул.

– Ты подмигнула.

– В смысле?

– Ты точно подмигнула сейчас.

– Кому?

– Хм… Не важно… Ты подмигнула. Ты посмеялась сейчас надо мной,– он, как от ужаса, закрыл рот рукой.

– Ты с ума сошёл, что ли? Я не…

Она вплотную подошла к Андрею. Что-то вдруг было осознано ими. Они стояли так близко, что их души могли соприкасаться и чувствовать друг друга.

В окно врезалась птица и рухнула вниз. Всё произошло так скоро и неожиданно, что этого, как будто и не было. Слишком быстро летела птица…

Как после разряжения приятной, но чересчур интимной обстановки, Андрей и Алина ощутили и облегчение, и досаду. Они одновременно разошлись в разные углы комнаты.

Первой заговорила Алина:

– Я тебе, Андрей, в конце концов, не девочка какая-нибудь… поэтому вот что тебе сейчас скажу… Ни сейчас, никогда не думай обо мне серьёзно. Даже если я буду очень серьёзно на самом деле выглядеть. Всё, что я тебе здесь до этого говорила, это ложь. Правдой это не может быть ник при каких раскладах. Ты и сам, наверное, чувствовал, что я тебя обманывала. Говори сейчас же, чувствовал или нет. Говори.

– Что именно?

– Я тебе сказала, что.

Молчание…

– Долго я ждать буду? Чувствовал или нет?– Алина почти плакала. Губы её дрожали. Она была близка к самому отчаянному страху.– Ну говори же.

– Да,– сказал Андрей и отвернулся, неловко покраснев за то, что он вынужден был сказать это.

– Вот так,– Алина успокоилась, хотя понимала, что это спокойствие ложное, формальное.– Всё, что хотела, я сказала…

Она взяла сестру за руку и пошла с ней к двери. Настя подчинялась так же. Как и тогда, когда только входила в квартиру.

– Настя, счастливо,– по-райски улыбнувшись, сказал Андрей.– Счастливо, девочки.

– Иди к выходу,– сказа Алина сестре, а сама приостановилась в прихожей.– Она завтра же тебе даст коленкой под зад!

Алина прокричала, через плечо посмотрев на Андрея.

– Сейчас… Сейчас…– хозяин, спотыкаясь, спешил закрыть за ними дверь.

Друзья выпивали до двух часов ночи. Появление девушек даже облегчило их общение: так горькое лекарство избавляет от болезни, и приходит долгожданное избавление и от противного препарата, и от хвори.

Хозяин уснул раньше всех. Его уложили на диване. Мелюков уснул чуть позже. Он лежал на полу. Андрей и Дмитрий долго смотрели друг другу в глаза, не начиная беседу, как будто атмосфера и окружение унижали то, о чём им предстояло поговорить.

Они вместе вышли из подъезда и вместе почувствовали прелесть хмельного майского воздуха. Тишина была такая глубокая, что от одной этой тишины можно было до невозможности испугаться и сойти с ума.

Звёзды, как отверстия в небе, смотрелись ущербно и неуместно. Что-то странное и роковое надвигалось на город, на весь мир, и лучше бы небо было бы покрыто простынью чёрных туч. Андрей и Дмитрий пошли по домам в разные стороны. Ночь уже закончилась, утро ещё не наступило.

## Глава 5. Сын и муж-сирота

В три часа ночи Андрей зашёл в подъезд своего дома. Он жил в квартире на девятом этаже, но не захотел поехать на лифте. Андрей медленно, иногда на мгновение останавливаясь, поднимался по ступенькам.

Он думал о Дмитрии.

«Я хоть и далёк от настоящих мыслей об этом… Но всё же, как же грех может соблазнительно выглядеть… Или Дима этого и добивался? Ничего не понимаю… Ничего… Он бывает то весёлым, то грустным… Причём не угадаешь, когда его настроение изменится… Случайно меняется? Не думаю… Значит, грех то сильно его угнетает, то слабо… Но он всегда над ним летает. Странно… А ведь он выглядит, как подлец… который разочаровался в подлости… и в своей и в общей… И он… Да!.. Он растерял её. Он уже не уверен в своих силах…»

Андрей постучал в дверь. В квартире послышались шаги. Его отец, Кирилл Егорович Яськов, бывший в то время в отпуске, крепкий мужчина среднего роста, с заспанными глазами отворил дверь и притворно улыбнулся. Он был недоволен и опустошён. Его обычно смуглое лицо смотрелось болезненно-жёлтым.

При виде отца Андрей ощутил необходимость страдания, как будто на нём была вина, что ранее его мучения тревожили сердце гораздо меньше, чем сердце родителя. Сын как-то нехотя предавался терзаниям. Про себя он называл это насилием страдания.

Андрей прошёл в свою спальню, наверняка зная, что отец через какое-то время зайдёт к нему.

Чуть более года назад от сердечного приступа умерла его мать Смерть Ольги Николаевны навсегда переиначила душу сына.

В день трагедии, едва узнав о случившемся, Андрей в неизъяснимом даже для него самого порыве первым делом побежал домой к Дмитрию. Впоследствии он много думал о том, что произошло. Порой ему казалось, что он полетел к Дмитрию, как к самому страшному врагу, храня в душе пугающую надежду. Здесь было что-то библейское. «Возлюбить» врага Андрей не хотел. Он думал, что Дмитрий его полюбит, а, главное, поймёт в минуту тяжелейшего горя и в эйфории от только что приобретённой благодати пожалеет его. Он мечтал о широкости его души. А есть и такая вероятность, что Андрей в том числе решился её испытать и прозреть.

В первые минуты он не погружался в отчаяние, зная, что самая сильная боль ещё впереди. Андрей даже вдруг обрадовался этому. Он застал Дмитрия во дворе его дома.

Горячее дыхание Яськова обжигало воздух. Он не мог сначала говорить. Жестом попросил дать время, чтобы отдышаться. Дмитрий мистически улыбнулся. По небу летала таинственность. Андрей держался за сердце.


Отдышавшись, он сказал:

– Умерла.

– Матушка?

– Да.

– Ну я так и понял.

Андрей заглядывал ему в глаза, как в душу:

– И ты ничего мне не скажешь?

– А что ты хочешь услышать?

– Даже сейчас ничего не скажешь?

– Ничего.

Дмитрий глядел по сторонам, избегая взгляда Яськова. Прождав полминуты, Андрей схватил его за руку:

– Можно раскаяться через год, через полвечности, через вечность, а ты раскаешься через час.

Его голос звучал ласково-пушисто.

У Дмитрия затрясся подбородок:

– Ты меня не понял. Как ты мог меня не понять! Как ты мог мне такое сказать!

Андрей стоял посреди спальни, не находя на чём бы можно было остановить взгляд. Как ты мог мне такое сказать!.. Эти слова до сих пор звучали в его душе и ножом разрезали её пополам.

В комнату осторожно вошёл отец. Яськов отвлёкся от воспоминаний о том разговоре, о том, что именно после беседы с Дмитрий и до самых похорон на него навалились самые чёрные дни в его жизни. Андрей старался угадать настроение родителя. Яськов быстро понял отца. Тот был в каком-то равнодушном отчаянии. Андрей даже мог бы обругать отца, и ничего бы жёсткого от него не услышал. Бывало, что Кирилл Егорович, когда бывал в «равнодушном отчаянии» не обижался на самые несправедливые упрёки сына,– до того у него всё зависело от настроения.

– Андрей, ты любишь какую-нибудь девушку?– спросил он сына.

– А при чём тут это сейчас?

– Нужно, чтобы ты… любил… обязательно…

Кирилл Егорович всегда говорил сыну эти слова на ночь. Он невольно всё делал по расписанию. Например, вечерний распорядок: в семь часов – ужин, в восемь – кофе, телевизор, газеты; в девять – предсонный плач, ещё через полчаса – «ты любишь?»

Посреди ночи мог тоже поплакать. Андрей слышал эти монотонные всхлипывания, и каждый раз беспощадно говорил себе, что отец рыдал не из-за смерти жены, а из-за того, что у него больше нет супруги.

В сознании парня образ матери высветился как образ и мученицы, и мучительницы. Она его терзала каким-то наивным, почти непонятным упрёком.

– Я люблю,– выдавил он.

– Хорошо,– сказал отец и поспешил выйти из комнаты.

Андрей шёл к окну, вдруг покачнувшись от рыдания. Он поборол себя и вскоре перестал плакать. Яськов громко ударил кулаком по подоконнику, и Кирилл Егорович вновь открыл дверь.

– Что это?– сгорбившись, спросил он.

– Ничего,– резко ответил сын.

Он слышал звук горя в голосе отца и изо всех сил пытался не соревноваться, чьё несчастье тяжелее. Андрей стоял спиной к Кириллу Егоровичу.

– Ох, сынок. После всего-то.. ты всегда такой со мной…

– Злой, что ли?– Андрей, повернувшись, слабо улыбнулся.– Или не так?

– Так, наверное. Женился бы то, что ли… И мне полегче бы было.

– Ах, папа, у тебя что сердце нет?.. Какая сейчас свадьба?..

– Зря. Но я не сержусь, я… прощаю. За такие слова… прощаю…

– Сказал я, ну и ладно. Я твоего прощения не принимаю, потому что оно незаслуженное. Я сторонюсь его. Запомни, я жалею, что сказал тебе так, но прощения не прошу.

Отец пожелал спокойной ночи и покинул комнату.

Почти всегда, когда Андрей оставался один, он думал о матери. Свинцовым грузом лежало на его сердце впечатление первых дней после её смерти. Но была страшная для него странность: и подготовку похорон, и отпевание, сами похороны, и поминки он помнил в самых незначительных деталях, он помнил, что какие-то сильные, огненные чувства владели его сердцем, но Андрей не помнил, какие именно. Яськов звал их из глубин памяти, возвращал себя в то чёрное время, и всё равно не мог ощутить, какого свойства было то, что его тогда обуревало.

Спустя месяц после похорон Яськов, как при похмелье, ждал, когда придёт облегчение. Оно наступило одновременно с сознанием духовной близости с Ольгой Николаевной. Она превратилась для него в божество, а это божество привело к «истинному Богу», не тому Богу, в которого он верил до смерти матери. Тот Всевышний был ему важен, но он им не дорожил, а держал его, как будто про запас, «невзначай про запас». Любовь к матери и её святость виделись Яськову таким железным фактом, что он и не предполагал «Божьей несправедливости, Божьего неприсутствия, Божьей ненаграды, Божьего неисхода.»

Теперь, год спустя, Андрей чувствовал, что никогда не был так близок с Ольгой Николаевной, как после её смерти; чувствовал, что, когда она была жива, он не знал даже маленькой части её духовного мира и нравственных принципов, которые ему открылись вслед за похоронами.

Множества икон были расставлены на подоконнике в его спальне, икона матери была поставлена на его сердце. Он молился и ей, и на неё. Андрей зачастую пугался, когда понимал, что он невзначай забыл о происшедшем. В такие моменты он сначала боялся, потом радовался. Яськов без всякой наигранности забывал, что его мать умерла.

В то же время чувство иного блаженства освещало душу Андрея. Ему казалось, что в его сердце поместился весь мир. В каждом наказании он видел испытание, в каждой радости – награду. Время от времени он безжалостно укорял себя за то, что отказался бы от воскрешения матери ради этого ощущения Бога.

«Что я нашёл! Какого Бога я отыскал! Я плачу, и он тоже плачет. Я смеюсь, и он смеётся. Какого Бога!..»– в эйфории думал про себя Андрей. Такие мысли постоянно прерывались скорбью, и душа его не переставала гореть пламенем страстей…

Так происходило в первые полгода после смерти Ольги Николаевны. Затем в его чувствах начали появляться перемены. Андрей стал более ясно понимать, что вокруг него совершается, но он не мог долго останавливаться на осознании какого-либо события. Едва Яськов начинал веселиться, как тут же ощущал потребность переключаться на что-то грустное; едва воскресало желание сблизиться с кем-то, как сразу оно заглушалось стремление к одиночеству. Он не мог привыкнуть к нормальному восприятию чувств и мыслей, его душа не могла долго смотреть на происходившее и невольно щурилась, как нам приходится щуриться, когда мы вдруг посреди ночи включаем в комнате свет и машинально закрываем ещё непривыкшие к свету глаза. Так и Андрей постепенно отвыкал от горя.

Чем больше проходило времени с момента похорон, тем отчётливее Яськов сознавал в себе силу, которой он не всегда мог найти применение в жизни, и в такие минуты начинал молиться полубезумно и самозабвенно. Иногда просил и о своём спасении, и о спасении своих врагов, но, в основном, о небесном покое матери. Андрей чувствовал, что его душа, словно не вмещалась в ту форму бытия, в которой она существовала. Плюс к этому он ещё и корил себя за то, что миру было слишком много его самого: все его влечения виделись ему неуместными и избыточными,– то перехваливал кого-нибудь, то недонаказывал; то чересчур часто ругал, то чересчур редко ласкал.

Вместе с этим Яськов безошибочно осознавал, что его душа возносилась к каким-то неведомым высотам. Они его и манили, и тяготили. Он корил себя за торжество над Кириллом Егоровичем. Насколько резко нравственно возносился Яськов, настолько быстро падал духовно его отец, как будто грязь других людей могла очищать сердце Андрея.

С новой высоты мировосприятия он видел, что несмотря на приятную непривычность чувств и мыслей, какая-то часть его души атрофировалась. К примеру, он перестал удивляться так, как удивлялся ранее. Яськову говорили какую-нибудь поразительную новость, он тут же сыпал междометьями, а во взгляде – штиль. Будет тот же самый эффект, если инвалиду, не чувствующему ног, ударить молотком по колену, то он станет мучиться от увиденного ужаса, не мучаясь от причинённой ему боли. Поэт мог бы с другой точки зрения взглянуть и написать более живописную, лирическую, пусть и не столь правдивую, картину: если дунуть на только что потухнувший костёр, то пламя огонька на миг снова вспыхнет, пусть и с меньшей силой. Но это не воскрешение. Это агония.

Ранней осенью 2013 года Алина Искупникова начала так относиться к Андрею, как не относилась никогда за всё время их шестилетнего знакомства. Они дружили ещё до поступления в университет, где учились в одной группе. Но ни разу до смерти Ольги Николаевны Алина не позволяла себе ни горячх слов, ни горячих взглядов по адресу Яськова.

Их тёплые отношения сохранялись до той поры, пока Искупникова не познакомила Андрея с Настей. Это случилось в конце ноября.

Зачем она их сблизила, Яськов так до конца и не разгадал, однако, ясно сознавая жестокое соперничество между сёстрами. Плюс к этому он чётко видел то, что Алина стала ему навязчиво грубить и выдумывала всякие гнусности про него, распуская их за его спиной.

Больней всего ему запомнился случайно подслушанный разговор Искупниковой с Дмитрием. Они стояли в университетской курилке, а Андрей очутился за углом.

– Видишь, как я страдаю?– спросила она Дмитрия.

– Нет.

– А ведь ни за что…

– К чему всё это?..

– Пусть и он ни за что пострадает.

С Яськовым же она была по-прежнему обходительна. Андрею маниакально казалось, что Алина делала всё, чтобы своими выходками его не унизить. Таким образом, Андрей не должен был ощущать неловкости в её присутствии.

В своём влечении к Насте Яськов нащупывал что-то вроде бесовства. Он с ней мог общаться с какой-то обновлённой раскрепощённостью, но его всё равно к ней не тянуло, и Яськов, как полоумный, злился из-за этого на себя, чувствую на сердце груз вины. Более того, Андрея тошнило от какой-то неизъяснимой пошлости, им ощущаемой, когда он находился рядом с Настей. Порой чем милей она выглядела, тем противней ему становилось. Он угадывал что-то тёмное на дне её души и брезговал погружаться до этих глубин, как мы брезгуем, допив почти всю чашку чая, допивать ещё и осадки.

После новогодней вечеринки, где Настя была чересчур ласкова с сестрой, Яськов вновь стал тянуться к Алине, особенно в самый тяжкие для себя минуты. Обходя стороной его «поиск ближнего», Андрей догадывался о жесточайшем соперничестве между сёстрами. В жару этой напряжённости Яськов видел, как вдвойне начинала страдать Алина, и тоже страдал за неё, за «ближнего»,– мучительнейшее из страданий.

Но все терзания так и не смыли с его души порок, от которого он мучился ещё до смерти матери,– гордость любви. «Всё из-за гордости. Всё из-за неё… Проклятая гордость… Я должен уязвить её. Тогда мне легче будет начать с Алиной…»– его мнительность формировала самое беспокойное отвращение к чувствам к Алине, которыми он, порой невольно, дорожил.

Алина же и не скрывала, что мучилась от изменившегося поведения. На первый взгляд казалось, что она даже искала страданий. Но это была не жажда терзания, а жажда раскаяния. Как правило, сначала хотят согрешить, а потом просить прощения. У Искупниковой было наоборот. Она так желала раскаяться, что на один день, 14 февраля, она возненавидела Яськова и согрешила с другим. Люди такого сорта все без исключения так сильно хотят раскаяться, что даже готовы согрешить.

Ранней весной Андрей решил почаще встречаться с Настей, чтобы меньше думать и страдать из-за Искупниковой. Но и тогда Алина казалась ему какой-то неземной душой, отчего он даже стал бояться с ней заговаривать. Видя это, Искупникова в насмешку то ли над ним, то ли над сестрой, целовала Андрея в щёку без всякого дружеского оттенка во взгляде. Возможно, так целовала Клеопатра. Чувствуя реальную близость с Алиной, Андрей видел в ней божество,– так с земли кажется, что ярче горит звезда не та, которая больше по размеру, а та, которая ближе к нам.

«Я её люблю за то, что она меня полюбила»– так мог себе говорить Андрей, но не смел.

Он до того, был благодарен Алине, что сознательно старался выглядеть несчастным рядом с Настей, чтобы не делать Искупниковой больно. Яськов даже выдумывал себе грех: он якобы был повинен в столь внимательном к нему отношении со стороны Алины. Иногда ему снилось, как он просил её быть к нему злее и грубее, чтобы он не так сильно переживал.

Доходило до того, что Яськову рисовалась картина его превосходства над Алиной. Она ему даже стала казаться ниже ростом.

Андрей заговаривал с ней на новые для них темы, не касавшиеся учёбы и друзей. Он много её спрашивал.

Когда Искупникова сомневалась, как лучше ответить, он тоже якобы начинал сомневаться в своих первоначальных взглядах. Они, сами того не замечая, как будто играли друг с другом в поддавки, горя желанием уязвить себя, не уязвив собеседника; на деле получалось, что унижали себя, унижая и «ближнего».

Как-то в апреле Алина наткнулась на Яськова, гулявшего с Настей.

– Мы уже расходимся, – сказал он, вдруг приняв оскорблённый вид.

– Да?– переспросила Настя.– А ,ну да Как хочешь!

Она быстро пошла прочь.

– Такая резкая,– повернулся к Алине Яськов.

– Что сегодня с ней?

– Не знаю.

Яськов махнул рукой, давай понять, что не желал распространяться, и, не простившись, оставил Алину среди слонявшихся по улице зевак.

Яркая радость Искупниковой заменилась чёрным бешенством, когда она пришла домой и обдумала произошедшее. Впервые Андрею не удалось её обмануть. Впервые кто-то из них разгадал другого.

А Яськов, вернувшись домой, не радовался и не огорчался. Он уже привык к движениям души Алины, как привыкают к своим успехам и неудачам, доброте и злобе.

Как и всегда, поток его мыслей об Искупниковой прерывался страданиями о матери. Но теперь было по-иному. Чувство к Алине заглушало его скорбь. Он старался поглядеть на себя со стороны, отчего погружался в ужас. Андрей Яськов ненавидел Андрея Яськова так, что был готов застрелиться. Он на миг даже хотел бы стать Дмитрием; то ли от того, что не мог совершить грех; то ли от того, что про грех забыть не мог. Но эти мечты не искажали реальность. Яськов видел свою боль, но она его не терзала. Он мучился уже не от боли, а лишь от её созерцания.

Глава 6. В изгнании

В том возрасте, когда девушки в страстном томлении перестают спать по ночам, часами смотрят на фотографии полюбившихся юношей, начинают красить губки розовой помадой, пятнадцать раз меняют дату рождения на своей странице «В контакте», чтобы парни их поздравляли постоянно, без повода громко смеются, проходя мимо одноклассников. Алина, как будто заранее устала от жизни и порой умышленно, порой невольно с прохладой во взгляде посматривала на молодых людей.

У всех её знакомых появлялось впечатление, словно она их презирала до того, что ни с кем не хотела вступать в близкие отношения. Искупникова не избегала шумных, пышных вечеринок, но в какой-то момент стала вести себя там до странности грубо, а зачастую даже вовсе не удосуживаясь грубить.

Поведение её обрело стандартные формы. Обстоятельства на вечеринках всегда сводили её с каким-нибудь парнем. Он ей льстил, ласкал взглядом, трогал за руку, а она молчала или резко отвечала, и в, самом деле, искренне его призирая. Этот неудачник уходил, вскоре приходил другой молодой человек, и с ним Искупникова вела себя точно так же, ненавидя его, как будто по инерции.

Никто не думал, что Алину стесняло шумное общество друзей. Все видели, что была иная причина, по которой она имела множество знакомых парней, не имевших с её друзьями общих интересов и взглядов. Мало кто из её близких ведал, что это были за люди. Догадки строились разные, но вслух никто не говорил о своих предположениях, боясь ошибиться.

Все друзья Алины полагали, что причина одна, в то время, как причин было несколько. Самое страшное могло бы прозвучать по её адресу, если бы она была из бедной семьи. Искупниковы жили богато, и гнуснейшие из обвинений даже не начинали созревать в умах её близких людей.

Магдалинская страсть её души была стихией, порывом, поэзией блуда. Искупникова и сама видела что-то бунтарское в своём поведении. Она с удивлением наблюдала, что все знакомые парни уважали её до подобострастия, до мужского самозабвения, и никто из них ни одним пошлым словом о ней не отозвался. Кто знает, может, и были на то основания.

Яськов – единственный, к кому она временами теплела. Многие, в том числе некоторые из её тайных знакомых, которым она рассказывала о нём, поражались и посмеивались. Андрей принимал её поведение с исключительным смирением. Он даже не гордился таким её отношением, чем ужасно бесил всех общих с ней знакомых.

Бывали случаи, после которых Алина вдруг начинала сердиться, краснеть, материться и почти драться с Андреем, хотя тот никогда не ввязывался в прения с ней, отчего она его ещё сильней его била ладонью по голове, а Яськов ещё более слабел душой.

«В любви, как в злобе, верь Тамара, я неизменен и велик»– писал поэт. Очень типичное поведение всех страстных людей. Они начинают любить и не могут остановиться до тех пор, пока не устанут; начинают злиться, и тоже до тех пор, пока не утомятся.

С Алиной было иначе. Если брать только её отношения с Яськовым, то она была велика лишь в злобе. Её чувство любви к нему пряталось за чем-то нежным, почти бесстрастным, почти оберегающим. После вспышек такой ласковости наступал порыв злобы, уничтожающий любовь заодно с презрением и превращающийся в огненную, беспощадную, самоубийственную ненависть.

Как раз такая ненависть и опустилась на сердце Искупниковой в апреле 2014 года, когда она возвращалась из университета. Она жила с родителями в большом доме довольно далеко от того района, где находился особняк Романа.

Жарким апрельским днём в задумчивой озлобленности Искупникова шла по улице, когда услышала крики и ругательства. На перекрёстке метров за сто от дома родителей стояла толпа подростков.

– Не твоего ума дело!.. – Ой, отстань ты от меня!..

– Да пожалуйста!

– Хватит орать на всю улицу.

– Да мне плевать на всех. И на тебя.

– Ну давайте ещё подерёмся!

Они о чём-то надрывно спорили и толкались. Искупникова быстро просквозила мимо подростков. Те только мигом взглянули на неё и продолжили своё дело.

Алина ещё сильней задумалась и не сразу поняла, что подошла к дому и что именно оттуда слышался оживлённый, страстный разговор двух мужчин.

Алина тихо отворила калитку и вошла во двор. На ней было лёгкое зелёное платье, одного цвета с изумрудной лужайкой перед кирпичным домом. Справа от него располагался большой бассейн.

Искупникова от удивления разомкнула алые губки и даже остановилась на мгновение, как будто спрашивая разрешения войти.

Спиной к дочери в кресле сидел, покуривая трубку, отец. Напротив него, наблюдая за Алиной, расположился мужчина средних лет со стаканом виски в руке. Оба были в шёлковых халатах.

Судя по голосу отец прилично выпил:

– Я тебе скажу… Ерунда это всё.

– Ну, может быть, и не ерунда,– ответил его сосед и сдерживал улыбку, следя за подкрадывавшейся сзади к отцу Искупниковой.

– Я всё… Я с ней всё… Я с ней вообще сейчас не общаюсь. Она мне, вон, только по паспорту дочь теперь. Как она живёт? Другие пашут, как лошади на работе, сутками пашут, а она, как королева. Какая она мне доченька теперь?.. Всё, не хочу… Я вот ей даю на морковку, чтоб с голоду не умерла и всё… Не хочу…

– Разве так можно?

– Только так и нужно…

– Всё ж дочь,– мужчина, тоже весьма хмельной, продолжал еле заметно ухмыляться.

В это время в бассейне плескались две голые девицы лет двадцати. Обе блондинки, обе звонко о чём-то своём хихикали.

– Ну и что?.. Какая дочь! Что за дочь! Не хочу… всё… Надоело. Вот придёт, сейчас точно решил, выкину ей в лицо все тряпки и пусть гуляет, чтоб глаза мои не видели… Всё, не хочу! Всё!..

–Ты что тут устроил?– Алина схватила его за ухо так сильно, что отец вскрикнул, как баба.

– Доченька,– отец, раскрасневшийся от алкоголя, сладко заулыбался и повернул лицо к Алине.

– Ты, что, вообще сдурел?

– Милая,– он потянул к ней загорелые руки.

– Как хоть ты…

– Помню,– отец с прежней улыбкой повернулся лицом к другу,– маленькая совсем была, ножками брыкается. А сейчас глянь какая принцесса!

– Какая я тебе принцесса?– Искупникова начала его бить по спине.

– Не кричи, доченька. Помню,– он снова повернулся к гостю,– маленькая, как куколка была, ножками брыкается.

– Фу…

– Дай я тебя поцелую…

– Фу, отстань…

Алина тяжко вздохнула и провела ладонью по лицу, как будто смахивая паутину ужаса.

– Какая красивая, а?

– Где мама?

– Малюсенькая совсем была, помню… Ножками топ-топ по полу, маленькая.

Искупникова дала ему пощёчину и пошла к дому. Когда проходила мимо бассейна, её остановила одна из девиц. Она вылезала из воды вслед за подругой.

– Куда же ты милая?– хохоча спросила гостья, поправляя волосы.

– Отстань.

– Почему так грубо?

– Пошла вон!

Алина толкнула её в грудь, и девица, визжа, вновь очутилась в воде. Отец, цокнув языком, с видом мудрейшего из священников выпил стакан виски и опять закурил.

Искупникова ощутила новую злобу: эта злоба была не без цели. Убегая то ли от неё, то ли от той сцены, которая была позади, Алина влетела в дом. В прихожей на стуле сидела её мать, раскрасневшаяся и в слезах.

– Алина!..

– Ах, мамочка!

Искупникова села на колени к матери и, целуя, обняла её за шею.

– Мамочка… Как же это?

– Не знаю, деточка, не знаю…

– Что же делать?

– А ничего не поделаешь…,– вздохнула мать и, словно ей от этого стало тяжелее.– Тихо… Дай отдышаться.

– Тебе плохо?

– Нет, всё нормально…

– Слава Богу.

Алина поправила воротник халата, висевшего на матери, как будто этим её хотела успокоить.

– Что же дальше будет?

– А ты чего хочешь?– мать с какой-то решительностью высморкнулась в платок.

– Как?.. В смысле? Я не поняла?

– Может, и я тебя пока не понимаю?

– Я говорю о том… что с отцом-то? Что с вами? Как ты со всем этим сейчас живёшь?

– А что я могу поделать, Алиночка?– мать поднесла платок к глазам и заплакала.

– Ах, мама, как можешь себя так вести!– Алина вскочила с колен матери и на два метра отшатнулась назад.– Как ты можешь теперь со всем этим жить! Как ты дальше мне в глаза смотреть будешь?

– А что ты предлагаешь?

– Да выгони ты их всех в шею отсюда… Чего ты терпишь?… Ты же жена! Ты – мать! Как я могу смотреть на это, я же дочь твоя!

– Выгнать?.. Не могу…

– Ах, Господи, да что же это?– Искупникова закружилась по прихожей, хватаясь за голову.– Мне, что ли, ты предлагаешь их выгнать?

– Нет, нет. Не связывайся,– мать испугалась, причём опасаясь своего этого состояния.– Не нужно…

– Смотреть на всё это?

Алина схватила мать за руки.

– Ну чего же ты молчишь, мама?.. Действуй!

– Не могу.

– Всё, не могу больше, ухожу отсюда,– Алина опять закружиалсь, и если бы нашла уже упакованный чемодан со своими вещами у себя перед носом, то тотчас убежала бы из дома.– Есть на свете покой или нет?..

– Алина, успокойся.

– Я убегу. Убегу из дома.

– Да… Так, наверное, будет лучше. Нечего делать в этом… доме.

– Вот и хорошо, мама. Браво,– Искупникова захлопала в ладоши; её лицо выглядело портретом сильнейшей в мире злобы.– Конечно, этого я от тебя и хотела…

– Поскорее бы всё закончилось.

– Ты, что, и в самом деле меня вот так отпускаешь? Я не верю.

– Клянусь, дочка… Что делать?

– Да как ты можешь!

– Что ж ты кричишь на меня? Я же дала тебе… свободу.

– Мама, опомнись, какую свободу ты мне дала! О чём ты? Да если б мне надо было, я бы у тебя и не спрашивала, ты же меня знаешь… Я бы и без тебя ушла…

Алина на минуту выбежала во двор и, не видя ничего перед собой, тяжело дышала. Взгляд её стремился куда-то вдаль, куда-то в вечность. Мать украдкой вышла за ней и посмотрела на мужа и на девиц. Супруг пил, путаны сидела на стульях закинув одну ногу за другую и покуривая сигареты.

Мать Алины вернулась домой и ждала дочь.

Искупникова, отдышавшись, вновь подошла к матери. Та тут же закинула левую ногу за правую и исподлобья начала глядеть в глаза дочери.

– Я пойду наверх, соберу вещи, так надо, ты же знаешь,– слабым голосом проговорила Алина.

– Послушай меня,– мать медленно выдохнула из души какое-то едкое презрение, как из груди выдыхают табачный дым. Впрочем, и из груди она тоже что-то кокетливо выдохнула, как будто тот самый табачный дым.– Поговори-ка с отцом.

– Не могу,– Алина уже подходила к лестнице и вдруг остановилась, словно опомнившись.– Не поняла, о чём мне с ним поговорить. Разве не ты с ним должна поговорить, мама? Ты не собираешься говорить?

Мать захихикала и замахала на дочь руками:

– Не о том, не о том, дурочка. О новом поговрить…

– О чём новом?

– Ох, не так… Как же это?

– Да как есть давай.

– Что ж… Ну ты поговори с ним… А то вон видишь и девоньки эти тоже…

– Что тоже?..

– Они, что, виноваты? Ты поговори с отцом. Если уж на то пошло…

– О чём поговорить? При чём тут эти девчата?..

– Пусть он с ними и… кувыркается.

– Мама, что с тобой? Очнись ты, наконец! Что это-то значит?

– Ах, Алина, ну я же дала тебе помогла!..

Мать всерьез разозлилась и вскочила со стула, по-настоящему трясясь от гнева и досады.

– Я чего-то не понимаю?

– Ты!…– мать надрывно вскрикнула. – Нет, прости меня. Я не буду кричать. Ты, что, действительно, не понимашь? Как так?

– Нет,– Алина выкатила нижнюю губку и виновато пожала плечиками.

– Ну смотри… Я – тебе, а ты… а ты мне!– она вновь вскрикнула.

– Ах, мама,– Алина в ужасе прикрыла ладонью рот.– А ты ещё и опередила, получается… Стоп! Вот это уже перебор… А теперь ты хочешь, чтобы я вас развела. Да тут и разводить некого!..

Алина, заревев, побежала вверх по лестнице.

Через пять минут она тащила за собой по двору тяжелый серый чемодан, набитый её вещами. Он был плохо закрыт и предательски распахнулся; из него вывалились на газон джинсы, футболки, колготки…

Всхлипывая, Искупникова, как будто с беспричинной злостью, монотонно складывала их обратно. Девицы смеялись. Смеялся, в пьяной сне, и её отец. У его друга началась истерика. Алина нарочно ещё медленнее, чем прежде, шла к калитке. В какой-то момент ей показалось, что она вовсе раздумала уходить…

В тот же день Искупникова поселилась у брата. С тех пор в доме родителей она не бывала. Поначалу жена Романа её уговаривала хотя бы изредка навещать их, но Алина лишь загадочно улыбалась ей в ответ, и Оксана, начиная бояться, тоже улыбалась в лицо Искупниковой.

Брат нарочно не говорил с сестрой о родителях, не очень талантливо пытаясь её забавить выдуманными историями про разругавшихся родителей. Алина ему отвечала, что он не знал всей правды. Брат надменно пожимал плечами и уходил к себе в спальню.

По вечерам Алина раздражалась и кричала, что никогда больше не заговорит ни о матери, ни об отце, поспешно одевалась и куда-то уходила, после чего возвращалась либо в полночь, либо рано утром.

До конца апреля она несколько раз бывала рядом с домом родителей. Алина брала такси и одна подъезжала на родную улицу, затем отпускала водителя восвояси. Она подолгу, часа по два, стояла напротив окон дома, потом прохаживалась по улице, потом опять возвращалась к милой калитке…

Искупникова приезжала к брату, когда все уже спали. Она тихо прокрадывалась в свою комнату и ещё час не могла уснуть, мечтая, ругаясь, злясь и о чём-то по-доброму вспоминая. Это были самые красочные и в то же время самые болезненные мгновения в том апреле.

Случалось так, что Искупникова приезжала к дому родителей два вечера подряд, и впечатление о прошлом вечере всегда звонче отзывалось в её душе, чем те чувства, которые её бередили во время нового визита. Алина стояла перед калиткой, положив руки на грудь. Искупникова не знала, что или кто именно были виноваты в том, что ей была так жаль саму себя,– молчаливые звёзды или ругавшиеся родители, ласковая луна или невольно скрывающий жестокость брат,– но она точно знала, что что-то или кто-то в этом непременно виноват. Алина хотела, чтобы всё складывалось по-иному. Ей желалось быть самой во всём виноватой, но она чувствовала, что это не так.

Искупникова с ядовитой болью глядела на окна и силилась не плакать. Ей всё равно чувствовалось, что она, словно убегая от выдуманной тени совести, не имела права ступать на родной, изумрудный газон или подойти к любимому бассейну: так хозяин дома после долгого и вынужденного отсутствия, которого он не желал, ощущает себя в своём жилище гораздо более чужим человеком, чем самый далёкий гость.

## Глава 7. Грязные страсти в семье Романа

После переезда Алины к брату первые дни в доме всё шло благополучно и семейно. Все даже с избытком уважительно говорили друг о друге, перебарщивая с комплиментами и надоедая, в том числе, самим себе.

На третьей неделе случился так и не завершившийся семейный кризис, в котором и Алина, и Оксана, обвиняли Романа, хотя были правы лишь отчасти. Искупников же казнил себя безбожно и не перекидывал грех за разгоравшиеся ссоры на дам, несмотря на то, что ругался с ними допьяна.

Ему иногда казалось, что он был близок к тому, чтобы убить, по крайней мере, одну из них. Но в то же время чувствовал, что эта близость мнимая и, в конце концов, перестал в неё верить.

Одной из удивительных черт его характера было то, что, чем Роман жёстче вёл себя с бандитами, тем он становился мягче с родными. Порой случалось наоборот, но весьма редко.

Когда Роман ложился спать и размышлял о себе в кровати, он всегда ощущал над собой призрак страха за своё поведение с родными. Хотя с ним ещё такого не случалось, но Искупников понимал, что были такие предательства, которые он бы не смог простить никому. Эта мысль его и ужасала, и возбуждала. Если бы святоша предал бы самого подлого на Земле человека, Роман этого бы не простил и точно убил бы согрешившего праведника,– эти убивают не от пустоты сердца, а от полноты души.

Перелом начал ощущаться после свадьбы, а, быть может, после тех обстоятельств, которые стали притоком женитьбы; тот перелом, котрый и привёл к «полноте души».

Оксана оказалось первой женщиной, ему нравившейся, когда он был и трезвым, и пьяным. В первые дни после знакомства Роман вёл себя с ней осторожно, деликатно, что очень злило будущую супругу и впервые дало ей почувствовать безбрежную гордость, на которую она была способна. В их отношениях многое было впервые… (Лишение девственности в опрелённом роде).

Оксана сердилась из-за того, что многие замечали её недовольство Романом. Потому она, словно куда-то торопясь, всё время спрашивала Искупникова о свадьбе, желая побыстрее выйти замуж, дабы не подумали, что в ней горит стремление ему отомстить.

Догадываясь, что Искупников вот-вот должен был ей сделать предложение, Оксана подослала к нему цыганку, объяснив ей, что надо говорить и каким образом себя вести.

Дело обстояло так:

Искупников шёл по центральному рынку города и вдруг его кто-то начал дёргать за рукав.

– Постой,– с акцентом крикнула цыганка.

– Пошла…

– Не спеши… Куда торопишься? Не уйдёт никуда твоя невеста.

– По руке гадать будешь?

– Мне гадать не нужно.

– Что дальше-то?– Роман остановился, но на цыганку не смотрел, словно надеясь, что она чего-то не поймёт.

– Любит она тебя… Даже завидую… Такая любовь.

– Врёшь?– крикнул Роман, со всей силы тряся её за плечи, а сам улабался, как ангел.

– Нет.

– Это ты нарочно… Чтобы меня отвлечь.

– Как ты мне улыбаешься! Уж если мне так улыбаешься…– цыганка захохотала, как-то странно прищурившись. Так необычно иногда щурятся те, кто хотят, чтобы другие поймали их на лжи.

Искупников засмеялся, оттолкнул цыганку и побежал…

В тот вечер он несколько раз принял холодный душ, выкурил пачку сигарет. Затем уехал с друзьями в ресторан. Там Искупников как-то невзначай напился, невзначай ударил кулаком по столу, невзначай разбил графин с водкой, невзначай совратил официантку в подсобке, невзначай уснул в туалете и на следующее утро невзначай сделал Оксане предложение.

В первое время после свадьбы он практически не разговаривал с женой, обходя обсуждение всех важных вопросов, за исключением одного пункта. Искупников постоянно беседовал с супругой о верности, словно смущаясь этого и чего-то стыдясь.

Он несколько раз на её глазах по-бабьи флиртовал с одной старой знакомой. К удивлению этой подруги, Роман разговаривал с ней так, как разговаривают с любовницами в горячей постели после известных гимнастических этюдов.

С каким-то страшным упоением Роман пытался уверить жену в том, что он ей изменял. Настолько сильно Искупников хотел, чтобы у неё не было мучений совести при попытке уйти от него. Своей изменой Роман хотел спровоцировать жену на то, чтобы она сама ему изменила.

В продолжении этих интриг начались театрально-мученические нежности. Это происходило много раз и по одному и тому же сценарию.

Поднимался занавес.

– Ах, Боже, Оксана, как я виноват перед тобой!– говорил Роман.

– Нет, милый, это я перед тобой виновата,– говорила Оксана.

– Нет, это я перед тобой виноват,– говорил Роман.

– Нет, это я перед тобой виновата,– говорила Оксана.

– Ах, ты даже не представляешь, как я виноват перед тобой.

– Нет, милый, это ты не представляешь, как я перед тобой виновата.

– Оксана, ты даже не понимаешь, как я перед тобой виноват.

– Дорогой, ты даже не ощущаешь, как я перед тобой виновата.

– Ох, что же я натворил!

– Ах, что же я натворила!

– Я вижу, как ты обижена на меня!

– Ничего теперь не поделаешь… Я так тебя обидела!

– Проклятая любовь!

– Проклятая любовь!

– Остаётся терпеть мне…

– Буду терпеть…

Они обнимались, целовались друг друга в лоб, щекотали друг другу подмышки и поочерёдно садились друг другу на колени со звериной злостью в глазах и с искажёнными от негодования лицами.

Занавес опускался.

Вскоре неожиданно для обоих они уверили себя, что любили друг друга беззаветно и чисто. Оксана, трепеща, молилась перед сном. Роман, когда ложился спать, по-особенному чувствовал, что она его любила, и, как будто перестал её уважать из-за этого.

После рождения детей Искупников много времени с ними проводил лишь в первые месяцы. Только сразу после появления на свет и мальчик, и девочка волновали его. Затем он от них отдалялся, к удивлению своему не коря себя за это. Жена любила детей так же, как и мужа,– с раздражительной сдержанностью.

Когда девочке исполнился год, между Романом и Оксаной начались ссоры. Они вспоминали свежесть совместной жизни и пользовались старыми методами:

– Ах, Боже, Оксана, как я виноват перед тобой!– говорил Роман.

– Нет, милый, это я перед тобой виновата,– говорила Оксана.

– Нет, это я перед тобой виноват,– говорил Роман.

– Нет, это я перед тобой виновата,– говорила Оксана.

– Ах, ты даже не представляешь, как я виноват перед тобой.

– Нет, милый, это ты не представляешь, как я перед тобой виновата.

– Оксана, ты даже не понимаешь, как я перед тобой виноват.

– Дорогой, ты даже не ощущаешь, как я перед тобой виновата.

– Ох, что же я натворил!

– Ах, что же я натворила!

– Я вижу, как ты обижена на меня!

– Ничего теперь не поделаешь… Я так тебя обидела!

– Проклятая любовь!

– Проклятая любовь!

– Остаётся терпеть мне…

– Буду терпеть…

Но теперь всё это произносилось без оттенка ласковости, а надрывно, громко, с угрожающим размахиванием рук. Уже не садились друг другу на колени, а бросали друг в друга предметы: Роман – тарелки: (Оксана уворачивалась). Оксана – подушки (Роман уворачивался).

Между любовником и любовницей ссоры проходят с оттенком осторожной дерзости. Между супругами они продолжаются гораздо дольше и почти всегда повторяются на следующий день, но уже с меньшей озлобленностью.

Понимая, что конфликтов не было чересчур давно, Роман звонил родителям, чтобы они присмотрели за детьми, пока он будет ругаться с Оксаной. В такие моменты Искупниковы кричали с тем животным остервенением, которое испытывают лишь в отношении родственников.

Между любовником и любовницей может произойти разрыв, после чего они начинают ненавидеть друг друга, как если бы они ненавидели самих себя; так ненавидеть можно или самого себя, или своего самого страшного врага. Странность, которую лучше не понимать.

Роман и Оксана презирали друг друга, как враги и любовники, а ругались, как супруги.

В ту ночь, когда Алина так неожиданно посетила мальчишник, они чувствовали, что близился большой скандал. На это было две причины:

1) довольно давно в семье не ссорились;

2) Искупниковы в последние дни чересчур зарядились провокационной агрессией сестры Романа.

Оксана зашла в их спальню. Искупников смотрел телевизор, развалившись в кровати. Жена расчёсывала только что вымытые волосы, которые после горячей ванны стали ещё объёмнее и насыщенно-чернее.

– Дети спят?– спросил муж.

Оксана, брезгливо бросив расчёску на кровать и чуть не попав ею в Романа, цокнула языком и воскликнула:

– Что ж им ещё делать!

– Точно спят?

– Точно…– Искупникова, как бы одумавшись, поправила воротник красного шёлкового халата, прикрыв высокую влажную грудь.

– Хорошо.

Непосредственно перед бурей они вели себя с вычурной, формальной уверенностью: ни он, ни она не были убеждены в том, что дети спали,– супруги об этом не говорили вслух, а, значит, этого и на самом деле, как будто не было.

– А если бы не спали, тебя бы это тревожили?– Оксана наклонила голову и исподлобья взглянула на Романа.

– Тебя это в первую очередь должно волновать. Ведь это ты сказала, что надо завести, детей а то, мне…

– Ну. Ну что… что тебе?

– Гм… А то семья развалится.

– Так я и сказала?– Оксана с полуулыбкой-полуухмылкой на лице скрестила на груди руки. Зло посмотрев на неё, Роман встал с кровати.

– Ну… Я точно не помню…

– Какой же ты… Ну давай! Чего ты себя сдерживаешь? Ну же! Злись, разгоняйся. Давай! Будь злым, чтобы мне было не так сложно тебя презирать!– Искупникова плюнула эти слова в глаза мужу и, отвернувшись, пошла к окну.

Она оперлась руками на подоконник. Уличные фонари, как мёртвые глаза ночи, бездушно смотрели в лицо Оксаны. Искупникова резко повернулась к мужу:

– Что же ты делаешь! Ты не позволяешь мне тебя любить…

Он кратко засмеялся.

– Ты не позволяешь мне тебя любить,– ещё тише, но более зловеще, произнесла Оксана.

– Может… Может, боюсь этого. Твоей любви. Не знаю, достоин или нет. А. хотя… Глупости это всё. Ничем я тебе не мешаю.

Оксана чуть подождала. Затем на её разрумянившемся лице начала медленно возникать улыбка, как будто долго поднимаясь с самого дна души. Чёрные глаза по-чёрному смеялись.

– Дала мне как-то мама совет один,– она говорила брезгливо, а слово «мама» произнесла, как подчинённые произносят имя-отчество своих начальников,– чётко, с вынужденным отвращением.– Ха, так вот, знаешь, что она мне посоветовал тогда?.. Никогда не выходить замуж, если мужик не смотрит на тебя, как на проститутку. Начнёт нянчится, жена станет сильнее, и всё… Семье конец, пиши пропало, ха… Щедрая она на советы. А твой папашка не такой. Вот он настоящий старичок. За рубль удавится. Я где-то слышала, что люди к старости становятся ещё жаднее.

– Не трогай его сейчас. Это ни к чему,– Роман ходил взад-вперёд по комнате, не глядя на стоявшую у окна супругу.

– Твои, конечно, и нас переплюнули… Хотя… У меня ведь всё нормально бы было, если бы я не вышла за уголовника,– она на миг повысила голос, поднесла ладонь ко рту и начала щуриться, удерживая слёзы. Чуть успокоившись, махнула рукой на Романа и вновь уставилась в окно.

Роман подошёл к ней сзади:

– А ну не ори. Детей разбудишь.

Он крепко схватил её за плечи и повернул к себе. Оксана вырвался из его рук и, сдвинув тоненькие чёрные брови, пошла в другой угол комнаты.

– Ты всегда со мной вела, как…

– Значит, заслуживал!

– Осторожно, Оксана, ты меня знаешь!

– В том-то и дело, что знаю. Ты сейчас ведёшь себя, как… тогда. Ты трусишь! Ты, как первоклассник, стесняешься и забиваешься в угол. Тогда… помнишь?.. Когда ты в морду дал этом грязному… уроду. Тогда в кабаке, помнишь?.. Он прицепился ко мне. Ты же после этого трусил, как девчонка… Ты подойти ко мне не смел… Ох, а ведь ты был с самого начала уверен, что я соглашусь за тебя выйти, как только ты мне предложишь. Ты был уверен в этом и всё равно, как девчонка себя вёл даже тогда… Как же так!– Она, пародируя мужа, широко расставила ноги.– Оксаночка, конечно, за меня выйдет, но почему? Потому что я её спас от этого козла. Награду мне даст она. Что ж это за свадьба будет! А ты… Ты же женился на мне… Так в бордель студентики приходят… Симпатичные, чистые, молодые. Девочки уж тому рады, что эти ребятки им заплатят… А они ещё такие приятненькие… Не как старикашки волосатые. Эти мальчики это понимают и ходят по борделю… нос зщадирают… Девчонки, видите ли рады, что они не противные, как старики… И… ты… тоже… здоровяк да ещё со смазливым личиком. Вот какова у нас свадьба была!

– Я так не… думал,– Роман опустил голову.

– Тьфу, на тебя. Начал притворяться, притворяйся до конца… Опять, как баба. Голову опустил. Не мог он жениться, потому что это вознаграждение. Так, что ли? Как это моя жена ко мне в постели прикасаться будет. Её же вырвет от собственной низости. Да ещё и на меня. Да ещё и меня вырвет.

– Мы с тобой – уроды редкие. Я ведь помощи ждал от тебя тогда. Думал, что и ты мне поможешь.

– Помощи? В чём? Как я могла тебе помочь?– Оксана в отчаянии мотала головой.

– Я, как последний урод, помог тебе тогда по одной причине. Я надеялся, что ты ответишь тем же. Помощью. Только из-за этого. Думал, что… ты поможешь хоть на время забывать тот ужас… в котором я живу.

– Никто тебе не может помочь.

Их тон стал чуть менее враждебным.

– А ведь ты хотела бы…

– Но я не могу.

Роман и Оксана замолчали. Несмотря на вырвавшееся из сердец презрение, им стало ужасно жаль друг друга. Их одновременно охватило сострадание. Даже телевизору, как будто стало их жаль, и музыка, словно сделалась тише настолько, что можно было услышать, как тяжёлые глыбы фраз падали на землю их взаимной ненависти.

Молчание выглядело неприличным.

– Согласись, ты ко мне даже грубее, чем… я к тебе,– Роман закашлялся и осторожно поднял глаз на жену.

– Да… Может быть… Но поверь, я тебе мщу неопасно. Я тебе мщу во всём, кроме любви. То есть, не такой любви, о которой мне мама говорила… Есть другая. Она такую не знает. И ты тоже. Хотя, может, когда-нибудь узнаешь, в отличии от неё.

– Ты думаешь?

– Ну конечно…– Оксану вдруг передёрнуло после того, как она вновь начала понимать, что нельзя же так мягко говорить с бандитами.– Отстань от меня, надоел. Ты сам знаешь, что этого не будет.

– Уже вижу, что не будет. Скажи, а тебе приходило в голову, что ты могла бы быть с другим?

– Приходило! И что? Что из этого?

– Да так…– Роман с облегчением вздохнул, вскочив на ступеньку невиновности, и так обрадовался, что не заметил, как сладко улыбнулся.

– Да так…– повторил он.– Ничего особенного. Но это не повод для развода.

– Так… Ты чего-то от меня скрываешь… Но я не про теперь… Точно скрываешь.

Оксана, не опуская глаз, подходила к мужу и с восторженным упоением вглядывалась в него так, как делают те, кто вот-вот о чём-то догадается.

– Эй, ты чего?– Роман испугался и даже попятился.

– Как чего?.. Ты чего-то боялся и боишься.

– Чего?

– И…случилось как раз то, чего ты боялся. Как всегда такое случается.

– Ты о чём?

Оксана присела и заглядывала в глаза Романа. Он уклонял голову, но глаза не опускал.

– Ты…– прошептала Оксана.– Ты мне изменил, да?

– Да ну тебя…

– Ты мне совсем недавно впервые в жизни изменил, да? Ну скажи, давай!

– Что сказать? Скажи ты.

– Что ж ты за мужик такой! И изменить по-нормальному не можешь! Как ты меня достал! Жизнь тебя, в конце концов, накажет за то, что ты отучил меня любить,– Оксана выкрикнула и упала на кровать, почти не дыша и ничего не чувствуя, словно произнесённые слова были пламенем её души, и эта душа испарилась из-за их губительного жара.

Искупников что-то бормотал под нос.

– А знаешь!.. Знаешь, что мне один человек сказал? Ха-ха,– Оксана чуть приподняла голову с кровати и вдруг, вытирая скользившие по щекам слёзы, громко захохотала.– Мне сказали… Что я тебя ненавижу лишь за то, что ты меня любишь.

Её лицо вновь исказилось гримасой боли. Оксана опять беззвучно рыдала. Губы дрожали, грудь трепетала.

– Не надо было мне на тебе жениться,– спокойно сказал Роман.

– Нет, надо было…– Оксана, пытаясь успокоиться и говорить ровным голосом, задерживала дыхание.– Просто надо было с самого начала быть честными друг с другом. А знаешь, что тогда бы было? Ты бы меня начал унижать, чтобы я захотела тебе изменить… И тогда бы совесть твоя была чистой, когда бы ты стал мне изменять с другой… Вот к чему бы ты меня начал подталкивать. Ты бы заставил меня изменить тебе, чтобы ты сам мог изменять…

– Да, но я не смог…

Оксана внимательней, более испытующе взглянула на мужа, как бы начав удивляться чему-то, а чему-то – радоваться.

– Ты тогда был такой… мягкий… Во всём…

Искупникова страстно продолжала что-то ещё толковать мужу, но Роман, зловеще поджав губы, думал о своём тщедушном страхе. Он чего-то цинично и лицемерно боялся.

Оксана, видя, что Роман её не слушал, замолчала и в назойливом шоке качала головой.

Снизу послышались торопливые шаги.

– О, сестрёнка твоя заявилась.– Оксана пальцем указала мужу на дверь. Открывай. Хотя сама откроет… Уж по одним шагам слышу, что это она. Не терпится ей.

Алина влетела в спальню, улыбаясь так широко, что стало казаться, будто и всё начало улыбаться такой же надменной улыбкой: и глаза Оксаны, и душа Романа, и ночь, подсматривавшая за ними в окно.

Искупников отвернулся от сестры. Алина посмотрела на лежавшую с чуть приподнятой головой Оксану и ахнула.

– Не помешала?.. Боже, что ж я везде и всем мешаю!..

– Проходи…– прохрипел Роман.

– Родственница моя, а ты что щёки-то вытираешь? От радости, что ли, плачешь? Думаешь, как я вовремя подоспела?


– Как хоть можно быть такой предсказуемой!– Оксана, вставая с кровати, цокнула языком, подошла к стеклянному столику у окна, налила в стакан немного воды и нарочно медленно выпила. Она поправила воротник халата, вновь оголивший её матово-загорелую грудь, и с сахарной улыбкой повернулась к Алине.

Та по-театральному и чуть нахально облизнула загоревшиеся алым презрением губки и сымитировал плевок в её сторону.

– Ром, я только что отказалась от свадьбы… Можешь завтра никуда не намыливаться… Хотя можешь где-нибудь ещё покружиться…– сказала Алина.

Искупников кинулся к сестре:

– Ты что… сдурела совсем? Как это?

– Вот дела! Интересно девки пляшут!– рассмеялась Оксана.

– Как это случилось?

– Никак… Я тебе всё сказала… Больше не хочу об этом…

Злость на сестру усиливалась с каждым мигом возраставшей уверенности в том, что она не шутила. Состояние Романа было до боли комическое. Он сильно сердился на Алину и примерно так же сильно не желал уничтожить обстановку, которая так неожиданно нарисовалась. Финт был в том, что Роман чувствовал, как и ему, и Оксане было весьма неприятно поведение Алины, но он, в отличии от жены, отчасти хотел подобной смены вида напряжения.

– А зачем мне замуж?– Алина спрашивала то ли себя, то ли родственников, то ли никого.– Чтобы изменять?

Алина поджала губы, так чтобы Роману и Оксане показалась, будто она улыбалась, и пожала плечиками. Ей казалось, что возникала интрига. Алина вдруг закивала головой, словно соглашаясь с какими-то внутренними убеждениями.

– Вот сейчас начнётся,– тихо сказала Оксана.

Алина, точно пробудилась:

– Начнётся то, что и не заканчивалось. А что? Почему нет? Действительно! Зачем мне выходить замуж? У меня много примеров. И плохих, и хороших. Но плохие лучше. Лучше даже, чем незамужество. А то, брат… А вдруг ты узнаешь, что твоя жена тебе изменяет? Вот потеха-то будет!

– Замолчи,– Оксана приблизилась к Алине.

– Вот потеха ещё одна будет, когда ты узнаешь, что она тебе не изменяет. Ты же, думаю, с ума сойдёшь.

– Замолчи.

– Давайте присядем…– Искупников начал было садится на кровать, но вдруг ударил себя по лбу и вновь пошёл к середине комнаты.

– Что ты её слушаешь! Она специально тебя кружит, чтобы ты совеем заблудился,– прокричала его жена.

– Ага,– кивнула ей Алина,– конечно. Кого хоть ты слушаешь! Меня! Я ещё и кружу… Да она нарочно… за тебя вышла, чтобы быть ближе к твоему другу!

– Дура… Стерва… А, может, ты мне завидуешь? Сама-то не выскочила…Ха-ха!

– Да,– горько улыбнулась Алина.– В гадючестве ты со мной почти сравнялась…

– Хотя… не расстраивайся! У тебя ведь много кандидатов. Так много, что ты даже не огорчишься, если тебя любимый проигнорирует… Для того их и держишь…Шучу.

Алина серьёзно слушала Оксана, потому что та неожиданно широко и оголтело улыбалась.

– Нет, ты не шутишь,– шепнула Искупникова.– Но… у тебя много выдумки, а я знаю настоящую историю. Ты с выдумками не шутить, а я не шучу с правдой. Я слышала, что у одного ребёнка… ребёнка соседей… там у родителей… была какая-то болячка. Он постоянно плакал громко, головка, видимо, болела. А потом у него опухоль нашли… Там, кстати, когда я поднималась, опять плакал сильно кто-то… в детской…

Оксана оттолкнула Алину, которая от этого чуть не упала, и выбежала из комнаты.

Брат и сестра несколько раз переглянулись, не желая ничего ни говорить, ни намекать взорами.

Роман опять был охвачен тяжелейшими мыслями о страхе, и только теперь он начал прозрачно понимать, отчего так суетилось его сердце. Искупников боялся, что он поймёт все оттенки характера жены. Какой-то едва различимый факт давил на его сознание и соблазнял скрываться от желания действительности. У самоубийц, которые боятся своими руками себе доставить боль перед смертью, иногда наступает затмение одиночества греха, и они подстрекают и оскорбляют других, чтобы те разозлились и нанесли им роковой удар. Так же и Роман, будто крутил головой по сторонам, ища кого-то, и вдруг с облегчением ощутил, что удар был нанесён, душа взлетела на небо, райские кущи открылись перед глазами его.

– В следующий раз получишь у меня!– с этими словами вернулась Оксана.

– Успокоила?– разрумянившись от блаженства, спросил Роман.

– Да… А ты, ненормальная, врача себе ищи.

– Это ты ищи… себе психоаналитика.

Алина смачно плевалась словами в Оксану.

– Ну-ка обе успокоились!

– А ты не лезь ко мне,– Алина била брата по рукам, хотя они и не тянулись к ней, и не хватали её, и (вот русские разбойники!) до полусмерти боялись рук Искупниковой.

Роман быстро отошёл от неё. Он опять начинал злиться. На этот раз на себя и на жену. В вихре эмоций, как у его сестры в этом же состоянии звучало в душе что-то чересчур магдалинское, так и у него в сердце звенели какие-то очень стенькаразинские напевы. В такую минуту он мог убить или себя, или кого-нибудь другого.

Роман сжал кулаки и старался отвлечься от греховных мыслей. Он начал думать о жене, но и тут была неотвратимая казнь. Искупников закрыл глаза, и в воображении упал на колени перед обликом Оксаны.. Он как-то ощущал себя вне закона и, желая поцеловать её руку, не мог этого сделать, вторично нарушив что-то сакральное и нерушимое. Она, как будто чего-то стыдясь, склонила набок голову, как монашка, и Роман чувствовал избыточную вину за этот её стыд. Он, словно винил себя в том, что Оксана оказалась или стала грешницей.

Искупников тяжело вздохнул, как обычно вздыхает на похоронах, и открыл глаза. Непросто было на него смотреть Алине и Оксане.

– Алина… Можно тебя попросить. Иди к себе,– сказал Роман, глядя на жену.

– Почему? Объяснишь?

– Иди… я сказал.

– Ах так… Хорошо… Я уйду… Но только после того, как скажу тебе, какой ты придурок… конченый… если она тебе так изменяет!

Роман начал топтаться на месте, чрезвычайно растерялся, но было видно, что не из-за слов сестры, а из-за чего-то другого, имевшего на них воздействие.

Он вздрогнул от неожиданности, когда между ним и Алиной очутилась Оксана и, почему-то чуть присев, принялась тонко-надрывно кричать, глядя ему в глаза:

– Ну, скажи мне, кто ты после этого! Как тебя называть!.. Ну! Говори же! Да как ты меня любишь такую! Как ты хоть живёшь с этим!

Искупников уже не слышал её последних слов. Он подошёл вплотную к сестре:

– Это правда?..

– Правда, правда, правда…– как-то вызывающе прокричала Алина и высунула язык.

Вдруг она от ужаса открыла рот и подалась назад. Сумерки замогильного страха отразились на её лице. Брат поднял руку и уже готовился со всей силы ударить сестру, но Алина успела выбежать из комнаты и только слышала, как Роман кричал ей вслед:

– Я тебя убью такую паршивку. Запомни мои слова!.. Ты… ты…. Ты посмела такое выдать! Ты предала её, тварь!..

Оксана в сентиментальной задумчивости с красными от слёз глазами чесала затылок.

– А с тобой я потом поговорю.– Роман угрожающе ткнул пальцем ей в душу и спустился на первый этаж

С полминуты постояв у входной двери, он вышел на простор ночи, и ночь до утра не отпускала его из своих объятий. Что Искупников там делал, знает только он сам.

Медленно подходя к своей спальне, Алина слышала, что сказал жене брат. Ей стало ещё сквернее. Она в потёмках, боясь оступиться и почти не отрывая ног от пола, шла к своей комнате. Искупникова нащупала ручку двери. Она стыдливо вошла в спальню. Алина с боязнью пробиралась сквозь паутину темноты. Было как-то гнусно включать свет.

Едва дойдя до кровати, она рухнула на неё и стала искать всегда лежавшего возле её подушки маленького плюшевого мишку. Найдя игрушку, с какой-то переспевшей злостью любви обняла её.

Главной дикостью характера Алины было добровольно-мазохистское отшельничество её души. Искупникова и тяготилась собой, и в тоже время не хотела себя менять. И в окружении знакомых, и сидя взаперти в своей комнате, она поочерёдно страдала как от одиночества, так и от жажды одиночества. Мысли об этом постоянно стучались в её сердце, но оно их не принимало, насмешливо игнорировало и даже иногда прогоняло.

Теперь она одновременно терзалась от двух своих «главных пороков». Неожиданно для неё, это вызвало всплеск эгоизма. Алине никогда не было себя так жалко, как в ту минуту.

Она довольно громко заплакала и, ещё сильней придав к пылающей груди плюшевого мишку, заговорила голосом обиженного подростка:

– Андрей, Андрюшечка, миленький! Ну где ты? Где ты? Как же ты мне нужен! Где ты?..

Она приподнялась и стала целовать игрушку.

– Где ты? Ну прости меня, дуру! Прости же, наконец! Ну что ж ты молчишь всё время!.. Хоть бы ударил! Милый мой, как же я хочу к тебе!..

Образ брата, крики Оксаны и подобострастное терпение Яськова тяжелейшим грузом одинокой безысходности опустились на её сердце, и оно рыдало всё сильнее с каждым мгновением, пока не проснулось утро.

Вторая Часть

Глава 1.

Страх

Простившись с Яськовым, Дмитрий на полчаса зашёл к своему товарищу, который жил по соседству и у которого проходила «ещё более шумная вечеринка, чем у пастыря Искупниковой, как сказал Клинкин».

Сам Дмитрий Клинкин покинул «новое собрание» в состоянии поразительной бредовости. Он дворами побрёл домой быстрым шагом, но вдруг понял, что шатался совсем неприлично и смешно. Дмитрий в испуге дважды посмотрел по сторонам и укоротил шаг. В голове шумело, в душе -тоже.

Луна была чересчур назойлива и с издёвкой пробиралась в сердце, терзая его каким-то ночным, кошмарным таинством. Звёзды улыбками чёрного неба бесили и устрашали.

Клинкин попытался убежать от пейзажа лунной природы. Он что-то шептал самому себе, но в то же время и не прислушивался к своим рассуждениям, не признавая их, но, однако, будто презирая ту дурманную муть, которая вновь на него опустилась.

Когтистые руки воспоминаний вдруг сзади схватили его за плечи, а затем начали царапать ему глаза. Дмитрий покачал головой, тихонько вскрикнул, провёл ладонью по лицу и насилу раскрыл глаза, опять озираясь вокруг. Ветер истины завывал, и Клинкин чувствовал, как он начинал лишаться слуха. Дмитрий вскрикнул нарочно и не услышал своего крика. В ушах звенело, шептало, гремело, угрожало. Дмитрий обхватил голову руками и, спотыкаясь, пошёл вперед.

Шершавые языки лизали ему шею, и он угадывал, что вот-вот его укусят. Дмитрий бежал, глядел по сторонам и, никого не видя, чувствовал, как весь мир, тысячелетия человеческого разума, поседевшие от времени глаза добра и зла ещё пристальней стали смотреть на него и не сметь прятать пророческие взгляды. Как старая дверь в старом призрачном замке, что-то скрипело вокруг.

– Ау,– крикнул Дмитрий.

Он оглянулся и трусцой побежал к светофору. Машин не было. Клинкин перешёл дорогу и вышел на прямую длинную улицу, в конце которой находился дом, где он жил.

Пробежав пару метров, он прохрипел:

– Кто?

Дмитрий, не останавливаясь, обернулся. На стекле воздуха рисовались красные узоры, и он понял, что ему начинало казаться неисправимая чёткость линий и задумки того, кто это делал.

– Мы…

Клинкин закрыл уши, но вновь услышал это слово. Теперь он бежал, что было сил. Весна ледяной струей просачивалась в горевшую грудь.

– Тут…

Дмитрий вскрикнул так, что в ушах зашумело ещё властнее.

– Надо… убить…

Если бы Клинкин обернулся теперь то, ему казалось, рука страха мгновенно его задушило бы прежде, чем он успел бы разглядеть лицо такого страха.

– Надо…– шептало сзади.

Дмитрий понёсся ещё быстрее, и чем быстрее он бежал, тем громче слышался голос.

– Себя же, себя же…

Он добежал до двери подъезда, вытащил из кармана ключи, но они выпали из дрожавших рук.

Клинкин стонал и задыхался. Он подобрал с земли ключи, но никак не мог разглядеть кодовый замок.

Дмитрий наугад тыкал нужным ключом.

– Себя же…

Клинкин зажмурил глаза, продолжая умолять замок, чтобы он открылся.

Дверь отворилась. Через полминуты Дмитрий был у себя в квартире. Он жил один, но было как-то полегче находиться дома, чем на улице. Он, не раздеваясь, вбежал в спальню, и упал на кровать, с головой накрывшись одеялом.

Волнение отпустило, и он рухнул в забвение.

Бывает такая лихорадка души (самая сильная и зловещая), когда она попеременно то усиливает свою власть, то ослабевает. Человек падает в сон, поочерёдно то веря, то не веря в то, что он спит. Временами появляется сознание того, что это – явь. Это сознание подстёгивает мыслить здраво и нещадно Тогда человек ведёт себя так, как он вёл бы себя наяву. А временами кажется, что это сновидение, и тогда он может выкинуть такое, что, бодрствуя, никогда бы не выкинул, считая это позёрством, школьничеством, хулиганством.

Изменение сознания происходят на протяжении всего периода забвения.

Теперь о Клинкине.

Его случай был подпорчен оттенком особого эгоизма или, лучше сказать, особой, бредовой самоуверенности. С самого начала своей лихорадки Дмитрий имел твёрдое убеждение в том, что это всего лишь самый обыкновенный сон. Ему иногда даже думалось, что это убеждение являлось доказательством отсутствия сна или неполноценности оного. Могло ли быть такое убеждение обоснованным и абсолютно верным, есть возможность увидеть далее.

Дмитрий стоял посреди ванной комнаты и смотрел в зеркало. Лицо его выглядело чересчур бледным, под глазами чернели круги бессонницы. Из его спальни доносился робкий шорох, как будто сам себя боявшийся или, быть может, желавший затаиться.

Клинкин брезгливо выдохнул, пошёл к чуть приотворённой двери спальни, пытаясь прислушаться к странным звукам.

Войдя в спальню, он сел на стул, стоявший справа от двери, достал из кармана сигарету, спички и закурил.

Лампа был потушена, но комнату освящал яркий, синевато-металлический свет луны так, что Клинкин мог разглядеть, как неподалёку от него находились два человека.

Слева кто-то откинулся на спинку кресла, а справа в углу некто в рваном свитере и рваных штанах лежал на полу и ворочался, что-то вертел в руках; от него и исходил шорох.

Луна поднималась всё выше, становилось светлее. Она, словно любопытствуя, заглядывала в комнату, и её взор ненароком освещал спальню Клинкина.

Лежавший в углу пыхтел, ворочаясь, пока не принял удобное положение. Его руки тряслись, видимо, от слабости. Он чиркнул спичкой и поднёс её к маленькой столовой ложечке. Огонь снизу лобызал металл, человек явно получал удовольствие, глядя на своё творение.

– Наркоман я, наркоман… Чего уставился?– прохрипел он.

Вокруг него собралась тьма, как будто боявшаяся огонька спички и не подступавшая к наркоману. Дмитрий разглядел, что лицо и свитер этого человека были до безобразия пыльными. Улыбка на лице наркомана разгоралась с каждым мгновением. В углу было тоже пыльно.

Огонёк погас. Наркоман поднял с пола шприц, наполнил его жидкостью из ложечки и запустил зелье в вену.

– Разве тебе это незнакомо?:– спросил он, укладывая на пол голову и сладострастно вдыхая загустевший от напряжения воздух.

– Что именно?– Дмитрий уже почти до конца выкурил сигарету.

– Кайф… Кому, как не тебе, про кайф говорить. Особенно со мной. Иголочка, ложечка, огонёчек, кайф. Это наркомания или воровство? Ха-ха… И то, и другое. Наркоман становится вором. Как это… кайфово воровать чужие чувства, пускать по своей душе, как героин по вене. А потом ломка. И если не своруешь, то, милый мой человек, умрёшь, сдохнешь под забором. Ты когда-0нибудь видел, как умирают от любви, или от страсти? Когда их становится уж очень много… То обязательно умрёшь… Ох, вредно для организма, когда много героина… А сердце-то не выдерживает… героина любви… Оно умирает и тогда, когда её нет, когда она была только что, но ушла… И если по-быстрому не найдёшь, у кого можно украсть чувство, кем бы можно было питаться, то… Тут и опасность своеобразная. Наркоманская.

– Ни разу не кололся.

– Правда?– наркоман размашисто расхохотался и долго не мог остановиться. – Я… я знаю. Но и ты ведь знаешь, что такое… кайф.

– Я тебя не понимаю,– Клинкин равнодушно закурил вторую сигарету и с наслаждением затянулся.

– Ты меня только в одном не понимаешь… Ну да Бог с ним с этим… одним,– наркоман подкатил глаза, нагоняя на себя удовольствие.

– Слушай, ты меня заинтересовал,– Дмитрий чему-то томно улыбнулся.

– Ещё бы. Ведь мне до тебя далеко. Ложечки с иголочками не дошли до тебя… А ты дошёл до края… Ты классно кайфуешь… потому что ты видишь впереди смерть. Как это щекотливо… В том смысле, что щекочет эмоциями. Получаешь наслаждение, стоя у пропасти… Ловить его всеми руками души… Это круто. Это единственное удовольствие. Только так можно видеть жизнь. А когда и это не бодрит, то одно спасение – грязь. И вот она может подтолкнуть к пропасти и хоть на время спасти жизнь. Жизнь такую можно видеть, только видя смерть. Получить удовольствие можно только у пропасти, на самом краю. Поэтому нарочно там и находиться хочется.

– Пошляк…

– Ха-Ха. Ты же знаешь, что я не про себя говорил. Я твою историю тебе же самому рассказал.

– Молодец,– Клинкин безразлично, надменно бросил окурок на пол и потушил его ногой. Он начал третью сигарету.

– Не можешь остановиться,– протянул наркоман.

Дмитрий молчал, выдыхая из груди дым, как будто яд сердца.

– Можешь отойти назад, но нельзя при этом не отвернуться… от того, что впереди,– исхудавшее лицо наркомана очень чётко изображало его исхудавшую душу. Клинкин это понял. Его собеседник заулыбался.

Дмитрий продолжал курить.

– Не останавливайся, не останавливайся… А тогда-то ты остановился.

– Когда?

– Как «когда»?

– Говори!– Клинкин закричал.

– На мосту, на мосту.

– То есть?

– А вот смотри. А если бы ты тогда с этой девчонкой улыбался, как я сейчас с тобой?.. Если бы ты ей в лицо мило улыбался, а за спиной её друзьям говорил то, что ей сказал. А? Каково? Каково я придумал?

– Неплохо придумано.

– Потому ты этого и не сделал, что это был бы последний шаг. Ты бы в этот же вечер с этого же моста в воду бы кинулся…

– Остроумно… Дальше.

– Дальше самое интересное… Вот именно стоя перед ней и смеясь ей в лицо ты был на самом краю, но так и не сделал этот шаг… который и не мог сделать… который вообще был нереален!

– Как наш с тобой разговор?

– Остроумно.

– Он ведь нереален?

– Ну это мне виднее, чем тебе…– наркоман растягивал слова, явно получая от происходящего удовольствие.

Дмитрий повернулся к двери. В комнату тихо вошёл юноша. Он казался растерянным, не знал, куда присесть и к кому обратится. Юноша что-то пробормотал и быстро, словно старясь, чтобы его не заметили, сел на стул у окна.

Человек в кресле, одетый в чёрный классический костюм, в белую рубашку с белым галстуком, до этого ни разу не шелохнувшийся, чуть приподнялся, и Дмитрий упал на колени перед догадкой страха, его терзавшим и раздражавшим: Клинкин смог, наконец, разглядеть его лицо. Это было его лицо, то самое лицо, которое он видел в зеркале.

Юноша, казалось, сначала испугался этого лица, потом Дмитрия, потом наркомана, а потом всех их вместе, как будто они одновременно к нему приближались.

Человек в кресле усмехнулся и вновь откинулся на спинку.

Юноша с застенчивой медлительностью осмотрел себя и поудобней уселся на стуле. Рваные джинсы, новые белые кроссовки, футболка в обтяжку выдавали его страстное влечение к моде. Самому ему можно было дать не более семнадцати лет. Лицо, словно фарфоровое, светилось молодостью и красотой.

– Чего нарядился-то?– спросил его Дмитрий, как давнего знакомого.

– А тебе, что, не нравится? Я, кстати, твоего мнения не спрашивал…

– А я тебе отвечу, что нет.

– Это почему же?– юноша презрительно посмотрел на Дмитрия, изучая его одежду.

– Я смеюсь над тобой… Я моднее тебя.

– Да что ты? Потому что ты…

– Потому что я – подлец. Не расстраивайся. Всё равно меня никто не переплюнет

– Я модней одет. Значит, я моднее.

– Ах, друг мой… Я тоже так думал… Сейчас я тебя моднее.

– Только лишь от того, что подлец?

– Именно…

– А разврат это тоже мода?

– Своего рода…

– И ты, конечно, знаешь, что это…

– Извини, что перебью, но это самая-самая мода… Но только меня она лишь по головке погладила.– Дмитрий чувствовал, как кровь горячела в жилах, ему становилось жарко; он возбуждался до самого низкого презрения к себе,– презрения от собственного неравнодушия.– Как я от неё шарахался! Как я уходил от этого разврата!.. Я всё сильней, всё сильней в него уходил, чтобы уйти от него навсегда. Я всё делал, чтобы он мне надоел так, чтобы меня затошнило и мне бы захотелось уйти… Но он не надоедал, а меня не тошнило…

– В этом величайшая идея донжуанства.

– Самая великая идея не в этом. Самая великая идея в том, чтобы не думать,– Дмитрий в изнемождении опустил голову. Он чувствовал, как уставал отчаянно и беспомощно.

– Спать хочешь?– с улыбкой победителя спросил его юноша.

– Ага…– Клинкин ухмыльнулся, показывая, что не хотел никого ни в чём переубеждать.– Но не с вами. А с вами не захочется никогда. А есть, кстати, те, с кем этого хочется всегда.

– Да, да… Есть такие девушки…

– Помолчи! Ты слишком мало знаешь о девушках и о моих отношениях с ними, о моей клятве…– Клинкин на миг задумался.– Вот скажи мне! Ведь можно клясться в вечной любви, я согласен… Но как можно клясться, что будешь любить через минуту…

Дмитрий глухо засмеялся. Страшен был звук, выходивший из его сердца. Юноша подумал, что Клинкин мог умереть от этого смеха.

– Моя любовь,– опомнился Дмитрий,– это как на русских горках. Да, что-то вроде этого. И вот за это-то я начал себя ненавидеть. Так сильно ненавидеть себя, что перестал презирать других. Кто знает, может быть, в этом моё счастье! Моё метающееся счастье. А знаете ли, друзья, что быть счастливым опасно. И только сильный и сытый может повеситься счастливым. Наверное, поэтому те, кто этого не понимают, плачут и грустят. Если бы вы только знали, как мне стало смешно смотреть, когда они так искренне грустят… Но тут подоспевали мои девочки-ангелы-хранительницы. Кто-то очень бдительно стережёт меня и не позволяет подохнуть в одиночестве. Конечно, и притонец подмешался тут… Мой спаситель…

– Врёшь ты!– взвизгнул человек в кресле.

Никто не оглянулся на него.

– Но как-то быстро он всегда уходил,– мечтательно заметил Дмитрий.

– Так это неплохо,– боязливо сказал юноша.

Клинкин вновь закурил:

– За что хоть я такой урод!

– Ты счастлив… И урод?– юноша робко поглядывал на Дмитрия..

– Может быть, я и счастлив, но я боюсь этого… потому что чувствую, что недостоин. Я перестал по-настоящему ценить… любовь. Это невероятно, но, страдая от несчастной любви, я, наверное, застрелился бы от долгов,– Клинкин вдруг почувствовал запах пороха. Он в испуге огляделся по сторонам и увидел, что наркоман смотрел на него вампирским взглядом, махая рукой, как будто что-то стараясь развеять. Запах гари исчез. Наркоман засмеялся.

Человек в кресле погладил подбородок и щёлкнул пальцами.

– Слушайте сюда,– улыбнулся он.– Лукавите вы, особенно, ты, мой недоспелый друг. Ах, я веду сейчас себя, как один мой знакомый. Ну да Бог с ним! С неудельным! Хочется походить по комнате, но не буду!.. Так вот, ты, недоспелый, так сказать, говорил про моду, кто-то говорил про счастье и несчастье, но про счастливых пусть другие толкуют… да и про несчастны, видимо, тоже… А я про моду. Про модных девчонок с короткими юбками, с туфельками на полуметровых шпильках, накрашенными губками. Как они ищут кого-то! И тут появляется подлец. Он говорит матом и дружит с проститутками. Нам ли не знать, что на такого-то мерзавца, как на последнюю голливудскую моду, бросаются все длинноногие девицы! И как они хороши в этом броске! А всё это почему? А всё это потому, что идолу, хоть он и подлец, поклоняются все самые скучные неидолы.

– Уж не от его ли имени ты сейчас нам это говоришь?– раскачиваясь на стуле, как будто желая раскачать свою душу, спросил Клинкин.

– А не ты ли мне это говорил после Нового Года… Помнишь?.. Вижу… Помнишь, негодяй. Не хуже меня знаешь, что такое настоящая жизнь и сколько она стОит. Только слукавил ты, когда говорил про первый грех. Не первый он. Позёрство это было? Позёрство!.. Какие у тебя тогда всплески были!.. Когда рвёшься от лжи и ещё сильней врёшь, чтобы быть любимым; когда убегаешь от мерзости и ещё чаще предаёшь, чтобы бы тебе поклонялись; когда чувствуешь такую же подлость и прикидываешься хорошеньким, чтобы смеяться над другими и потом разом их всех разоблачить,– у Рокфеллера случился бы припадок от таких цен. И Боже, как ты себя ненавидишь, не чувствуя ненависти к другим! Какой душой тебя наделил Создатель! Она может плакать от презрения и при этом не страдать. Зато как она плачет, когда начинает любить! Ведь одной любви ей недостаточно. Ей нужно ещё и бесконечное множество её тонкостей.

– Не всегда! Ой, не всегда мне они нужны были. Помнишь, та девчонка… Черноволосенькая. Я ей сразу в любви признался и клянусь, это было абсолютно честно. Я ни капельки не врал тогда… Я навсегда запомнил ту осень. Это была осень любви.

– Ну тебя… Это была никудышняя любовь. У неё было только две причины: слякотная погода и расшатанные нервы.

– Я поклянусь тебе, что нет. Я просто тогда не знал, что делать. Впервые в жизни.

– Брось сопливиться. Знаю я твою слабость тогдашнюю. Ты настолько сильно полюбил ту девчонку, что стал бояться только оттого, что это чувство пропадёт. А потом тебе сделалось ещё хуже. Ты растерялся, потерялся, твоя грусть поседела, и ты думал, что вскоре умрёшь. Теперь наедине с собой ты нарочно не вспоминаешь ту монашенку. У тебя какая-то тупая странность… получать удовольствие лишь в воспоминаниях о грязи. Та девчонка тебя по-настоящему угробила, мне даже жаль. Ты искал идеал, нашёл идеал в ней и потерял интерес к жизни. Тебе бы наслаждаться нажо было этим идеалом. Ан нет… Не стал. Может быть, из гордости, что даже до идеала способен опуститься. Или из отвращения от этих соплей? Она тебя убила, стерва. А грязью ты нарочно хочешь захлебнуться. Ведь и до святыни ты захлёбывался этой грязью. «Как же так!,– ты говорил себе.– При такой грязи ещё и идеал искал!» Мне бы тут надо засмеяться… Тебе стало поздно жить. Но не от этого ли тебе сейчас и умирать поздно? Не от этого ли тебе ещё слишком рано обливаться добром? Добро и грязь затапливают планету. А кто страдает от этого больше всех? Тот, кто выше всех, кто видит всю эту катастрофу свысока; тот, кто единственный в мире человек, понявший, что он – лишь Человек. И только одно из-под волн этой катастрофы иногда выглядывает. Это плачущие глазки той девчонки. Но тут уж смирись! Они бессмертны. Потому что они видят и любят не страдания этой глупой монашенки, а твоё страдание. Жертва жалеет палача сильнее, чем палач жертву. Вот поэтому если раньше тебя бодрила жизнь, то теперь тебя бодрит смерть. А как её достичь? Ты увидел ту девчонку и узнал, что могут быть жертвы. Ты её заставил плакать и узнал, что есть гильотины. Ты её предал и узнал, что есть меч. Ты её развратил и узнал, что есть мыло с верёвкой. Не об этом ли ты всегда хотел себе сказать? Тогда, в самом начале, ты всего этого не понимал. Но ты предчувствовал. Ты боялся. Ты знал, что есть что-то страшное впереди, что-то грязное. Страх неизвестности оказался сильнее страха отвращения. А ведь одно ты точно знал. Ты знал, что эта девчонка способна так упасть, потому что ты знаешь других людей лучше, чем самого себя. Я тоже других людей знаю лучше, чем самого себя… Так у всех бывает. А про мост… Вот тогда ты окончательно родился.

Дмитрий громко вздохнул. Он умылся водой отчаянного, холодного отвращения к самому себе. Ему показалось, что все остальные замерли во льду пространства и времени. Но это ему только показалось.

Случился синтез времени и безвременья. Клинкин о чём-то тяжело думал. Другие сознательно отгоняли от себя желание мыслить и сидели, поглядывая друг на друга.

Прозрачный поток лунного света проникал в тёмно-ночную синеву комнаты. Становилось холодно.

Уставшее сердце Клинкина больно стучало в груди, как будто душа схватывала его руками совести и пыталась умертвить. Дмитрий застонал, думая, что этим мог вызвать у кого-то желание помочь.

У двери послышались шаги. Кто-то с тошнотворной, сознательной тщательностьь (чтобы его услышали) вытирал о пол ноги.

Трижды постучались в дверь.

– О, войдите, мой друг, войдите!– заложил ногу за ногу человек в кресле.– Я чувствую, что это вы. Я чувствую запах вашей туалетной воды. Он напоминает мне о прошлом и вечном.

– Можно, да?

– Конечно, давай.

– Ах, какая теплота гостеприимства, какой ветерок дружелюбности!

– Ой, разве я вас не предупредил, что он – поэт!– заговорщицки прошептал человек в кресле.

– Я всё слышал, любезный, я всё слышал. Говорите, говорите! Мне нравится, когда меня хвалят.

ГЛАВА 2. Новый гость раскрылся Все увидели вошедшего. Это был невысокий мужчина, с короткими ногами и мускулистыми руками, рельеф мышц которых так легко угадывался,– чёрный свитер чересчур сильно облегал его тело. Странно было глядеть на него: он, словно нарочно противоречил своей страсти к хорошему вкусу. Его белые брюки и белые туфли являлась какой-то изысканной, чуть похмельной насмешкой над модой.

Он посмотрел на свои ноги и кивнул остальным, чтобы те, как будто чему-то удивились.

– Ну, как я вам?– он улыбнулся, и его и без того ангельское лицо сделалось ещё сахарнее.

– Красавец, красавец,– закричал человек в кресле и захлопал в ладоши.

– Знаю, что красавец.

– Как тебя сегодня можно называть?

– Я ждал этого. Зовите меня… Вдохновением.

– Впервые с тобой такое.

– Да… впервые. Впервые я… как человек.

Он отодвинул в угол штору и сел на подоконник. Свет луны стал каким-то прозрачно-холодным и даже синеватым.

Он взглянул на неё и запел:

Вечером синим, вечером лунным

Был я когда-то красивым и юным.

Тишина настороженно замерла.

Он всхлипнул и закрыл лицо руками.

– Ах, как человеческое-то действует… и на тебя,– улыбнулся тот, кто был в кресле.

– Всё это ерунда,– «вдохновение» вытерло слёзы.

– Задвинь штору,– злобным голосом закричал Дмитрий.

– Штору?. Зачем? Всё это похоже на комедию какую-то. Она началась. Прочь шторы, долой занавес. Мы будем пестовать презренье, мы буднем пестовать любовь. К чему здесь секреты. Уже поздно, Дмитрий.

– Поздно ли?

«Вдохновение» зевнуло и вновь запело:

Какая ночь! Я не могу…        Не спится мне. Такая лунность!

Ещё как будто берегу

В душе утраченную юность.

– Не в тему.

– Знаю. Поэтому… и спел.

Человек в кресле закашлял:

– Ой… А знаете что… А давайте… пойдём к цыганам… ну весело же…

– Как бы они к нам не пришли,– грубо ответило «вдохновение».

Дмитрий немного расслабился:

– Этого мне не хватало…

– Конечно этого,– душевно засмеялся «вдохновение».– Счастливец ты наш!.. Извини, я подслушивал за дверью… про твоё счастье.

– А-а.

– А с цыганами его будет слишком много. Избыток счастья – это тоже плохо. Избыток счастья – это рвота… Избыток добра – это зло. Тот случай на мосту… Ведь это была… рвота. А девушка-то какая была! Ты помнишь? Помнишь? Губы аленькие, как цветочек нежный; волосы душистые, беленькие, пахли тоже, как будто цветочек… А губы… Никак не могу забыть её губы… А ты можешь?.. Мягкие, нежные… Казалось, только поцелуй… Один поцелуй, и электричество по всему телу от этих губок, щекотка даже какая-то. Такая податливость! На всё же была готова… Тебе даже вульгарно становилось от этой мысли. А вот теперь слушай! Кто кем тогда обладал? Ты ею или она тобой? Конечно, ты… Может ли быть обладающая девушка сильнее обладаемой? Не может… И ты её сгубил… в определённом смысле. Поэтому я здесь, а не у неё. А могло ли быть по-другому?.. Скажи честно… Вот если представить, что сейчас то время. Когда ты был на мосту… с ней… Что ты боишься потерять? Время? Или ту блондиночку? Не отвечай. Блондиночку… конечно, блондиночку. И тогда ты боялся… А тот, кто боится потерять девушку, тот ею уже не владеет. Чувствуешь Клинкин?… Чувствуешь, как мурашки у тебя по душе побежали?

– Какой же ты подлец!– Клинкин удивился тому, что ему удалось погасить улыбку: он чувствовал, что момент наступал самый трудный и щекотливый.

– Да… Да… Если… Да всё равно… да…

– Как это ты меня… унизил.

– Так это ты в этом виноват… и даже виновен.

– Ну конечно…

«Вдохновение» чувствовало, что наступил миг безысходного отчаяния, который наступает перед самой пропастью и который уже нельзя избежать, поэтому начинается ложь беспредельно наглая, мятежная и самообманывающая.

– Ты… ты… ты во всем виновен… ты один во всём виновен,– кричало «вдохновение», уже не мечтая выбраться из унизительного положения, которое оно само для себя создало или желало создать.– Вот только нет ли… тут других виновных, ха-ха… Плохая шутка.

– Ну тебе мало… Я ведь должен был этого ждать… Тебе должно быть всегда мало… Ты же вечный…

– Ещё чуть-чуть и я скажу тебе правду, которую ты не знаешь… Правду обо мне.

– Да знаю я её… И ты догадываешься об этом. Потому и пришёл… насладиться… Своим присутствием здесь насладиться.

– Ну что поделать… Мне иногда и самой низкой низости хочется… что поделтаь… На тебя я хочу посмотреть… на твой страх.

– Сказал правду… опять. Только когда хочешь прослыть величиной, всегда приписываешь себе пороки гениев… Они-то всегда есть… Только станешь ли от этого более гениальным, это большой вопрос. А тебе и не нужна гениальность. Ты и без того величина.

Дмитрий запустил в него окурком, но не докинул и рассмеялся.

– Тебе не повезло,– сказал он.

– Нет… это тебе на этот раз не повезло,– мрачно выговорило «вдохновение».

– Это почему?

– Ты не смог меня… убить окурком… и именно… что… окурком.

Раздался громкий смех.

– Уроды паршивые,– сонно пробормотал наркоман, но после этого все о нём, как будто вдруг нарочно-лицемерно позабыли, словно до ранее общее внимание было поглощено лишь его молчаливым присутствием. Клинкину стало любопытнее. Он смотрел на «вдохновение».

– Я выше тут вас всех вместе взятых… Никто не смеет при мне такое говорить,– торопливо проговорило «вдохновение».

– А почему же,– Клинкин, словно, ждал этих слов.– почему? Давай же поговорим об этом?..

– О чём?

– О том, что тут… никто не смеет, кроме тебя… потому что ты и сам… тот, кто определяет, кому можно, а кому нет.

– Тут?

– Тут?

– Тут… да.

– Ну так я… об этом же.

– А там… я старался…Я всё делал… по-честному… помню… Вот как сейчас помню… Говорю Ему: «Слушай, а зачем я тебе нужен? Тебе, что, скучно? Возишься со своими рабчиками, так и возись на здоровье.» А он мне: «Это не я тебя выдумал.» До такого вранья я бы не додумался, как будто, я не знаю, кто меня выдумал.

– Ты сейчас даже ни минуты не верил в то, что тебя именно Он выдумал.

– Не смей, урод. Не тебе…

– Как раз именно мне…

– Ты это давно загадал… Давно выдумал мне так сказать… Вот и случай нарисовался. А так… Было время, когда я верил… Во всё верил.

– Даже в это?

– Я тебе ещё раз говорю… Прикрой свой рот… или я прикрою твою душонку… как лавочку.

– Хо-хо… Напугал!

– Я тебя выдумал. Я, может быть, и Бога выдумал. Слышишь? Я! Как Он меня, так я тебя! Зачем! Надо и святошам кого-то бояться!

– Да дело не в этом.

– Может быть… Только здесь один страх летает.. Такого страха я не ожидал.

– Ты просто чересчур перед Ним дрожишь… А Он-то тебя выдумал. Он должен дрожать.

– Убью…

«Вдохновение» спрыгнуло с подоконника и бросилось к Клинкину. Человек в кресле поставил ему подножку. «Вдохновение» чуть не упало, бегло посмотрев на того, кто ему так охотно помешал. Человек снова рухнул в кресло, как будто от одного взгляда «вдохновения».

– Твоё счастье, что я не убил тебя. Твоё…– выдохнуло «вдохновение».

– Пошёл ты,– радостно и даже с дружеской грубостью выпалил Дмитрий.

– Я-то пойду… Только Андрейчик от тебя не уйдёт. Вот где твоя могила-то хранится. Он за тобой, как рождение будет идти сзади до самой смерти. Вот это, гад, запомни.

Дмитрий зажмурил глаза и хрипло вскрикнул.

Глава 3. Женские капризы и женская нежность

Подобно своему брату, который разбойничал не ради причинения мук другим людям, Алина вульгарничала не ради получения физического удовольствия и, что главнее, не ради денег. Одна мысль о них могла опошлить её душевный склад, если бы Искупникова когда-нибудь способна была о них заботиться.

Она не хлопотала бы из-за них, даже если бы не могла купить себе помаду или колготки. Тут происходила вещь глубокая и сложная, о которой Алина не догадывалась, несмотря на всю проницательную силу своего женского инстинкта.

С того самого возраста (с семнадцати лет) когда Искупникова стала мутить головы измученным развратом ребятам, в ней начало просматриваться что-то вроде надменной и слишком гордой неполноценности. Среди сокурсников она жаловалась на чрезмерное увлечение клубной жизнью, а в ночных клубах, зевая, пила шампанское по три бутылки за ночь и к утру, совсем доведя до идиотизма друзей, рассказывала о своих ошибках по истории отечества. После увеселений, поспав часа четыре, имела привычку играть с совестью: нарочно вспоминала самые стыдливые и позорные моменты из своей жизни. Затем сильно уставала и погружалась в забвение вплоть до позднего вечера.

В поведении Искупниковой не было официоза вульгарности: сплошная игривая спонтанность и растерянность в самых щекотливых ситуациях. Случаи в ночных клубах происходили комичные, а иногда даже трогательные.

По прошествии года таких случаев Алина чувствовала, что ни в кого не смогла влюбиться: она так долго не любила, что перестала этого хотеть.

То ли судьба так решила, то ли, опять же, случай, но именно в тот момент, когда Алина ощутила смертельную необходимость иметь своего собственного кавалера, отношения с Андреем стали самыми жаркими и дразнившими.

И Искупникова сразу начала ему мстить.

Тупая, даже тупоумная, прямолинейная жажда мщения могла доводить Алину до кровавых истерик сердца. А сердце этого и желало.

До того оно было полно чем-то безысходным, что месть каждый раз, как будто резала его острым, безжалостным ножом.

Когда мучаемся от жажды в жаркую погоду, мы пьем воду не для наслаждения, а для спасения или успокоения организма. То же самое и здесь. Порыв мести имел лишь один верный выход. Это была месть не для удовольствия, а для усмирения.

Но не она вызвала холодок Искупниковой в душе Андрея. Алина слишком крепко стала обнимать его за шею…

Почувствовав, что Яськов тормозил отношения, она некоторое время сознательно не ослабевала объятия якобы показывая, что и ранее не придавала им ценность, а подсаливала их лишь дружеский смыслом. И только после показа неизменности поведения объятия стали ослабевать…

Но вдруг приходило то, чего она боялась сильнее немилости любимого,– то самое одиночество. Изысканное и аристократическое. Этого одиночества Алина пугалась глубже, чем хотела быть с любимым.

В такие мгновения одиночества жажда мести, словно усиливалась. Или это было иллюзия? Искупникова не могла осознать игру, творившуюся в её душе.

Есть люди, которые любят тех, кому мстят ещё до того, как начинают мстить: есть те, которые любят их уже после того, как отомстили им. Алина чувствовало одно и то же и до, и после этих мщений.

Тут всплывал ещё один аспект: плюс ко всем мучением Искупникова страдала жаждой раскаяния. Алина так терзала Андрея, чтобы стоять перед ним на коленях, целовать его руки, обнимать по ночам плюшевую игрушку…

Борясь с семейными неурядицами, ссорами между матерью и отцом, Искупникова, тем не менее, ощущала ничтожность своих страданий по сравнению с тем, что испытывал Андрей. Она этим огорчалась до безобразия и мстила ещё чаще, пытаясь дотянуться до Яськова. Она предъявляла ему претензии там, где они были не нужны и смешны, била его кулачонками в живот с ним, кричала, как полоумная, и так входила в азарт, что начинала с трепетом нежности ждать, когда он сам начнёт их ей предъявлять.

Яськов молчал, И Алина видела в таком его поведении что-то даже мистическое и пророческое, чувствуя себя абсолютно счастливой, хотя бы и самолюбиво-счастливой. Она успокаивалась и долго ни с кем не говорила.

Только тут ей стала открываться её схожесть с Андреем. Вдруг её посетило сознание того, что её, как и Андрея, считают настолько замкнутой и застенчивой, что об этом в их присутствии даже самый смелый не мог намекать. И она начинала мстить…

Месть эта предназначалась для всех друзей и сокурсников. Как ясно Алина ни понимала изощрённость такого мщения, но ей было невозможно постичь того, что осознавали окружающие: наказывая за себя, она наказывала за Яськова.

С ним же всё время была то груба, то ласкова, боясь, что кто-либо мог догадаться о её к нему любви или ненависти. Вслед за этим страхом следовал страх перед Яськовым. Выглядело забавно. Она до того боялась его души, которая могла понять всю радугу её чувств, что трепетала в испуге от мысли об издёвках со стороны Андрея и тут же принимала каждую его попытку пошутить, как шутку состоявшуюся.

Её сердце настолько опережало ум, что она не могла любить один только образ Яськова, чья иконность усиливалась для неё с каждым приступом горячки мщения. Заливом этих чувств и был прибит к ней Дмитрий.

Если Андрея она любила как человека, то в пороки Клинкина она была влюблена, как в мнимое родство страстей переспелых и погубленных. Алина чересчур поэтично относилась к Дмитрию. Есть необходимость сказать, что она была слишком мечтательна, даже вредно-мечтательна. Поэтому влюблённость в Клинкина мучила её страстнее и страшнее, чем любовь к Андрею.

К тому же в её чувствах к Яськову теплился высокомерного свойства каприз: она полюбила Андрея сразу за то, что он её не любил. Временами она его ненавидела, потому что презирала себя.

Его поведение во всё время её объятий никак не забывалось ею. Алина полюбила Яськова за сознательную жесктость равнодушия. Затем, после серий объятий, она начала его любить, так как не была уверена в том, что он её не любил столь же прочно, как и в том, что он её любил. Тут маячила известная и сладкая для всех страстных людей загадка.

Её тягу к Яськову усиливала вероятность того, что его первоначальный отказ, её обиду она любила сильнее, чем самого Андрея. Кроме сего, Искупникова была ещё безудержней огорчена не холодком его души, а тем, что,– она чувствовала,– другие стали догадываться о дерзком поведения Яськова. За такими хитросплетениями характера она не помнила про Дмитрия, который наблюдал со стороны…

Она часто о нём забывала, когда его не было рядом и ещё чаше, когда с ней был. На следующее утро после размолвки с женихом Алина о нём вспомнила по-новому. И сразу даже не поняла, как именно. Вспомнила из-за того что игла девственного равнодушия к этому человеку воткнулась в её сердце. Впервые она вспомнила про Дмитрия, чтобы как можно быстрее забыть о нём и о прежних к нему чувствах.

Она плеснула в лицо свежесть утра, затем холодную воду. Наскоро причесавшись и в чрезвычайно обременительной задумчивости спустилась по лестнице в прихожую, где её остановила Оксана.

– Поговорить надо,– она не взглянула на Алину, но слова произнесла до странности мягко и деликатно.

– Что такое? Что-то случилось?– Алина задумалась, а потом, как за хозяйкой, побежала вслед за Оксаной в зал.

Оксана, как и прошлым вечером, была в халате, но в отличии от Алины, аккуратно причёсана. Губы слегка блестели матовостью розовой помады.

Оксана величавым движением руки поправила объёмную копну сумрачных волос.

– Нет его. Да? Так и не поговорил со мной,– спросила она.

– А где хоть телефон? Не вижу… А? Ах, этот. Ну да… наверное…

– Как он меня замучил!

– Да… точно… Замучил… Да…– Алина никак не могла полностью выбраться из пучины размышлений. Она взглядом что-то искала в комнате.

– Ты со мной.. или нет?– Оксана ошарашенно развела руками.

– Да… Как дела?– резко спросила Алина так, как это делают, когда ожидают в ответ точно такой же вопрос.

– Да что с тобой? Ты не больна?

– Больна… Но не в этом смысле… Ладно. Мы одни?..

– Ты точно не в себе.

– Ох…

– Ты… когда последний раз матушку видела?– Оксана подошла к Алине и стала поправлять её растрёпанные волосы, как будто она сама была ей матерью.

– Что ты со мной делаешь! Не хочу я об этом. Не хочу… Пожалуйста…

– Будь я твоей мамой… я не знаю, что я бы с собой сделала.– вздохнула Оксана.– Жалкая ты! Прости нас всех!

– Не могу,– Алина уткнулась лицом в грудь Оксаны.

– Она слишком любит себя…

– Да она просто слишком любит!..– вскричала Искупникова ещё сильней прижавшись к Оксане.

– Всё-таки надо смириться и помириться.– Оксана поцеловала Алину в голову.– Не такая уж она и овца…

– Легко тебе так о ней говорить!

Они сели рядом на диване и упоённо глядели друг на друга, взявшись за руки.

– Не обижайся,– сказала Оксана и поцеловала Алину в щёчку. Та взглядом целовала её душу. Оксана задрожала и обняла её за шею.

– Нет, ты не думай…– Алина, словно торопясь саму себя переубедить, закачала головой.– Я и не думала так разговаривать. Я и не думала, что мы сможем опять здесь так говорить.

– О твоей матери…

– Тем более… о ней…

– Не нужно тут ни на кого кидаться… И на отца тоже. Так получилось. Они ведь тоже страдают… по-своему…

– Вот именно что по-своему.

Зазвонил телефон, но Алина, повернувшись назад, отчаянно махнула рукой, как на безнадёжное прошлое.

– Знаешь, кто звонит?– играючи спросила Оксана.

– Знаю. Пусть звонят. По очереди звонят. Через полчаса отец позвонит.

Телефон не умолкал. Алина уже вновь глядела на Оксану, пытаясь что-то угадать её взгляд так же легко, как она угадывала её душу. Алина, как отличница, сложила руки на коленях и с ученическим выражением лица спросила:

– Ну… что он?

– Ну что он!– вскочила Оксана, лаская чуть растрепавшимися волосами утренний, комнатный воздух.– Пьёт… по-любому!

– А в другом…

– В другом орёт, что… Да ты сама же слышишь, что он орёт.

– Бестолковый!

Оксана взяла лежавшую на диване тряпочку и начала протирать ею телевизор, стеклянный стол у окна, шкаф и на ходу, не глядя на Алину, громко говорила:

– А главное то, что он сам знает, что он – дурак. И всё равно дурью занимается. Даже сильней, чем раньше. Я его боюсь. Мне кажется, он может убить меня. А ведь это был бы выход! Причём для всех! Только я-то не хочу этого, видишь? Да он и сам этого не хочет. Если бы хотел, то не кричал бы… И не говорил бы этих глупостей. Что он со мной натворил? Он-то сам, козёл, понимает, что только он виноват… Только он… В том, что я не его люблю. Он виноват в том, что я другого люблю.

– Хорошо, что хоть себя не убьёт,– как-то чересчур мечтательно пробормотала Алина.

– Он… предал меня…– Оксана вновь села рядом с Алиной и мученически-тяжело дышала.– Что ему теперь мешает предать самого себя?

– Я когда-то его любила. И нисколько об этом не жалею… Это было такое чувство! Я с такой радостью вспоминаю это чувство!

– А потом?

– Я стала много гулять.

– А-а…– Оксана, остро усмехнувшись, поджала губы.

– Понимаешь…то, что он – дурак… это ещё ничего… Но он хочет, чтобы все вокруг него такими же были… Вот эти-то его прихоти всё портят.

– Они и меня испортили…

– Давай будем бороться… Мне так хочется бороться.

– Ха-ха, Алиночка… ты такая слабая! Куда тебе! Тут мне бы справиться!

– Справишься! Справимся!.. Обязательно справишься! Я в тебя верю.

– Спасибо, милая… Спасибо тебе!

Они не знали, чем мог завершится такой разговор и боялись исхода, который ни одна из них предположить не имел фантазии. Алина и Оксана сознавали, что их беседа постоянно прерывалась интригующим многоточием чувств и не должна была завершится именно в тот день. Одновременно с этим понимали удивитильную вещь: в их отношениях было какое-то непреднамеренное притворство. Им становилось всё интересней, и, если бы подобная беседа завершилась, то тут же бы началась другая, более словосодержащая и вихреобразная.

Случившийся разговор мог состояться только, когда они были наедине. В этом и Алина, и Оксана убеждали себя с настойчивой, вынужденной экспрессией. Об этом ни одна из них не жалела. То чувство почти эротической влюблённости, которое они дарили друг другу, на некоторое время успокаивало жестокость их презрения к Роману. Алина, как девушка с чуть более страстным эротизмом сердца, намного теплей сближалась с Оксаной, чем Оксана с ней. Это породилось её нарывом или даже надрывом греха. Алина, чувствуя себя девушкой, а не женщиной, лишь рядом с Оксаной, искала в ней снисходительную власть над грязью своего разгула, а находила полное родство страстей и терзаний, пусть и более выцветших.

Что самое удивительное, Алина так горячилась,– в дружелюбном смысле этого слова,– что любила бы любую женщину, которая оказалась бы с ней рядом на диване,– такие люди с полной страстностью любят только тогда, когда чувствуют за собой неотступную тень греха.

Они вскочили с дивана от того, что услышали грохот в прихожей. Прибежав туда, увидели поднимавшегося с колеен Романа.

– Рановато ты сегодня,– закачала головой Оксана.

– Ты!.. Тебе, что ли?..

– Ну что мне?

– Помолчи!

– А дальше?

– Слушай, водка есть?

– Хватит на сегодня.

– Ты!..

– Опять?

– Где сегодня ночью была?

– Боже мой!

– Дома?

– Ну а где ещё!

– То-то же, любимая!– Ему, наконец, удалось поймать равновесие, и он, щурившись, смотрел в глаза жене.

– Клянусь, что здесь была…

– Верю.

– Что-то не верится,– Оксана повернулась к Алине и взглядом показала на лестницу, но Искупникова осталась.– Что-то не верится…

Оксана съежилась, как от холода. Алина улыбалась всё отчётливей.

– Водка есть?– вновь пробормотал Роман.

– Не дам… даже если бы и была,– вновь приблизилась к мужу.

– Ну, жёнушка, ты у меня просто цветочек… Я же убью тебя сейчас.

– Ага.

– Честное слово.

– Давай я тебя уложу, а?.. Вечером давай поговорим, хорошо?

Алина усмехнулась:

– Ах, вот что у вас происходит! А я-то дура думала.

– И тебя убью,– зарычал на неё Роман.

– Ну да… Конечно… Чего же от тебя ещё ожидать. Весь город пустой! Весех уничтожил!

– Ты!.. На меня такие слова! Да я… Да я … В тюрьме был.

– Ох, не напоминай, и так тошно… тебе! Без тюрьмы.

– Мне?

– Нет, мне.

– Ты со мной так говоришь?.. Я не понял.

В этот момент Оксана чуть отступила от них. Она выглядела растерянной, причём, судя по её отвлечённому виду, не от разговора брата с сестрой. На шёчках её, как будто вспыхнул огненный, предморозный закат. Губы зарозовелись.

– Остановитесь оба!– вскрикнула она.

Роман, казалось, протрезвел; Алина, казалось, опьянела. Они раскрыли рты и ждали.

– Ты замолчи, потому что, ты – подлец пошлый… А ты, моя дорогая… Ты тоже молчи, как и твой братец. Ты ведь прекрасно знаешь, что здесь происходит. Какое болото тут растёт на твоих глазах! Ты ведь прекрасно знаешь, как я должна себя тут вести… Как же!.. Твой брат – настоящий спаситель… Ведь он же нарочно на мне женился, урод, чтобы я была ему благодарна!

Алина, пожав плечами, тихо, коротко охнула, словно от удивления, и быстрыми шагами пошла к себе в спальню. Роман тоже пожал плечами, чуть не завалился на Оксану и побрёл к дивану, где проспал до вечера. Его жена, как на бис, ещё некоторое время громко-страдальчески дышала, смотря на невидимого зрителя, и, согнав закат со своих лепестковых щёчек, до сонливости умиротворённая пошла наверх к детям.

Роман уже не слышал её тяжёлых шагов по лестнице. Он увидел жену только вечером, когда та расставляла на стол посуду к ужину. Искупников на супругу старался не смотреть, тарелки не бил. Куда в седьмом часу вечера ушла Алина, они не поинтересовались.

Г

лава 4. В сумерках

В спальне было всё так же, по-ночному темно. Взгляд Дмитрия что-то без устали искал в комнате, словно мрак не мог быть его единственным спутником.

Уже минут десять Клинкин лежал, напряжённо размышляя:

«Где это всё? Где все эти люди? А хочу ли я опять их видеть?.. Прав, прав был этот… слащавенький. Ростовщик душ проклятый! Прав был он.. когда сидел тогда на подоконнике, ха-ха… под луной. И этот… который на меня так похож… Где он? Где я? Боже, подскажи! Как они все вертятся… Ох, никогда я так не хотел любить, как сейчас. А это и не впервые со мной. Разве ты не помнишь? Почему я должен быть подлецом, чтобы быть модным? Ну скажи, почему я обязательно должен быть подлецом, чтобы любить?.. Почему я не могу любить так, как я по-настоящему люблю? Почему не могу броситься на шею при встрече, расцеловать, расплакаться от счастья и души, сказать как я её люблю, как я всех люблю! Эх, тот мост проклятый всё портит… и Андрей. Тот мост, тот мост… Я убью его. Я уничтожу его и обломки в реку выброшу. Не схожу ли я с ума? Но я избавлюсь, отрекусь от него… Мне бы вот… только приодеться, как положено.»

Дмитрий вскочил с кровати и, не включая в спальне свет, открыл дверь, затем пошёл в коридор. В голове жужжало опьянение. Мысли спотыкались и падали друг на друга.

В коридоре он включил свет. На тумбочке лежал чёрный пиджак, чёрные брюки и белая рубашка. Клинкин быстро переоделся и с непривычной аккуратностью причесал волосы.

…Дмитрий брёл по шершавому тротуару, к своей радости не встречая прохожих. На улицах было пусто, на небе – пустынно. Это тучи вдруг легли под месяц и звёзды, словно оберегая их для следующей ночи. А эта ночь почти сгорела. На востоке открывала глаза предрассветная синева, тонкой полосой распластавшись над горизонтом. На дне ночи вскоре должно было очнуться утро.

Клинкин вошёл в подъезд пятиэтажного дома. Он побежал по лестнице. На четвёртом этаже он постучал в одну из дверей. Ему открыли.

Аромат женских духов манил за собой по коридору налево. В спальню. Дмитрий хорошо знал эту спальню.

Он встал посреди комнаты и разулся, бросив свои туфли в угол. Его белокурая мечта, как наваждение, зловеще лежала на кровати, блаженно постанывая. Клинкин начал расстегивать рубашку.

Два чёрных глаза, как два глаза ада, смотрели на него и горели страстью насыщения. Дмитрий бросился на девушку и руками злобы схватил её за шею.

Клинкин не слышал криков, точно он и его хозяйка находились в разных мирах. Дмитрий душил девушку. В глазах стоял туман страха самодовольного и самоудовлетвоярющего. Лицо красавицы сменилось лицом предсмертия. С губ слетели алые лепестки желания. Она побледнела.

Только теперь Клинкин заметил, что девушка была в белом халате, шелковым, как её утренняя кожа. От волос запахло ландышами. Белый саван агонии упал на её личико. Из носа, как чернила души, потекла густая, багряная кровь. Холодком насмешливой улыбки повеяло от лица девушки. Глаза прищурились. Казалось, сама смерть перестала сопротивляться рукам Клинкина. Дмитрий беззвучно засмеялся. Он поборол жизнь и смерть, чувствуя себя творцом бытия и творением небытия. Его губы в упоении приближались к чуть приоткрытым губам красотки.

Лунные волосы расползлись по подушке. Окровавленные губы искали поцелуя. Клинкин почувствовал их горячее вожделение. Он вытер кровь и снова поцеловал блондинку девушку в губы. Свои языком он ощутил язык тонкой, сладкой нежности.

Руки Дмитрия вновь вцепились в шею несчастной девушки. Она закрыла глаза, как будто не желая видеть то, что с ней делают. Легкокрылый, как поцелуй, из её груди вылетел тихий стон. Дмитрий убрал руки. Он сорвал золотую цепочку с крестиком с шеи белокурой красавицы. Клинкин сильно сжал украшение в руке. Он подошёл к открытому окошку и выбросил цепочку с крестиком на улицу.

Облако ситца влетело в комнату. Клинкин оглянулся, словно он был способен слышать, как это произошло. Дмитрий что-то начал предчувствовать. Он, наскоро обувшись, выбежал из спальни и через полминуты был на улице. Синева переместилась с края неба на город. Вслед за костром месяца и звёзд потухал и костёр ночи.

Клинкин вспоминал недавний облик девушки, и она стала ему казаться ещё милей, чем несколько мгновений назад. По противоположной стороне улицы пробежала девушка в белом платье. Ему сначала подумалось, что это была она. Но случайная встречная оказалась брюнеткой, и Дмитрий вновь неровно побрёл по тротуару.

Что-то скользнула сзади по его шее. Клинкину почему-то померещилось, что это ситцевый платок. Он оглянулся. Это был всего лишь ароматный, синеватый шёпот ветра. Дмитрий чувствовал, как за ним приглядывает надменное, неморгавшее око содеянного. Он и сам старался не моргать и смотрел куда-то вперёд: то ли в будущее, то ли в вечность.

На кровавых обочинах зрения то и дело появлялась невеста в белом платье. Клинкин в эти мгновения слышал чей-то смех. Это смеялся либо он, либо она, либо они вместе. Ситцевое молочное облако опустилось на его голову. Сзади кто-то заплакал, в лицо выплеснули будущее…

Солнце только что вынырнуло из глубин ночи, когда он очутился у дома Яськова. По пыльному асфальту мимо него бежали на работу люди.

– Эх,– задористо крикнул Клинкин.

Весёлое отчаяние улыбнулось на его лице.

– Вот сейчас-то мы с тобой и поговорим… мой верный надзиратель,– оскалился Клинкин. Он на мгновение схватился за голову.

Андрей жил в квартире на первом этаже. Он открыл Дмитрию и впустил того в прихожую. На Яськове были чёрная футболка и белые шорты,– дома стяла невыносимая духота.

– Твой отец дома?– спросил Клинкин.

– Ушёл только что.

– Хорошо,– сказал Дмитрий и, не разуваясь, торопливо пошёл в комнату Андрея.

Через пару мгновений появился там и Яськов. Он закрыл дверь в спальню.

– Ты спал ночью?– стоя к нему спиной, спросил Дмитрий.

– Конечно, нет.

Окно выходило на запад. В команте было сумеречно, синевато. Полярная тишина дрожала в спальне Андрея.

Дмитрий как-то неряшливо осмотрел комнату.

Вдоль одной стены стояла кровать, вдоль противоположной – шкаф с книгами. На письменном столе у окна чуть в стороне от разбросанных тетрадей виднелись иконы: Пантелеимона, Дмитрия Солунского и Господа Вседержителя. Лишь возле горевшей свечки кружил ореол света и тепла.

– Да… идеальное место для самоубийства…– заложив руки за спину, проговорил Дмитрий.

– Я заждался тебя.

Клинкин оглянулся и с болью в голосе сказал:

– Извини…– он посмотрел на свои ладони и поцеловал их.– Я был занят всё это время.

Дмитрий повернулся и исподлобья, как из-под тяжелейшего груза душа, посмотрел на Андрея. Яськов вздрогнул от чрезмерного удивления.

– Зачем ты пришёл?– спросил он.

– Разве ты так быстро перестал понимать всё… Из-за чего я пришёл? Разве ты тебе так быстро расхотелось меня видеть?..– плечом задев Андрея, Клинкин сел на кровать. Яськов пошёл в угол, как по привычке.

– Я думал, ты со мной будешь честен до конца.

– Странно как-то…– Дмитрий оглядел комнату.– Вот скажи мне, Яськов, тебе никогда… не казалось, что вот в этой комнате хранится что-то переворотное? Вот, например, когда президенты, короли всех самых сильных стран собираются вместе и решают судьбу мира, к этой гостинице, ну или там… дворцу… или резиденции… не знаю, где они там обычно встречаются… так вот, к этому месту подъезжают сотни машин, журналистов, фоторепортёров, и все ждут весточек, смотрят на свет в окнах. Все ждут заявлений этих монархов, все хотят пройти внутрь. А, вот, тебе не кажется… что именно здесь, в этой комнате, а не в позолоченных резиденциях, может вершится… судьба человечества?

– Здесь? Нет, здесь… не кажется.

– Я так и думал, что не здесь. А согласись, что и здесь что-то происходит, творится. А хотя… не принимай во внимание, это всего лишь похмельная ерунда. Так голова болит, что хочется… умереть,– звонко окончил Клинкин и резко поднял глаза на Андрея.

– Умереть?

– Ты никогда не слышал, что люди умирают? Ах, да… На тебя это похоже. Жизнь, конечно, заманчива… Но стоит ли жить, когда ждёшь избавления от тоски, когда хочешь умереть, потому что скучно? Вот бывают люди! Тебе не скучно от таких людей?

– Ты опять стал со мной не до конца откровенным.

– Жаль… Что ты так! А мне таких людей жалко. Они даже не понимают, как смешно выглядят со стороны. Как они неуклюжи, неловки! Какие они бездарности! Они специально каким-то магическим способом вычисляют дату смерти, готовят уже мыло с верёвкой и только ждут. Живот болит от смеха! Зная, что умрут завтра, они хотят умереть сегодня! Какое туподушие! Какая страшная, тупая, смешная потерянность! Особенно у тех, кто режут себе вены. Эти какие-то…извращенцы. Я их не люблю. Ладно бы застрелиться или горло себе перерезать… А то вены. И смотреть, как будто из них душа вытекает… Вот такие непременно не в ладах с собой. Хотя, с другой стороны, красиво… Согласись. В глазах… всё красно. И вошедшие от ужаса даже хотят себе перерезать то же самое. Они уже ненавидят несчастного за то, что он умер. Они бы ему голову отрубили, если бы он ожил. Да… А… Есть ещё художники. Пишут любовные письма, чуть ли не в стихах признания, откровения, раскаяния, хотя раскаяния к чёрту!.. Ещё и плачут на письма. Делают из серьёзной вещи трагедию! Смешные мертвецы! Они думают, что поклоняются только трупам. Ха, как бы не так! Им мечтается, что к их могилам будут стекаться все люди, как в Мекку… или к могиле неизвестного солдата. Но лично мне… Мне вот сейчас кажется, что для меня самое то – подняться на крышу и спрыгнуть. Это как-то чище. Но тут есть одна кочечка. Это падение с крыши… Ведь это, как будто и духовное падение, понимаешь? Вот именно таким способом себя можно наказать… Хотя себя наказывать – самое малодушное из малодуший, самое скверное. А сели ты упадёшь на другого, кто будет в этот момент идти по улице? Он же тоже может умереть. Можно ли упасть и при этом не быть причиной чужой беды и разрушения? Меня очень волнует этот вопрос. А ещё… Не догадываешься об одной эстетской штуке? Перед падением с крыши весь мир, как на ладони. Ты высоко-высоко! Вот, гляди, глядите, я стучусь в гости к смерти, а сам так высоко и так мне хорошо, просторно, легко. Вид красивый опять же! Вот таким лётчикам можно половину грехов простить! Пусть они и дохнут, но дохнут, как… падшие демоны.

– Грех так говорить.

– А делать не грех, да?

– Грех так говорить.

– До чего же ты иногда бываешь скучным… и тоскливым. Ну признайся… Не в этом ли исход? Не в этом ли сакральность, законченная форма исхода?

– В чём? В чём?

– А вот теперь смотри. А вот теперь я тебя добью…

Андрей ходил из угла в угол, скрестив на груди руки. Дмитрий подвинулся к краю кровати, и Яськов резво чуть приблизился к нему и невольно наклонил голову. Дмитрий смотрел на него снизу вверх, но это был какой-то символизм противоположности, какой-то антисимволизм: по комнате бродила чувство, что Андрей глядел снизу вверх на гостя.

– Повеситься, чтобы не мучиться,– хрипло почти прошептал Клинкин.

– Ну это уже старое. Это давно прошло… Как ты… Не мог же ты ради этого сюда прийти! Ради этих слов! Я не верю. Это всё прошло уже.

– Нет, не ради этих слов. Как ты трепещешь у меня! Ты ведь… не узнал.

– Чего не узнал?

– Ладно, не так. Продолжаешь мучиться, ты ведь не узнал… И ты теперь мучаешься не из-за матери, не за неё, не из-за её гибели, не из-за своих страданий, не из-за всех страданий… У тебя теперь новое страдание, новая игрушка. Ты ведь не узнал и не знаешь. Ведь так?

– Я… Что не узнал?

– Так, так, так, так! Ура! Какой вопрос! Есть ли жизнь после смерти? Вот вопрос!. Вот оно твоё новое страдание! Твоё окончательное страдание! Бессмертная мука, ха-ха! Азартный ты человек! Как же тебе интересно! Вот до чего дорос… Ты стал играть! Ты стал ставить на жизнь, потом ты стал ставить на смерть. Красное и чёрное. Вот только как бы зеро не выпало! Ха-ха! Представляешь картину! На какое чувство упадёт шарик?

– Он, вообще, не может упасть. Здесь уже не до шариков.

– Всё это ерунда! Тебе просто-напросто интересно. Вот, что не ерунда!

– Вспомни, что это когда-то было ерундой.

– Красное и чёрное…– Дмитрий сжал кулак и поднёс его к своему лицо, словно грозя самому себе.– Ведь это красное и чёрное. Всё смешалось. А как страшно! До того, что кажется, уснёшь и во сне не выдержишь, и умрёшь от этого страха. Сердце не выдержит… как будто за этим сердцем тень какая-то… как будто за сердцем стоит кто-то и грозит ножом… как будто сердце уже знает, как это больно, когда он воткнётся.. этот нож больно втыкается… наверное… а сердце как будто наверняка знает это. И боится. И жалуется. На жизнь оно жалуется самой жизни. А где-то смерть караулит и… бах-бах! Как косой… своей. Так боишься косы этой, что уж поскорее бы… Лишь бы не боятся её!.. Лишь бы оставить смерть позади, а там будь, что будет. Убить, чтобы не бояться… Чтобы позабыть про верёвку с мылом. Чтобы забыть про косу… Чтобы не бояться смерти, пойдёшь на всё… даже на смерть.

– Ты меня пугаешь. В смысле, я не за тебя боюсь, а ты меня запугиваешь, чтобы я из-под одеялки голову не смел высунуть.

– Да ты и так дрожишь весь… нравственно. Холодно на тебя смотреть. Значит, жить хочешь. Значит жизнь любишь, цепляешься за неё. А, скажи, мне мой любезный напарник, что сильнее: желание жизни или страх смерти? Я тебя нарочно спрашиваю. Ты же только сейчас ответа не знаешь. Знаю, знаю… меня это чувство доводит до сумасшествия. Оно меня делает почти беспомощным, потому что я начинаю мыслить трагически. Тут уже не одеялка, понимаешь меня? Тут страх настолько сильный, что и одеялки не боишься, а сбрасыавешь её… на пол. Как же мне быть, если желание жизни возникло после страха смерти! Вот она загадка! Вот где заноза-то сидит!.. Вот где всё гноится и набухает!

– А окончательно набухнет, то и завоняет? Как на помойке.

– Дальше, ещё, дальше, ещё, дальше, ещё, дальше, ещё, дальше… И хочешь убежать от всего этого, и в то же время не хочется быть, как все эти…

– Так не терпится наложить на себя руки, что готов других убить… И этих тоже, но не говоришь им, чтобы не ущемить их… И правда в этом нежелании, а не в желании убить.

– Да, да, эти. Спотыкаешься о них, как о бревно.

– А обойти зазорно.

– Дальше, дальше, дальше, дальше, дальше.

Теперь уже Андрей сидел на кровати, а Клинкин кружил по комнате, и грыз ногти. Яськов со страхом в душе и с покорным любопытством во взгляде смотрел на метавшегося Дмитрия.

– Ага, стесняется, побаивается, ага… Ты думаешь, что я тебя раскусил? Я себя раскусил,– промямлил Клинкин.

– Быстро…

– Быстро? По-твоему это быстро?.. Сколько ночей я думал, додумывался, догадывался, но никак не мог понять до конца, чего же мне от себя нужно! Я читал по ночам Библию… Евангелие… И что я нашёл там? Всего лишь… минутное успокоение. Что-то жужжало в моей душе, пищало, щекотало, скрежетало, как будто, какое-то противное… насекомое, что ли, ха-ха. туда залетело. Ты думаешь, это из-за той пощечины. Нет. Хотя о ней потом, потому что сейчас… она не стоит того, чтобы говорить о ней сейчас. Теперь о той книжечке… Значит, бьёт она по сердцу, если я всё читал и читал её по ночам. Но насекомое жужжало и жалило. Может быть, от этого моя душа выросла, что её жалило это насекомое?.. И я понял. Помнишь, как он орал? Ты видел его в своём воображении. «Горе вам!»– Дмитрий приблизился к Андрею и прокричал хищным голосом.– «Горе вам!» При чём тут бедные эти книжники и фарисеи? Как он их обманул! Это можно было бы простить, тому, кто не говорил про соринку в глазу и пощёчину. Но он не имел после свих слов право орать на всю ивановскую. Какого дьявола ты там разорался! Ты дал людям надежду и тут же сам её угробил! Ты помнишь… Помнишь, как он стоял и кричал, краснея и махая руками: «Горе вам, книжники и фарисеи!» Не их ли в первую очередь надо было жалеть и спасать? Он стоял и орал… слюной брызгался, трясся, как ненормальный алкоголик… А про то, что придут лжепророки? Он чувствовал, что он провалился, что где-то дал маху. Он кое-кого предчувствовал, он предсказал кое-кого, быть может, даже возлюбил его… и всё равно, лжепророки… Ох, это фарисейское самолюбие и тщеславие! Он сам – фарисей!

Андрей уже давно сидел, раскачиваясь и затыкая уши руками, но Клинкин говорил так громко, что Яськов всё слышал. Утренняя тишина склонила над ними голову и тоже слушала.

– Всё… хватит, довольно, прошу тебя, этого не надо…– глядя в пол, сказал Андрей.

– Нет… Я дождался своего времени. Теперь слушай меня. Воображай его у себя в комнате. Но только не долго. Он недостоин тут долго находиться. Да ещё и в моём присутствии. Лжепророки, лжепророки…

– Он, может, и не о таких говорил…

– О таких, о таких… Сам прекрасно знаешь. Только пытаешься обмануть себя. А теперь смотри…

– Что?– Андрей дрожал; его взгляд никак не хотел останавливаться на Дмитрия и блуждал по комнате, словно в поисках какого-то спасительного предмета.

– Я тебе сейчас… история проверну, переверну… Как хочешь так и называй. Мне всё равно,– Клинкин стал говорить насмешливым полушёпотом, как будто в комнате находился посторонний, который мог услышать то, что ему слышать было необязательно.– И будущее станет прошлым, возможно. Ведь он был великий обманщик. Он и сам себя обманывал. Если и был когда-нибудь в истории… Антихрист, то это был сам Иисус. Вот бы он слышал меня сейчас!

– Тут особый грех у тебя. Такое чувство, что его вообще нет.

– Вот! Вот! А я про что!

– Здесь слишком мало художественности. Я бы по-другому говорил.

– А ты и мыслил бы по-другому.

– Нет, не совсем,– Андрей перестал дрожать, но в голосе появился странный, слегка восторженный оттенок напряжённости.– Тут, вероятно, вообще думать не нужно головой. Тут надо душой думать. Да ещё и чтобы это было каким-нибудь высоким удовольствием… нирваной.

– Скажи, Андрей, ты бы мог предать человека?

– Конечно, мог бы.

– То есть, ты чувствуешь, как минимум, маленький груз порока над собой?

– Есть такое. Толькоо он мне не по силам. Мне бы твой большой груз.

– Я очень долго не знал, как испытать чувство настоящей вины. И тут пришло в голову, что предательство… Ах, клянусь, я и сейчас не уверен… Но как предать? Убить? И не способ ли это прийти к самому себе? Возродить, воскресить себя… Как можно растормошить себя, если чувствуешь, что ничего не может помочь… Вот тут-то силу в руки и вперёд… Можно ли оживить свою душу, убив чужую? Вот что меня мучило и вдохновляло… Вот к чему я стремиться начал.

– Нет, у меня другое…

– Ну это понятное дело. Ясно, что я от тебя солидарности не жду.

– Если кровь в душе быстро не смыть, она запечётся. И тогда ещё трудней будет от неё избавиться. Она засохнет под рассудком, как под солнцем, как от времени. Ты избавился? И быстро?

– От чего?

– Не от чего. Слушай-ка, ты всегда боялся? Тебе всегда было страшно, видя что-то тёмное вокруг себя? Ты, конечно, догадывался, что способен на величайшее злодейство, но как ты был уверен в том, что можно его и не избежать?!

– Мне кажется, что мне с самого рождения говорили о гадостях всяких… о том, что мне гнить под забором… Ну и как мне было жить? Я с этим не мог жить и я не жил. Я жил, конечно, но я жил трупом. От живого человека не воняет злом. А от меня-то как разит!

– Не наговоривай!

– Да при чём тут… это!– вскрикнул Дмитрий и с досадой махнул рукой на Андрея. Тот выглядел всё более уставшим.

– Нет, ни при чём! Шучу! Ни при чём! Я о другом говорить хотел… Это у каждого. Повсюду тени и всегда. Везде эта тёмная дрянь.

– Мне всё время чудится, что она смотрит… на меня сзади.

– Конечно! Да! Я так и знал!.. Сзади. Обязательно сзади!.. Только там и больше нигде и это здорово.

– Что здорово?

– Она сзади! Если тень сзади, то путь ведёт к солнцу.

– А если она спереди?– дерзко усмехнулся Дмитрий.

– Ну что за вопрос!– словно боясь его обидеть, точно так же усмехнулся и Яськов.

– Я не буду причинять людям боль. Хватит с нас!

– И правильно, и правильно. Молодец!

– Пусть уж лучше… другие бьют.

– А я бил по-другому… Точнее, грех у меня был как-то другой. Я мечтал. Я до слёз мечтал! Я с ума сходил и мечтал о том, чтобы меня били, чтобы я щёки подставлял. Веришь или нет? Это было оттого, что мне уж очень хотелось показать, какой я большой, великодушный. Ах, как бы меня целовали!.. Не могу! Рвота нестерпимая… Как меня не вырвало тогда от этих нежностей, сам сейчас понять не могу… Потому я понять не могу, что не вырвало. Детство какое-то!

– Да уж! Пощёчины эти, ласки. Без рук, как без души. Ни ударить, ни приласкать. Пустота одна. Хоть губы есть, чтобы целовать…

Тут Дмитрий сделал ту паузу, которая в роковых разговорах является и увертюрой, и предупреждением, и инструментом интриги, и ударом в душу. Он поднял почерневшие от ненависти глаза и добавил:

– Особенно страшилищ каких-нибудь.

– Особенно красивых… страшилищ?

– Как ты догадался, товарищ?.. Какая умничка!

– Алина не настолько страшилище, чтобы быть привлекательной… для меня в этом смысле. Я тебя разочарую… Я её люблю. Но быть с ней не собираюсь.

– Не художник ты… Нет ничего красивей, чем полюбить и, главное, упасть к падшему ангелу. Алина-ангел. Даже слова похожи. А она – ангел. Это совершенно точно. Окровавленный и кровоточащий. И обмыть её невозможно. И ты отказываешься от такого счастья! Зря. Я бы на твоём месте тоже отказался.

– Есть ещё причины, по которым я не могу быть с ней рядом… Алина – очень мечтательная, лирическая, так сказать. Она думала много, мучилась, саму тебя терзала, сочинила себе идеал, целовала его, нарочно не торопилась и ждала. Чересчур долго ждала. Идеал, идеал! Понимаешь? Догадываешься? И нашла, конечно же. Она любит не меня, а свой выдуманный идеал. А мне теперь что остаётся? Тоже, либо, помечтать? Я не с ней, но я её люблю. Разве это не больше, чем если бы я был с ней?

– Это по-свински.

– Не правда.

– К тому же с ней быть непросто. Она – тяжёлый человек… Есть люди, которым плохо, когда другим хорошо; даже если им хорошо, и в это же время и другим хорошо, им всё равно становится плохо только лишь из-за того, что другим хорошо… Как всё противно!

– Тем более! Это не повод…

– Ах, ну как ты не понимаешь! Есть причины… Очень сильные причины!

– Да, это верно! И представь ещё: как бы ты с этим всем жил!– глаза Дмитрия вновь наполнились каким-то истребляющим, потусторонним блеском.– Ты бы стал черепахой. Плёлся бы медленно, но долго. Или долго, но медленно? Ха-ха! А, Андрюша?.. Она бы тебе не давала покоя. Почти, как сейчас. Ну она и стерва! Какая стерва! Зараза настоящая!

– Это же неправда… Замолчи.

– Серьёзно. Стерва, стерва!.. Дрянь каких мало на свете!

– Ещё чуть-чуть и я тебя выгоню,– губы Андрея запеклись, голос разбивался на осколки в загустевшей, ледяном полумраке; воздух звгорался от пылавших сердец Клинкина и Яськова.– Выгоню.

Андрей, словно довольный собой, начал кивать, но тут же ударил себя по лбу и почувствовал, что душа сотряслась от этого удара, как от упрёка совести. Его лицо, будто почернело от горя. Он снова стал раскачиваться, не глядя на скалившегося и возбуждённого Клинкина.

– Сказал, что выгоню, значит, выгоню,– неразборчиво проговорил Андрей.

– Такую стерву бы за волосы!.. Вот так!!.. За все походки, выходки, жесты, взгляды… Даже взгляды. Даже во взгляде она ненавидит, бьёт. И как за это её не отодрать!

– На самом деле, она лучше, чем кажется со стороны.

– Ложь! Отодрать её и дело с концом! Не знаю, как жизнь таких людей терпит.

– Знаешь пословицу? Бьёт – значит любит.

– Такая… дрянь не может любить. Не умеет. Она и бить-то толком не умеет, а так… только палки в колёса ставит.

– Вот так она бьёт!

– Убить стерву!– вырвалось у Клинкина.

– Как так! Как так!– Андрей ледяными от страха пальцами вцепился в свои волосы.

– А вот так!.. Дура она! Всего лишь дура,– с потухающим отчаянием сказал Дмитрий.

– Эх, покой… Мне бы только успокоить её, уж очень она страдает. Она мучает меня и ещё сильней от этого страдает. Сил нет уже молчать и терпеть…

– Ещё один дурак! Подставлял-то зачем! Она ведь реакции твоей ждала. Ответа она ждала, а ты со своими щеками… Получается, что равнодушен… Ты её щеками своими только ещё быстрее угробишь. Отвечать тебе надо было.

– Да знаю. Но не могу… и не хочу,– с ожесточённым, воскресшим в новой форме страданием, бродившим по сердцу, сказал Андрей.

– Тут ещё и эта подвернулась, как назло.

– Настя-то?

– Ну да. Где хоть ты её откопал такую!

– Так должно было быть.

– Что ты к ней привязался?

– Так нужно.

– Её тебе Алинка не простит… Её не простит. Так и до… катастрофы недалеко. Вот тут она может бить до конца. Как бы беды не было.

– Не посмеет.

– Посмеет.

– Ни за что она не осмелится.

– А я? Я-то осмелился. Что теперь делать?..

– Ты?– Андрей испуганно посмотрел на Клинкина.

– Я.

– И давно?

– Не важно. Я как-то непонятную силу ощутил. Душа задрожала, взгляд опьянел. В общем, бредятина какая-то получилось.

– Бредятина… Ты был не в себе,– успокоившись и, словно задумавшись о чём-то постороннем или потустороннем, проговорил Андрей.

– А когда я был в себе? Это-то и было моё нормальное состояние.

– Девушка?

– Да. Она самая.

– И что будет?..

– Что будет, когда Алина узнает?

– Нет…

– Хорошо… Я тебе скажу, что будет, когда она узнает. Она загорится от счастья и кинется тебе на шею.

– Не кинется. Я не позволю. Да ей и ну будет хотеться.

– Да ну! Неужели ты так уверен в себе, что не уверен в ней?

– Нет, он могла бы… Но в последний момент передумает. В таких случаях такие люди всегда передумывают лишь в самый последний момент и больше никогда. Я представляю, как она может планировать свою боль такую.

– Да уж… стерва. Стерва только вот такие стервы и любят самой преданной любовью,– мрачно, словно для себя одного прошептал Дмитрий и подошёл к стене. Он смотрел на неё, как смотрят на ненавистного человека. Дмитрии со злосьтю во взгляде ударил кулаком в стену.

– А как ты думаешь, со мной она вела бы себя точно так же?– он подошёл ближе к Андрею.– Или, вообще, бы не вела?

– Не думаю… что она поступала бы… вот так.

– Да.

– Могло быть много побочных факторов…

– Да, да… Но всё же она и тут бы что-нибудь такое выкинула бы. Состервозничала бы… А душа у неё гениальная…

– Может быть.

– Не «может быть», а точно. Мстить у неё получается лучше всего,– с интонацией мазохистского наслаждения сказал Дмитрий, запрокинув голову чуть назад.– Это незаметно для неё самой грязнит её. А она-то думает, что ничего не происходит. Ей кажется, что она и без этого… дьволица.

– Нет… Тое есть да. И нет… и да. Она боится своей этой дьяволицы… И всё же… хранит её. Но она ни за что не додумается, что она себя не любит.

– И… что любит Настеньку, да?

– Они – соперницы.

– Я в курсе… что они – соперницы.– Дмитрий начал кричать так, что даже закашлялся.– Что ты меня, за дурака держишь? Что ты несёшь?

– Пожалей себя.

– А хотя, они… Как Алине может быть соперницей девица с моста. Она же, можно сказать, оказалась внизу. Вниз полетела. Волосики беленькие в воде. Только ей не до этого. Теперь ей не до чего.

– Дим, посмотри на меня внимательно… И скажу одну правду…– Андрей пугался то ли за него, то ли за себя.– Ты видел её?

– Естественно.

– Нет, постой. Что ты делал ночью?.. Где ты был? Ты видел Настю?..

– Ну заговори же ты про Ленинскую, про этот мост.

– Стой, стой… Ты видел её ночью? Ну… после того… как мы ушли оттуда?..

– Я был в аду.

– И как тебе?

– Выиграл я.

– Ну-ка, ну-ка… Подожди… Я вижу… Точно… Я вижу по тебе, что тебя там не было. Ух, ну Слава Богу. Перепугал ты меня!

– А ей… серьёзно всё равно.

– Ты про Алину?

– Молчи. Теперь молчи… Дай собраться. У меня голова кружится! До меня только сейчас дошло. Вот только сейчас я догадался. Ты, что, про мост, про Ленинскую не понимаешь? И… даже сейчас не понимаешь?

– Что… не понимаю?

– Там на мосту… на Ленинской. Это же Настя была.

– Как Настя?– Андрей подскочил и схватился за грудь.

– Самая настоящая… Настя.

– Как Настя? Не понимаю.

– Да что хоть тут понимать!

– Честное слово… Я не знал… Я и не думал…

– Хороший ты малый, Андрюх.

Дмитрий отошёл от Яськова и открыл дверь.

С тяжёлым чувством недосказанности он спускался по ступенькам в подъезде, когда наткнулся на отца Андрея. Тот от неожиданности покачнулся.

– Здравствуйте,– сказал Дмитрий.

– Здравствуйте.

– Бегите к сыну, бегите. С ним беда может произойти,– звонко захохотал Клинкин и побежал вниз.

Сердце Кирилла Егоровича, словно, обледенело, когда он в страхе подкрадывался к комнате Андрея. Тот с неподвижным взглядом, направленным к окну, и с неподвижной душой стоял посереди не спальни.

– Андрей… всё хорошо?– неловко спросил отец.

– Да. Всё нормально,– Яськов обернулся на голос Кирилла Егоровича.

– Я видел…

– Он всегда такой. Не задумывайся ни о чём.

– Ладно. Если что – зови. Я буду в зале.

– Ага.

Отец вышел, и Андрей мигом бросился к столу, где лежал его сотовый телефон. Он поспешно стал искал номер Насти, но к своему удивлению ни страх, ни отчаяние не овладевали его сердцем. Его сердцем владела необъяснимое, убеждённое спокойствие. Яськов позвонил. Настя не ответила.

Его спокойствие стало ещё крепче. Андрей с воздушным сердцем лёг спать, соблазнительно представляя себе картину грядущего вечера. Он непременно должен был быть символом счастья.

Глава 5. Алина: миссия спасения

Яськов проснулся в час дня и мучился от издевавшегося над душой подвохом памяти. Он привстал с кровати и стал растирал пальцами виски, словно пробуждая то, что ещё недавно шевелило его сознание. Ему снилось что-то очень странное, но, как только Андрей очнулся, его память, точно навсегда, не желала более заполняться ароматом душистых тёмных волос и бархатом нежных, осторожных рук, чьи черты полупьяно проплывали перед глазами…

Вдруг на него напала усталость, появляющаяся после того, как мы нашли вещь, которую долго искали, и когда радуемся не тому, что нашли, а тому, что нашли. Андрею не надо было закрывать глаза, чтобы вновь увидеть перед собой ласковый женский облик, уплывающий вдаль и исчезающий в гуще туманного мрака.

Сознание Яськова плелось по сухому асфалтьу, чего-то боясь и оглядываясь назад, видя за собой лишь длинную, змеинообразную тропинку. Сердце Андрея трепетало. Он чувствовал, что ему надо было повернуть направо, где едва проглядывались очертания высоких, чёрных деревьев, но он пошёл налево, туда, где было посветлее. На пустынную дорогу оранжево-мутно смотрели фонари. Они казались Яськову выше, чем те чёрные деревья, и он пошёл быстрее и увереннее. В его душе что-то защекотало, и Андрей увидел, как из него выбежала тень. Сначала он не мог понять, что это значит, пока каким-то нутром сердца не догадался, что в этой тени содержалось нечто, ему принадлежавшее и его дразнившее. Он побежал за ней. Удивление росло по мере того, как он к ней приближался. Яськов не думал, что сможет догнать её так скоро. Он вторгся в тень и, замирая от страха, вскочил с кровати и пошёл к окну, отворил форточку и глотнул уже нагревшегося, весеннего воздуха.

Он почувствовал, что весь мир пронёсся над его головой, как неуловимое привидение зла, как призрак неуловимой боли.

Андрей, усмехнувшись, взглянул на ладонь. Ему стало мерещиться, как линия жизни делится пополам какой-то чёрточкой, всё сильнее захватывавшей рассудок Ясьтова. Ему казалось, что это чёрточка и есть вся его жизнь, а то, что от неё исходило по обе стороны – умирание жизни, но разное и по длине, и по грузу мучений, давивших Андрея. В этой

чёрточке сосредотачивалась переломная суть бытия, ему предназначенного. «Злодейство… людское… как же оно на меня давит!»– думалось ему.

Андрей рассмеялся и подмигнул, словно этой чёрточке.

Ему вдруг стало до боли свободно и равнодушно. Такое полузабвение душевного состояния посещало Андрея не впервые. В эти минуты он всегда проверял, насколько сильно было его прежнее страдание из-за смерти Ольги Николаевны. Теперь он начал вспоминать похороны, но душа не тяжелела. Яськов чувствовал, что он не страдал. Это было иное ощущение иного сердечного помешательства. Сейчас уже он, как будто летал над миром.

Но воспоминания о похоронах этот полёт чуть замедляли и нависали над Яськовым грузной тучей загадки. Он не знал, как расшифровать свои чувства. Похороны впечатались в его сердце странным образом. Он, словно и не помнил это события, а помнил лишь чувство от этого события.

Страдание стало самой охраняемой им самим детищем его души, так, как, когда он не страдал, то ощущал себя непозволительно далеко от матери. Чтобы чувствовать её близость, ему нужно было мучиться.

Облегчением терзаний могло быть общения с отцом, но Яськов неловко избегал говорить с ним подолгу, отчего-то ощущая вину и перед ним, и перед самим собой; и за него, и за себя самого. Тут явилась крайне наивное и слишком благородное «незнание дальнейшей жизни». Андрею хотелось разоткровенничиться с отцом, но он злился и мучился от того, что, как ему казалось, не имел на это право.

Временами Яськов не страдал о матери из врождённой страсти размышлять. Он много думал о вере и о вере в Бога, что приводило его к безжалостному самоистязанию. Но Ольга Николаевна от него почему-то вновь отдалялась… Он не страдал и мучился от того, что не страдал. Почему он не терзался: вследствие бескрайней веры в Бога или от нежелания страстей? Ответы мелькали перед ним разные… «Не устал ли я от Бога?.. Не надоел ли я Ему? Не устал ли Он от меня? Верит ли Бог в меня?»– ежеминутно думал Андрей.

Он начинал ковыряться в ране, опять упрекая себя в том, что мало страдал об Ольге Николаевне. Так он проводил несколько дней подряд и со свежим сердцем вновь легкодушно общался с друзьями.

Он настойчиво верил в то, что Алина (или измениние её поведения?) подкатилась к нему, как некая справедливость (или некий вид справедливости?). Он даже не думал о том, что это могло ему всего лишь показаться.

Алина вспорхнула и прильнула к нему, как ангел любовного прозрения. Она и сама не поняла, как это случилось.

Когда слепой вдруг прозреет, находясь в полной тьме, то он не поймет, что прозрел. Так и Яськов, кружась душой по мрачному небу горя, не мог осознать того, что произошло с ним после перевоплощения Искупниковой. Он и действительно был растерян.

Военные, вернувшись с полей адских сражений, немедленно падают на землю при крике громе, по привычке принимая такой грохот за взрыв снаряда. Похожее испытывал и Яськов, когда Алина время от времени озлоблялась на него. Поле смерти матери каждая маленькая неприятность виделась ему необъятным горем. Он винил Алину и, конечно, был жесток.

В такие мгновения он любил её не меньше прежнего, но его тошнило от одного её присутствия. И чтобы не рваться, он убегал домой.

Но чаще было другое. Андрей ясно понимал, что Алина идёт ради него на такое унижение, на которое девушки, тем более её склада, не может идти, не сознавая этого своего унижения. И жалость Андрея начинала одолевать его любовные влечения. Сидя рядом с Алиной и не глядя на неё, он, чувствуя. как целуются их души, ощущал себя паршивее, чем когда он был с ней порознь.

Полюбил ли Андрей Искупникову за общие мучения? Да. Полюбила ли она его за взаимность страданий? Да.

Во время недолгого выздоровления души Андрей стал радоваться самой маленькой удаче сильнее, чем огорчался при самой большой неприятности. Он захлёбывался опьянением от чувств к Искупниковой, приближая себя к полной зависимости от движений её сердца.

Но и в такие минуты Яськов не переставал ощущать полноту её страданий. Она летала над ним, как демон любви, и, как демон муки. Происходил один характерный надрыв терзания: страдая её страданиями он острее ощущал и свои страдания. Он ощущал, что муки Алины были нравственным усилителем. Это чувство прижилось в нём весьма быстро, и Андрей не желал ал от него избавляться.

Оно не уменьшилось и после одного примечательного случая. Как-то Алина долго настаивала сходить в театр, но Яськов не соглашался, ставя оправданием свою усталость. Наконец, ему надоели разговоры с Искупниковой про театр, и он решился с ней сходить.

– Пойдешь?– дерзко спросила Алина

– Пойду…

– А я уже с другим иду!

Весь тот день он любил её наиболее самозабвенно и нежно. Он осторожно возбуждал в себе это чувство, боясь, что оно может быстро его накрыть, и он захлебнётся. Но и тогда её страдания били ему в душу сильнее, чем ей самой.

Вкупе все эти чувства затуманивали его воспоминаия об Ольге Николаевне. Он реже стал ощущать на себе её райский взгляд. Теперь Яськов не вспоминал мать, как мы не вспоминаем о человеке, который только что сидел с нами в одной комнате и полминуты назад покинул её. После таких счастий Ольга Николаевна возвращалась. Но Андрей уже не скорбил. Он скучал.

Скучать ему довелось и после посещения Дмитрия…

Кирилл Егорович лежал на диване в зале и смотрел телевизор. Когда Андрей вошёл, он, как обычно в это время суток, плакал не из-за смерти жены, а из-за того, что ему было без неё тяжело.

– Па, мне… Алина вспомнилась… Она звонила?– спросил Андрей, зная, что Искупникова звонила.

– Да.

– Чего сказала… она?

– Она… не просила, чтобы ты ей перезвонил.

Тут из его души потекли другие слёзы: слёзы растерянности; растерянности не из-за того, что его тревожила судьба сын, а из-за того, что он не знал, как сделать так, чтобы она его перестала тревожить.

– Опять вспомнил?– с горечью спросил Андрей.

– Да… нет… я так…

– Не страдай. Не надо.

– Хорошо.

Кирилл Егорович вскочил с дивана и энергичной шагом прошёл мимо сына. Лицо отца вдруг как-то стыдливо-радостно покраснело, и он (торжествуя, что Андрей этого не видит) улыбнулся.

Тот побрёл в кухню вслед за ним.

Кирилл Егорович стоял возле открытого холодильника спиной к сыну. Он держал в руке бутылку красного вина и хотел было поставить её обратно на полку рядом с томатным соком, но слыша возбуждённое дыхание Андрея, понял, что поздно фарисейничать, подошёл к столу взял стакан и наполнил его густым, бордовым напитком.

Андрей посмотрел на бутылку, потом в глаза отцу и вылетел из комнаты. Задумавшись, он зашёл в зал.

– Ты сегодня какой-то заспанный,– звонко сказал отец, вновь падая на диван.

– Да… Заспанный…

– Не случилось ли чего?– упрёк надменности послышался в голосе Кирилла Егоровича.

– Нет… так… Устал я от горя.

– Да уж! С кем не бывает!

Затем они молчали, боясь глядеть друг на друга. Посторонний человек ужаснулся бы, видя такую картину, которая, возможно, и не нарисовалась бы судьбой, если бы они находились в квартире не вдвоём.

– А что Искупникова?– спросил Кирилл Егорович, почесав затылок.

– А что Искупникова?– пожал плечами Андрей.

– Я слышал… она замуж выходит.

– Да вроде.

– Эх… хорошая девушка… А ты тут стоишь! За кого?…

– Ты его не знаешь.

– Когда?

– Сегодня должна была. Но передумала.

– То есть… как? Как понять! Что значит «передумала»?

– То и значит. Расхотелось ей.

– Серьёзно?

– Серьёзней некуда… Кстати, пойду ей позвоню.

Яськов с облегчением и даже с удовольствием оставил отупевшего отца одного в зале. Мучения Андрея за последние несколько минут превратились почти в агонию души.

На тумбочке в коридоре лежала телефонная трубка. Он набрал номер Алины.

– Яськов, ты?..– зазвенел весенний голос Искупниковой.– Никакой определитель не нужен… Знаю, что ты…

– Я, я.

– Слышу, как ты улыбаешься.

– Это в телефоне – шум. Связь плохая,– засмеялся Андрей.

– Отошёл от вчерашнего?

– А мне бы от сегодняшнего отойти… У меня с утра… рано… Клинкин был у меня.

– Да ну!..

– Честное слово.

– Врёшь!

– Нет, не вру. Говорю же, честно.

Пауза растянулась почти на минуту.

– Подожди,– начала тараторить Алина.– Подожди, подожди. Дай подумать. Подожди, как это! Подожди, подожди. Пьяный?

– Кто?

– Ну Дима… Пьяный был?

– Да я и не понял.

– А что он у тебя делал?

– Мы разговаривали?

– Зачем?

– Ну как зачем! Зачем люди разговаривают!

– Вот дела!..

– Вот, вот!– горько и низко выпалил Андрей, словно ему было неприятно соглашаться с Алиной.

– А он сейчас где?

– Ну откуда я знаю!

– И не сказал, куда пошёл?

– Не сказал! Я думаю, мы вечером его увидим. С праздничком, кстати.

– С чем поздравляешь? С тем, что этот праздник не состоялся?

– Ах, ты об этом! Нет… С днём победы!

– Точно! Победы! Просто выигриша настоящего!

– Он сходит с ума.

– Ничего… Не угрожал тебе?

– Нет.

– Ты боялся его или нет?..

– Он был страшный. Действительно, страшный. Я думаю, что он может себя убить.

– Ну понятно, что он к тебе не про День Победы пришёл говорить!..

– Ты знаешь, я смотрел, как в зеркало. Он был в точности, как я. В разбитое зеркало. Понимаешь?

– Да я всё понимаю. То есть не всё. Как это он осмелился!.. Как он сам-то не испугался.

– Ох, Алин, он очень боялся. Я слышал, как вся душа у него тряслась от страха. В том-то и дело.

– Ну ничего.. Ты не беспокойся. По крайней мере, до вечера он ничего не сделает… Точно… Ну ничего, Андрюх, ты сам-то не трясись.

– Я нормально.

– Встретимся вечером, там видно будет. Посмотрим, обдумаем, согласуем… Видно будет.

– Да… Видно будет. Вот… Про Настю совсем забыл. То есть… и про Клинкина… Скажи, у него с кем-нибудь… так… чтобы до свадьбы доходило… было?

– А то ты не догадываешься?

– Да. Значит, не было.

– А про сестрицу-то… Он её не хотел обижать. Это совершенно точно.

– Да я это понимаю.

– И этот разговор ещё вчерашний… Всё, как будто нарочно сошлось. Даже удивляюсь!

– Да стыдно. Перед Настей стыдно…

– Ах, тебе перед ней стыдно. А передо мной не стыдно?

– Да стыдно, Алин, всё стыдно… Ой, неприятно. Вышло всё по-пьяному. А ведь, как будто так и должно было быть. Мне даже кажется, что мир упал бы, если всё так не сложилось.

– Ты-то рад чуть-чуть, согласись!

– Ну да. Я и не спорю, Алин.

– Ладно… Сегодня-то как себя вести будешь?

– Не знаю. Я ещё не решил. И Клинкин опять же… Страшный он какой-то. А если он сегодня не напьётся. До беды дело может дойти.

– Не трясись! Не дойдёт! Он побоится сам. Только чужими руками. Ну или точно так же… своими… но… как будто не своими. Побоится он. Точно… тебе говорю.

– Дай бог!

– Ты-то сегодня точно придёшь?..

– Конечно, конечно, я приду. Да и скучно мне… дома сидеть.

– Ну, может, ты ещё куда-нибудь намылился.

– Встретимся сегодня. Не переживай…

– Ты бы приготовился потщательней. Вечер, чувствую, будет долгий и яркий.

– Я готов. Я ко всему, Алин, готов. Я уже… ничему не удивлюсь.

– И всё равно будь готов… не по-будничному,– Искупникова зло закричала и плюнула в трубку.

– Хорошо, хорошо, Алин. Ты только не кричи.

– Да если ты глухой, как мне не кричать!

– Тихо. Оксанка тебя услышит.

– А она и так слышит! Мне наплевать на неё. Пусть слышит. Пусть! Слышишь ты, эй! Оксанка! Слышишь, что я говорю? Будь готов ко всему!

– Всё… давай до вечера. Голова болит.

– Голова у него болит. Потому и болит, что ты её ничем не забиваешь!

– Ну вот здесь ты неправа. Сама знаешь.

– И что толку, что знаю!

– Всё. правда, болит. Давай до вечера.

– Ладно. Давай. Увидимся.

На этом их телефонный разговор закончился, и Андрей с чистой, лучистой душой, с обновлённым чувством свободы в окно своей спальни взглянул на юное майское небо.

Глава 6. Одинокая радость

Приближаясь к горизонту, солнце медленно засыпало, когда Яськов торопливо шёл по Александровскому мосту. Его уже ждали в кофейне.

Как и многие другие молодые люди в центре города в праздничный весенний вечер Андрей был в белой футболке, но не с георгиевсклй ленточкой, а с портретом длинноволосой смуглой женщины на груди. Чёрные туфли и чёрные джинсы придавали что-то трагическое и фатальное его внешности, всегда свойственной быть схожей с настроением души.

На сердце было светло, точно его освещал разум. Но разум, наоборот, тревожил и злил Андрея. Потому и непонятна была ему его почти полная, легкомысленная радость. Люди, шедшие по Ленинской улице не смущали и не бодрили его. Яськов смотрел на небо, лишь изредка опуская голову и поглядывая себе под ноги.

На небе тоже велась странная, как будто безысходная и безвыходная борьба. Лучи солнца резвились, но словно именно этим и пугали пышные облака, которые поспешно уплывали куда-то вдаль, приводя вечное светило в тёмно-жёлто-вечернее удивление.

Что-то боролось с Андреем, и он, увлёкшись размышлениями, вдруг вскрикнул. Ему на ногу больно наступил тучный, почти пьяный мужик, который тут же искренне извинился. Яськов слабо, со всеобъемлщим сознанием тщетности бытия улыбнулся и вяло махнул рукой, как всегда это делают люди, испытавшие на себе громадное воздействие самого низкого, сильного, дерзкого, беспощадного зла.

С этой улыбкой на лице он и вошел в кофейне. За столом у окна его ждали Искупникова, Мелюков, Дмитрий и Настя, непонятно зачем притащившая с собой чахлую, костлявую, почти прозрачную подругу. Увидев сестру Алины, Андрей радостно и легко вздохнул.

В кафе пахло женской туалетной водой и соевым соусом. Было скорее полусветло, чем полутёмно. Посетители заняли все столы, заранее их забронировав, как это делается по большим праздникам. Пьянства праздлника, однако, ещё не наблюдалось.

Яськов сел рядом с Клинкиным. Напротив них располагались остальные товарищи.

Выбрав мгновение, когда Алина повернулась к Мелюкову, Андрей бегло взглянул на неё и заметил, что помимо какой-то потусторонней даже для Искупниковой красоты, она находилась в тот вечер в бдительном, мучительном, боязливом волнении. На обычно бледных, почти сизеватых щёчках пестрел майский румянец заждавшейся страстности. Голубые глаза с жирной, чёрной подводкой горели лазурно-небесным нетерпением. Волосы чуть более пышные чем обычно. На ней была новая чёрная кофта с рукавами «три четверти» и новая чёрная, короткая кожаная юбка.

Андрей ещё раз посмотрел на неё, и они встретились взглядами. Он опять уловил какое-то бешенство в её взоре. Этому способствовала странная прелесть созерцания её глаз. Было в них что-то магическое, инопланетное, фантастическое. Чёрная подводка, словно делала её голубые глаза ещё светлее и прозрачнее.

Настя о чём-то шепталась с подругой, то и дело поправляя её красное, широкое платье. Девушка, видимо, удивлялась захлёбывавшемуся тону сестры Алины. Её лицо удлинялось и становилось ещё худее и суше. Она уже почти плакала от того, что пришла в кафе.

– А ты опоздал, опоздал,– затянул Мелюков.– Ну ничего. Я, бывало, больше опаздывал. И ещё буду опаздывать. А ты чуть-чуть. Ничего. Ты ещё не совсем пропащий злодей.

Он, улыбавшись, говорил все эти слова и хвалил Яськова с таким самовлюблённым видом, как будто хвалил самого себя.

Мелюков до прихода Андрея успел выпить два бокала вина, и его душа уже загорелась румянцем хмеля. Остальные лишь пригубили.

Подскочила официантка и спросила Мелюкова:

– Вам ещё?

– Вина,– прохрипел он.

– Что… простите!

– Вина… я сказал. Ты глухая? Я, что, непонятно, сказал?– он нарочно дышал на застенчивую девушку перегаром; ему было мало одной лести,– ему надо было, чтобы ему льстили, чувствую ко всему его существу крайнее отвращения.

– Нет… извините… Вы понятно сказали.

– Вот так!

На столе возле рук Алины лежало зеркальце. Он взял его и посмотрел на себя, громко хихикнув.

– Подай-ка меню,– сказал он Искупниковой.

– Эй, поздоровайся как следует с Настей. Не видишь, что она обиделась?– в обход просьбе Мелюкова, Алина звонко заговорила с Андреем, смотря на него знойным, гневным взглядом.

Яськов молчал. Внутренне он начал было торжествовать от того, что заранее догадался о попытке Алины его унизить, но он тут же выгнал из сердца эту малодушную мысль и вновь поднял глаза на Исупникову.

– Я ни с кем не здоровался, так как чувствовал за собой вину, и твою сестру никоим образом не выделял из общего ряда,– плавно сказал он.

Теперь Настя начала поправлять уже своё розовое, кукольное платье, моргая маслянистыми, испугавшимися несчастия глазами. Теперь уже Настя почти плакала от того, что пришла в кафе.

Алина, не видя горе сестры, принялась что-то шептать на ухо Мелюкову. Тот опьянел сильнее, чем от вина. Искупникова придвинулась к нему вплотную. Она одной рукой держала его за ухо, другой – гладила то по щеке, то по плечу.

Мелюков обезумел. Он улыбался, как придурок. Беда не в том, что несчастный не понимал, что происходит, а в том, что он находился в пьяном восторге именно от того, что не понимал всего происходящего.

– А, всё-таки, хороший праздник – День Победы. Даже проигравшим могут принести выпить. Кто будет со мной спорить, тот – идиот,– сказал Мелюков. Он заулыбался так, словно ему начали аплодировать.

– А ты уж и пожалеть проигравших готов,– слегка ударила его по щеке Алина.

– Я? Да, я готов… В смысле, готов пожалеть проигравших. А как их можно не жалеть? Послушайте, друзья, ну разве можно?.. Мне и самому-то плохо будет. Да и им… Каково им? И не нужно тут ничего говорить что-то про святое… Мол, это святые, кто жалеет. Это обычное человеческое качество. Проигравшие… Они ведь такие…

После приступа душевного насморка Мелюков хотел было сказать, кто же такие эти проигравшие, как он вдруг замолчал и покраснел, потому что откуда ни возьмись у него начался самый настоящий, физический насморк. Несчастный поспешно взял салфетку и стал вытирать нос. Мелюков высмаркивался, отвернувшись от подкатившей глаза Алины. Искупникова брезгливо гримасничала.

Мелюков про себя чертыхался, бранил судьбу, ругал Яськова и постепенно входил в то состояние, которое для иных влечёт за собой лишь похмелье сердца и тягу не к бокалу, а к бутылке, тягу закурить молчанием, расцарапать виски и погрызть ногти.

– Как человек, разбирающийся в вине, скажу вам, что мне надо ещё выпить,– он потянулся к третьему бокалу, перед этим заказав бутылку коньяка.

– Как человек, разбирающийся в людях, скажу тебе, что тебе надо или закусить, или повеситься,– под конец взвизгнула Искупникова.

Она, не отодвигаясь от Мелюкова, повернула свою тёмную головку к Андрею.

– Ну что? Грустишь?– спросила она.

– Нет.

– Грусти, грусти… Ожидал меня тут увидеть?

– Конечно. Ты же сама мне сказала, что придёшь…

– Ты распускаешь обо мне слухи!?

– Так ты же сама мне сказала.

– Мало ли что я говорю… У тебя язык без костей… как помело… твой язык…

Искупниковаа говорила голосом одинокого человека, смотрела на Андрея взглядом человека публичного.

– Молчишь… вот и молчи. Я буду говорить. Ты не знал, что я приду…– она нарочно ошиблась якобы заранее не готовила слова.– Точнее, ты знал, что я приду. Но ты пришёл не из-за меня. А из-за одной девушки прекрасной и… распрекрасной. А ей так стыдно, что она… что она подружку с собой эту привела.

– Можно попросить тебя об одной услуге?– вскинулся Мелюков.

– Заслужи мою услугу,– Искупникова кратко засмеялась и прикрыла рот рукой, как будто сожалея, что не удалось удержаться от эмоций.– Прости. Это привычка.

Мелюков заметно приободрился и, осмелев от счастья, с наигранной пошлостью погладил Алину по бедру.

– Это… Это всё ничего,– вздохнул он.– Я понимаю… забудь про эту услугу. Она уже ни к чему… Я теперь о другом… Мне жаль, что ты засмеялась. Жаль всех… жаль, что я так вот сейчас с официанткой… Мне надо бы у неё прощения попросить… Но я не буду. Не буду ещё раз ей соль на рану сыпать и напоминать. Уж лучше так… Вдруг она уже забыла!

Мелюков махнул рукой, словно прося не вспоминать о случившимся и его речи. Предельно равнодушным видом он показывал, что не ценит своего вспыхнувшего раскаяния и якобы благородства. Такие после подобных сцен приходят домой, выключают в спальне свет, накрываются одеялом, упиваются вином собственной добродетельности и плачут лишь от того, что их порыв самый искренний, так как у этого порыва нет свидетелей,– высшая степень вульгарности.

– Сейчас расплачется,– выдохнула Алина.

– Не буду, – вздохнул Мелюков, вновь погладил Искупникову по бедру и тут же отдёрнул руку, вспомнив, что несколько мгновений назад точно так же уже гладил её по бедру. Между ним и Алиной случился конфуз самый пошлый и тошнотворный.

Все это заметили и отвернулись.

Мелюков ужасно заторопился:

– В конце концов, что такое слёзы? Это конец и радости, и страданий. Когда плохо… поплачешь, и легче становится. А когда хорошо… после слёз радости тоже, как будто легче становится. Это спасение какое-то всеобщее и… уместное.

Мелюков так увлёкся что не заметил, как стал играть свою привычную роль. Некрасивая внешность и писклявый голос, как у раннего подростка, давно сдеалали его мыслителем в компании мужчин и философом в компании женщин.

– Это совершенно точно,– продолжал он.– Может я, кончено, что-то не понимаю…

Тут последовала нарочная пауза, вызванная тем, что Мелюков был уверен в согласии с ним остальных, которое ни чем и ни кем не могло быть разрушено.

– Может, я, кончено, что-то не понимаю,– он с удовольствием и готовностью наблюдал, как все раздражённо закивали,– но это совершенно точно. Неоспоримо.

Мелюков распахнуто улыбнулся и чмокнул Алину в щёчку так, как будто он целовал не Искупникову, а своё опьянение.

– Эх, Алиночка, мы ещё с тобой…– подмигнул он.

– Веди себя нормально. Видишь, как Андрюха сидит смирно… Так и ты. Нечего выкаблучивать. Ведёшь себя, как школьник.

– А я не школьник?– робко спросил Яськов.

– Ты? Нет…

– А мне кажется, что ты…

– Креститься надо, когда кажется…

– не злись…

– Что за наглость!– лицо Искупниковой вытянулось, глаза сузились, в них засверкал ядовито-лазурный, надменный гнев.

– Он не как школьник… он, как школьница, себя ведёт, ха-ха!– Мелюков захохотал, радуясь той грубости, которую настолько топорно и в то же время весьма во время могут вставить только самые отчаянные льстецы. Его смеявшийся взгляд скакал от Алины к Андрею, как на кочках. Вероятно, Мелюков праздновал каку-то нравственную победу над Яськовым, и это,– что поделать!– было ему громадным утешением,– одни выигрывают для того, чтобы радоваться, другие – для того, чтобы злорадствовать. Сузившимся от алкоголя умом он не имел возможности ощутить, что повода трясти от священной ярости кулаками не наблюдалось. Ко всем его несчастьям пьяная голова делала этого Наполеона ещё и мечтателем.

После этой выходки над их столом нависла туча какой-то непонятной, местами стыдливой, местами пошлой суеты. Все, словно ушли в свой мир, нравственно при этом оставаясь неподалёку друг от друга.

Клинкин пил бокал за бокалом. Яськов смотрел то на стол, то себе в душу. Настя с подружкой чирикали о чём-то девственном.

Алина долго глядела на друзей, выпила разом бокал вина и крепко обняла за шею обезумевшего от сердечной, вероятно, выдуманной шизофрении Мелюкова.

– Иди ко мне, мой жеребец!– воскликнула она.

Некоторые девушки думают, что пошлостью выражений могут наградить себя пошлым видом. Их особенность невероятна и удивительна: чем вульгарней они разговаривают, одеваются, целуются, чем чаще начинают самые грязные отношения с мужчинами, чем смраднее предаются плотским утехам, тем чище, целомудреннее, яснее их нежные, девственные, застенчивые сердца.

Мелюков потянулся губами к Алине. Их долгие, громкие поцелуи чмокающими звуками разлетались по заведению так, что за соседними столиками разговоры становились тише и выжидательнее.

В поведении друзей Алины и Мелюкова ничего не изменилось. Клинкин пил, Яськов молчал, подружки шушукались.

Когда поцелуи прекратились, Андрей с искренней нежность в голосе заговорил, точно резко пробудившись от самого крепкого сна:

– Друзья… Друзья… послушайте же меня! Какие же люди хорошие все.. Все хорошие… Просто есть те… Кто об этом не догадываются. И всё у нас будет хорошо! Ах, я теперь уверен в этом. Всё лучшее впереди, потому что я понял, как хороши люди, насколько они не пропащие. Я сейчас о многих думал. И об истории думал… И о своей жизни. Ведь мы даже убивать не можем. Это делает за нас что-то высшее и непонятное. И мы страдаем, когда губим других… В этом и есть наше спасение. Люди не пропадут, потому что они мучаются. Я тут вспомнил… Я на днях ехал в такси. Довольно пьяный… И так мне страшно стало. Я вот представил себе… А что, если у таксиста есть пистолет или нож… а хоть бы так… руками… Я-то пьяный. Он мог бы меня избить и ограбить. Увезти куда-нибудь на окраину, избить, ограбить, забрать мой мобильник. И вот я еду.. еду домой. А он спереди сидит и посвистывает. И что вы думаете? Ничего он не сделал! Вы думаете, я за себя боялся. Я за него боялся! И он ничего не сделал! Как я ему был благодарен. Я ему пятьсот рублей дал за то, что он так меня осчастливил. Я зашёл домой и с восторгом кружил по комнате. Я не мог уснуть. Я готов был стихи писать… Я задыхался и не мог уснуть. И знаете, кровь мне брызнула в глаза, когда мне вдруг представилась вот такая картина. Картина древнего Рима. Всё понятно! Зрелища! Что может быть острее, чем ожидать, а потом видеть, как умирает другой человек… как он истекает кровью… Это реальные человеческие жизни. И когда гладиатор падает в муках… Все опускают большой палец! И вот тут-то загвоздка и возникает! Они н всегда опускают палец. Бывало так, что они жалели мученика. Вы только вдумайтесь! Имея все шансы поучить острейшее зрелище, они лишали себя этого. Что за люди! Не всё потеряно, друзья. А если и потеряно, то немногое. Мы будем жить. И долго будет человек жить, пока хоть кто-то будет поднимать палец. И пусть Колизей не будет разрушен, но мы будем жить и мы будем радоваться, как сейчас!

– Стихи… Лирика… Одни стихи, Андрюх,– качал головой Дмитрий.

– Стихи! Может, и стихи… А плевать! Пусть даже и стихи! Неважно что! Главное, что это есть.

Все, кроме Яськова, то ли нарочно, то ли нечаянно одновременно встали и зашумели, заглушив его последние слова. Было почти десять часов и скоро должен был начаться салют.

Все посетители вышли на улицу. Над площадью висело провидение восторженного ожидания, божество духовного карнавала. Становилось всё тише и нежнее. В глазах людей отсвеичивался огонь всенародного торжества.

Одновременно с первым залпом салюта к небу поднялись радостные крики толпы. Над городом завис разноцветный купол победы. На лицах людей плясали красно-жёлто-зелёные оттенки веселья и умиления.

Вдруг Алина отошла от друзей и сознательно наступила на ногу проходви8ей мимо студентке.

– А-а! Что делаешь?– вскрикнула девица.

– Чего ты разоралась, дура? Иди куда шла!

– Ненормальная.

– Шалава ты конченная после этого, поняла?

Дмитрий повернулся к Андрею и сказал:

– Тьфу, грешницу из себя строит! Смотреть противно на неё.

Клинкин сжал челюсти, поднял взгляд навстречу разыгравшимся огонькам салюта.

Андрей только закурил, как к нему подскочила Искупникова, вырвала из его рта сигарету и бросила её на асфальт. Яськов промолчал

– Хватит. Не надоело? Хватит,– завизжала она.

– Чего хватит?– громко спросил Андрей.

Клинкин, содрогаясь телом от беззвучного хохота и прикрывая рот рукой, глядел то на Искупникову, то на Яськова. Он сдерживал смех, не желая в тот момент выдать свои искренние чувства. Грохот от салюта стал карнавальным фоном того молчания, которое летало между Андреем и Алиной. Они опасливо посмотрели друг на друга и одновременно оглянулись по сторонам.

Далее произошло что-то весьма странное и в то же время ожидаемо-страшное, если ввести в исключение любящее, суетливое, прыгающее сердце такой страстной девушки, как Алина, которое спровоцировало её на весьма детское, какое-то простоволосое поведение.

Она повернулась спиной к друзьям и вновь стала пробираться в гущу празднующих людей. Алина искала кого-то взглядом, как голодный хищник ищет на мгновение улизнувшую, уже почти обескровленную жертву. Алина схатила за руку ничего не понимавшую, красивую, рыжую, с веснушками на лице и плечах, с усиленной от вечерней темноты прелестью девушку, такую красивую, что в неё можно было или влюбиться, или ревновать к каждому прохожему. Глубиной сердца Искупникова и сама сознавала погибельность своего поведения. Но она не спешила в этом себе признаваться.

Как человек, охваченный пламенем, в попытке потушить огонь машет руками, тем самым усиливая губительную власть этого огня, так и Искупникова лишь приближала разоблачение движений своей души, пытаясь стереть след предыдущей выходки.

– Какая девушка-то прекрасная!– улыбнувшись, сказала она.

– А ну отпусти её!– подбежал Андрей.

– Она тебе не нравится? А зря. Подумай хорошенько… Могу познакомить. Или ты меня хочешь… может быть?

– Алина, пожалуйста… Оставь её.

Девушка с веснушками пролепетала:

– Молодой человек… Угомоните её… Что ей от меня нужно? Я веселиться хочу. Да убери ты руку.

Она плюнула словами в Алину и убежала прочь.

То ли Андрей на миг хотел отвлечься, то ли произошло это исключительно по интуиции, но он на три секунду заулыбался, как полоумный ангел. Ему льстило не внимание красотки, а внимание в самой целомудренном смысле этого слова…

Алина цокнула языком. Пожар не унимался…

Искупникова чуть отдалившись от Андрея и Дмитрия, стоявших немного в сторонке от Мелюкова и Насти с подругой, начала кричать:

– Эй, девчонки! Кому денег дать за ночь любви! Есть у меня один… знакомый малый. Девочку хочет! Ну… кто? Только недорого!..

Искупникова начала разводить руками, сверкать взглядом, расплёскиваться, подниматься на цыпочках и уже полностью с головой затапливать,– как река весенние берега,– всех прохожих своими всколыхнувшимися чувствами.

В её глазах отражался голубо-зелёно-жёлтый салют злобы, когда она с горевшей улыбкой на устах подошла к Андрею и Дмитрию.

– Никто не хочет…– сказала Искупнкова.

Яськов ощущал предельное своё унижение перед Клинкиным и, трясясь душой, вскрикнул:

– Ты… Искупникова… Замолчи, дура!..

Она опустила голову, и какая-то напрасная, вязкая, приторная благодарность проникла в душу Андрея. Он ласково глядел на Алину.

– Почему ты так жесток со мной?– с улыбкой легкодумной печали на губах вздохнула Искупникова, как это делают сорокалетние актрисы в провинциальных театрах.

– Какая же ты… Дай я тебя поцелую.

Он схватил голову Алины руками, пытаясь поцеловать её в лоб, но она вдруг закричала:

– Ай… Не трогай меня за волосы. Не люблю. Что ты наделал? Мне неприятно. Что ты вечно лезешь?

– Да… да… я просто поцеловать хотел.

– Не надо меня целовать.

Тут Дмитрий засмеялся смехом самого злобного, смрадного ехидства.

– Я впервые вижу, чтобы девушка склоняла парню к сексу, а не парень девушку,– проговорил он и к своему удивлению вдруг стал чрезвычайно собой доволен.

Затем Клинкин ощутил на себе взгляд Искупниковой: взгляд животный и зовущий; взгляд самки увидевшей самца; взгляд, который исчезает сразу после экстаза порождённого мимолётной нуждой инстинкта.

– Я его не склоняю,– краснея душой сказал Алина.

– А над девушкой ты зачем издевалась?– громко спросил Андрей.

– Что ты сказал!.. Ах, видите ли, я над девушкой издевалась! Видите ли, я, ребята, вот такой, что могу терпеть, когда меня оскорбляют, но когда над другими издеваются, то тут уж постойте… Я за всех горой. Так, что ли?

– Нет…я…

– Знаю, что не так,– коротко рассмеялась Алина.

У неё и улыбка, как будто подобрела. Алина вся засветилась каким-то потусторонним светом, словно находясь рядом с добрым человеком, можно и самому стать добрее. Она засмеялась над собой.

В этот момент к Мелюкову подошёл старик в грязном халате и стал просить милостыню.

– Нет… нет у меня,– Мелюков отчего-то крайне растерялся. Он по-прежнему с любопытством смотрел на Алину.

Старик плюнул. Ни один бедняк не выдержит, когда богачи в их присутствии притворяются нищими. Тут какое-то ущемление профессионального тщеславия.

– Пошёл отсюда,– вскрикнула Искупникова. Непобедимая болезнь: таким девушкам нужно непременно ощутить раскаяние за новое злодейство, чтобы приглушить раскаяние за предыдущее.

А Клинкин, как будто думал о предыдущем. Он нервно кусал губы, туманно смотря на Искупникову. На сердце Дмитрия долго опускалось и, наконец, легла странная гордость бесовства. Поведение Искупниковой, кричавшей на всю улицу о ночи любви, раздражало его ужасно. Клинкина бесило не её злодейство, а фарисейское тупоумие злодейства.

– Надоели эти бомжи… Прямо, как ты, Яськов,– сказала Алина.

Клинкин дотошно поглядел на неё.

– Так, всё понятно,– сказал он.– Ну всё… Ещё чуть-чуть и я сойду с ума от тоски.

Салют отгремел. Его эхом над городом проносились восторженные крики толпы, но в ней самой ощущалось предтеча чего-то грустного и ностальгирующего, как после всякого праздника народа и души.

Алина подошла к сестре и её подруге. Мелюков поплёлся за ней. Андрей и Дмитрий отошли чуть поодаль.

– Ты куда сейчас?– спросил Клинкин.

– Ещё не решил… Не знаю.

– А я в клуб. Мне срочно туда нужно. Если я в кого-нибудь сегодня не влюблюсь, то возненавижу себя. Мне нужно или влюбиться в кого-нибудь, или возненавидеть.

Он побежал к Ленинской площади, сел в такси и уехал вниз по улице Горького.

Друзья не смотрели на Андрея. Он побрёл по Ленинской улице к мосту. Что-то грузное свалилось на его душу, гораздо более грузное, чем задымлённое салютом небо. Тоска щекотало сердце Яськова.

Что ждало впереди? Перед воображением его судьбы рисовалась картина самых огненных страстей и желаний. Что было сзади? Одни расставания с надеждами, с которыми он простился без всяких сожалений.

Чего ему хотелось? Убежать от усталости, от обыденности страстей. Он не хотел желаний и проклинал их, как только может проклинать самый отчаянный грешник.

Он шёл по вечернему мосту. Ему было страшно и безразлично. Непрекращающееся, противоречивое разнообразие болей стиснуло его душу.

Но вместе со всем этим чудесная, необъяснима, воздушная, лёгкая свобода затрепетала во всём роке его бытия, как будто новый воздух опустился на Землю.

На Землю опустилась радость, верная супруга страдальцев. Торжественно опустилась радость, торжествующая невеста святых. Несмотря на все свои боли, которые его посетили, несмотря на все боли, которые его ещё посетят (он это чувствовал), несмотря на пустоту отца, несмотря на жестокость одиночества, возникшего на многолюдном мосту, несмотря на страдальческую близость с погибшей матерью, несмотря на моральное превосходство над Клинкиным, несмотря на сложное устройство души Алины с всей её тяжёлой, уничтожавшей любовью и нечаянной, первобытной страстью, со всей глупостью её терзаний, со всей напрасностью этой глупости, со всем решительным пророчеством о её чёрной судьбе, со всей жестокостью её поведения в тот вечер Яськов ощущал беспричинную, невесомую радость; радость, которую он ощущал с улыбкой на лице, лишь (или даже?) глядя на оранжевые фонари, на пыльную мостовую, на тихую речушку; ту радость, которую могут ощущать только те, кто взлетел до самой высокой звезды мучения; ту радость, которая приятно щекотала его вены; ту радость, которая была выращена судьбой; ту радость, которая до синяков билась в долгих, высохших судорогах сомнения; ту радость, которая подняла в его душе что-то доселе неведомое; ту радость, которая подняла нечто, чему уже не дано было упасть.

Часть Третья. Глава 1. Ответный визит

Сойдя с моста Андрей ещё какое-то время был захвачен мутными, труднообъяснимыми соображениями и чувствами, что не уничтожало того света, который озарил его после праздничного салюта.

Утром он и сам не смог бы вспомнить, о чём думал мутно-звёздной ночью,– настолько глубоко его рассудок был затоплен ощущениями невероятной и только-только обретшей уверенность свободы мировосприятия.

А тем перламутровым утром вспомнить кое о чём ему следовало бы…

Он шёл к дому Клинкина без того страха, который бы непременно его одолел бы, если бы Андрей всерьёз задумался о нравственной подоплёке их прошлого разговора, состоявшегося у него в квартире.

Но, тем не менее, Андрей боялся. Однако, боялся он не того, что ему скажет Дмитрий, а того, что он в забвении своего сумасшествия мог совершить что-то непоправимое, что-то самоистязающее,– так все мы в помешательстве души боимся не ада, а смерти.

Андрей с трепетом смелости ожидал чего-то рокового, чего-то, что было похоже на апокалиптическое ненастье майской погоды,– если Яськова не ослепит самая яркая в истории молния, то оглушит самый громкий в истории раскат грома.

Чистое, улыбавшееся солнце глядело на него, но он, будто смущался такого искренного внимания и всё глубже и глубже уходил в какие-то оскорбительно-философские дебри лирики… А до дома Клинкина на улице латышских стрелков было ещё весьма далеко…

В судьбе человечества есть такая остроумная закономерность, которая то по логичному, то по алогичному складу жизненных обстоятельств формирует уникальное противопоставление разнородности харизм будь то личностей или государств, или народов, или мироощущений. В любой сфере деятельности или высших прозрений и чувств существуют временные периоды, подарившие миру по две равновеликие фигуры, друг с другом не схожих до самого смешного парадокса истины бытия.

Бетховен и Моцарт, Пеле и Марадона, Леннон и Маккартни, Одри Хэпберн и Гарбо, Пушкин и Лермонтов, Пушкин и Достоевский, Иисус Христос и апостол Павел, Сталин и Гитлер, Россия и США, немцы и русские.

Если вычеркнуть из системы рассмотрения время и сферу деятельности, то много ли найдётся схожести между субъектами, названными в вышенаписанных предложениях первыми и вторыми? Те наследства, которые они оставили после себя нельзя разделять пополам, но и смешивать их тоже нет никакой возможности, как гораздо более тяжёлую жидкость не смешивают с более лёгкой, если не будет какой-либо постороннего принуждения. Эти наследства оставлены величайшими противоположностями, поэтому если их смешать, то это будет самое греховное покушение на вечность.

Моцарт, Пеле. Маккартни, Гарбо, Пушкин, Пушкин, апостол Павел, Гитлер, США, немцы.

Вот здесь нет той разъединённости, о которой было объявлено выше. Глубина житейской, семейной мудрости; глубина приятия возможного; религия тленности; влажность умиленных глаз; полное непризнание и отчаянность недопонимание поэтичности страстной, влюблённой ненависти; аккуратный росчерк пера.

Бетховен, Марадона, Леннон, Хэпберн, Лермонтов, Достоевский, Иисус Христос, Сталин, Россия, русские.

Что тут? То, во что не вмещается ни глубина житейской, семейной мудрости, ни последующие сокровища. Здесь и бессмертие сердца, и смерть души. Здесь полёт, здесь взрыв, здесь мгновение, здесь падение святыни, здесь восход ада, здесь рассвет безумства, здесь выстрел, здесь дуэль, здесь дуэль одиночества, здесь самонежалеющая мелодия поэзии, здесь насмешка.

Нетленность нечаянной борьбы лунной сонаты и вечного реквиема Моцарта, неоконченного им самим, но досочинённого учениками, возводит все эти личности, все эти противопоставления и все эти наследия на вершину музыкальности прозрения мира. Великая в своём одиночестве грусть смотрит оттуда на нас и скучает от того, что слишком высока для своего создателя, как будто глаза луны взирают на пишущего её портрет художника, который смеётся над фарисейской лёгкостью погибельности другого художника; того художника, что написал картину вечернего, зарывшегося в тучи неба. Великая в своём одиночестве грусть, которая к в конце концов всегда становится тоской поседевшего душой гения юных страданий.

Андрей, охваченный чрезвычайным любопытством, вошёл в квартиру Клинкина, не поздоровавшись с ним.

– Эй, чего не здороваешься?– спросил Дмитрий, закрывая входную дверь.

– Подожди. Квартиру рассматриваю,– ответил Андрей, бегая взглядом по коридору.

– Ты же был у меня… и не раз.

– Нет… Я теперь по-другому на неё посмотрю.

Непринуждённая роскошь молодого холостяка наблюдалась в квартире. По чёрному немецкому паркету были размашисто разбросаны несколько брюк и две пары тапок. На кухонном столе стояли пять едва початых бутылок красных и белых французских вин. В пепельнице дымилась непотушенная кубинская сигара. В зале громыхала клубная музыка. Там же на бледно-жёлтых обоях виднелись красно-винные пятна, словно тени этой бессмысленной, сладострастной музыки. Несмотря на солнечное утро, во всех комнатах был зажжен свет

– Давай сядем!– Клинкин мрачным взглядом уставился на Андрея. – Я заждался тебя!

– Не смейся.

– Я не смеюсь… и не играю с тобой.

Они сели за кухонный стол.

– Выпьешь?– спросил Дмитрий, налив себе бокал красного вина.

– Если только белого… хотя… нет, не буду. Значит, вот так банковские работники выходные отмечают?

–Отстань… Как хочешь… Если противно со мной, то не пей. Дело твоё,– Клинкин с похмельной жадностью выпил вино.– На жизнь пришёл жаловаться?

– Нет,– опустил глаза Андрей.

– Конечно,– зевнул Клинкин, подвязывая поясом сальный тёмно-синий халат.– От жизни-то убежать можно, а вот от смерти… По такой жизни страшна не она, а рождение.

– Я тебя не спрашивал про рождение.

– Ну-ну… только опять не подумай, что я над тобой смеюсь.

– Неа… Я душевно к тебе пришёл… а над душой может смеяться только тот, у кого её нет.

– Молодец,– саркастически-язвительно-зло, с выпученной, голой обидой произнёс Дмитрий.– Красавец ты.

– Да не смеюсь я над тобой. Не до этого. Знаешь… У меня сейчас какое-то новое настроение. Я вчера шёл по мосту…

– Закуришь?– громко спросил Клинкин.

– Не перебивай… Вот шёл я по мосту и так мне легко было… никогда так не было. И не будет. Потому что это самая лёгкая лёгкость была. Ночь была, а мне было светло. Я сошёл с моста и думаю: «Неужели после этого я ещё чего-то посмею от жизни хотеть? Не есть ли эта

конец всему?» Такая тоска на меня рухнула, Боже мой!.. Не надо ли мне всё уничтожить?.. Вот о чём я тогда… Пришёл домой, а там пустота, и всё равно какая-то лёгкость. Так вот… Тот мостовой праздник так и не прошёл.

– Ты грешил немало. И против тебя грешили много. Отсюда вся эта дрянь.

– Да… А как ты думаешь, может ли быть грех преждевременным… или запоздалым?

– Ты про кого сейчас?.. Про себя или про меня?

– Про обоих.

– Ну не знаю… Рано ещё говорить об этом.

– Вот мне интересно, есть ли такие?– мечтательно, почти с девичьей наивностью сказал Андрей.

– Спроси.

– У кого?.. А…

– Вот-вот…

– Обидится ведь.

– А тебе не обидно?

– Наказывает Он из-за себя… Из-за своих грехов. За Его грехи мы расплачиваемся.

– Детский каприз!

– Ну и что?

– Получается…

– Получается, что и наказывает Он нас за свои грехи.

– Ну так я тоже самое говорил.

– Да что ты? А был ли ты со мной честным, как я сейчас с тобой? Или мы оба врём?

– Ну про себя-то я лгать не стану. Когда я вспоминаю свой грех, мне кажется, что все грехи человечества совершены мной одним. Когда боюсь своих грехов, то кажется, что все грехи самых страшных извергов на моей совести… только на моей… и я боюсь их.

– А вот теперь я… закурю, наверное…– как-то обречённо улыбнулся Дмитрий, взял со стола пачку «Парламента», достал из неё сигарету и закурил.– А вот теперь я тебе скажу кое-что.

Он дважды затянулся, выкурив полсигареты, стряхнул пепел в только что опустевшую бутылку из-под белого вина и заговорил:

– Ты любишь будущее? Я очень, очень люблю будущее. А любит ли будущее тебя? Вот как узнать? Есть у меня одна игрушка. Тут без щёк, как у тебя, без губ, без поцелуев. Тут абстракция какая-то. Живопись двадцать первого, а, может, двадцать второго века… а может, двадцать третьего. Всё просто… Или прощение, или непрощение. Я думаю, что грех – это такая зараза… что от него, как от инфекции нужно лечиться… Точнее, от заискивания… Это ведь соблазн. Если грехи против самого себя мучают… Надо их прощать? Скажи мне!

– Какие именно?

– Этого я тебе не скажу. Только будущее скажет.

– Не знаю.

– Не знаешь, а мучаешься. Я думаю, что нельзя прощать грехи против себя, а против других – нужно… обязательно.

– Наоборот…

– Дурак ты!

– Может быть.

– Как это наивно!

– Как ни странно, а меня чужие-то грехи мучают сильнее, чем свои собственные. Я хочу создать свою секту,– Андрей вытянул шею и заговорил шёпотом, как будто их могли подслушивать.– Мы могли бы там прощать.

– Нет, урод, нет. Что ты несёшь! Подкармливаться чужими грехами… как на паперти. Это спекулянство. Это чужое. Это больнее… Поэтому дважды нельзя… Я много думал. И испытал. Где-то неделю назад мне было так хорошо, так спокойно. И что-то вдруг начало в груди щекотать, затем рвать её,– Клинкин руками схватился за грудь и стал её сильно растирать.– Думаю, что такое? Почему так сразу тяжко стало? Я вспомнил, что как-то читал в интернете версию, что Гитлер не погиб… ничего же ведь не доказано… что он смылся в Аргентину задолго до взятия Берлина… и что там прожил ещё лет тридцать… до самой глубокой старости. И знаешь, что мне представилось?.. Что я стою на берегу Атлантического океана, а сзади – маленькая, забытая аргентинская деревушка. И вот там за этими волнами…за штормом… на другом берегу валяются в земле пятьдесят миллионов тел. А море такое голубое… и такое буйное. Ветер вокруг. Природа! А там… за волнами пятьдесят миллионов. Мне показалось, что я упал на землю… и без звука кричал. Я звал хоть одного из них. Хоть кого-нибудь. Хоть даже кого-нибудь живого. Ты представляешь какого ему было?

– Да… Полюбишь человека, полюбишь и Бога.

– Да речь не об этом.

– А о чём же?

– О равенстве, что ли?

– Так точно, начальник, ха-ха.– Клинкин вновь закурил и жестом попросил Андрея подождать.– Дай сосредоточиться. Так вот, о равенстве… значит. Конечно, не нам с тобой говорить о том, что это одно и то же… конечно, не нам с тобой говорить о том, что это – не безбожие. Мы хвалим себя за помощь. А когда вспоминаем о грехах, как ты говоришь, мой друг любезный, то мы не говорим, что их совершил другой человек… а мы корим себя, убиваемся… Что ж мы натворили! Как же так нехорошо у нас вышло!

– Бог и дьявол – это один и тот же субъект… Это ясно, ха! Пусть так, хотя я и думаю так же. А что же с человеком?

– Да Бог с ним с человеком. Нужно о запредельном думать. Человек – это пройденное. Ты, главное, не бойся. В этом нет ничего страшного… Да ты это и сам понимаешь, если посмел мне сказать такое. Посмел, потому что прошёл. Своей душой… своими руками ты потушил всё это. Не тебе рассказывать, что чтобы пройти к источнику огня, нужно проникнуть сквозь этот огонь; чтобы уничтожить этот источник и этот огонь, нужно обжечься; чтобы понять, отчего он горит, нужно обязательно обжечься.

– Так ты и до Алинки доберёшься,– тихо улыбнулся Андрей, но Клинкин уже не видел этой улыбки,– он вскочил и закружил по кухне.

– Что ты имеешь в виду?– задыхаясь, спросил он.

– Вообще… Есть хорошая пословица… Бьёт, значит любит.

– Ну и где тут источник? Что ты играешь со мной?


– А если не бьёт, значит, значит, надо простить. Почти, как Гитлера.

– Да… да… Это очень правильно…

– Она меня тревожит- пока Клинкин не глядел на него, Андрей поспешил нагнать на себя вид мучившегося мыслителя, как будто он чем-то терзался до этого весьма долгое время.– Так себя ведёт, что я злюсь на неё, представляешь? Злюсь. Что-то бьёт меня сзади. Никто так ненавидит людей, как я.

– Да брось!..

– Серьёзно.

– Да перестань ты!

– Я клянусь.

Клинкин остановился посреди кухни. Безумная, страшная улыбка, которой не видел Яськов, но мог о ней догадываться, рассветала на лице Дмитрия. С такой улыбкой люди убивают или себя, или других, или свою мечту. Посторонний, незнакомый с ним человек сказал бы, что он от счастья утратил рассудок.

– Ты меня… убил… Да… убил… Ведь это спасение. Спасение с твоей стороны. Ха-ха! Мы с тобой всё-таки разные. Как ты меня спас! А я-то думал, что это я… Слушай, а давай уйдём с тобой в монастырь… вдвоём.

– Нам не простят.

– А плевать… ты же меня спас от всего этого. Ты меня спас от твоего превосходства… так что ли?

– Ну давай ещё «спасибо» мне скажи. Это всё так… по-дружески. По-братски,– Андрей заговорил мечтательно и чересчур задумчиво, позабыв, что находится не один.– Мы же все братья. И я, и ты. Не бери в голову. Как-нибудь и ты мне поможешь. Точно поможешь. Поверь это обязательно будет. Я даже сделаю так, чтобы…

Андрей хихикнул и продолжил:

– Да и без меня это будет. Не переживвай. Это я тебе совершенно серьёзно говорю.

Пока Андрей разглагольствовал, Дмитрий успел схватить со стола пустую бутылку и подошёл к Яськову сзади. Он открыл рот, словно готовясь крикнуть боевой клич. Клинкин стоял так полминуты, пока Андрей не замолчал. И только, когда Яськов перестал говорить ужас решимости сбежал, словно от страха, с его побелевшего лица. Что-то фатальное не давало подняться его руке. Он громко поставил бутылку на стол. Андрей оглянулся.

– Всё выпил?– спросил он.

– Ещё не всё.

– А я бы на твоём месте всё выпил,– Яськов вновь с задумчивостью во взгляде отвернулся.– Ты не думай… Я… Я тебе всё совершенно откровенно сказал. Нам бы только почаще понимать друг друга и мы точно станем друзьями… ведь братья – не всегда друзья. Мне сейчас почему-то кажется, что ты мне – друг, а я тебе – нет… нет, не друг.

– Смотри не накаркай. Могу и заскучать. Остренького захочется. А я готов на любую низость, лишь бы выглядеть трагически.

– Нет, я не верю

– А придётся. Я заставлю тебя поверить.

– Нет. Я сейчас не верю ни единому твоему слову.

– Сейчас? Ладно… Сейчас и не время. Ты спешишь куда-нибудь сейчас?

– Да… Я пойду.

– Ага…– Клинкин громко зевнул.– И мне отдохнуть надо.

– Придёшь ко мне завтра?

– Приду, приду… А сегодня-то вечером…

– Во дворах. Но ты…

– Я, может быть, появлюсь… ненадолго.

– Я думал, что тебя не будет.

– А ты не думай. Так что, может, прощаемся не до завтра, а до вечера… сегодняшнего.

Андрей встал и направился ко входной двери.

– Стой,– крикнул ему Клинкин.– А ты в Бога-то веришь?

Яськов, не глядя на Дмитрия, махнул рукой и стал обуваться. Клинкин долго и хрипло хохотал. Андрей начал чрезвычайно торопиться, когда завязывал шнурки. У него тряслись руки. Клинкин проводил его с неизъяснимой злобой боли во взгляде.

Глава 2. Девчонки пошли за покупками

У Искупниковых было неспокойно. Алина, о чём-то улыбчиво думая в своей комнате, слышала, как внизу брат ругался с Оксаной.

На лазурном небе сверкала улыбка свежего мая. Так свободно и легко было Алине, что она чуть не со злостью открыла дверь спальни и спустилась к супругам.

– Ну и что у вас здесь происходит?– выдохнув, спросила она.

Оксана была в нарядном, коралловом платье, подол которого едва доставал, словно смущаясь, до её гладких колен. Она держала в руках помаду и тушь, собираясь накраситься и выйти на улицу.

– О, наконец-то. Займись сестрёнкой, а у меня дела,– сказала она мужу и пошла к зеркалу.

– Ты ей краситься, что ли, мешаешь?– уголки рта Алины приподнялись, как и в её душе приподнялась волна новой, неведомой доселе злости: капризной злости, скрыто оправдывающей грубость того, против кого она направлена.

– А куда она собралась? Вечно шляется где-то. Даже я не могу уследить за ней.

– Успокойся. Она со мной по магазинам.

– И ты туда же!– ещё сильней закричал Роман.

Послышался густой голос Оксаны:

– Ой, побереги… побереги силёнки. Глядишь ночью пригодятся для кого-нибудь.


– Уж не для тебя. Не надейся

– Вот дурак. Я и не надеюсь. Точнее надеюсь, но не это, идиот.

Оксана, накрасив губы бледно-розово-перламутровой помадой и нанеся на ресницы тушь, подошла к Алине и попросила теней. Искупникова достала их из сумочки и с каким-то радостным ожиданием в душе рассталась с ними.

– А ты Ромочка… не скучай без нас. Может, тебе девок вызвать? Детей только жалко. Им-то как всё объяснишь?– снова послышался голос Оксаны, которая опять стояла возле огромного зеркала с часами.

– Шла бы уже, надоела. Я тебя уже минуту не трогаю.

– Не трогаешь? В том-то и дело, что ты меня только, как любовницу трогаешь! Подавись же жёнами своими настоящими! Наслаждайся с ними, если с мной не умеешь!

Она бросила тени на пол и смачно плюнула на них. Алина, услышав глухой звук, сжалась, как если бы кто-то громко и неожиданно ей крикнул на ухо. Искупникова искренне и ненарочно-кокетливо засмеялась.

– Пойдём, Алин,– быстро пройдя мимо неё, сказала Оксана.

Роман схватил сестру за руку:

– Подожди.

– О-о, начинается,– Оксана тряхнула головой.– Я тебя на улице подожду.

– Хорошо,– сказала Искупникова.

Услышав, что Оксана хлопнула дверью, они с любопытством взглянули друг на друга.

– Ты-то куда вырядилась?– ненатурально улыбнулся Роман.

– За покупками… тебе же сказали.

Алина в то утро выглядела ещё эффектнее Оксаны. Свечи страсти в потемневших лазурных глазах, томно-нетерпеливая полуулыбка приподнятых уголков рта; бледность-усталость на шёлковой коже полууоткрытой груди, золотая цепочка и крестик, подножием, как карликовым копьём, опускавшийся туда, где едва начинают подниматься упругие холмики эротики; белая футболка и короткая белая юбка с чёрным поясом выдавали утончённое, нежное настроение опытной любовницы. Во взоре блестела чувство какого-то отдалённого, нездешнего вожделения. Ей явно хотелось уйти куда-то.

– Надолго?– грозно спросил брат.

– Не знаю ещё.

– Смотри за ней,– он по-боксёрски потряс кулаком.

Оксана успела вызвать такси, когда Алина вышла к ней на улицу. Они сначала, чувствуя, что надо устранить паузой, предыдущие волнения, молчали и глядели на небо.

– Угрожал?– спросила Оксана.

– Тебе,– не выдержав, хихикнула Алина.

– Кулаки показывал?

– Показывал..

– Идиот. Думает, что по мужикам поеду. Больно надо…

– Да ничего он не думает.

– Думает… серьёзно тебе говорю.

– А согласись, тебе бы этого очень хотелось? Может быть, и думает. Я, что, должна собственного брата выдавать?

– Да ничего ты мне не должна.

– Если он и думает что-нибудь в этом роде, то никому не скажет, уж поверь мне… а вот такси подъезжает.

Они пошли навстречу бесшумно ехавшему серому Renault.

В то субботнее утро центр города по-похмельному заполнился праздными горожанами, большая часть которых спала всего несколько часов после вчерашнего торжества и с ещё не выветрившимся алкоголем и алкоголем бодрствования шатались по Ленинской улице и по Ленинской же площади, как будто тоже ещё не проспавшимися от ночного майского безумия.

И солнце, и усталый ветерок с удивительной вялостью созерцали немного тупоумную оживлённость городского люда. Уши Орла утомлённо прислушивались к стуку каблуков дамских туфелек и зычному гоготанью полупроспавшихся молодых мужчин.

– Ничего мы тут больше не купим,– немного хрипло сказала Оксане Алины, делая глоток минеральной воды из бутылочки. В руках они держали по большому пакету женской одежды и нижнего белья.

– А тебе что-то нужно… да?– с нескрываемой хитрецой приподняла Оксана тоненькие брови так, как это у неё получилось впервые в жизни. Только у неё это и получилось.

– Да… Андрею надо купить подарок. У него завтра день рождения.

Они спускались по Ленинской улице к Александровскому мосту.

– А-а,– протянула Оксана.– И что будешь покупать?

– Да не важно. То есть… Надо в «Гринн» ехать. Я хотела бы… Да дело не в самом подарке… Тут отношение.

– Внимание?

– Да не то чтобы внимание… У меня какое-то предчувствие по поводу завтрашнего. Понимаешь, я даже чувствую… знаю, что я сегодня из-за наверняка не усну. Я и боюсь, и хочу, и волнуюсь. Что-то страшное может произойти. Всё сразу целиком на меня как-то навалилось, скопилось… дело не в подарке. Я могла бы ему вообще ничего не дарить… Это бы никак не изменило нас. Но тут всё по-другому… как будто по-другому…

– Этот праведник не доведёт тебя до добра,– сказала Оксана, щурясь и вглядываясь вдаль, словно что-то хотела там напророчить.

– Ох, знаю. Но тут я виновата.

Две девушки, как два магнита, притягивали внимание не только мужчин, но и женщин, которые с ещё большим, чем их спутники, интересом смотрели на этих таких удивительных, и таких разных красавиц с почти прямо противоположным эстетством сладострастия: хрупкая, с нежно-коралловыми губками, томно-затаённая Алина и высокая, с мягко-воздушными грудями, с крупными, сильными бёдрами, открыто-утомлённая Оксана. Странное впечатление создавалось. Искупниковы были, как два солнца: солнце дня и солнце мрака.

– Наверное. Но ты, действительно, что-то предчувствуешь?– поджала губы Оксана.

– Да,– помрачнела Алина, и они молча дошли до конца моста.

Оксана, даже не глядя на Искупнкиову, сердцем интуиции чувствовала, как та побледенла. И действительно, губы Алины вдруг превратились из ярко-алых в бело-бежевые. Её ответ, а точнее, голос, каким он был дан, сильно озадачил Оксану.

Подходя к площади Ермолова, Алина по-родственному коснулась горячего локтя Оксаны и, пытаясь, её успокоить, сказала:

– Давай сейчас присядем… Что там нам с Ромиком-то делать?..

Они подходили к пустой лавочке на площади. Говор молодых гуляк заглушался громким, субботним матом автомобилей. Оксана, несмотря на гораздо белее убедительный, чем у Алины, вес молодого тела, с невидимой лёгкостью её обгоняла. Искупникова еле поспевала за женой брата. Оксана, больше эффектная, чем красивая, хотя красивая больше, чем утончённо-женственная, провела ладонью по верхней части груди, той её части, которая не покрывалась воздушной тканью платья, которая, как увлажнившиеся глазки несчастной кокетки, перламутрово заблестела под обезумевшим солнцем.

– Что ж нам с ним делать!– присажимаясь, тонко воскликнула Алина и закусила нижнюю губку, которая тотчас побелела, но через мгновение стала чересчур насыщенно-алой.

– Не знаю… Пошёл он к чёрту!– сидя вскрикнула Оксана.

– Ну подожди… Так нельзя.

– Дурак он… вот что! Я извиваюсь… а он… дурак и ничего больше. Просто дурак! Я могла бы за его спиной ещё не такие дела вытворять. А всё-таки хорошо, что он настолько глуп, что ничего не понимает. Для него хорошо.

– Хорошо, что он и обо мне не всё знает.

– Всё он о тебе знает. Только виду не подаёт,– с отвлечённым оживлением сказала Оксана, высунула кончик розового языка и двумя длинными бледными пальцами убрала с него песчинку.– Тьфу, ты… ветер проклятый занёс. Откуда хоть он? Когда хоть закончится?

– Ох, стыдно… Я про себя,– Алина по-мученически вскрикнула и закрыла лицо руками.

– Да ладно тебе… не умрёшь.

– Что… он теперь?

– Кто?

– Да Ромка!– Алина влажно цокнула языком

– А-а… Я думала ты… ха-ха! Да ничего… Он меня не бросит. Я хочу этого, но он меня не бросит не по той причине, по которой я хочу, чтобы это всё было у нас. Неудобно ему перед друзьями будет. Понимаешь?.. Статусная я девица. Высокая, стройная, сексуальная. Со мной рядом и он как будто, выше и круче становится, понимаешь? Он и полюбил меня, потому что меня другие любили. Ведь это как дважды два… Надоело…

– А друзья-то всё понимают.

– То-то и оно… что понимают. А он глаза выпучит и смотрит, как олень… как дятел какой-то, тьфу, зла на него не хватает. А по ночам… Как придвигается ко мне… как будто, я его вот-вот ударю или укушу. Боится невозможно как! Порой смотрю на него по утрам, когда настроение такое знаешь… бедное, что ли! Или по вечерам он ещё таким может быть! Ну вот, смотрю на него… Сидит на стуле, голову опустил, о чём-то тяжело думает. Моргает, реснички такие белесые.. хлоп-хлоп… как ребёнок он, понимаешь? Ручки свои большие сложит на коленках и думают так, что забывает, что я рядом… а я-то смотрю на него.

Оксана сама о чём-то тяжко задумалась. Её круглое, славянское, портретно-аристократичное лицо с немного впалыми, настолько, насколько это необходимо для крупной женщины, чтобы не казаться крупной, щеками, не очень пухлыми, из-за чего были видны косточки под её бледно-жёлтыми висками, выражало самую мучительную, даже мученическую непритворность. Испарившаяся, как будто под солнцем страдания, влажность груди сменилась матово-томным мрамором тревожного спокойствия. Ветерок флиртовал с тонкими, как паутинки, волосами Оксаны и ласкал ими её бархатное лицо. Верхняя и нижняя губки были сомкнуты с аккуратной нежностью, словно целовали друг друга. Груди, точно в противовес им, со страстной неторопливостью приподнимались, как медленные волны.

– Ничего бы я не изменила,– усмехнулась Оксана и слегка вульгарно запрокинула мощное правое бедро за левое.– И пусть всё катится к чертям.

– Дура.

– Ой, и ненавижу его, и жалко мне его,– она вдруг замолчала и схватилась за грудь, боясь, что, если будет продолжать, то голос выдаст рвавшееся из души рыдание.

– Не могу,– спустя минуту холодно сказала она.– Не знаю, как мне дальше жить со всем этим.

– Попробуй жить с кем-нибудь другим,– уголки рта Алины по-прежнему задорно приподнимались. Оксана с напускной завистью взглянула на неё. У девушек, имеющих такой же рисунок губ, как у Алины, приподнимающиеся уголки рта, когда эти проказницы разговаривают даже чуть-чуть насмешливо, делают особые, игривые едва заметные складочки, как будто немного взъерошивают ткань окраин щёк, так наивно прилегающих к этим опасным губам.

– Ага, конечно,– снова усмехнулась Оксана.

– Не нравится?– Алина, на миг задумавшись, убила комара на своей худеньком, нежном, точно электричеством атласа пронизанном левом бедре.

– Роме не нравится… Он же не муж, а какой-то… он же не со мной живёт… а с моим кольцом обручальным. С моим согласием.

– Да пусть живёт… не всё сразу. Москва не сразу строилась. А твоё согласие… это уже что-то. Он его принял, кстати. А это уже… немало.

– Вам, может и немало, а мне мало. Потому что гордости у вас нет

– Ну, да… Зато у тебя её хоть на хлеб намазывай.

– И намазываю,– по-дружески раздражилась Оксана и кивком головы стряхнула с глаз паутинку завечеревших волос, которые в этой маленькой пряди виделись не чёрными, а тёмно-коричнево-карамельными.

– Я тебе дело говорю. Дальше всё будет лучше. И этих не будет.

– Ты про любовников? Не понимаешь ты замужнюю женщину. Для чего нужен любовник? Да чтобы мужа заставить ревновать… чтобы Ромка не был таким хлюпиком… чтобы в нём сила проснулась. Я не хочу его видеть таким, какой он сейчас. Я его растормошить всеми силами своими хочу.

– И что же… так было всегда?

– А чёрт его знает,– с напускной злобой в голосе и жесте, Оксана резко отвернулась от Алины.– Наверное, да. Хотя… мы раньше… раньше он со мной жил, а теперь, скорее я с ним живу. Я! Я!

Оксана несколько раз больно ударила себя кулаком в грудь, так что послышался неприятный, глухой звук.

– Тихо, не кричи,– обняла её Алина.

– Ага… ладно.

– Пожалей себя… и его. Не сгорайте так!

– Да, это правильно.

Подул довольно сильный ветер и, впитав в себя запахи двух красоток, словно разнёс эти аромата по площади Ермолова, как сладострастную смесь жаркой, нежной, цветочной пудры загорелой горячей груди; мягкого, малинового тепла той части шеи, которая скрывалась под душистыми волосами Оксаны, и яблочный, кисло-сладкий, влажный вкус губ Алины.

– Не знаю, что тебе ещё, сказать, Алин. Я сама в себе запуталась. Вот сижу сейчас и не знаю, кто я. А ещё что-то от Ромы требую. Я сама дура из дур. И негодяйка, каких мало. Не знаю, что делать. И с Ромкой, быть, наверное, не могу. Не буду его больше мучить. Как он может со мной жить? Я такая неуклюжая. Как можно поладить с человеком, у которого с самим собой такой разлад! Беда!

– Ты не рви душу…Только не рви себе душу, Оксан. Всё наладиться. Всё будет хорошо, я уверена. Лишь бы вы поняли друг друга. Ведь это так легко. Но это очень много. Ты не переживай! Ох, и я дура. Сижу тут с тобой… разоткровенничилась. А мне надо было бы отлупить тебя хорошенько! Ой, хоть и ссоримся мы всё время с тобой, а всё-такие хорошо друг к другу относимся. И ладим мы с тобой нормально, когда надо. Видишь, и сейчас, как сёстры. Вам бы только сблизиться, и всё у нас будет хорошо. Я, вообще, должна здесь с тобой ругаться, а я так изливаюсь… Ты знаешь…– Алина нехорошо вздохнула и помрачнела, схватившись за бледную, холодную грудь,– мне страшно. Очень уж я большая. Нельзя быть такой большой. Ты думаешь, что надо ребёнком прикидываться?.. Нет. Слишком много меня в этом мире. Я мешаю другим. И ещё от этой огромной дряни я могу столько дарить добра, что оно станет злом, потому что нет людей, которые бы могли его вместить в себя. Оно выльется из них. И захлебнутся можно…

Оксана искоса-исподлобья глядела на родственницу глазами негритянки и всё сильнее сжимала губы. Так на инвалидов смотрит злые люди, проклинающие бога, как единственный источник бед этих несчастных калек. Казалось, Оксана вот-вот прыгнет, сожмёт кулаки и закричит на весь мир: «Чтоб тебе там плохо было! Ненавижу!»

Но она со всей силы обхватила мощными ладонями головку Алины, плача без слёз, поцеловала в щёку Искупникову и со злостью добра прижала вскрикнувшую от страха девушку к похолодевшей груди.

Оксана просидела в забвении полминуты. Алины пыталась что-то сказать и с неженским трудом сумела оторвать голову от заполнившейся лаской сердца груди Искупниковой.

Глава 3. Может ли несчастье или страдание быть причиной счастья?

Когда Андрей вернулся от Клинкина, отец лежал на диване в зале и читал газету. Он спросил сына про самочувствие и, удовлетворившись его ответом, включил телевизор.

Андрей пошёл в спальню. Было почти двенадцать. От Клинкина он побрёл к Ленинскому мосту, где, гоняясь за тенью ностальгии, вспоминал прошлый вечер и о чём-то мельком думал.

В двенадцать часов ему должна была позвонить Алина. Ещё за два дня до Дня Победы они договорились об этом Он был в романтическом предвкушении и ждал предстоящего разговора с глубокой тревогой. Яськов боялся, что Искупникова могла изобрести новый тон поведения, который способен был сдвинуть настроение Андрея в сторону от его прежних ощущений.

Яськов опасался, что эта беседа могла стать окончательным и неожиданным разрывом отношений с Алиной. Он пугался даже не самого разрыва, а тяжести той минуты, когда он произойдёт,– так порой боятся не смерти, а ада.

Яськов опасался гибели двух только что осознавших жизнь созданий. Он пугался не насмешек со стороны Дмитрия, а той боли, которая могла хлынуть на Искупникову и на самого Яськова,– так порой боятся не ада, а смерти.

За несколько мгновений до двенадцать часов Андрей ощущал ножевую необходимость поиска. Он чувствовал себя настолько счастливым, что считал эту благодать незаслуженной и пытался найти в прошлом груз какого-нибудь мучения или согрешения, чтобы считать нахлынувшее счастье реальным. Ему почему-то нужна была тягость душевная для того, чтобы ощущать эта счастье в частности и счастье в целом вполне.

Яськов вдруг, неожиданно для себя, начал чувствовал прохладу свободы сердца. Он даже не наслаждался счастьем, а планировал, как его сохранить.

Настало двенадцать часов, звонка не было. Андрей со сладостной хитрецой самоудовлетворения улыбнулся.

Алина позвонила в пять минут первого.

– Привет,– уже давно изучив её финты, он, притворяясь, радостно сказал в трубку, как говорят люди, дождавшиеся чего-то желанного после многочасовых мучений.

– Привет. Ждал?

– Мы же договорились… об университете нашем поговорить…

– Вот и хорошо, умник… домашнее задание на выходные, что ли, тебе продиктовать? Я ходила с Оксаной по магазинам и очень устала. Она, вроде, тоже.

Сквозь расстояние её голос лился так же звонко и чисто, как если бы она говорила в двух метрах от Андрея. Привычно бархатистые и быстрые нотки выдавали желание Искупниковой спрятать какое-то нежелательное движение её души. Голос Алины, вкупе с растягивающимися интонациями наивной двоешницы-девятиклассницы, по-прежнему играл с мелодией нежной, тонкой, писклявой, чисто девической хрипотцы. Но Андрею удалось схватить новую её струнку: струнку боязливой дерзости, которая придавала голосу Алины летящую, однако, временами прерывающую свой полёт, шелковистость кокетства, заслонявшего, как и обычно это бывает у молоденьки девушек, до чрезвычайности страстное смущение.

– Отчего же она устала?– спросил Андрей.

– Ну конечно, не только от магазинов,– ответила Искупникова клубным голосом,– тем, в котором небрежность от заботы челюстей о жевачке перемешивается с тонкими, мягкими, воздушными, мечтательно-зовущими мотивами заигрывания.

– А отчего?

– Да у неё дома проблемы. Там такие ситуации… с Ромой. Ой, долго рассказывать… Она не знает, в общем, что делать. А мне ей помочь трудно.

Если бы голос Алины принадлежал великой певицы современности, все бы молились на него, как молятся на что-то святое и бессмертное. Есть в таких голосах нечто безумно смешное, гладко-писклявое, нечто кукольное, ненастоящее, детское, что так неотвратимо действует на рассудок самых адекватных тунеядцев и прохвостов.

– Она хоть его любит?

– Да как сказать… Она по-особенному к нему относится. У них нет ни кошки дома, ни собаки… Она, мне кажется, к нему, ха-ха, как к домашнему питомцу относится… но любит всей душой. Эта странная душа. Она его любит слабовато, но на полную катушку своей души. Сильней она не может… Эта её любовь – максимальная. Так что, он может быть доволен.

– Ну теперь всё ясно.

– А ведь я тебя спасла.

– От своих собственных догадок?

– Т же всё знаешь, зачем тогда спрашиваешь?

– Хотелось тебя спасти.

– А вот сейчас, прикрой рот, друг мой.

– Ты злишься сейчас?

– Да.

– Я тебе надоел?..

– Я сейчас недовольна тобой, потому что недовольна собой. Мне не нужно было бы с Оксанки начинать. С ней всегда лучше заканчивать. Так уж она устроена. Это очень странная душа.

– Как ты?

– Как и я!– закричала в трубку Алина.

Тут Андрей поймал одно рассуждение, которое больно пробежало по его сердцу. Он слишком хорошо знал Алину, и она это знала. Искупникова никогда бы не приняла такое над ней превосходство, потому что она настолько глубоко не могла проникнуть в мир Андрея. Он понял, что будь они вместе тогда, Алина стала бы его унижать за свои унижения, так как она считала, что он её оскорблял, хотя и невольно, показывая своё прозрение её чувств. Это что-то вроде усиленной жажды унижения в любви. Ему представилось, что несчастье сближения с Алиной было способно воздвигнуть самое прочное счастье, возможно, даже женитьбы на Исупниковой. Ловя себя на парадоксе (несчастье из-за Алины есть предтеча счастья с ней или это ловкая, подлая изворотливость его рассудка?) Яськов восхищался, удивлялся и пугался того, что ему виделось впереди.

– Слушай!– сказал он.– Впереди у нас… у тебя огромное пространство. У тебя огромное будущее. Из-за твоей души.

– Но и она сама немаленькая… но всё же… Как мне справиться с этим будущим!..

– Да, оно громадное. Да, море кажется необъятным, когда стоишь на берегу… но оно у твоих ног… и волнуется, и играет перед тобой. А ты стоишь… Оно у тебя, а не ты у него. А в ночи оно видно, когда его освещает луна…

– Мы сейчас с тобой поругаемся. Я не сто̀ю.

– Тебе так кажется… а мы потом помиримся.

– наверное.

– И хорошо. После ссоры дружба всегда крепче, чем до…

– Чем до драки. Да, это так… дружба… хороша…

– Да.

– Ну да…

– Да уж…

– Уж да…

– Ага. Ты что сейчас делать будешь?

– Я так уже устала. Тебе открылась, а раньше Оксанке… и устала из-за этого… Ты не смеёшься на де ней?

– Над Оксанкой?..

– Да нет, дурак… Над моей душой…

–Ты серьёзно?.. Над душой смеётся только тот, у кого её нет. А я, надеюсь, что она у меня есть.

– А как ты то собираешься понять?..

– Я… я …я не знаю. Мне трудно сказать… Я так потерялся в последнее время… как тебе объяснить… не хочу, чтобы ты что-то думала… но мне кажется, что я чувствую, что у меня есть душа только тогда, когда я нахожусь рядом с тобой. Во всё другое время я какой-то пустой и злой. Мне тогда кажется, что вообще ничего во мне нет. Как тебе это объяснить… Я ведь и злюсь иногда на тебя… А всё равно…

– Вот ты всё говоришь, говоришь, а ничего сказать не можешь. То есть душа, то нет… Ты борешься с чем-то и не хочешь побороть… Так и будешь дурачком ходить. Я не говорю, что это плохо, но такие дурачки всегда помогают другим, отдавая им всё своё, а сами с носом остаются. Ты всё мечешься, и меня это бесит.

– Я так и знал, что это плохо кончится. Не надо было…

– Нет, надо было!

– Злишься, да?

– Нет… Не злюсь.

– Тогда хочешь злиться.

– Да ни то, ни другое, олень. Необязательно, чтобы было всё в чёрном или белом. Как ты меня сейчас не понял! А какие чувства у тебя были перед этим! Ты не понял! Знаешь, почему ты стал глупеть? Потому что ты стал счастлив!

– Да. Я себя чувствовал счастливым.

– Да ты и сейчас счастлив, только чуть слабее. Но это на время. На короткое время. До вечера.

– До вечера.

– Да я не прощаюсь ещё, глупый. Ещё рано. Я не сказала, что ты можешь ещё сильней поглупеть. Вот сейчас до вечера!

– Ты точно придёшь?

– Мы же договорились со всеми.

– Ладно.

– До вечера.

– Пока…

Искупникова отключила телефон до того, как Андрей успел договорить.

Яськов тревожно начал ходить по комнате. Он и угадал, и не угадал те мелодии, которые пыталась привить ему Алина. Андрей находился в неожиданном восторге: он не думал, что Искупникова может быть для него загадкой. А она таковой вдруг оказалась.

Её мистическая, страшная закрытость в совокупности с тем чувством любовным, которое появляется после ненадуманной неуверенности в ответной любви, рисовали на лице Яськова сладкую улыбку. Так улыбаются или девятиклассники, или самые опытные, изощрённые ловеласы.

Яськов, словно слышал, как счастье чмокнуло его в сердце и разлетелось по комнате, радостно кружась. Или пугая взмахом тревожных крыльев? Этого Андрей не мог понять.

Он уже предчувствовал, как вскоре что-то тёмное проберётся в его душу, пронзит её насквозь. И тут же ему начало казаться, что глаза матери смотрят на него изо всех углов комнаты. Он вновь ощутил, что чем плотнее его душа прижималась к душе Алины, тем он хуже помнил образ Ольги Николаевны; он вновь ощутил, что чем ближе был к Искупниквой, тем дальше – от Ольги Николаевны.

Чтобы забыть об этом грузе, Андрей пошёл в зал к отцу. Тот дремал.

– Поговорил?– отец услышал, как сын входил в зал.

– Ну да,– сказал Андрей, садясь рядом с ним на диван.

– И как?

– Что «как»?– спросил Ясков, отгоняя от себя постороннюю мысль.

– Учёба.

– Какая учёба?

– Ну ваша, не моя же.

– А… Ах, учёба. Вроде хорошо.

– Ну и отлично. Хорошая она девчонка, Алинка.

– Вот и женись на ней, если она хорошая. Что ты мне-то об это говоришь!– Андрей повернулся к отцу и со злой улыбкой смотрел в его сонные глаза.

– Ну ты это… не психуй. Тебе же жениться надо. Я же не говорю, что именно на ней.

– А на ком?– так же зло улыбался Андрей.

– Я не знаю… Ещё не думал.

– А ты подумай.

– Не знаю.

– Может, на Алинке.

– Точно,– вскинулся Кирилл Егорович.– Она повзрослеет, ты не переживай. И брат у неё, в общем-то, порядочный… Уважают его в городе. И учитесь вы опять же вместе. Сколько плюсов разом! Всё… решено. Женю я вас!

– Ты, что, смеёшься?

– Нет, это я от счастья разразился.

– Понимаешь, отец… Есть одна проблема у нас с Алинкой. Эта проблема – её сестра.

– А что такое?..

– Настя…

– Да я знаю, как её зовут,– у Кирилла Егоровича вспотели ладони, он нервно потёр руки.– А что с ней не так?..

– В том-то и дело, что с ней всё так. Она лучше. Она красивей.

– Ну… Ну… так… так… А вот в чём дело. И у неё брат тоже хороший, ха-ха-ха. А она правда… Как? «Красивей», ты сказал? Ну поприятней, это уж точно. А то эта… как попрыгушка… всё прыгает и рожи строит. Нет… Настька точно лучше. Она мне больше нравится. И волосы у неё светлые.

– Ах, отец,– судорога боли исказило лицо Андрея, он встал с дивана.– Как так?

– Что? Что?

– Ведь… тебе же по боку.

– Ты чего?

– Лишь бы самому успокоиться. Лишь бы устранить… и спокойно страдать здесь в зале с телевизором… чтоб никто не мешал.

– Сынок, зря ты так! Это не так.

– Да ладно, па, всё хорошо,– крикнул Андрей уже и из своей спальни.

Яськов слышал, что отец выключил телевизор и медленно, тяжело ходил по комнате. Андрею казалось, что он больше никогда ни о чём, тем более о нравственном, не заговорит с Кириллом Егоровичем. Грязная, стыдливая злость раскрасила в чёрный цвет сердце сына. Оно, как будто, замерло в ожидании чего-то страшного. Но то, что отец выключил телевизор и, видимо, о чём-то тяжело думал, воскресило Яськова, и он уже был готов простить всё из-за того, что сделана попытка, хотя и не обещавшая непременного успеха; он был готов из-за того полусчастья (скорее полусчастья, чем полунесчастья), которое давало ему сознание святости обязательной ответной попытки или даже сознания её почти полного неуспеха.

Он подождал минут пять, вспомнил, усмехнувшись, Алину и опять пошёл в зал.

Кирилл Егорович стоял посреди комнаты, заложив руки за спину и опустив голову, как памятник задумчивого отчаяния. Он слышал, что сзади тяжело дышал сын. Но не поворачивался к нему, словно желая, чтобы тот пропитался духом серьёзности, летавшем по залу; чтобы он наверняка понял, что отец о чём-то напряжённо размышляет.

– Ладно,-вскрикнул Андрей.– Я был не прав.

– Нет, нет…– Кирилл Егорович быстро повернулся к сыну, выставляя руку вперёд.– Не торопись. Ты, может быть, и прав был.

– Давай… замнём и поговорим о чём-нибудь другом.

– Ах… вот ты как!..

– Ага.

– Вот и хорошо. А то… что же мы… как враги каки-то.

– Как твой… отпуск?

– Лучше меня, ха-ха-ха. Хорошо всё… Отдохну и опять.

– Да…– задумался Андрей и почесал верхнюю губу.– Опять. Всё опять… Ну… так.. что же… Отдохнул ты нормально?

– Да… Но не до конца. Мне ещё четыре дня. Так что я по полной.

– Да,– вернулся в прежнюю задумчивость Андрей.– По полной…

– А как… вы вчера отдохнули? И Алинка была?

– И Алинка была.

– И ты был на площади?

– И я был на площади.

– Вы бы и сегодня погуляли… а что?.. Погода хорошая. Завтра выходной.

– И сегодня погуляем.

– Много вас будет?

– Много.

– Хорошо…

– Ладно, отец, пойду я отдохну… чтобы погулять получше.

– Давай, давай.

Андрей почти дошёл до спальни, когда услышал сердито-взволнованный, точно злой на самого себя, голос Кирилла Егоровича:

– Постой. Вернись ко мне.

– Чего?– растерянно спросил Яськов, заглядывая в зал.

– А Димка-то что, я забыл?

– Что ты забыл?

– Он-то что?

– Когда как…

– Я помню, ты мне говорил, что он…

– Всё нормально у него… Работает.

– А-а,– словно с упрёком, а на самом деле со злобой протянул отец.– А с Алинкой он дружит?. Ну да ладно… Как работает?

– Не знаю… У него не я начальник.

– Ясно,– с удвоенной злостью махнул рукой Кирилл Егорович.

– Я не понимаю, а чем ты недоволен?

– Да так… ничем,– ещё больше рассердился отец и вздохнул с нервной хрипотцой последнего отчаяния.

– Я переговорю с ним сегодня вечером.

– Только действительно… по-взрослому переговори,– Кирилл Егорович, заблестев глазами, приподнялся с дивана.

– Хорошо.

Андрей ушёл к себе.

Кирилл Егорович опустил голову на подушку и закрыл глаза. Он так возбудился из-за появившейся возможности выспаться, что так и не смог уснуть в тот день.

Андрей в жесточайшей тоске одиночества вспомнил о матери. Её образ, словно тяжёлым, свинцовым облаком пролетел над его головой. Яськову было и стыдно плакать, и стыдно не плакать. От горя и усталости он рухнул на постель, уснув грузным, мистическим сном, сном страдания и страха.

Глава 4. В сквере. У церкви.

Яськов шёл мимо того места, где два дня назад встретил мужика, о котором он рассказывал на мальчишнике. Перед глазами туманилось. Облако сна подобно дневному образу матери чернил красневший огненным закатом вечер. Андрею было и жутко, и ослепительно, и соблазнительно.

В какой-то пресноте жизни Яськов вспомнил дневной сон и, с прежней болью ощущая душевные страдания, которые он чувствовал во время этого сна, Клинкин обретал что-то новое, обретал неведомый раньше оттиск разнообразия бытия.

Андрей подходил к скверу, что находился возле главного здания орловского университета и вдруг (впервые в жизни вдруг!) вспомнил про Алину. Грядущая встреча с ней пугала Яськова до нравственного бессилия, как приговорённого к смерти страшит не плаха, а реакция палача на свершившуюся казнь.

Усиливал его страх факт того, что собиралось прийти много народу и на публике Испупникова могла выкинуть что-нибудь крайне непредсказуемое. Его и реакция публики заботила.

«Что? Что нужно сделать, чтобы смягчить всю эту дрянь?– спрашивал Андрей самого себя.– Поздороваться и через пять минут уйти?.. Она и за пять минут может начудить. И эти все будут смотреть… На неё ведь будут смотреть, а не на меня… ладно бы на меня… А то… Чушь! Надо унизиться! Мне надо слицемерить, чтобы меня не обвинили в лицемерии. А не обвинят меня, не обвинят и её!»

Яськов очнулся от мыслей, увидев густой, зеленовато-буро-вечерний купол сквера. Деревья, словно прятали стоявшие там лавочки от глаз неба. В сквере пахло городской пылью, женскими духами и вечерней, молодой травой. Фонари ещё не зажглись, так что было темно, почти как ночью.

На лавочках сидели Клинкин, Настя и Мелюков.

Андрей подбежал к ним и поздоровался. Он вдруг, едва удерживая счастливую улыбку, протянул руку Насте. Та в удивлении, сверкнула чёрными глазами и хрупко пожала руку Яськова. Её тонкие, ненакрашенные, перламутровые губки что-то неразборчиво прошептали.

Андрей хотел было заговорить или присесть, как увидел заходившую в сквер Алину. С ней шагали две девушки.

Подпрыгивающей походкой Искупникова приближалась к лавочке, опережая подруг. В важные для себя вечера девушки обычно берут с собой двух приятельниц, чтобы в случае неудачного течения беседы составить с ними автономный кружок и разговаривать о парнях или каблуках.

Одна из её подруг была рослая, крупной кости девушка с короткими пепельными волосами; злюка и сплетница. Другая – с русой, длинной, кучерявой шевелюрой; вся в белом (белые джинсы, белая футболка со стразами на груди, образовывавшими большую пятиконечную звезду; белые кроссовки), вся – точно в колыбельном забытьи,– глаза полуоткрыты, рот полузакрыт, голова опущена, видимо, из-за игры совести и смущения. Как у всех страстных людей, у Искупниковой среди подруг были и дьяволицы, и ангелочки.

Они подошли к лавочке, и ожили фонари.

– О!-вскрикнула Алина вместо приветствия.

Андрей открыл рот, Искупникова махнула рукой, предупредив, что лучше молчать. Её глаза блестели зловещей улыбкой злости. Алина была чем-то ужасно недовольна, возможно, тем, то ничего вульгарного пока не случилось.

Её лицо казалось необыкновенно красивым, точно взор фонарей усиливал прелесть Искупниковой.

На ней была чёрная футболка с глубоким вырезом, под которым виднелась изображение белой розы; короткая джинсовая юбка и чёрные туфельки. На плече висела кожаная маленькая тёмно-синяя сумочка. Лицо и верхняя часть груди сверкали необыкновенной, скорее болезненной бледностью. В ушах были длинные серебряные серёжки, которые, игриво трепыхаясь, свисали почти до середины шеи. На правой руке – золотой браслет, три золотых кольца на указательном, среднем и безымянном пальцах правой руки, два кольца – на мизинце и безымянном пальце левой руки; Алина нервно крутила кольцо с бриллиантом, самое большое из них (тот, что на мизинце).

Искупникова, раскуривая сигарету и жуя жевачку, сказала:

– Это мои приятельницы… а вы… их знаете.

– Знаем,– кивнул Мелюков.

– Умница.

Она повернулась к Яськову:

– Дай-ка… я на тебя посмотрю, мой милый.

Искупникова, продолжая жевать жевачку, по-доброму улыбнулась.

– Вот так надо тебе выглядеть,– сказала она и поцеловала Андрея в нос, обдав его нежным теплом перечной мяты и яблочной свежести мокрых губ.

Алина хихикнула, тряхнув головой. Яськов почувствовал, что и от волос, будто тоже пахло мятой, яблоками и ещё слегка недоспелой малиной.

– Что?-крикнула Дмитрий, видя, как глаза Искупниковой устремились в его душу.– Что смотришь на меня?

– Ну выколи мне глаза,– пожала плечами Алина. Она на мгновение медленнее стала жевать жевачку, задумавшись о том, чем могло быть спровоцировано такое резкое поведение Клинкина.

– Рады бы… да нечем, ха-ха,– заржал Мелюков.

Алина взглянула на подруг и сказала:

– Остряк, видите ли… Ты взял выпивку?.. И почему на меня смотришь… как будто я – бутылка какая-то.

– Я взял, взял… шампанского. Пять бутылок,– он указал Искупниковой на большой пакет возле лавочки.– Но я ещё не пил.

– Маме расскажешь, а мне врать не надо… Ты не умеешь. Если бы я не была лгуньей, я бы тебе показала, как надо лгать.

Андрей, словно долго этого ждал, кинулся к Клинкину и, размашисто улыбаясь, шепнул ему на ухо:

– Я так и знал.

– Что?

– Вот что,– Аней кивнул в сторону Кати.– Я так и знал, что это был только один только каламбур. Я знал это!

– Уйди, придурок,– Клинкин вскочил и толкнул Андрей в грудь.– Ничего ты не знал… Ничего.

Дмитрий в отчаянии всплеснул руками, показывая, что сожалеет о вырвавшихся эмоциях.

Наступило что-тот вроде душевного равновесия их компании. Катя о чём-то говорила с Мелюковым, смотря на того бестолковым взглядом. Подруги Алины скорее хихикали, чем шептались. Сама Искупникова с отчаянием недоумения во взгляде поворачивала свою русую головку то к Яськову, то к Клинкину.

– Вы от меня что-то скрываете,– сказала Искупникова, кивая головой.– Да… Вы от меня точно что-то скрываете.

Дмитрий подошёл к ней вплотную и больно схватил за плечо.

Алина, как будто от избытка мыслей не могла ничего сообразить. В её глазах горел огонь жестоких сомнений. Задумчивость Искупниковой имела чересчур поэтический, даже лирический вид.

Алина тряхнула головой и стала кусать губы. Она ударила Клинкина по руке в бессилии от того, что ей мешают злиться.

– Ты в чём-то выиграл у него, да? Я правильно поняла? Да, ты верно делаешь, что молчишь,– спросила Алина Яськова, как бы одабривая его, чтобы выиграть для себя время что-то сообразить, и затем кивнула в сторону Дмитрия.

Андрей двинулся к Насте.

– Стоять! Куда пошёл! Ко мне повернись! Отвечай!– с поднятым подбородком сказала Алина.

Яськов подошёл к ней и сказал:

– Мы с ним были… дружны!

– Значит, выиграл… так я и знала. Давно это было?

Алина не сдерживала прорывавшуюся из души светлую улыбку. Андрей читал в этой улыбке и благодарность, и похвалу, и торжество.

– Это не важно,– ответил он.

– Да,– кивнула Искупникова.

Яськов прищурился и пристальнее вгляделся в Алину. Её глаза смотрели на него, но Искупникова не понимала мысленной работы, которая начинала шуметь в голове Андрея. Сознание Яськова тревожило его и угнетало.

«Нет, так этого нельзя оставлять,– думал он.– Она слишком сейчас обрадовалась. А ведь я ей подал надежду. Я сказал! И начала видеть во мне более высокого человека плюс к этому. Боже, мне и нельзя быть с ней, и нельзя не быть с ней. Я должен, должен ей на ногу наступить. Господи, она – же дитя совсем!»

– Алин… Я уйду и уверяю, что уведу с собой Клинкина, если ты будешь издеваться сейчас надо мной. Сейчас не издеваешься. А если я сяду рядом с Настей? Клянусь, уйду.

Искупникова, как будто не слышала и смотрела на подружек, которые тихо на каком-то своём кукольном языке беседовали.

«Отчего?,– продолжал думать Яськов.– Отчего хоть всё это? Отчего она-то лютует? Удивительная душа! Она ведь и убить способна! Да потому что настолько сильно хочет просить прощения!»

Алина по-театральному, как это делают актрисы-мечтательницы, поглядела на небо и по-небесному вздохнула.

– Ну раз ты о Насте сказал, то и я буду грубить,– она повернулась к Мелюкову.

– Сейчас… подожди,– сказал тот, допивая шампанское из пластикового стаканчика.

– Чего ты?– приподняла брови Алина.

– А не нальёте ни…тьфу…ха-ха… не нальёте ли вы мне, Алина, стаканчик.

– Стаканчик вам налить?

– Вот именно.

– Ничего себе. Ну давай!

– Ты с ним знакома?

– С кем?

– Со стаканчиком-то?

– Ну если раньше я с ним была знакома, то теперь скорее он со мной знаком,– ха-ха!

– Началось представление,– подкуривая, хрипло сказал Клинкин.

– Пой, пой, птичка, да только голосок не сорви,– наливая вино в стаканчик, сказала Алина.

Мелюков уже прилично захмелел и взглядом матёрого воина глядел на Искупникову. Она медленно-бережно подала ему стаканчик.

Мелюков поблагодарил её с интонацией тех людей, которые чувствуют, что им должны быть благодарны за то, что они поблагодарили.

– А ты чего не пьёшь?– икнул он, глядя на Алину.

– Чтобы на тебя не быть похожей.

– А на кого?..

– А вот на него,– она протянула руку в сторону курившего Клинкина.

– В каком смысле?– вскрикнул тот.

– В нравственном. Выходи. Твоя очередь. Давай. Покажи, какие мы с тобой. Показывай своё сердце.

– Ничего я тебе показывать не стану.

– Да?– взвизгнула Искупникова.

– Да.

– Это мы посмотрим.

– Ты уже проглядела. Яськов-то изменился.

– Не о нём сейчас речь. Его сердце показывать нельзя, а то все сгорят.

– А я могу своё лицо показать,– сказал Мелюков.

– Не надо, а то я ослепну,– хихикнула Алина.

Клинкин с задумчивой нерешительностью тушил ногой окурок. Его тело покрывалось мурашками трепетной тревоги.

– А чегоо ты такая дерзкая, вытянул шею Мелюков.

– Хорошо,– твёрдо сказал Дмитрий.

– Что?– Алина чуть не поднялась на цыпочки.

– Дерзкая,– повторил Мелюков.

– Да я не тебе, дурень. Ты молчи,– махнула на него рукой Искупникова.– Что «хорошо?

Твёрдым взглядом она смотрела на Дмитрия.

– Хорошо. Я скажу,– пробормотал он.

Яськов схватился руками за грудь, сделал шаг к Клинкину, но понял, что если молния сверкнула, то грома уже не избежать. Андрей в бессильном, стыдливом отчаянии опустил голову.

– Я поведую,– начал Дмитрий, – не исповедь, а просто историю конца. Благо до исповеди не далеко. Конца, вы думаете? Конца! Меня много раз спрашивали, почему так вышло. Мне всего-то сколько? Двадцать пять? Да? Точно уж не помню. А я такой отседевший. И я молчу им на это. Дураки! Какие двадцать пять. Я и в девятнадцать уже был таким! Ты, Искупникова, молодец! Про лист как-то на днях говорила. А я тебе скажу про дерево. А есть ещё и трава. Вот только молния сначала бьёт по макушке дерева, а потом по траве. Вот поэтому-то я поседел… умер тогда, когда другие только рождались. Так слушайте, слушайте, потому что никогда вы уже не услышите про жизнь от мёртвого человека. Но были и умные люди. Говорили, езжай в москву. Может, там тесно не будет. И что я там увидел? Там… там не такое солнце, как здесь. Солнце в Москве согревает, а это солнце, орловское солнце сжигает. Эх, я не привык согреваться, я привык сгорать. Здесь вся моя любовь, все мои страдания. Вот почему я здесь. И эти мои страдания были, как будто ещё до меня. С этим чувством я и пришёл к людям. Я слишком рано попробовал любить, я слишком рано попробовал предавать. Разве не чудо – предать любимого человека. Земля всё равно полнится кровью умерщвлённых, уже лучше пусть это будет кровь любимая. Да ещё и Богом себя почувствуешь. Хотя мне и не хотелось этого поначалу. Мне хотелось меньшего. Я думал, что быть подлым – это модно, так и было поначалу, а в итоге оказалось, что быть модным – это и есть подлость. Я попробовал яблоко, мне захотелось сахара. Я попробовал соль, мне захотелось водки. Я попробовал поцелуй, мне захотелось секса. Я попробовал порезаться, захотелось удавиться. Зашёл в церковь, захотел построить тысячу церквей. Сделал подножку, а потом захотелось изувечить. Погладив по голове, я умирал, не целовав. Оскорбив, я умирал, не уродуя. Меня стали любить, и я стал предавать ещё чаще. Я попросил у бога наказать меня, а он наказывал других за то, что они меня любили. Надо мной смеялись на небе, когда я смеялся на Земле. И я прошу вас! Пусть никто не плачет обо мне. Большего страдания я не вынесу. Большего унижения я не испытаю уже никогда. Как это по-предательски – плакать о том, кто никогда не плакал. Запомните мои слова. Они вам пригодятся.

– Во опять загнул!– пожал плечами Мелюков и запил шампанским свой пьяный голос.

Потом все помолчали. Был момент какой-то скорбный, даже слегка романтически-трогательный.

– Яськов, тут же церковь рядом, так?– спросил Алина.

– Да. Я мимо неё проходил, когда того мужика встретил.

– Ага. Ну вот там нам и место. Прямо на паперти. Вот мы туда сейчас и пойдём.

– Зачем это?– взглянул исподлобья, как из-под крышки гроба, Клинкин.

– А нам там сподручнее спектакль ставить.

– Это не спектакль.

– Это твоё мнение.

– А там тем более.

– Это твоё мнение.

Искупникова резко отвернулась от Дмитрия и зычно, почти со злостью воскликнула:

– К церкви!

Глава 5. Как люди сходят с ума. Но не до конца

То ли случайно, то ли по воли интуиции каждого человека из той компании произошло так, что сначала двинулись из сквера в сторону церкви Мелюков с подругами Алины, затем Клинкин с Настей, а за ними Искупникова с Яськовым.

То ли случайно, то ли по воли интуиции они шли на таком расстоянии друг от друга, что не могли слышать, о чём говорили другие. А слышать это им бы не помешало.

Неважно, о чём беседовал Мелюков с подружками Искупниковой. Это и для него самого было неважно. А разговоры Андрея с Алиной и Дмитрия с Настей необходимо выдать в том виде, в каком их сотворили параллельные силы страстей; разговоры эти – наиболее искренние из всех, что между ними были.

Первыми начали беседу Яськов с Искупниковой.

Андрей: Чего ты меня так за руку тянешь? Мне даже больно…

Алина: Ты можешь не орать? Тихо, тихо. Ты же понимаешь, что надо разыграть комедию и трагедию? Поможешь? Сделаешь? Господи, ты же должен это понимать! Дашь Клинкину в морду?

Андрей: Ты что! Уймись!

Дмитрий: Ты слышишь, что они говорят?

Настя: Нет.

Дмитрий: Хорошо. Значит, будем с тобой по-честному.

Алина: Враждовать со мной вздумал?

Андрей: Да ни с кем я не вздумал… Ни дружить, ни враждовать… вопреки себе. Ну разве не козёл? Разве не урод?

Алина: Чего ты?..

Андрей: Вчера, когда ты была на мальчишнике…

Алина: Позавчера.

Андрей: Позавчера… Ведь это всё не серьёзно было?

Настя: Будем.

Дмитрий: Боишься потерять?

Настя: Да.

Дмитрий: А измены прощать будешь?

Настя: Да.

Алина: Тебе нужно доказать, что ты не придаешь всему этому значения. Ты обязан это сделать. Тебе обязательно нужно любить меня после того, как я тебя застыдила.

Андрей: Да… В этом есть правда. Я хочу в любви… Я хочу, чтобы эта любовь меня унижала… усиленно. В этом особенный класс.

Алина: Хорошо. Но и сейчас у церкви… Когда буду беситься, не перечь мне. Чтобы получше увидеть светлую сторону, нужно показать тёмную, правда же?

Настя: Ты… будешь дальше… пить?

Дмитрий: Когда?

Настя: Да вот…сегодня же, а?

Алина: Так? Да так. Прошу тебя не лезь туда, куда тебя не просят. Не перегибай палку. Тут такая ситуация для тебя! Ты в лучшем случае не засмеёшься, а в худшем заплачешь.

Андрей: Ладно! Понял…

Алина: Только когда будешь говорить, пожалуйста, не запинайся, не бормочи набекрень, а чётко говори…

Андрей: Да понял я.

Алина: И под ногами не путайся.

Андрей: Ну скажи ещё слово, попробуй.

Дмитрий: Нет. Да. Увидишь…

Настя: Зря, я думаю.

Дмитрий: Что? Какая же ты!..

Настя: Ох, опять не то.

Дмиой: А в ту субботу… Успокаивала меня. Никогда я тебе этого не прощу.

Алина: Помолчи и слушай меня внимательно! Вот чего я хочу!.. Точнее, не хочу, но по-другому не могу. Я могу… да… могу быть с тобой только, если буду уверена, что ты уверен, что я тебя не люблю.

Андрей: Это не так. И с Димой… Тоже не надо… драться.

Алина: Запинаешься, потому что знаешь, что не прав по поводу Клинкина. И в другом поэтому не прав. А я права. Я могу быть с тобой только с тем условием, о котором тебе рассказала.

Дмитрий: Да и ты этого не забудешь.

Настя: Не… забуду.

Андрей: Ни к чему. Оно не нужно.

Алина: Оно позарез нужно. Если ты не кретин, то согласишься с этим. У тебя должно быть такое же мнение, как и у меня.

Андрей: Ладно.

Алина: Так! С этим уяснили.

Дмитрий: Не оборачивайся.

Настя: Я и не думала.

Дмитрий: Мы придём быстрее, чем они, и когда придём тоже поначалу не оборачивайся.

Настя: Я всё поняла.

Дмитрий: Ха, что ты поняла?

Настя: Ты меня прости, я если уж начну то до слюней… Я всего лишь утешение, как похмелиться утром после пьянки, это всё ничего… ничего это не значит. Я как проклятая. Со мной всегда так было. Я всего лишь утешение.

Андрей: Ну-ка посмотри на меня.

Алина: Ха-ха, зачем?

Андрей: Ты когда смеёшься и говоришь… У тебя так классно точечки выступают около…там где уголки рта.

Алина: Ха-ха, замолчи!.. Не отвлекай. Дай мне идти рядом со своими ощущения.

Дмитрий: Прощено.

Андрей: А сейчас так хмуришься!..

Алина: Отстань, тебе говорят!.. А ты… ты меня любишь?

Андрей: Я не скажу тебе правду, потому что ты её знаешь.

Дмитрий: Говори шёпотом…

Настя: Ну и ты.

Дмитрий: Ага.

Настя: Помнишь, ты мне говорил, что сегодня скажешь о своей главной тайне.

Дмитрий: Да. Вот она!.. Я ненавижу ненавидеть. Поэтому есть только одна…очень сильная штука, которая меня тянет сейчас к церкви.

Настя: Какая?

Дмитрий: Ты её знаешь

Алина: Ладно. Сейчас подходим… Ох, мне интересно. Кто из вас разоткровенничается. Кто первый?

Андрей: Да никто.

Алина: В каком смысле?

Андврей: В церковном.

Алина: Хватит играть со мной! Можешь напрямую сказать?

Андрей: Я не буду откровенничать, потому что Клинкин ещё не закончил.

Алина: Неправда!

Андрей: А вот сейчас увидишь.

Дмитрий: Интерес. Интерес моих ощущений.

Мелюков взглядом указывал девушкам на жёлтый купол церкви, окрашенной в розовый и белый цвета. Те глядели на него с удивлением тупоумия.

Через полминуты после них подошли Клинкин с Настей, а Яськов с Искупниковой – ещё через минуту.

– О чём ворковали?– спросил Мелюков, глядя на Алину. Было почти по-ночному темно, и ему пришлось щуриться, чтобы точнее рассмотреть, с каким выражением лица на него уставилась Искупникова.

Алина растопырила правую ладонь и указательным пальцем левой руки слегка била по пальцам правой руки, коотрые чуть опускались после нежных касаний:

– Первое – о погоде, второе – о церкви, третье – о вас, четвёртое – о нас, пятое – о них.

– Хоть не до конца соврала,– сделал от неё два шага в сторону Клинкин.

Искупникова то ли улыбнулась, то ли ухмыльнулась. Она с нарочно неталантливо подделанным сладострастием прикусила нижнюю губку. Дмитрий морщился, словно предвосхищая громкую реакцию, но Алина не сказала ему не то что ни слова, Алина не сказала ни взгляда.

– Оказывается, я плохо себя знаю,– разочарованно сказал Дмитрий.

– Я просто вижу твою душу,– ответила Алина.

Их компания стояла на узком тротуаре напротив входа в храм. Редкие прохожие перебирались на противоположную сторону улицы, глядя на хмельного Мелюкова и не намереваясь наткнуться на возможные неприятности.

Чуть в стороне, между церковью и двухэтажным зданием военкомата, на коленях стояла старушка. Она ни разу не взглянула на молодых людей, что впоследствии вызовет некоторые эпатажные поступки с их стороны.

Фиолетево-синий вечер разлёгся на тротуаре. Молодёжь напряглась: Искупникова начала обнимать Мелюкова. Гордости этой девушки нужно было показать, что с прошедшего вечера ничего не поменялось, и Искупникова могла прыгать на шею кому угодно.

Алина поцеловала Мелюкова в ухо. Роль была сыграна, и Искупникова подошла к подругам.

– А всё-таки Настя изменилась. В детстве… да даже и не в детстве она была другой,– сказала она и посмотрела на Андрей, ожидая его поддержки или согласия.– Да, другая.

Яськов медленно достал из пакета бутылку шампанского, открыл, отхлебнул пару глотков и с несдерживаемой злобой сунул под мышку Мелюкову.

Настя наблюдала за этой сценой, часто моргая, словно пытаясь отогнать набегавшие слёзы. Она казалась растерянной, но сквозь эту растерянность, как и у всех красивых девушек, проглядывала лишь усилившаяся. девственная прелесть страдания. Настя приоткрыла рот, будто пытаясь что-то сказать. Её губы побледнели. Есть в несчастных людях особенная прелесть, какая-то живопись жалости.

Настя, действительно, была другой, хотя и не об этом говорила её сестра. Алина не всё знала об отношениях Андрея и своей родственницы.

По скрытым от этого романа причинам пару лет назад из настиного тщеславия начала произрастать скромность, которая впоследствии жестоко это тщеславие поглотила.

Вот о чём размышляла Настя, глядя на сестру, стоявшую возле церкви.

– Это не понимают либо тупые, либо кретины,– сказала Искупникова, продолжая предыдущую мысль.

– Она, наверное, раньше страдала сильнее, чем сейчас,– пробормотал Андрей таким тоном, словно Искупникова его вынудила вырваться откровенностью.

– Ну а ты уж и рад подскочить… Вот он! Как услышит «страдание», так вот! Прибежал! Прискакал! Тут как тут! Со своими разберись…

– Со своими я разберусь.

– Только винить никого не надо… и кричать тоже.

– Да я никого не виню. И бога за свои страдания прощаю. Но не прощаю Его за чужие страдания. Но…похоже… что я заслужил видеть, как мучаются другие.

– А я и без этого прожить могу,– как будто обиделась Алина и отвернулась.

– Да… ты и без шампанского прожить можешь, без этого яда. А что это будет за жизнь для тебя?..

– Что?– Искупникова вновь напряжённо вглядывалась в глаза Андрея.– Ах, да! Ну да… Мне надо пить, конечно!

– Чтобы грешить?– спросил Клинкин, осушив свой стаканчик и бросив его на асфальт.

– Чтобы тебя вспомнить,– со снисходительной улыбкой на лице Искупнкова премило опустила головку, как это делают, когда жалеют другого человека.

– Ты – талантливая грешница,– якобы мечтательно, подняв глаза к небу, сказал Клинкин.– А вот я… у меня… хватило таланта отказаться от этого таланта.

Мелюков, злясь, что Алина слишком долго отсутствовала вблизи его шеи, сожмал в кулаке пустой стаканчик.

– И у меня тоже,– сказал он так, как будто перебил Дмитрия, но, опасаясь это делать, дождался пока тот закончит говорить.

На Искупникову свалилось равнодушие: она слишком быстро уставала от кипевших страстей. Но ум её работал. Она взглянула на купол церкви.

– У храма всё-таки. Может, милостыню подать?– сказала она полушёпотом, чтобы это было так, словно Искупникова думала вслух на случай, если её мысль проигнорируют,– настолько она боялась оконфузится в тот вечер.

– Можно ли не помогать людям, когда мы… такие… и всё равно как-то желаем друг другу добра!– тоже вполголоса сказал Яськов.

В эту минуту по противоположному тротуару шёл тучный мужчина в дорогом костюме под руку с тоненькой, высокой красоткой, одетой в застиранное красное платье. Он, словно хвастался нервным, пьяным шагом, выпячивал живот, видимо, имея дерзость за свои деньги не только находиться рядом с молоденькой девушкой, но ещё и нравиться ей.

Парочка перешла дорогу и приближалась к церкви.

– Э, молодые!– крикнул мужчина, ещё не подойдя к стоявшим рядом Андрею и Алине.

Те обернулись.

– Ах, ты баловник, мне подражаешь,– мужчина подошёл к Яськову и, глядя на Алину, потрепал его по плечу.

– А ну пошёл отсюда, пока рога тебе не срезала,– с крайним отвращением вскрикнула Искупникова так, что мужик не по-детски испугался и чуть ли не галопом понёсся обратно на противоположный тротуар. Красотка за ним не успевала. Она только у перекрёстка смогла доскакать до своего кавалера. Такие донжуаны вечно бегут ото всего, даже от возлюбленных. Правда, они их, действительно, любят, но так же любят и покой уюта любви. А этот кавалер оказался ещё и пьяным.

Искупникова уже чувствовала, что прошлая сцена с парочкой сильно воспалит её нервы. Ей хотелось что-то непременно сделать и она выпила стаканчик шампанского.

Мелюков, держа в руке мелочь для милостыни и нарочно изображая подлеца, чтобы потом отчётливее стали видны его добродетели, сказал:

– Теперь он даже на её звонки отвечать не будет, когда ей будут нужны монеты. Гад, в общем.

– А ты не такой уж и дурак,– с робким удивлением ухмыльнулась Искупникова.

Она пошла к старушке вслед за Мелюковым. Он бросил мелочь в ладонь бабушки, а Алина нагнулась к ней и, хихикнув, не бросила ничего.

Они вернулись под смех подружек Искупниковой.

– Почему ты не подала?– спросил Клинкин.

– Чтобы ей напомнить о бедности?– выдавила из себя Алина.

– Ты дура? Она же сама просит. А то она и так не понимает.

– Значит, она слепая, если это понимает. Значит, должна прозреть. Вот он мой Бог, а не этот,– сказала она, показывая пальцем на купол.

– Теперь я понимаю, почему ты меня…– осёкся Яськов.

– Что? Ну что тебя?– закричала Алина.– Нужен больно! Чтобы я тебя…

Искупнкова задрожала, словно голая на морозе. Она кричала, а Андрей настолько растерялся, что не сознавал, о какой подоплёки противоположности слов Алины должен был догадаться:

– Не нужен! Не нужен!..

– Почему? Как?

– Как той девке тот мужик не нужен!

– Вот от того, что не нужен, он и будет счастлив!

Мелюков размашисто засмеялся и подавился, словно своим же смехом. Он кашлял и краснел.

– Бога бы побоялся!– улыбнулась Андрею Алина и взглядом указала на церковь.

– Он сам боится,– сказал Яськов.

– Чего?

– Конкурента.

– Какого?

– Как и я. Он уверен, что у него есть противоположность. Он верит в дьявола.

Клинкин громко и коротко засмеялся.

Мелюков, прекратив кашлять, смотрел то на Андрея, то на Дмитрия, явно подозревая какую-то подоплёку. Он оглянулся и снова начал на них смотреть, чтобы все наверняка увидели, что он всё видит.

Андрей стал протирать глаза то ли от какого-то неприятного нравственного ощущения, то ли от недосыпа.

– Что тебя так мучает?– спросила его Алина и, не давая опрокинуть свою уверенность в том, что его что-то мучает, кинулась к Мелюкову и начала рассказывать новую клубную байку.

Вышло так, что Искупникова больше хихикала, чем рассказывала. Её речь обрывалась в самым неожиданным образом, как это бывает, когда человек говорит об одном, а смеётся, думая о другом. Алина порой оборачивалась погядеть на Андрея.

В последний раз речь о клубных сплетнях оборвалась, когда Искупникова в нетерпениии махнула рукой на Мелюкова и повернулась к Дмитрию.

– Я понять не могу,– начала она,– этот всё мучается, что ли?

Искупникова так умоляюще смотрела на Клинкина, как она это делала, когда ждала поддержки.

– Похоже, мучается,– быстро проговорила Алина.

Она глубоко вздохнула. Теперь уже не она ждала. Теперь ждали все, кроме неё.

– Я в детстве знала одного извращенца,– улыбаясь, заговорила Алина.– Он делал из платочков парашютики для котят. Таких маленьких…кошечек… он… этот душегубец-подросточек ловил их во дворе по ночам, чтобы никто не видел. А мне… подруга рассказала. Она всё видела, ха-ха. Подруга! Так вот… Этот придурок привязывал платочки к шейкам котят, поднимался на крышу пятиэтажки и бросал котят оттуда вниз. Те разбивались на смерть. А он быстро спускался и плакал над ними. Потом хоронил их там же во дворе.

– Какая жуть,– сплюнул Мелюков.

– Ты думаешь?– как-то без издёвки усмехнулся Дмитрий.

– Ну хотя… как посмотреть… Если смотреть, как тот придурок… то ничего страшного. Для него, то есть. Хотя он и плакал. Получается, хотел плакать,– Мелюков без успеха выдавливал из души слезу и почти расплакался от того, что у него это не получилось. Он опустил голову и окончательно рухнул в грязь в глазах Искупниковой.

– Слабак,– сказал она.

– К тому же мучитель. Так мучить самого себя,– засмеялся Клинкин.– только ты можешь себя мучить сильнее, чем он.

– Ага,– кивнула Алина.– Скажи ещё, что я на мосту концерты устраивала…перед девственницами.

Она невольно смотрела то на Андрея, то на подруг в надежде на одобрение или смех.

С удовлетворённой поспешностью Яськов приблизился к Алине. Он ломал себе руки и глядел то в землю, то на Искупникову.

– Это ничего… что ты… страдаешь. Если тебе это надо, то пускай,– тихо сказал он.

– Не так надо было. Не так!– закричала Алина.– Про страдание правильно… но не так. Оно мне… Не нужно оно мне теперь. Понимаешь. Теперь! Ты всё испортил, всё. Чего ты лезешь вечно? Чего ты полез? Не лезь больше ко мне. Не лезь!


– Ладно.

Алина от ужаса и удивления вытаращила глаза.

– Как? Ну и… не лезь. Не лезь!

Только сейчас Андрей понял, что он чего-то не понял в замыслах Искупниковой. Яськов схватился за голову и, как от первого шока горя, зажмурил глаза.

Невольное несчастье некоторых страдальцев состоит в том, чтобы доставлять боль только самым близким.

Когда в переполненную маршрутку заходит полная, например, стокилограммовая женщина, она задевает телом других пассажиров не от того, что хочет доставить им неудобства или даже ударить локтем в бок, а от того, что слишком большая.

Об этом с терзавшимся от случая рока сердцем думал Андрей. Но тут была и ещё одна особенность, мысль о которой обошла Яськова. Искупникова, сознавая удивительную болезненность своей души, чувствовала, что наступил момент, когда она может излечиться. Андрею просто-напросто надо было проявить формальную настойчивость и сказать, что по каким-то причинам он не в состоянии не вклиниваться в жизнь Алины. Однако, он сказал ей: «Ладно.» Яськов не настаивал на том, чтобы Искупникова поверила в его безразличие; чувствовал, что для Алины пришла важная минута, и, не угадав намерения её души, не пожелал стеснять Искупникову участием, став нравственной жертвой, поглощающей все силы окружающих и вынуждая их невидимо страдать вынужденностью сочувствия.

Деликатное желание не мешать – избыточное, по-роковому глупое самоустранение, характерное для поседевших душой людей.

Такое Яськовское самоустранение было как раз перебором. Тут подмешалось и отсутствие твёрдого, брутального кокетства.

В отчаянии держась руками за голову после того, как сказал «Ладно», он понимал, что переборщил. Если на рану вылить чересчур много йода, он может обжечь кожу, особенно нежную.

Искупникова обожглась.

Раньше она ощущала, что Яськова слишком много в её жизни из-за того, что он от избытка души желает помочь, иногда только мешаясь. По стопам этих ощущений Алина и выдумала крики со словами «Не лезь!» Но соль в том, что она хотела именно участия Андрея в момент перед тем, как он схватился за голову.

– Ну и не лезь,– рыдая сердцем, уже без подоплёки намерений сказала Алина.

– Теперь точно не полезет,– зевнул Клинкин.

Яськов опустил руки и слабо, обречённо улыбнулся, чувствуя свою ошибку; чувствуя трагизм ситуации для него, для Алины и для него с Алиной, как единого целого; чувствуя излишнюю, неуместную, вальяжную злобу насмешки Клинкина,– улыбнулся улыбкой мудреца.

– А он ещё и лез!– сжал кулаки Мелюков.

– Нет,– махнул на нег рукой Дмитрий.– Получила? Вот и обтекай. Но прощение он заслужил.

– Простить-то можно, но понять!..– задыхаясь, вскрикнула Алина.

Зная глубину и широту души Яськова, Дмитрий только сейчас увидел, ч Искупникова Андрею ни в том, ни в другом не уступала. Разом Клинкина накрыли бешеные, как будто кипятком облитые чувства, подожжённая ненависть на весь мир. Он смотрел в чёрное, ночное небо, как в зеркало своей судьбы. Какое-то сладкое, долгожданное презрение заставило его надрывно засмеяться. Он с упоением жаждал увидеть душевную грязь людей, оказавшихся с ним рядом в то мгновение.

А в то мгновение всё сложилось, словно запрограммированно. Всего было много тогда. И страх, и ужас, и боль, и предвкушение. Небоскрёб какой-то случился.

Искупникова подумала, что Клинкин смеялся на ней и Андреем. Она от разочарования и досады ногой ударила Яськова в живот и опять влюбилась.

Андрей не шевельнулся.

Дмитрий посмотрел в глаза сначала Алины, потом – Андрея. Ему ещё сильней захотелось видеть ничтожество людей, когда они будут слушать о его ничтожествах и восхищённо радоваться им.

– Спектакль-то не закончен,– сказал он.

– Да-да! Мы помним! Давай!– задорно прищурилась Искупникова.

– Когда я был святым, я влюбился в девушку.

– Так…

– По-настоящему.

– Так…

– По-рыцарски. Только мне этого не нужно было. И ничего у нас получиться не могло, потому что полюбил я её из-за того, что ненавидел самого себя. Мне нужно было её предать! И я это сделал! Вот тогда-то я почувствовал, насколько мне тесно в этом мире, а миру тесно со мной! Я не могу просто любить. Мне от этого становится скучно. Я от этого задыхаюсь. Этот мир слишком маленький для меня, а я слишком большой для него. На меня так пристально смотрят сверху, с небес, только из-за того, что я выше, мощнее их обоих вместе взятых. Я признаю Бога, я признаю дьявола. Я принимаю Бога, я принимаю дьявола. А вот они не принимают меня, потому что… завидуют. Один завидует моей любви, нежности. Другой – моей ненависти, предательствам. Я это давно понял и с тех пор совершаю зло, чтобы мне не завидовали святые. Совершаю добро, чтобы не завидовали преступники. Я презираю вас за то, что вы слышите мою исповедь. Я смеюсь над вами. Я насмехаюсь над миром.

Когда он говорил в его взгляде было как будто что-то страдальческое, полурухнувшее, сгорбленное. Клинкин стоял ссутулившись и, словно от бессилия, опустив голову.

В его голосе хранилось нечто такое басово-трагическое, прокуренно-надломленное, размеренно-грубое, что от ощущения роковости Клинкин задрожал телом, стиснул, как перед смертельным ударом, челюсти, и на мгновение закрыл глаза. Небесам показалось, что даже Бог затрепетал.

– Да,– продолжил Клинкин,– сейчас я точно чувствую… Да, это железно. Чувствую, что я даже не постиг бога… Я его понял… опять же… Непонятно. А понял ли он меня? Постиг ли… он меня? Я его понял, но я в него не верю. Так, как раньше, не верю. Не хочу больше той семнадцатилетней скуки. Я другой скуки хочу. Похоже, есть в моём сердце что-то нечеловеческое, божественное; я думаю, царское, потому что я не падаю ни перед богом, ни перед любовью, даже перед самим собой не преклоняюсь. Но ничего… Я ему верну самого себя. И пусть подумает. Пусть мной забеременеет. Пусть заболеет. Вот тогда мы и поглядим, кто и что есть Дмитрий Клинкин.

Он закурил и продолжил, громко вдыхая табачный дым:

– А по поводу той девственницы, Алин, про которую ты сказала… Так это было уже после… после того, как пришла ко мне новая вера. Так что… Не судите строго. Там была психология. Всё для фронта, всё для победы! Бедняжка, теперь и целоваться с кем-нибудь будет бояться. А, может, из-за неё… вот теперь что со мной! Если бы тогда на мосту… я вытащил из груди своё сердце, оно бы было всё седое и морщинистое. Никому я в молодости не пожелаю пережить такую старость! В какого урода-то вырос, смак! Я… что ли в этом виноват! Вы так же, как и я, грешите, а смотрите на меня такими глазами, потому что я этого не скрываю… я чувствую, что мне гораздо уютнее, когда вся моя грязь видна, а не спрятана. Я чувствую себя лучше, когда она на моём голом теле, а не под шубами и куртками.

– А сейчас весна… тепло,– правым уголком рта пошевелил Мелюков, как будто напрягать оба уголка одновременно ему не позволяла лень.

– Как? Как? Можно ли не верить в того, кто тебя создал, когда ты такой… честный; если над тобой такая луна,– улыбнулся Андрей, глядя на небеса откуда жёлто-мутным взором смотрел на него вечный маяк ночи

Катя смотрела на Яськова. Её подбородок дрожал. Катя щурила глаза, боясь заплакать. Они стали неприлично походить на монгольские. Такие глаза,– маленькие, словно всегда сщуренные,– как будто в угоду бессмертному символизму жизни,– признак крошечной, но доброй души.

– Да… такая луна!– сказала она, хотя эта луна ей казалась самой ничтожной за всю её жизнь.

Андрей с робким удивлением взглянул на Настю. Даже он не ожидал такой наивности. Но наивность этих кать – не есть наивность. Это больная, подобострастная жажда цинизма формальности; нежажда страдать более,– самое главное – то, что сказано, а то, что существует на самом деле, можно задвинуть куда-нибудь в прошлое.

– Не верю,– крикнул Андрею Клинкину.

Мелюков подумал что-то очень кощунственное. Одни не верят в Бога, потому что презирают фантастику; другие – потому что не могут понять, как Бог может позволять страдать своим детям. Мелюков не верил в Бога по то же причине, по которой Яськов не любил Настю. Было в этом что-то от каприза.

– И я не верю,– сказал Мелюков.

– Здесь ты можешь стать со мной рядом,– повернулся к ему Дмитрий.– Но в другом… Бойся меня. Если посмотришь на мою девушку, то тебя проклянут сто девушек сразу. Подумай об этом, когда будешь пить без меня с другими девицами, не с этими. А сейчас от этих не отходи. Чем дольше ты с ними находишься рядом, тем сильнее они меня будут любить. Постой ещё полчасика.

Как и у всех противоречивых натур, у Алины были и добрые, и злые друзья.

Клинкин погладил указательным пальцем подбородок у доброй, злая сжала челюсти зависти.

– Ты такой… дерзкий…Ты мне нравишься,– тихо сказала добрая.

– Ещё рано,– ухмыльнулся Дмитрий.

– А поначалу на меня смотрела, я-то думал…– промямлил Мелюков.

– А ты не думай. Ты действуй. Пусть она думает.

Искупникова, глядя на добрую подругу, с хитрецой во взгляде сказала Андрею:

– Обскакали тебя? Не выиграл ты.

– А я и не скакал. Я никогда не выигрываю. Я никогда ни с кем не соревнуюсь, чтобы выигрывать,– с надменностью грусти сказал Яськов.

– Ох, если так резко говоришь, формулируешь, то что-то в этом есть. Что, устыдила я тебя?

– Ага, конечно. Да ешё как!

– И этот твой тон,.. как будто насмешливый. Всё! Точно устыдила! Ты теперь должен меня любить, чтобы все разуверились в том, что я тебя пристыдила. Ты должен меня любить ,ну, якобы не сердишься на меня за то, что я тебя выдала.

– Ну тебя!

– Неуч!– с прежней хитрецой сказала Алина и подошла к подругам.

В этот момент, словно боясь опоздать, Дмитрий дёрнул за руку Яськова и кивнул в сторону. Они отошли.

– Ну теперь, брат, всё!– сказал Дмитрий, улыбаясь решительно и беспощадно.

– Что?– поднял на него глаза Андрей и тут же скрыл взгляд.

– Искупникова… Теперь у тебя с ней всё! Ах, чертовка!

– А я, не чертец ли? Смотри, с каким лицом… жалким она разговаривает со своей подружкой. Эта стерва же сейчас наговорит про меня Искупнииковой. Уже наговорила. Вижу. А я ведь догадался, что она её унизит, и всё равно за тобой пошёл. Догадался, что надо будет защищать её и всё равно за тобой потащился… Ну и кто я после этого, скажи!

– Ладно… так ей и надо… А ты-то сам не особо сильно печёшься о ней. Вон… взгляд какой тихий!

– Да…Радуюсь даже… да только не тому, что ей сейчас достаётся, а справедливости. Справедливости, а неё её мучению, понимаешь?

– Да понимаю! Ты сам-то не сильно бейся головой о стену. А то и вправду полегче станет,– хрипло засмеялся Клинкин.

– Думаешь, во мне только зло? Не знаю. Мне противно как-то от самого себя и… ещё противней от того, что я не надеюсь даже, что у меня есть какие-то достоинства. Да! Я совершенно точно теперь понимаю, что заслужил видеть, как мучаются другие. Их крест – мой крест.

– Говоришь про них, а у самого в голове всё равно только она. Слушай, а, может, тебе выпить стопок шесть да и подойти к ней и сказать, что ты её любишь?

– И потом самому камень на шею и в речку? Я… нет… она же повесится, если я ей скажу, что люблю её. Ведь она и в самом деле считает себя недостойной… Ей слишком большая награда… моя любовь.

– Что есть, то есть. Верно… Это так!

– О чём ты задумываешься?..

– А! Кто?.. Я? Да… так! Ни о чём! Дурью маюсь.

Клинкин вдруг начал отходить от Андрея и спиной приближался к месту, где были все остальные.

– А в любви-то она – социал-демократочка,– улыбаясь загремел он. Даже скорее… да… Перфекционистка!

– Куда ты пошёл! Она ещё не отошла!– Яськов схватил его за шею и вернул обратно.

– Испугался, что ли?– тот всё ещё улыбался, теперь даже подмигивая.

– Я уже и не знаю, что думать и как вести. Она играет роль. И даже уже перестала замечать, что это роль, а не реальная жизнь, точнее, что её роль стала реальной жизнью. Она актрисой себя почувствовала. Чуешь?

– Да уж куда мне!

– Она просто вошла в роль. Ударила себе в голову, что её покинули и что она никому не нужна. И ей это нравится. Вот что страшно! Теперь ради этой роли она откажется даже быть с любимым. Голливуд-какой-то!..

– Ты ещё подойди и ей это скажи!

– Неа, она и так на меня злится, хотя и не всегда… даже сегодня. Пусть злится! Это хорошо.

– А что… может не злиться?– искоса спросил Дмитрий.– Что?

– Да как тебе сказать! Не так всё просто. Она если и злится, то это не значит, что злится по-настоящему. Ей нужно поиграть… позлиться. Знаешь, как мы созваниваемся? Ох, крепись! Характер, конечно! Она говорит, что позвонит в двенадцать, а сама звонит в пять минут первого. Вот она вся в этом! Вся в этих пяти минутах!

– Кстати, о времени. Во сколько завтра?

– Утром сообщу точно.

– А сейчас не знаешь?

– Да знаю.

– А-а… Вот зачем ты здесь кривляешься. – Ладно, хватит. – Придёт она?

– Она, кажется, воспряла духом,– прищуриваясь, Андрей глядел через плечо Клинкина.– Опять похихикивает…

– Значит, опять вспомнила про эту свою роль. Ох, как… она любит свой грех! Свой покалеченный грех! Свой покосившийся грех! Капризы своего греха!

– Не любит. Это ты всё нарочно говоришь.

– Любит, любит. Ты можешь моему языку не верить; не верить тому, что я говорю, но ты должен верить своим ушам… ты не можешь не верить тому, что сам слышишь. И ведь ей мало этого. До чего же девушки предсказуемы! Я бы каждой из них вставил коварство студента! Готовься, она и дальше будет тебя унижать, чтобы быть с тобой наравне!..

– Помолчи, пожалей!

– Но и это не поможет. Она не остановиться!.. Она не будет с тобой. Она перед тобой открылась. Она все свои чувства к тебе, как на ладони, перед всеми выложила. Потому и не будет она с тобой!..

– Хм,– лукаво улыбнулся Яськов.– К чему тогда этот цирк… шапито?.. Не сказать, что она врала сегодня напролом!

– Конечно… Чтобы последующие её ложные слова и поведение выглядели правдивыми… ей надо было сегодня говорить правду, хоть и порой жестокую, вся соль – в этой жестокой правде не умно ли? Ха-ха!

– Всё… так мы окончательно до истины доя с тобой доберёмся. Ты как хочешь, а я пошёл туда.

– Ну куда, куда ты, трусишка?– густо засмеялся Клинкин.

Он вернулся к остальным следом за Андреем. Странно-зеленоватым казалось лицо Алины под лучами жёлтой луны. Что-то погибшее, отболевшее, отмучившее и отмучившееся было в её взгляде.

– Пришли… два донжуана, два документа, два математика, два расчёта,– сказала Алина. Все ошарашенно, с безумными глазами посмотрели на Искупникову, как будто только она могла не опускаться до самой грязной низости и это произошло в тот момент, когда говорить пошлости значило сознательно выдать своё недовольство.

Алина горько усмехнулась. Она слишком много перечувствовала в тот вечер, и, как после прилива на берегу остаются водоросли и морские нечистоты, так и у Искупниковой на сердце после прилива страстей осели водоросли и грязь переживаний. Алина с каким-то ожесточённым равнодушием не стала скрывать эмоций.

Искпуникова. снова никак не сопротивляясь движениям души, тяжело задумалась:

« Хватит!.. Как-то сильно уж я сравнодушничала. Надо немного огорчиться! Именно что чуть-чуть! Если совсем не огорчусь, то все поймут, что случившееся сегодня – для меня трагедия. А если чуть растроюсь, то это будет полутрагедия, а это уже другое дело! Для видимого полугоря надо и радость подмешать! А хотя… Её-то сегодня было достаточно! Так расколоться на глазах у всех, тьфу!»

– О чём, Алин, так сонно задумалась?– спросил Андрей, мягко улыбаясь и не глядя на Искупникову.

– Я видела, что ты смотрел на меня. В глаза смотри,– она крикнула на Андрея так, как кричат виновные на более сильного человека, имеющего моральное право наказывать,– с чувством покорившейся гордости.– Или боишься со мной напрямую про мою сестру говорить?

– А ты ей завидуешь?– робко, подражая Искупниковой, обозлился Яськов.

Алина прикусила нижнюю губку с таким отчуждённым взглядом, словно она это сделала из-за каких-то далёких воспоминаний.

– Ладно, всё…– выступил Дмитрий.– Хватит об этих… про этот интим. К тому же вижу, что вы и сами остыли.

– Какого чёрта ты виляешь?– махнул на него рукой Андрей.– Тебе самому этого и надо было. Чёрт!.. Ты же сам себя пытаешься одурачить.

– Да как… как ты осмелился такое говорить. Самый умный?– закричал Клинкин.

Алина, о чём-то размышляя и что-то заново ощущая, глядела то на одного, то на другого. Черта страстных людей – из-за этой бешеной страстности они не угадывают страстного конфликта в компании и ведут себя до смешного равнодушно. Искупникова невиннно, медленно чесала правую щёчку.

– Так… хорошо… прости, прости!– выдохнул Яськов так, как будто просил прощения за что-то другое.

– Не прощаю,– сказал Дмитрий голосом, каким один мудрец должен говорить что-то истинное и роковое другому.

– Завтра в пять,– обратился Яськов ко всем.– Можете и вы приходить, если захотите…

– Спасибо не надо,– одновременно ответили подружки Искупнкивоой.

– Всех… жду у себя на дне рождении. На берегу… в общем… я уже всем… объявлял. Все всё знают. Всё все понимают.

Через пять минут стали расходиться по домам. Допивая последнюю бутылку шампанского, Мелюков нечаянно уронил её на асфальт. Алина вздрогнула, как будто судьба разбилась вместе с это бутылкой. Искупникова, словно на свою жизнь, смотрела на зелёные оскколки. Она и улыбалась, и качала головой.

– Алин!

– Алин чего ты!

Подружки обернулись и махали е рукой, когда все уже отошли довольно далеко, почти к светофору, а Искупникова стояла на прежнем месте у церкви.

– Я покурю,– сказала она и отвернулась.

Алина осталась одна.

Плакать ей не хотелось, хотелось не плакать. В её душе как-то мутно заиграла жажда непобедимости. Но Искупникова понимала, что она прогнулась под напором рока, оставаясь жить так, как живут после автокатастрофы искалеченные люди.

Прокручивая воспоминания об отношениях с Андреем, Алина удивлялась безумию своей души. Она любила Яськова до помешательства и, так же до помешательства без всяких иных оттенков, ненавидела. Странно и смешно Искупникова заглядывала в своё сердце. Ей казалось, что и любовь, и ненависть к Яськову сплелись в одно всеобъемлющее чувство. На минуту ей почудилось, что она его никогда не любила и не ненавидела. На минуту ей почудилась, что она не способна ни любить, ни ненавидеть.

В этой душевной пустоте она поначалу винила себя, затем – Андрея. Он её, как будто сжигал одновременно и своей нежностью, и бесстрастием. После этого на неё нашло подозрение. То ли он всё время сжигал, то ли она всё время сжигалась.

На неё, словно рухнул весь мир со всеми его проклятиями, чувствами, страстями, нежностями,– так ей было тяжело почти физически. Искупникова даже на секунду сгорбилась.

Она видела закономерное слияние событий, которые спровоцировали наступивший катарсис страстей. Чувство ласковой, осторожной, детской, затаённой тяги к Андрею и осознание того, что он её любит дикой, неумелой, извращённой любовью леденящим инеем тоски покрывали её и без того мёрзнувшее сердце.

Алина смотрела на деревья, – листья молчали под игом безветрия; смотрела на улицу, – не было ни пешеходов, ни машин; смотрела на светофор, – тот внезапно сломался,– во всём ей виделось то ли затишье, то ли омертвелость.

Скрестив на груди руки, она подошла к старушке, стоявшей на коленях перед зеркалом милостыни, и села возле неё на тротуаре.

Искупникова достала из пачки сигарету и закурила.

– Не живётся?– не смотря на Алину, спросила старушка.

– Помолчи, ба!– с родственной нежностью сказала Искупниква.

Алина в долгий затяг, по-мужски, курила и смотрела перед собой. Руки немного дрожали приятной, постстрадальческой дрожью. От какого-то неожиданного облегчения Искупниковой хотелось смеяться. Даже маячившая перед ней любовная пустота не напрягала, хотя и надменно-властно сковывала душу.

Снова воспоминания посыпались с прежней быстротой. Алина боялась, пусть даже и через плечо, оглянуться на прошлое. Она хотела отрезать его от настоящего и к её удивлению и огорчению это получилось. Впереди мелькало будущее без отпечатков ушедшего. И это будущее грязнило так же ненасытно, как если бы оно было прошедшим.

Алина посмотрела на старушку. Она поразилась той надменности, с которой та стояла на коленях. Искупникова считала её счастливым человеком. Алина внутренне улыбалась тому, с какой лёгкостью, без дрожи в теле, стояла старушка.

– Покуришь, ба?– отвернувшись от неё, Алину бросила окурок на тротуар и затушила его каблучком.

– Куда мне!

– А мне!

– Не возьму я от тебя ничего! Алина встала, погладила старушку по голове и вызвала по сотовому такси. Пока Искупникова ждала, страшная, угрюмая мысль заблудилась в её уме. Алина исподлобья взглянула на старушку. Искупникова только теперь осознала странность происходящего. Было уже очень поздно,– в такое время милостыни никогда и нигде не просят. Да и когда друзья только пришли к церкви, об этом тоже можно было подумать. К тому же в лице во взгляде старушки ощущалось что-то потустороннее, магическое,– так на своих врагов смотрят колдуньи, так и бабушка смотрела перед собой на пустую улицу. «Не сошла ли она с ума?»– подумала Алина и сама начала вглядываться в пустынность улицы. Искупнкиова вздрогнула, как будто только что вышла из бани на январский мороз.

Когда она смотрела на нешевелившиеся листья и на пустую улицу, ей казалось, что хуже уже никогда не будет. После выкуренной сигареты, находясь рядом со старушкой Искупникова была уже не убита; она была раздавлена.

Одуревшим человеком она села в подъехавшую машину.

Часть Четвёртая. Глава 1. В козьем парке

Если спуститься к Оке оттуда, где заканчивается Черкасская улица, то встретиться на пути зелёное, дышащее жизнью местечко, которое горожане привыкли называть козьим паком.

Видна река, чувствуется влажный запах водоёма, под ногами играет с ветерком сочная травка, любопытные деревья склоняют головы, чтобы посмотреть на эту кокетливую игру.

Молодые родители гуляют с детьми, молодые повесы и девушки смакуют шашлыки, запивая или вином, или коньяком.

Разве это не есть картина вечного бытия? Свежесть рядом с увяданием, радость рядом с вредительством, навинность рядом с отчаянием, добро рядом со злом.

Мангалы в двадцати метрах от детской площадки, пластиковые стаканчики в десяти метрах от резинового мячика.

Шаг в сторону – и из девственности – в разврат, шаг в сторону – и из кабака – в храм.

Есть два рода дружеских компаний: в одних собираются только те, у кого души слишком малы, чтобы страдать; в других – только те, кто страдают (в том числе и те, кто своих страданий не сознают).

Компания второго рода собралась в воскресенье в козьем парке, чтобы отпраздновать день рождения Андрея.

Товарищи встретились в три часа на берегу Оки. Клинкин помог Яськову принести мясо, салаты, овощи и выпивку.

Когда они пришли, Алина, Настя и Мелюков уже были на месте.

– Неприлично,– сказала Искупникова и подкатила к небу глаза.

Яськов и Клинкин тревожно посматривали друг на друга, словно в чём-то не были уверены.

Затем имениннику Алина подарила золотой браслет, Настя – серебряный амулет в виде маленького амура, Мелюков – бутылку «Джек Дэниелс».

У погоды тоже были, как будто, именины. Солнце светило так, что Искупниковой даже в солнечных очках приходилось щуриться. Эти майские лучи способны слепому в душу залезть. Ветерок, не найдя облаков на небе, не знал, чем заняться и неназойливо флиртовал с верхушками деревьев. По берегу разносился горячий аромат шашлыка из свинины. Соседняя компания из пяти мужчин лет сорока, видимо, начала гуляние с утра и попахивала сладким перегаром.

Алина приспустила очки и, как бы нехотя, оценивающе посмотрела на гуляк. Ухмылка тронула уголки её матово-розовых губ. Она снова подняла очки на глаза. Выглядело это пафосно и торжественно.

В её настроении и внешнем виде чувствовался умысел, быть может, невольный (да, есть и такие умыслы!) На ней было короткое голубое – под цвет глаз – платье (правда, оно странно поменяло цвет глаз Искупниковой, который на фоне этого наряда превратился из небесного в синий) с чёрными фианитами на груди, что придавало ему торжественно-трагический вид. Прийти на берег реки в туфлях на шпильке значило или распрощаться с умом, или с приличием. Щёки Искупникова раскрасила розовыми тенями, в то время, как на губах не чувствовалось даже запаха вчерашней помады.

Яськов и Мелюков были в футболках, джинсах и кроссовках, Клинкин – в футболке и шортах, Настя – в красной футболке, чёрной юбке короткой юбке и белых кроссовках, почти точно в таких, как у ребят.

Прошло полчаса после того, как встретились. Выпили по три стопки коньяка, закусили шашлыком и присели на скатерть перекурить.

– Всё-таки, в отдыхе на природе, одни удовольствия. Нет неудобств.,– выдохнул уже пришедший на праздник пьяным Мелюков.

– Ну как сказать… Вот Алине, наверное, неудобно, на шпильках,– засмеялся Клинкин, глядя на Искупникову и прикрывая этим смехом напряжение от изучения её чувств, внутренней душевной реакции.

Андрей привстал и сел вновь на место.

Алина отвернулась от Дмитрия и, сорвав травинку, положила её кончик в рот и начала его покусывать.

Дмитрий наизусть чувствовал, что надо говорить дальше, но зная, насколько молчание неприятно Андрею и Алине, продолжал с ухмылкой во взгляде наблюдать за Искупниковой,– эксклюзивный мучитель.

– Да,– как будто, не вытерпев, повернулась к нему Алина,– Неудобно. Ну и что? Так надо. Тебе-то что?

– Да мне-то как раз ничего. Может, Андрюшечка за тебя беспокоится. За твой комфорт, так сказать…

– Что ж ты хоть прёшь… на нас. Не сидится? О шпильках заговорил. Ну-ну.

– А знаешь, мне сейчас очень хочется какую-нибудь подлость совершить. Вот именно сейчас настроение такое. Подлость, да! И именно самую мелочную. У тебя… не бывает таких настроений?

В этот момент мальчишка, игравший неподалёку, угодил мячиком в голову Мелюкову. Тот, стараясь удержаться, нащупывал руками в воздухе равновесие и попал ладонью в «Оливье», даже не почувствовав этого. Майонез, горошек, колбаса, кукуруза так и остались на этой несчастной руке.

– Пойду с мужиками накачу,– сказал он и, кряхтя, встал.

Дождавшись он отойдёт к другой компании, Алина вскрикнула:

– Какую подлость?

– А какую ты хочешь?– улыбнулся Дмитрий.

– Не шути со мной. Особенно сегодня.

– Я тебе сейчас дам, в таком случае, один совет…

– Нет, ничего мне не надо давать, а то можно получить. Ты въехал?

– Въехал, въехал. А подлость в вопросе. Ты счастлива?

– Что?

– Счастлива?

– Нет.– Алина, наклонив голову, рукой опрокинула пядь волос со лба. Губки сморщились так, словно она выпила самогонку и не закусила.

Тут к ним стал приближаться Мелюков и в пяти шагах от скатерти, споткнувшись, рухнул на землю. Его джинсы разорвались. Из дырки показалось мохнатое колено, из которого уже начала плакать кровь.

– Упал,– сказал Мелюков, садясь на скатерть.

– Мы видели,– с неумелой насмешкой в голосе сказал Настя и покраснела.

– Дайте подкурить, что ли…

– От коленки подкури,– сказала Алина и снова повернулась к Дмитрию.– Ну так что? Какую подлость? Я жду. Долго мне ждать?

– Не понял вопроса, Алин,– пожал плечами Клинкин.

– Всё ты понял. Давай.

– Ну, предположим, есть люди несчастные. И они влюбляются друг в друга. Эти два несчастных человека. И это очень удивительно, потому что так влюбиться – это один случай на миллион. И вот парень нарочно не устраивает своё счастье, чтобы быть наравне с безнадёжно несчастной девушкой, вот такой, как ты. Подлость?

– С твоей стороны…

– Ну конечно, с моей стороны это подлость…

– Ха, здесь ничего нового. Везде ничего нового.

– Если бы он сказал ей, что любит её, чтобы она сделала?

Алина опустила голову и, зная, чем завершит вопрос Клинкин, заулыбалась до того, как Дмитрий закончил говорить.

– Да Дим! На свете ещё живут люди, которых даже на кусочки разорвать – это унижение.

– Как это?– вытаращил глаза Клинкин и нарочно пытался казаться оскорблённым, прикладывая к груди руки.

– А вот так,– сжав челюсти сказала Алина и выплеснула коньяк из стаканчика в лицо Клинкину.

– Дура! Что ещё можно сказать!– Он медленно и нехотя вытирал ладонью лицо.

– А ты святой. Вдруг его лицо исказилось страшной, мистической гримасой.

– Как это?– вскрикнул Дмитрий не своим, словно загробным голосом, голосом какого-то воскресшего чудища,– такой металлический звук бывает, когда два автомобиля вскользь задевают друг друга,,– такой звук, после кот рого по спинам свидетелей разбегаются холодные мурашки.– Ты? Мне? Кто тебе позволил мне такое говорить!

Клинкин схватил Алину за шею и начал душить. Искупникова, словно ждала этого, и послушно откинула голову назад, чтобы Клинкину было удобнее делать своё дело. Ласковым взглядом Алина смотрела на него. Её губы слегка соприкасались, порой на полмгновения отрываясь друг от друга.

Когда Клинкин кинулся к ней, Андрей и Мелюков испуганно вскочили. Они стали глядеть друг на друга, Секунд пять они бездействовали, после чего накинулись сзади на Дмитрия. Тот при первом же прикосновении руки Андрея отбросился от Алины и сел на скатерть, точно ему нужно было, чтобы кто-нибудь его пробудил от горячки страстей.

«Как это?» эхом, казалось, ещё долго летало над козьим парком. Было чувство, что оно раздавалось снова и снова, заставляя отдыхающих оглядываться на Клинкина, заставляя детишек забывать о резиновых мячиках, скакавших без их опеки куда-то вдаль.

– Хм,– наклонила на бок голову Алина, поправляя волосы.– Странно. Все на тебя смотрят сейчас. И заметь, не из-за твоих глаз или губ, не из-за твоего лица. Вот как один громкий шаг может перевесить все красоты.

– Можешь шутить. Я тоже шутил,– ответил Клинкин.

– А я и не шутила. Вот ты идиот. Только к чему все твои прелести, если теперь они мало кого заботят.

– А твои? Кстати, я тоже не шутил…

– В поддавки я ни с кем играть не хочу,– наклонившись к Андрею, прошептала Искупникова так, чтобы это слышали все.

За полминуты Настя со злобой, боявшейся разоблачения,– со злобой исподтишка,– дважды наливала для Мелюкова в пластиковую стопку коньяк. Он её не просил и, чувствую предельное опьянение, выпивал с опаской.

– И я этого не хочу. А что делать? У тебя другого выхода нет,– сказал Дмитрий.

Мелюков принял от Насти третью стопку и выпил. Андрей посмотрел на них с любопытством. Настя облегчённо, даже радостно, выдохнула. Она не заметила, что Яськов наблюдал за ними.

– Выход… не выход. Это не важно. Суть в том, что я этого не хочу, значит это правда. Я не обманываю ни себя, ни других. Даже именинника. Хотя он этого и заслуживает, будь он проклят,– в этот момент. Клинкин подвинулся к Андрею и сказал ему на ухо: «Опять… Видишь? Как она грех свой любит! Как она тебя любит! Опять!»– Шучу, шучу. Сегодня я, кончено, всерьёз не могу такое говорить.

У Яськова пересохло во рту. Он облизнул запёкшиеся губы. Во рту было горько. Ему показалось, что он чуть не поцарапал себе язык.

– Что он тебе сказал?– спросила его Алина.

– Он сказал страшное.

– Что?

– Что ты любишь свой грех,– ответил Андрей с тем тихим подобострастием, с которым несчастные люди говорят о суициде и самоубийцах.

– О, вот это номер! Ну спасибо!..

– Не переживай. Я превосхожу тебя…

– Ты мня превосходишь только в дебилизме. Что ты хоть так глаза выкатываешь! Как ты не можешь понять…– с горечью рокового, последнего отчаяния сказала Алина.

– Да…

– Что ты дакаешь!

– Я хотел сказать…

– Проехали.

– Дайте подкурить, что ли…– сказал и икнул Мелюков.

– Ты что?– вскричала и тут же успокоилась Алина.– Ты-то помолчи. Ты уже забыл, что уже пытался привлечь наше внимание этим манером. Ты уже просил подкурить. Ты хоть не расстраивай меня, голубчик…

Мелюков был достаточно пьян, чтобы взять эти слова на серьёзный счёт. С почти засыпавшими глазами и безумной, широкой улыбкой он глядел по сторонам, надеясь отыскать всех, кто был бы за него рад.

Мелюков попал в то состояние, в которым иные трезвые люди совершают не вполне адекватные поступки. Когда приходит момент долгожданного счастья, они, настолько предавшись наслаждению, делают то, что, якобы обнажает их полное равнодушие к этому счастью; делают то, что вопреки их собственным желаниям это самое счастье разрушает.

На беду Мелюкова он ещё и преувеличил масштаб произошедшего с ним. Мало того, что он подумал о влюблённости в него Алины; он уверовал в её влюблённость давнишнюю.

Мелюков кинулся к Насте:

– Милая. Настенька, как хорошо… Как хорошо ты мне сегодня наливаешь! Давай-ка мы с тобой… без этих… вдвоём выпьем. А?… Как тебе? Давай? А? Что это ты сегодня ко мне так… близко. Наливаешь… когда даже не прошу, милая.

– Ну… ты всегда не против выпить,– начала Настя.– Вот я и подсобила тебе. Все смотрели на Мелюкова в то время, как Настя от смущения не знала, куда повернуть голову. Глаза щурились, теперь уже не от солнца.

– А тебе и Алинка нальёт. Ведь правда, Алин?– слабо улыбнулся ей Яськов и дёрнул за руку Мелюкова так, что тот позабыл о Насте.

Его блуждавший взгляд наткнулся на закуривавшую Алину. Мелюков всхлипнул от счастья, которое, как ему казалось, посетило его впервые в жизни.

Он начал думать так, как может думать либо пьяный и эгоистичный, либо непохмелившийся и добрый человек.

«Напились они, что ли, все?– думал он.– А я? Ну и я! Всё. Всё! Моя Алинка. Моя! Алинка моя! Как я её буду обнимать! Все пьяные! Что дальше будет? Дальше будет пьянка. И дальше пьянка. Пить будут. Эх, всё что угодно может произойти дальше. Я боюсь, чёрт. Она же рвануть может куда угодно. Мало ли… Вот мы все вместе поедем в кабак. К нам из-за неё мужики какие-нибудь подсядут. Они начнут лапать её. Я буду молчать и сидеть смирно. Нарочно! Вот её ведут в туалет. Там она долго. Возращается. Берём такси и едем в гости к другим её знакомым. Там другие мужик. Вот какой-нибудь тащит её в спальню. И она там еще дольше. А я один сижу в коридоре. Держу сумочку её… Дожидаюсь. Возвращается в порваном платье. Улыбается. Выходим на улицу. Там нас эти ждут. Я её обнимаю. И тут Настька кричит: «Зачем? Зачем она тебе нужна? Они какими-то мужиками воняет.. Искупникова в слёзы. Закуривает. Я её обнимаю. Говорит, мне, чтобы я отстал. Отходит. Но я к ней. Опять обнимаю. Целую в щёчку. Только в щёчку. Так слегка. Почти даже не целую, тьфу, чтобы не прикасаться. Говорю: «Всё рано моя… всё равно люблю» Она уже от счастья плачет. Пять дней буду её в щёчку целовать. После этого вижусь с ней каждый день. Но пять дней не прикасаюсь, не пристаю. Да, ровно пять дней. Чтобы не подумала, что я её, как проститутку хочу быстро взять. И только потом… все кричат мне, что я сумасшедший. А я доволен. Ну и пусть! Сумасшедший!.. И как она мне благодарна будет! Тьфу, я пьяный! Но какой я-то чистенький окажусь. Какой хорошенький, миленький буду. А Искупникивой все девочки завидовать будут… Мол, раз он её… такую забрал, то что ж мы хуже, что ли? Да он нам вообще будет пятки целовать. И сами за это мне пятки целовать будут. А Искупиниковой-то что! Поделиться!»

Все подняли стопки. Мелюков замахал руками:

– Нет, нет, нет. Я пропущу.

– Да ему пора,– ухмыльнулась Искупникова.

– Да.– посмотрел на неё Дмитрий.

– Ну что… Я провожу,– заторопился Андрей и помог встать Мелюкову.

Они прошли через козий парк к домам, затем дворами к дороге. У мини-маркета стояло три такси.

– Ты со мной?– схватил за плечи Яськова Мелюков.

– Ну куда ж я с тобой!

– Тогда я обижусь.

– Обижайся.

– Шучу всё.

Мелюков выдохнул перегар и вскрикнул:

– Повозку!

Мелюков нервными шагами пошёл к таксистам, радостно смотря по сторонам. Он хотел сесть в три автомобиля одновременно.

– Давай уже!.. Усаживайся,– сказал Андрей.

– Друг, можно я тебя на обниму на прощание?– прикусил верхнюю губу Мелюков и, пытаясь разрыдаться, вспотел.

– Давай.

Они обнялись. Так и не расплакавшись, Мелюков махнул рукой и сел в белую «Шкоду».

Глава 2.

Тост как следствие предчувствий

Машина свернула за угол. Яськов сразу пошёл по направлению к козьему парку.

Андрей ещё утром твёрдо решил высказаться на празднике. По дороге на берег Оки он несколько раз подумал о том, правильно ли поступит. Мы всегда перед знаменательным действием обдумываем его, даже если на сто процентов уверены в том, что решение совершить это действие самое окончательное и нерушимое.

Проходя мимо ближнего к берегу дома, Яськов наткнулся, как будто его душа была чем-то ослеплена и не видела ничего перед собой, как будто он был оглушён своей слепотой, на предчувствие, которое настойчиво сверлило воображение Андрея. Жестокая игра мнительности доставляет человеку нестерпимое мучение, заставляя думать, что его отлучки только и ждали для того, чтобы обсудить какие-нибудь планы или самого этого человека. Так как день был не будничный, то и игра мнительности не по-будничному жужжала в мозгу Яськова.

За полминуты до того, как дойти до места, где сидели его друзья, Андрей заметил, что Алина с Клинкиным куда-то исчезли. Мука мнительности, победив его рассудок, превратилась в муку беззлобного отчаяния.

– Проводил?– спросила Настя, когда Андрей сел на прежнее место.

– Проводил.

– Чего он? Выкаблучивал?

– Д немного. А ты… чего одна?

– Я всегда одна.

– Нет… я про этих… Эти-то куда подевались?

– Туда… за мост пошли,– Настя протянула руку по направлению к железнодорожному мосту, за которым,– по берегу,– росли густые, высокие, с человеческий рост, тёмно-зелёные кусты.

– Давно… ушли?

– Да прямо вслед за тобой… как вы отлучились.

– Ну значит… скоро вернутся.

Яськов стал наполнять пластиковые стаканчик коньяком. Странная дрожь ползала по его телу.

– Разлил?– зевнула Настя. Тот, кого любят, прекрасно понимает, что значат такие зевки девушек.

– Да,– сказал Андрей и взглянул на мост. Под ним он увидел Искупникову с Клинкиным, пробиравшихся сквозь гущу кустов.

Настя опустила голову. Говорить ей было уже нечего.

– Заждались, дружочки?– защебетала Алина и плюхнулась возле сестры.

– Конечно, заждались. Тебя же все дожидаются. Ты же всех под каблучком держишь,– закурив, сел на скатерть Дмитрий.

– Заткнись, я тебе ещё раз сказала. Будешь выпендриваться… в другом месте.

– Тогда зачем ты меня заставляешь это делать?

– Что хочу, то и делаю. Ты как сходил, Андрюх?

– Нормально.

Настя испуганно, почти трагически глядела на Алину. Казалось, она догадывается о том, о чем догадываться было опасно.

– Ну что, друзья, давайте выпьем,– поднял стопку Андрей.– Вы за меня пили. Теперь я за вас выпью. Чтобы всё было хорошо! Выпьем за то, чтобы у вас всегда всё было в порядке.

Они чокнулись стопками и выпили.

– Да!– сказала Алина.

– Чтобы вы были счастливы!– взгляд Андрея затуманился дымкой отвлечённой мысли.– Да! А что это такое? И как вам его поймать?.. Не делать зла другим! Вот как! Вот что такое счастье! Счастье это значит не доставлять никому горя. А если вам кто-то делает больно, то… не надо злиться. Если глупит кто-то, то это не со зла, а потому что он этого понимает… не понимает, я имею в виду то, что глупит. И кошка, бывает, царапается, но это не значит, что она хочет огорчить вас. Она ведь не понимает… Вы тоже можете царапаться, но только ради Бога, любите при этом друг друга. Ведь это так просто. Прошу вас. Давайте любить. И небо нам всё простит. Господь всегда прощает и никогда не наказывает. Нет, не наказывает, Дим. Не наказывает. Чего отворачиваешься? Не умеет Он! Это до какой степени нужно не верить в Бога, чтобы верить в Его наказание! Если не веришь в Бога, то и в себя не веришь. Не надо быть, как некоторые дураки, которые не верят в Него яростнее, чем некоторые святые в Него верят. Нужно в Него верить!.. Нам это необходимо… чтобы верить в того, кто против тебя согрешил. Когда тебе выплеснули коньяк в лицо, не надо кричать, как полоумный. Надо помнить о том, что человек, который это сделал… В конце концов, он никого не убил. Нужно быть добрыми не только, когда к тебе добры. Воде нужна вода, чтобы быть водой. Если в воду подлить бензин, то разве вода останется водой? Такая вода и загореться может, потому что то, что получится после смешения, будет ближе к бензину, чем к воде… Такое уж у воды свойство… Тот, кто согрешил, становится должником. Давайте скажем ему за это спасибо! Давайте будем должниками наших должников. Они должны чувствовать свою вину. Самое страшно страдание – это отсутствие страдания за свой грех. И не нужно хныкать, когда вас облили. Ради Бога!.. Даже если вас девяносто девять раз облили, а один раз не облили, значит жизнь того стоила. А сто раз облить не могут. Хотят бы потому что мы появились на этот свет. Так что… любить! Да, любить! И не надо пугаться, что любя, чувствуете, что и ненавидите. Есть хорошая пословица о том, что… к звёздам попадёшь только через тернии. Так и к любви настоящей, а не игрушечной, можно прийти только сквозь тернии ненависти. А кто это не прошёл и говорит, что любит, тот либо врёт, либо не знает, что такое настоящая любовь. Разве собаки, когда совокуплются под забором, любят друга друга? Это инстинкт, а не любовь. Любовь вырастает только из ненависти, как ребёнок, когда появляется на свет… чтобы засмеяться, он перед этим мучается и мучает мать. Любовь, непройденная сквозь ненависть, это инстинкт, а не любовь. Так что знайте цену настоящей любви! И если кто-то вам помогает из любви, не отталкивайте этого человека. Сначала он вам протянет руку, а потом обнимет. Если обнимет, то надо простить всё и всем. Да, в таких случаях хочется прощать. А попробуйте простить тогда, когда не хочется этого делать, и узнаете самое великое из чудес света. И если обняли вас впервые, до этого дважды плюнув в лицо, то… Как можно в таком случае рвать волосы на груди и орать, что этого мало. Один раз – это уже больше, чем нужно. Когда мстите другим, то мстите прежде всего себе. Неужели думаете, что отяжелив чужую жизнь, облегчите свою? Жаль, если так. И не жаль, если склонитесь к добру. Но и тут необходимо быть внимательными. Очень осторожно!.. Не поддаваться корысти и злобе. Ни в коем случае не делать добра для того, чтобы потом иметь право делать зло и ссылаться на своё добро. Ах, я сделал добро, я же и имею право его уничтожить. Не имеешь!.. Вытащил друга из лужи, будь добр и обмыть его. И не для того, чтобы это там зачлось, а чтобы просто помочь. Зачтётся, если мы не будем хотеть, чтобы зачлось. Вытравить надо эту гниль из себя. Чтобы потом не плакаться, что черти внутри нас. Если есть черти, значит до этого были чертята. Тьма идёт туда, где нет света. Крысы бегут туда, где есть грязь. И хорошо, что бегут. В этом случае люди увидят, наконец, что у них грязно. Для начала… нужно… просто быть откровенными перед самими собой в первую очередь. Будем откровенными перед собой, станем откровенными и перед другими. Будете ли вы гладить себя по голове грязными руками? Нужно их вымыть, чтобы другие позволили гладить. Если говорить устами о любви, то и целовать нужно губами, а не словом. В том числе и руки. Ну про руки… и щёки это мы уже знаем. Говорилось. Делалось. Перестрадалось. Про щёки и руки всё по-другому. Надо о руках думать… а не о щеках. Так что… беречь других! Чтобы сберечь себя. Иначе… что за жизнь на необитаемом острове! С себя мясо начнёшь сдирать, чтобы не умереть с голоду. Некому будет помочь еду добывать. Одинокий человек – немощный человек. Одинокий человек становится злым. Но злой не всегда становится одиноким. У всех людей есть злость. В чём разница между добрыми и злыми? Добрые люди умеет подавлять свою злость и не выплёскивать её на других и на себя, а злые не умеют этого. Злые люди – самые завистливые и хитрые грешники. Бежать от них надо! Эти грешники провоцируют делать грех против них, чтобы им стать мучениками. Бежать от них надо, но не бояться! Но бояться того, что на них может рухнуть месть. Хотя бы им этого и нужно было! Здесь месть – это справедливость… Бояться злых – это трусость, бояться справедливости – это великодушие. Не в силах больше пить, они пиво пытаются закусить водкой. Когда делают полузло, думают, что злом могут покрыть это полузло. Покроют. И что получится? Кто-то должен им подать водички, когда настанет у н засуха во рту. Кто-то должен смыть с людей вонь, иначе если не смоешь, то сам же задохнёшься от неё. То, что вы сейчас услышали, опасней атомной войны. Это может погубить не только живущих сейчас на свете, но и живших до нас, и даже тех, кто ещё не родился. Но в том, что я сказал, заключается правда. Делайте выбор. Жить ли по правде? Решайте сами. Смогут ли ваши руки и щёки жить по новым, истинным правилам? Решайте сами. Что нужно делать: подставлять или целовать, думать о щёках или о руках, жалеть щёки или руки? По-моему, ясно. Захотите ли вы это делать по-новому, опять же решать вам. Я для себя решил. И делал. Это мой портрет. Таким вы меня запомните до старости. Таким вы меня увидите после неё. А до этого будете помнить этот портрет, смотря на мою фотографию.

Алина, не отвлекаясь ни на что, глядела всё это время на Андрея. Было странное чувство чего-то таинственного, мистического, зловещего. Яськов сидел спиной к солнцу. На его лице лежала густая, почти чёрная тень. Солнце его слов, как будто, пряталось под этой тенью. Алине казалось, что к концу речи, лицо Андрея становилось всё темнее и темнее. Голос его был мрачен, словно заполнен тучами. Этот контраст впечатался в душу Искупниковой самым сильным ощущением в жизни. – Да… совсем… Очень ты плохой стал, Андрюх,– встала со скатерти Алина и резко повернулась спиной к остальным. Голос её был нечистый, как будто что-то шуршало в её душе и просилось наружу.

– Ну как сказать…

– Значит, и любишь всех?

– Да. Я ненавижу ненавидеть.

– Боже… Энди… Как же ты бы любил, если бы ты был счастлив!– со скорбью сказала Алина.

– Да…– с удвоенной скорбью проговорил Яськов и опустил голову.

– А он бы щёки поставлял… а не целовал,– слегка улыбнулся Дмитрий.

– Дурака из себя не строй,– крикнула, не оборачиваясь, Искупникова.

– Так ты же хочешь, чтобы я дураком был.

– Я ничего от тебя не хочу. Не переживай.

Алина повернулась с выражением удовлетворения на лице от того, что ей удалось погасить рыдание.

Яськов осторожно посмотрел в глаза Искупниковой, затем обернулся к Насте. Он испытывал странные ощущения, чувствую близость этих девушек. Они были каким-то жестоким условием равновесия его страстей. Осознав теперь очевидность этого равновесия, он твёрдо понял, что любит и Алину, и Настю. В нём одновременно зажглась и радость, отвращение от собственного великодушия. Андрей не мог уловить, где заканчивается такое великодушие и начинается невольная страсть к нравственной проституции.

Близость и Алины, и Насти чётче вырисовывала контуры его чувств. Любя Искупникову, он страдал; любя Настю, он радовался.

Ему казалось, что если и есть что-то вечное, то это манера его отношения к сестре Алины. Существует разница между любовью страстной и любовью нежной: любовь – величина постоянная; её объём не меняется ни при каких обстоятельствах; человек купил литр водки,– он пьёт её в течении суток и почти не замечает опьянения,– нежная любовь, вечная любовь; он выпивает рюмку за рюмкой и быстро напивается,– страстная любовь, быстрая любовь, короткая любовь. Если выпить литр сразу, то сердце не выдержит.

– Да… он любит,– кивнула Настя.– Поэтому я его и люблю.

Андрей ласково потрогал её за щёчку:

– Тебе кажется, что ты меня любишь. Тебе это только кажется.

Алина встала между ними.

– Так…– сказала она.– Без нежностей телячих здесь. А то у меня могут планы поменяться. И я уйду.

– Как? Куда?– спросил Яскеов.

– Шучу, не уйду.

– Ну вот.

– Да что ты хоть… Уйду я, уйду.

Настя цокнула языком и покачала головой:

– В театр тебе. А лучше – в цирк. Клоунов смешить.

– Ах, вот ты как заговорила! Глядишь, к сорока годам и замуж выйдешь! Где ж всё это раньше было!

Андрей взял Алину за плечи:

– А это у неё и было… Это было на поверхности. Мы не видим того, что плавает на поверхности, потому что ныряем слишком глубоко, когда этого не требуется.

Настя смотрела на сестру, как статуя восторжествовавшей справедливости.

– Да,– прошептала она.– Остуди голову, Алин. Искупайся в речке.

– Мне?… В речку?. Бедные рыбки, они же отравятся!– засмеялась Искупникова.

– Рыбкам будет слишком жирно, а нам с Андрюхой – слишком сладко.– заговорил Дмитрий.– Как такое можно было говорить! До чего же ты скучная. Я даже в туалет захотел. Андрюх, пойдём в места… Одному скучно.

Он схватил за локоть Яськова и потащил за собой к берегу.

– Что теперь скажешь мне?– спросил Клинкин, когда они подошли к реке.

– О чём?

– О ней.

– Господи, ты опять о ней. Что тут сказать!.. С ума скоро сойдёт.

– Наверное. Понятно, что любит. Но делает вид, что то любит, то не любит. А ведь она может до эффекта дойти… Красавца бросить,– вот что её возбуждает. Она может Аполлона бросить ради того, чтобы похвастаться, что она самого бога бросила… Даже если ей бросать и не хотелось. Наперекор самой себе пойдёт. И в этом эффект, что вопреки своему желанию.

– Будем надеяться на лучшее.

– Наивный!..

– Я бы не бросил богиню.

– Наивный… Ты, Андрюх, если придёшь в магазин, скажешь продавцу, что померяешь ботинки дома, а деньги потом занесёшь; ты бы так сделал, потому что если бы ты был продавцом, доверился бы… Как хоть ты до своих лет дожил!

– Я верю, что она такая же, как я.

– Я ещё на тебя посмотрю… Ты сейчас представляешь себе, мечтаешь, что она будет стоять перед тобой и давать клятву в любви и предлагать руку и сердце, и говорить, что навеки твоя. А мало она тебя перед этим мучила? А ты мечтаешь. Это сейчас! Я посмотрю на тебя, когда она тебе в любви признаваться будет и просить, чтобы вы всегда были вместе. Вот тут-то гордость у тебя заорёт… Вот тут-то искушение и поднимется. Вот тебе испытание будет. Спорю на миллион, что у тебя всё в душе будет чесаться, чтобы послать Искупникову ко всем чертям. А? Ну как? Выдержишь? Согласишься быть с ней? Ответишь ей: «Да, любимая!»? или нос кверху задерёшь?

– Поживём – увидим. А пока – молчок… обеим.

Пока они беседовали, две сестры страдали от самого пошлого презрения,– презрения к родному человеку.

– Ушли…зачем-то,– кивнула в сторону реки Настя.

– Я вижу… Не слепая.

– Нервничаешь?

– Отвали…

– О ком же они говорят? И что ему Дима наговорит?.. А ведь может… так, что Андрей совсем от тебя отвернётся. Он может ему мозги загадить.

– И без тебя знаю, что ты накаляешь!..

– Остынь, остынь.

– Да… он может… Только в любом случае говорят обо мне…

Андрей и Дмитрий вернулись в крайней тревоге. Клинкин ещё и в раздражении от инертности намерений Яськова.

– До чего договорились?..– сверкнула глазами Алина.

– Договорились до того, что надо молчать,– сказал Клинкин.

– Договорились до того, что будем молчать,– взглянул на него Андрей.

– Ага… Так я и думала,– усмехнулась Алина.

Молчали минуты две, пока Искупникова от души не засмеялась.

– Как дети,– сказала она, прикрывая, как от стыда, глаза ладонью. В этот момент Андрей почувствовал себя глупейшим из людей. Ему казалось, что и все остальные недостойны даже стоять рядом с Искупнковой,– до того её последний жест был наполнен бытовой мудростью и добротой.

– Оригинальный… у тебя способ злиться,– сказал Алине Дмитрий.

– А она не злилась,– с тяжёлой грустью во взгляде посмотрел на него Яськов.

– Ты уверен?

– Уверен. Я видел предостаточно зла, чтобы понимать, что такое настоящее добро,– с прежней грустью улыбнулся Андрей.

– Лизоблюд великий.

Андрей заулыбался шире. К тому моменту, он уже был тем, кого ни одно оскорбление зацепить не способно. Гения оскорбить можно. Яськов уже не был гением страдания, он был пророком страдания.

– Да что с тобой? Ты либо тронулся умом?– начал трясти его Дмитрий.

– Нет.

– Тогда что?– дрожа от неукротимого страха неведения, спросил Клинкин.

– А то!

– Чего?

– Нет большего самоунижения, чем… унижение других.

– Вот с такой идеологией ты точно в дурку попадёшь. А мне твоё страдание не нужно.

– А если человек будет задаром получать зарплату?

– Нет моей вины, значит это мои проблемы.

– Нет… Разве не для того нам нужно сознание вины, чтобы легче переносить мучение?

– Ходишь по улице с тупорылой, счастливой улыбкой и говоришь про страдание.

– Ох, прости Дим. Пугаюсь я за нас. Очень мы с тобой сегодня разные.

Андрей смотрел на покрасневшее лицо Клинкина, но в самом Яськове нежились тихие, равнинные чувства. Он равнодушно отвернулся от Дмитрия и заметил, как на него, словно из ада в рай, смотрела Алина и сжимала маленькие, белые кулачки. По её усталому взгляду Андрей понял, что она уже почти минуту злилась.

– Я, что, тут для украшения стою?– закричала Искупникова.

– Ну что ты…– начал Андрей.

– Заткнись. Ну-ка объясни мне.. Тьфу заткнись.

По своей привычке Искупникова возненавидела его так же сильно, как за минуту до этого любила. Она начала было смеяться, подавилась воздухом, закашлялась и, окончательно потеряв берега, ни с кем не стукаюсь стаканчиком выпила пятьдесят грамм конъяка.

– Хватит быть ло̀хом. Или лохо̀м? Не знаю, как правильно. Спроси у Мелюкова. Ему виднее,– сказала она Андрею, вытирая рукой губы.

– Пойдём-ка теперь мы отойдём,– сказала ей Настя.– Ей нужно прийти в себя.

Алина с вычурным спокойствием подчинилась сестре. Девушки удалились туда, откуда недавно пришли Андрей с Дмитрием.

– Бог с ними, пусть сами разбираются. А мы с тобой…– схватил за руку Яськова Клинкин.

– Что?

– Тогда она была, как в горе.

– Сейчас…

– Сейчас не то.

– Да, сейчас это просто дурь. Заигралась. А забегалась. А тогда… Ведь чуть раньше она была равнодушной.

– И даже иногда до этого.

– Вот и закончим на этом.

– Нет. Наоборот, начнём. Ты ей хоть тогда и не говорил, что отказываешь ей, но всё-таки ты, получается, отказал. Пусть не до конца, но, всё-таки, отказал.

– Ну?

– Она потому и была равнодушной, что ты ей отказал. Если бы она бесилась, ты бы уверился, что она в тебя по уши влюблена, понимаешь меня? Потому она и вела себя так

– Мелочи это всё.

– Вот тебе и мелочи…

Девушки вернулись через три минуты, и все вновь сели на скатерть.

Глава 3. Смерть в день рождения

Cолнце катилось к горизонту, весна катилась к закату. Шёл девятый час вечера. Небо горело каким-то зловещим, жёлто-алым пламенем. Был тот поздний весенний вечер, когда уже ещё светло.

У Искупниковых звенели скандал и бокалы.

Роман, уже успокоившись, медленно ходил по прихожей. На паркете лежали осколки хрусталя.

Оксана стояла у лестницы и поправляла ворот белого шёлкового халата.

– Я тебя терплю только из-за малышей. Слышишь ты, полудурок никчёмный?

– Давай, давай!

– Меня тошнит от тебя, потому что ты стал хуже самого себя прежнего.

– Вот! Давай, давай!

Оксана подошла к мужу:

– Вот и даю! Попробуй мне запретить давать!

– Пробовал уже.

От воления у Оксаны слегка тряслась голова, отчего её длинные серебряные серёжки, как у ольхи, дрожали, словно были способны мёрзнуть. От волос пахло спелой вишней. Оксана, чувствуя этот запах, отчего-то ещё больше встревожилась и начала нервно крутить на левой руке.

– Не подходи ко мне,– сказала она.

– Сама подошла.

– Дети наверху,– она подняла левую руку. Браслет скатился ближе к локтю и, глядя на него, Роман отошел назад, словно он напоминал о чём-то страшном из прошлого.

– Я уже сто раз пожалел, что…

Вдруг он услышал шум на улице. Роман в домашних тапках выбежал во двор.

Оглушительным, писклявым голосом Алина что-то кричала Андрею. За ними стояли Дмитрий и Настя.

– Ау, сестра, в чём дело?– рявкнул Роман.

Как будто, алый закат разлёгся на шёлковых щёчках Алины. Губы побагровели. Она тяжело дышала.

– Вот этот козёл!..– взревела Алина, убирая рукой попавшие в рот несколько тоненьких волос и кивком головы откидывая пышную копну назад.

– Какой хоть козёл?– развёл руками Роман.

– Вот!.. На руках, на ногах – синяки. Смотри, что он наделал. Смотри, что он со мной сделал!

– Ну и? У него же… день рождения сегодня.

– Смотри!

– Вижу. Дальше!

– Кусты были дальше. Что дальше!

– Так быстро все в дом. Соседи смотрят. Быстро домой, а то всех здесь на колени поставлю!

Оксана слышал крики и нарочно стояла спиной к двери.

Роман загнал Андрея, Алину, Дмитрия и Настю в дом.

– Ну вот, в твоём же доме орут и ты не знаешь, что делать,– поворачиваясь, сказала Оксана.

– Заткнись,– крикнул Роман.

Оксана с тревогой бегала взглядом по телу Алины. Когда две привлекательные девушки оказываются в одном месте, даже самые разгорячённые чувства захлёбываются сознанием чего-то божественного и в то же время зловещего. Прелесть Алины была чище, яснее, небеснее. У Оксаны была не прелесть, а, скорее, изощрённая красивость. У Алины всё выглядело правильнее: алые губки, миниатюрный носик, большие глаза, длинные ресницы. В привлекательности Оксаны было что-то от лукавого, было что-то до оригинальности некрасивое: чересчур пухлые губы, глаза меньше, чем нужно для красотки, весьма мощный подбородок, под которым, когда она опускала голову, появлялся второй, очень маленький подбородок. Во взгляде – зловещая страсть развратницы,– кинутсья любимому на шею и невольно до смерти накрыть его этой страстью. В чёрных с подводкой глазах – что-то цыганское, восточное, запретное для всех, кроме царей.

– Нагулялась?– низким, грубоватым голосом спросила Алину Оксана.

– Подожди, Оксан.

Роман подошёл к жене:

– К детям иди.

– Вот как скажешь, так и сделаю. Ты в своём доме справиться не можешь. У тебя лаже щетины нет. Или щетина у тебя внутрь растёт?

– Обиделась, значит, да?

– Обижаться на тебя мне не позволяет гордость,– крикнула Оксана.

– Алин, рассказывай по порядку. Что такое?

Алина ахнула и всплеснула руками:

– Вот и про меня вспомнили. Разве этого мало сестре, которую насилуют под кустами!

– Подожди,– закричал на неё Роман.– А зачем ты?.. Ты, что, отомстить, кому-то хотела этим?

– Да какой ты тормоз! Никому не хотела!.. Ему же и хотела, тупица! Ему!

– А зачем ты в эти кусты-то чёртовы пошла?

– Да не шла я. Не хотела.

– Ну не хотела… А в кусты чёртовы эти зачем поплелась?

– Да ты обкурился, что ли? Он во всём виноват.

Алина посмотрела на Андрея.

– Это он,– сказала она.

– Ну извини, что был так груб,– робко усмехнулся Яськов.

– А за что?

– А зачем мне тебя обнадёживать? Это было бы жестоко с моей стороны,– теперь лукаво улыбнулся Яськов.– Как и то, что ты мстила.

– Потому что я люблю тебя. Люблю, но не прощаю,– вскрикнула Алина.

Все стояли в прихожей. Сверху донёсся плач ребёнка. Оксана сначала кинулась было к лестнице, потом махнула рукой и подлетела к мужу:

– Вот видишь… Что ты стоишь и лоб чешешь? Ты не видишь, что у тебя тут творится?

– Что скажешь-то Андрюх?– спросил Роман.

– Я не буду ничего объяснять,– ответил Яськов и самым нежным, ласкающим и в то же время полным страдания взглядом посмотрел на Алину.

– Жена с тобой говорит!– вскрикнула Оксана на Романа.

– Да ты-то подожди,– в тяжёлой, мучительной задумчивости опустил голову Искупников.

Оксана длинными, раскрашенными красным лаком ногтями вцепилась в свои волосы.

– Ты…– вздохнула она и показала пальцем на мужа.– Ты что это? Ты что задумал?

– Ты не волнуйся,– грубым голосом ответил Роман.

– Уж хоть до чего-нибудь бы додумался. Над тобой смеются в твоём же доме. Над твоей сестрой!

– Отстань от меня.

– Ах, ты и решиться не можешь,– Оксана коснулась пальцами губ, скрывая злую улыбку.

– Я ещё раз говорю, тебя это не касается.

– Я не знаю, как я живу с тобой, потому что с тобой и монашенка не выдержит.

Оксана и Алина пересеклись взглядами. В минуту крайнего нервного возбуждения они были особенно хороши. У одной в глазах – лазурная тревога, у другой – чёрная страстность. Девушки по-разному трепетали. Алые румяна на щёчках Алины – знак чего-то кровавого. Бежевые румяна на щёчках Оксаны – знак чего-то исключительно телесного.

Роман взглянул на обеих и снова задумался.

– Жалко, что ты не тот, кто мне нужен. Мне нужен тот, кто любил бы меня только, как проститутку,– с надрывной злобой сказала ему Оксана.

– Всё! Всё!

– Ты куда?

Роман бросился к лестнице.

– Я сейчас,– сказал он.

– Ты куда намылился?

– Как вы меня все достали! Достали! Не могу! Всё! Бегу! Чтоб вы все пропали!

Искупников кричал, поднимаясь по лестнице. Он два раза споткнулся и чуть не упал. Роман вернулся с пистолетом в руке. В гневе Искупникова было что-то детское, капризное, ворчливое.

Настя закричала от испуга. Алина с Оксаной охнули от ужаса и тут же успокоились, каждая по-своему воспринимая грозящее ненастье.

– Так вы… так ты..– сказал Роман Насте.– Ты останешься дома. И ты тоже, жёнушка.

Он оттолкнул Оксану и прошёл к двери.

– Вы втроём со мной. Сейчас будем разбираться,– сказал Искупников Андрею, Алине и Дмитрию. Он в домашних футболке, шортах и тапках вышел во двор и пошёл к своему тёмно-синему «Опелю».

Яськов, Искупникова и Клинкин побрели за ним.

– Искупаемся поедем,– крикнул им Роман.– На карьер.

Карьер – более распространённое название озера Светлая Жизнь. На одном берегу – дачные участки, на другом – песок, а за песком густые посадки деревьев; такие густые, что тем, кто в них находится, кажется, что самый настоящий дремучий, брянский лес разлёгся на окраине Орла.

Вечерние, красные лучи солнца почти не просачиваются сквозь гущу веток и не кровавят землю жгучим взглядом. Воздух чистый и какой-то одинокий. Ветра нет, птицы если и поют, то с необъяснимой осторожностью, даже трусостью. Небо буро-зелёное, как будто в нём отсвечивается густой лес.

Роман с Андреем шли впереди. В самой середине посадок Искупников споткнулся. Яськов помог ему встать, не смотря тому в глаза, словно боясь, заставить брата Алины засмущаться.

– Осторожней,– сказал Андрей. Сзади них, отстав так, чтобы можно было шептаться, шли Алина и Дмитрий.

– Будет, что-то, как думаешь?– спросила Искупникова.

– Мне это не интересно.

– А чего идёшь тогда?

– Так притащили.

– Ну-ну.

– А ты?

– А мне интересно.

– Что?

– Интересно быть зрителем. Он всё знает и ничего никому не говорит. Со стороны всё приятнее и понятнее. Острее… Круче.

– Ты с ума сходишь.

– Не схожу. Ты ведь не знаешь… Думаешь, Оксанка мне не сказала, с кем она моему братику изменяет?

– Тогда другое дело,– засмеялся Клинкин.

– Нет, дело у нас общее. Роман с Андреем остановились.

– Что такое?– спросил Искупников.

– Что ты, братик?– хихикнула Алина.

– Чего ржёте?

– Тебя вспоминали.

Роман поднял с земли камень и бросил его в ствол дерева. Тот отлетел и чуть не попал в Алину. Она вскрикнула.

– Ещё что-нибудь подобное и ты у меня по миру пойдёшь!– заревел Роман.– И ты тоже. Слышишь меня?

– Ты мне?– спросил Дмитрий.

– Тебе, тебе…

Алина посмотрела на обоих:

– Хватит с ума сходить. Мне не до этого сейчас…

Роман поднял пистолет и выстрелил в голову Андрея. Яськов упал.

– А-а! Ты что сделал! Ты что наделал!– присев на корточки и схватившись за голову закричала Алина.

Роман выдохнул, провёл ладонью по лицу и положил пистолет в карман.

– Что ты сделал!– содрогаясь от слёз, прошептала Алина.

– Всё,– сказал брат.

– Что же это произошло с нами? Что такое случилось у нас?

Искупникова вскочила и схватила Романа за шею:

– Как! Как!

– Он получил своё. Ты теперь можешь быть спокойна.

– Своё! Ты что, отупел совсем?– закричала опять она.

– Ты…

– Это не он! Не он это!

– В смысле?..

– Не он виноват. Не он должен был. Да никто не виноват. Не водил он меня в кусты. Всё пропало.

Алина рухнула на колени.

– Ты всё придумала?– заорал Роман.– Ты… ну я тебе покажу… Ты что натворила, дура! Что нагородила… Господи… Чего ты добивалась, дура?

– Я хотела…

– Молчи. Ты… идиотка… Любви тебе хотелось? Мужика тебе хотелось. Взрослая стала? Взрослой хочешь быть. Мужиков у тебя теперь много будет. Ты у меня каждый вечер будешь взрослой.

– Что?..

– С арабами. Я тебя…

– Да, да, хочу, хочу. Мне нужно это. Хочу…– Алина притянула руки к брату, как будто умоляя о чём-то.– Хочу туда. Мне надо туда. Подари мне эту боль, прошу тебя… Хочу. Мне это нужно, Ром, нужно. Ты что не видишь, что со мной сегодня произошло? Давай, давай…

Роман бесстрастными, как у трупа, глазами посмотрел на сестру.

Глава 4.

Дача

Оксана с младшим ребёнком на руках сидела на скамейке у дома. Тёплый прозрачный воздух вальяжно ласкал выбившуюся из хвостика маленькую прядь её тонких волос. Лёгкие облачка с грустью смотрели на эту, как им казалось, заскучавшую женщину. Под той косточкой, что находится под висками, лежали тени. Оксана выглядела похудевшей и усталой.

На ту часть её шеи, которая находилась под хвостиком волос, сел комар, и Оксана резким ударом ладонью убила его, встрепенувшись душой, словно этот комар напомнил ей о чём-то насущном, жужжащем.

Чем сильнее тревожилась, билась в судорогах, бесновалась её душа, тем спокойнее выглядела эта женщина. Бледное равнодушие отпечаталось на её лице. Губы плотно сомкнулись, точно Оксана не собиралась произнести ни слова за оставшуюся жизнь. Она тяжело выдохнула. Думала о Дмитрие, страдала о Романе.

Этим двум мужичинам суждено было встретиться в тот же день за городом, около деревни Малая Куликовка, где располагаются дачные участки.

Дмитрий вышел из автобуса и побрёл к железнодорожному полотну. Впереди шли бабульки с авоськами и граблями. От них пахло старческим потом и едкой, навозной, дачной пылью.

Клинкин обогнал их и, перейдя железную дорогу, двинулся в сторону маленьких, одноэтажных домиков.

Он жадно стал вдыхать запах цветов и травы. У пятого от железной дороги домика,– белого, кирпичного,– Дмитрий остановился и неопределённо улыбнулся.

Он открыл калитку и вошёл на участок. Домик стоял почти вплотную к покосившемуся забору. Справа и слева от двери глядели на грядки маленькие окошки. В одном из них,– в том, что слева,– не было стёкол.

Клинкин отворил дверь и вошёл.

Хотя на улице было по-летнему солнечно, внутри его встретили прохлада и какая-то зловещий, пропахший сыростью сумрак.

В домике было две комнатушки. В большей – низкий деревянный стол, две табуретки, мешки с прогнившей картошкой и неработавшие настенные часы. Штор не было. Зелёные обои местами подраны. На полу – грязные лужицы. Из меньшей комнаты донёсся звук, который мы слышим, когда ставим на что-то деревянное что-то стеклянное.

Дмитрий огляделся и поёжился. Он боязливо пошёл в меньшую комнату.

Там на раскладушке сидел Роман и закусывал огурцом. Перед ним на столе стояли бутылка мутной самогонки, стакан и тарелка с порезанными помидорами.

– А-а.– протянул Искупников.– Пособничек мой. Проходи. Садись. Чувствуй себя, как дома.

Дмитрий принёс из другой комнаты табуретку и сел напротив Романа.

– Как настроение?,– спросил тот.

– Пьёшь?

– Пью.

– Всё время?

– А что мне ещё делать! Убийцы тоже имеют право на отпуск.

Искупников почесал многодневную рыжую щетину. В его красных, гноившихся глазах мелькало что-то если не безумное, то крайне надрывное,– очень страстно-вызывающе он глядел на Клинкина.

Шорты и футболка на Романе были те же.

Дмитрий, словно с сочувствием отвёл взгляд от Искупникова.

– Нужно что-нибудь тебе?– спросил Клинкин.

– Нет, ничего не нужно.

Искупников говорил как-то набекрень,– медленно, то повышая, то понижая голос, причём делая это в отрыве от смысла речи. Дмитрий полминуты смотрел на него и пытался что-то понять.

– Девять дней сегодня,– сказал Клинкин.

– Знаю, знаю.

– Я всегда удивлялся… странная это дата.

– А люди, в принципе, очень странные…

– Всё равно. Снится он тебе?

– А ты про него… Знаешь, я тут подумал кое о чём. О фильме подумал.

– В каком смысле? А хотя всё равно.

– Ну о фильме. О своём фильме. Что? Сгожусь я для дурдома?

Клинкин взглядом отупевшего человека уставился на Романа и старался уловить что-то новое в его поведении, до конца не понимая, помешался ли Искупников или нет. Дмитрий провёл ладонью по лбу:

– Ничего не понимаю.

– У меня, правда, пока только наброски, так сказать…

– Что?

– Наброски, говорю,– громко сказал Роман, словно веря в то, что Дмитрий не расслышал.

– Какие хоть?

– Это фильм про лошадь.

– Ну…и что?

– Она – чемпионка. И вот однажды… прямо у финиша… падает и ломает себе ногу.

– Ну и?

– Её убивают, чтобы она не мучилась.

– Бред.

– Ты знаешь, что нет.

– Ладно… По-любому ему там лучше. А хотя всё равно.

– Да… Вот я всегда задумывался о том, что там. И вот сейчас… Знаешь… Я боюсь не того, что там ничего нет, а того, что больше его не увижу… боюсь того, что у меня не будет случая попросить прощения.

– Там разберёмся. Что сейчас-то говорить!

– Я только сейчас понимаю, как сильно мне его тогда было жалко. Тогда, когда вы приехали вечером ко мне. Все орали. А он стоял… и так жалостливо моргал… в самом деле очень жалостливо… так часто… Такие длинные ресницы у него были. Ох…

Роман схватился за грудь, махнул рукой и протёр кулаками глаза.

– Ладно…– сказал он.– Не бери в голову… А то тоже с ума сойдёшь.

– Не сойду. Знаешь. А хотя всё равно. Не знаю. Всё равно.

– Уж лучше сойти. Побыстрее уж. Когда хоть! Так легче.

Дмитрий удивился, рассмотрев в Романе другого человека, не того Искупникова, которого он знал. Прежний Искупников, хотя и был с душой в поступках, никогда не выглядел человеком до конца излившимся, до конца растраченным, расшатавшимся.

– Легче-то легче… Только нужно это?– ухмыльнулся Клинкин.

– Послушай, я хотел тебя спросить про сестру. Ты же был там в день рождения. Что там произошло? Зачем ты ходил с ней в кусты?

– Она – дура. А хотя всё равно… Она сама меня два раза туда затащила. Первый раз дурь какую-то несусветную несла. А второй начала толкаться, драться. Я, как бы, из шутки её пару раз огрел. Это дурдом какой-то был. Ерунда какая-то была. Ничего я с ней такого не делал.

– Не насиловал?

– Нет, говорю же.

– Я так и думал. Сидел тут и думал…

– Я бы тоже догадался.

– Слушай, а как ты думаешь… Она сильно его любила? Что это было? Не было ли тут романтики, цветов, букетов ароматных. Не было ли тут клубного флирта с коктейлями и прочим?..

Искупиников стал говорить мягко, сладко, точно заигрывая, и поняв, что неумелым подходом выдал свои намерения, побагровел. Он почему-то вдруг стал чесать себя по голове, заложил ногу за ногу, называл противные для своего ума вещи и получилась такая дешёвая, напрасная бижутерия.

– Всё было по-настоящему,– серьёзно ответил Дмитрий.

– По-настоящему,– с чувством раскаяния произнёс Роман.

– Да.

– А он её любил? В смысле, он мог догадаться, что она его любила?

– Он догадывался, что она его любила. Но не догадывался, насколько сильно. Там было всё не так просто. Она его била, потому что хотела заставить себя сильнее его полюбить. И поэтому ему не просто было обо всём догадаться… Я тут вспомнил передачу… «Кто хочет стать миллионером?»… Вот в чём фишка в такой передаче? Вот тебе вопрос на миллион. Сиди и думай о правильном ответе. Но в чём загвоздка? В том, что вопрос должен быть самым трудным. Ну правильно? А он не трудный. Вот в его лёгкости и есть вся трудность. Ты не можешь поверить в то, что главный вопрос такой лёгкий. Сидишь и ломаешь голову… не над самим вопросом, а над тем, может ли самый главный вопрос быть самым лёгким. Ты не веришь в то, что верить в Бога проще простого. Ну да ладно.

Теперь про сестру твою… Да, она не вешалась Андрюхе на шею… Но пойми… В вешанье на шею… Ведь это соблазн…самый развратный… Так проститутки делают… А влюблённые так не делают… Вот она и демонстративно не вешалась. В том, что не вешалась, была вся любовь.

Как и у Романа, у Дмитрия появилось что-то новое в походке говорить: Клинкин то и дело запинался, его слова выходили из души, как будто нарочно прихрамывая.

– Ты изменился,– сказал Искупников.

– Ты тоже,– улыбнулся тот.

– Cтрашно… подумать, как мы с сестрой…

– Я о другом… Я бы и сейчас не побрезговал бы… с ней. Единственно, что напрягало бы… это не отвращение, а ревность… не то, что она кого-то целует , а то, что её кто-то…

– Да, да… Понимаю.

– Ты знаешь, я стал задумываться о смерти… точнее о том, что после неё будет.

– А мне… мне как-то и в Бога не верится, и в то, что его нет. Ни во что не верится, один мрак.

Помолчали минуты две. Это молчание напоминало о чём-то кощунственном, и каждый хотел заплести разговор, но не знал о чём.

– Просто пустота,– выдохнул Роман, почёсывая щетину. Дмитрий нарочно долго смотрел на эту рыжую щетину и улыбался какой-то страшной улыбкой.

– Всё равно… Всё равно, можно было избежать… Тогда… Я тогда, когда стоял у вас в прихожей, всё думал, думал… Смотрел и думал… А может ли человек управлять Богом? Может.

– Ты про себя?

– А про кого же!

Опять помолчали.

– Хорошо, что это мы так согрешили,– сказал Искупников.

– Всё равно.

– Нет, не всё равно,– вскрикнул Роман.

– Мне всё чаще приходит в голову мысль… о том, что с Андрюхой всё так и должно было случиться… что это закономерно…

– Мне тоже так думается.

– Да… так должно было случиться… всё рано или поздно случиться.

– Да.

– Нужно только помочь… поэтично помочь…

– это как?..

– А ты, что не знаешь про такую помощь?– ласково улыбнулся Дмитрий.

– Нет.

– О-о… Все мертвецы пользовались этой помощью. Как самосудом пользовались…

– А-а… Теперь понятно. Вешаться будешь?

– Не оторопи события… Некоторые вешаются по плану, некоторые от скуки вешаются.

– Так ты от скуки хочешь?

– Не торопись. Я хочу красиво. Есть пистолет?

– Да. Есть.

– Давай.

Роман наклонился и из-под кровати достал чёрный пистолет.

– Держи,– сказал он.

– Спасибо, Ромочка.

– На здоровье.

– Это тот?

– Тот.

– Точно тот?

– Да точно, точно.

– Хорошо… спасибо…

Клинкин приподнял футболку и засунул пистолет за пояс.

– Спасибо,– с чувством повторил он.

– Ну говорить-то будешь?

– Так… тут, Ром, ещё одно. Вот ещё какая может быть причина. Не терпится узнать, что же будет после смерти. Представляешь, какое сильное может быть любопытство. Простое, пресное, банальное любопытство.

– Да уж… Фантазия!

– Ты подожди, подожди… тут не только фантазия… хотя, может быть, и сам позже поймёшь. Позже, всё позже.

Дмитрий потрогал под футболкой пистолет.

– Трясёшься?– кивнул Роман.

– Да, но не от страха.

– Понятное дело… куда уж…– энергично развёл руками Искупников.

– Да… Мне, кстати… Оксана сказала, где тебя найти.

– Ну это понятно.

– Да… Главное, не обманула.

– Ситуация сейчас такая.

– Вот русские жёны! На что тролько не пойдут ради мужей, а!..

– Ага.

– Я с ней-то пошушукаюсь немного и к пистолетику… Пошушукаюсь, пока окончательно она мне не надоест, и к пистолетику… Или завтра, или послезавтра.

– Ну давай, брат,– Роман протянул ему руку.

– Давай,– Дмитрий крепко пожал её. Он встал и вновь уселся на табуретку.

– Что такое?– спросил Искупников.

– А вот что! Про тебя-то я правду не рассказал.

– Какую ещё правду?..

– Самую прямую.

– Ну говори.

– Да… ты страдаешь.. из-за Яськова… но из-за себя-то ты не страдаешь…

– Откуда тебе знать?

– Что же, я людей, по-твоему, не знаю. Себя, по-твоему, не знаю!

– Говори.

– Так вот… ты не страдаешь из-за себя, потому что не чувствуешь себя виноватым. Не чувствуешь ты за собой греха, потому что тебе кажется, что это был вовсе не грех.

– Может, и так. И что с того? А может, и не так.

– Деликатный ты человек.

– Это почему?

– Боишься этого слова… деликатный!.. Деликатно очень ты его убил. Деликатно помог ты ему. Вот что!

– Хм.

– Вот тебе и «хм»! Это тебе не игрушки.

– А мне до сих пор кажется, что я из детства не вышел.

– Пить будешь? – Буду. – Ладно… Пойду я. Прощай.

– Давай. Может, простят.

– Пойду… всё. Пока.

– Пока.

Клинкин встал и пошёл к выходу.

Странная жалость к этому человеку поднялась в душе Романа. Искупникову казалось, что он выходил из комнатушки каким-то сутулым, потухший, старым.

Роман выпил полстакана самогонки и задумчиво почесал щетину.

– Деликатный ты человек, Роман Искупников, деликатный,– доносился с улицы смех Клинкина.

Искупников ещё задумчивее начал чесать щетину. Какой-то жёсткой, взрослой она стала ему казаться.

Он налил себе полный стакан самогонки и выпил до дна. С облегчившимся чувством презрения к самому себе он лёг на кровать и закрыл глаза. Самогонка приятно жгла желудок. Сон медленно подкрадывался к нему, но Искупников отгонял его оставшимися силами души. Роман открыл глаза. Он боялся и снов, и жизни, и смерти.

Глава 5. Мечта Алины

По маленькой, пропахшей сыростью комнате летал демон красного ада: всё,– обои, ковёр на полу, простынь на кровати, светильник на стене,– было красным. Снизу доносились пьяные крики, смех и битьё посуды. Тревожно и страшно было находиться в таком помещении.

Хотя пахло сырой вонью, визуально следов кошмара не наблюдалось. И обои неподранные, и простынь чистая, и на ковре ни пылинки.

Окно было прикрыто занавеской. Алина,– в красной, ситцевой, короткой ночной рубашке,– подошла к нему.

Она отодвинула занавеску и, взглянув на улицу, мельком проговорила:

– Ладно.

Чёрная, тяжёлая ночь Стамбула развалилась на крышах домов. Лёгкий туман окутывал её южные, горячие прелести, как шёлковое одеяло окутывает полыхающие страстью груди молодой грешницы. Город жёлтоглазыми фонарями наблюдал за этой ночью и не хотел засыпать, эхом машин и пьяных гуляк требуя пущего разврата. Жаркая, смрадная турецкая тьма ждала оргазма заканчивавшегося мая.

Искупникова с физической болью в сердце вспомнила последние дни. На крыльях мёртвого греха летали перед ней образ Андрея и роковая сцена в посадках. Страдания то сжимало ей душу, то ослабевало хватку.

Проклятие аритмии страсти до смерти не покидает людей с исковерканной мучениями психикой.

За дни провёдённые в публичном доме Искупникова не раз замечала изменение силы чувства к Яськову. Перелёт в Турцию, несколько вечеров в Стамбуле мучили её неизъяснимыми сомнения. Алина не могла понять, повлияла ли на неё смена места. Искупникова знала одно наверняка: она любила Андрея то сильно, то чуть слабее; её чувство надолго не застывало на одной и той же высоте страсти. Алина упрекала то Яськова, то себя. Она то жалела Андрея, то мысленно с ласковым укором махала на него рукой.

В нравственном мазохизме заложено что-то поэтическое, мечтательное. Люди издеваются над любимыми, отталкиваютт надвигающееся на них счастье, чтобы потом слаще было вкусить его прелесть, выдержанную временем и испытанную мучениями. Удивительное дело, но то, что второго шанса схватить своё счастье может не быть, не сознают даже самые глубокие и изощрённые умы.

При невыносимом предчувствии беды Алина не видела впереди и призрака роковой ошибки. Тени прошлых страданий гнали её в будущность, но даже под их игом она не представляла себя без Андрея. Искупникова настолько верила в мечту, что была уверена в счастье.

В деревянную дверь постучали. Искупникова с удивлением и разочарованием прикрыла окно занавеской. Постучали опять.

Алина медленно, почти с опаской открыла дверь. На пороге стоял маленький, как она сама, турок, с тонкими усами в классическом сером костюме с красным галстуком, в чёрных туфлях, с чёрными кудрявыми волосами и с покрасневшим лицом.

Они полминуты с одинаковым ошеломлением и даже боязнью смотрели друг на друга.

Турок, опасавшийся малейшего шороха, словно находился в мечети, почти на цыпочках вошёл в комнату и, ссутулившись, огляделся. Алина закрыла дверь и, не смотря на него, подошла к окну.

Искупникова задумалась. Турок перестал краснеть, как будто ему было легче от того, что она не награждала его вниманием. Алина коснулась занавески.

Турок что-то прошептал.

– А? Чего ты? Хочешь меня? Как же мне все надоели!– повернулась к нему Алина.

Он прохрипел что-то по-турецки.

– Не понимаю… не понимаю я тебя, неужели ты не видишь?

Турок что-то пробормотал и достал из кармана брюк белый платок. Он высморкался и опустил голову.

– Сопли?– спросила Алина.

В ответ прежнее невнятное бормотание.

– Ох, не понимаю,– сказала она надтреснутым голосом и с порозовевшими щёчками подошла к турку.– Да… я виновата перед тобой. Я перед людьми виновата. Но не перед Богом. Перед людьми слышишь? Перед людьми виновата, но не перед Богом.

Алина трясла его за плечи. Турок снова начала краснеть. Он громко, как бы нехотя, проговорил какие-то слова, вытаскивая их из души, точно из кошелька.

– Ну ты турок!

Они молчали две минуты.

– Знаешь, что, вали давай! Мне думать нужно!– закричала Искупникова.

Высокий лоб турка покрылся лёгкой испариной.

Алина резко показала рукой на дверь.

Турок что-то простонал, двинулся к выходу, потом к Алине, потом снова к выходу. Искупникова так и стояла с вытянутой рукой. Турок кротко взглянул на неё и вышел.

Алина кулачком ударила себя по бедру.

– Ах, ну что же всё это!

Она было захныкала, но насильно успокоилась и села на кровать, подобрав под себя ноги. Алина впервые не боялась неприятностей со стороны хозяев.. Ей стало и мрачно, и легко. Уже привычное облако мечтания охватило Искупникову своим бессмертным дыханием.

Глаза Алины заблестели. После смерти Яськова лишь одна мечта по-матерински ласкала её продрогшую душу.

Искупникова видела перед собой голубую даль и золотой трон. Она сидела на высоком стуле. Сзади неё, о чём-то шушукаясь, говорили миллионы голосов. Она с болезненной гордостью и презрением не оборачивалась. Лёгкое, прохладное, светлое облако скользнуло по её голове и встало перед ней. Алина подняла глаза. Это был Бог. Высокая, излучавшая яркий свет, облачённую в голубую мантию фигура с длинными седыми волосами и седой бородой прошлась перед Алиной села на трон.

– Здравствуй,– послышался громкий бас.

Алина молчала, опустив глаза.

– Хорошо,– вновь заговорил Бог.– Ладно… Боишься?

Алина молчала.

– Считаешь ли ты себя виновной?

Алина молчала.

– Есть ли на тебе какой-нибудь грех? Что это за грех?

Алина молчала.

– Я говорил кое с кем. Есть. В том смысле, что он считает, что есть.

Алина молчала.

– Мать вспоминаешь? Как отец?

Алина молчала.

– Твои поступки с друзьями – это особая статья. Ты зачем притащила Настю на мальчишник?

Алина молчала.

– Почему так била Яськова?

Алина молчала.

– Твои жестокие действия могли привести и к более серьёзным последствиям. Андрей мог покончить с собой.

Алина молчала.

– Жизнь твоего брата испорчена. Ты наследила даже там, где не хотела. Думать нужно было, а не чувствовать, а если чувствовать, то не так.

Алина молчала.

– Да и так чувствовать нужно было подольше.

Алина молчала.

– Ты приносила раздор в семью брата.

Алина молчала.

– Андрей очень страдал из-за того, как жестоко ты с ним обращалась. Он знал, что ты его любишь, оттого ещё сильнее страдал. Он и из-за тебя страдал. Ты же плакала по ночам. У него сердце разрывалось.

Алина молчала.

– Зачем тащила Клинкина в кусты?

Алина молчала.

– А что если Яськов любил Настю? Как ты с ним поступала?

Алина молчала. – Он любил тебя. Твоё женский жестокий флирт был для него самой истинной, высшей наградой. Если бы ты кидалась ему на шею, он бы мог заподозрить какой-то подвох, интригу. Его, как и тебя, губила мнительность.

Алина молчала.

– Те проститутки… Виноваты ли они? Вот сейчас сама… Нужно ли было толкать ту проститутку в бассейн? Правильно ли всё было?

Алина молчала.

– Хотя… Н твоём месте можно было поступить и пожёстче. Молодая ты тогда была.

Алина молчала.

– Молодая и неопытная была… Когда думала, что если ты влюбилась, то и в тебя влюбились… Не всё же сразу. Из-за проблем своей души мучила другие души.

Алина молчала.

– у Оксаны дети. Это святое. На святое подняла руку, когда говорила об их болезнях. Только я могу предсказывать и что-то угадывать.

Алина молчала.

– В итоге что получилась? Ты всех людей полюбила. Ты ради одного искреннего поцелуя готова жизнью пожертвовать. Ты плачешь от радости от одного даже не ласкового, а просто не грубого приветствия. Ты грязь готова с людей слизывать.

Алина молчала.

– Немногие ангелы небесные на твоём месте дошли бы до такого. Ты больше, чем ангел. Ты человек. Ты ещё на Земле стала человеком. Ты на Земле готова к небесной жизни. Ты – совершенство.

Алина молчала.

– Ты упрекаешь меня. Но ты в этом не виновата. Твои пороки – мои пороки. Твои плюсы – мои плюсы. За твоё добро я тебя не упрекаю. Упрекаю за пороки. А должен был бы себя упрекать. Ты не виновата.

Алина молчала.

– Что мне было делать? Если бы все были ангелами, не такими, как я, то все эти ангелы поперестреляли бы друг друга за два дня. Из зависти. Это точно бы случилось.

Алина молчала.

– Любое твоё обвинение в мой адрес будет справедливым и я не стану защищаться против твоих укоров. Они все правильные. Так мне и надо. Но так лучше.

Алина молчала.

– Я жду. Говори. Клянусь тебе, что ни одного плохого слова тебе не скажу. И не попытаюсь защищаться. Честное слово.

Алина молчала.

– Ну почему ты меня не замечаешь! Почему… ведёшь себя, как будто меня не существует? Почему ты так жестока ко мне!

Алина молчала.

– Почему? Ты что не собираешься со мной говорить… никогда?

Алина молчала.

На улице кого-то тошнило. Искупникова вскочила с кровати, подошла к окну и открыла форточку. Какой-то пьяный турецкий малый рвался красным вином на асфальт. Алина с надменным отвращением закрыла форточку.

Она вновь уселась на кровать. Соблазн воспоминаний щекотал ей душу. Алина находила особое, горько-сладкое удовольствие в воскрешении тех событий и чувств, которые были бы заживо похоронены на дне сердца любого другого человека.

Она с визжащей болью вспоминала душевное тепло Андрея, которое так и не осветило её дущу. Жестокое сожаление охватывала Искупникову. Она была так близка к этому теплу и ни разу не осмелилась к нему прикоснуться. Больше, чем не осмелилась,– не преодолела не гордость; не преодолела страх разочарования.

Боязнь разлюбить Яськова она считала своим самым позорным пороком. Был ли это страх предательства или страх новых любовных мучений? Она боялась думать об ответе на этот вопрос.

Теперь Яськов представлялся ей иконой безобидной страсти. Думая о мёртвом Андрее, Алина не испытывала таких мучений, как тогда, когда думала об Андрее живом. Если бы он явился перед ней, она бы, не раздумывая, обняла его и улыбнулась самой искренней улыбкой.

Искупникова удивлялась тому, что теперь она хотела его лишь обнять, словно большее подразумевалось, как что-то неизбежное. Её сознание сейчас не заглядывало далеко вперёд и не поджигало сладострастие.

Как человек переживший много страданий, Алина боялась всего.

Явись к ней Андрей, она бы его обняла лишь слегка. Искупникова боялась его реакции.

«Что же ты, Алина, меня так сильно обнимаешь? Раньше вообще не обнимала, а сейчас так крепко! Разве что-то имзенилось? Разве ты меня раньше вообще не любила?» Таких слов от Яськова она боялась до душевной дрожи. Но и с этой колючей боязнью Алина безмерно хотела обнять его. Лишь обнять,– без поцелуев, ласк, признаний…

Назло своим приятным ощущениям Искупникова отгоняла мысли об Андрее, она вспоминала дни, прожитые в публичном доме. В её памяти с новой остротой оживала вонь турецких мужчин, их крики, надругательства, развратные ласки, её вынужденные развратные нежности, вынужденные стоны, волосы, остававшиеся на ней после клиентов. Но эта острота была мимолётной. Искупникова начинала мучиться от похороненных чувств. Новые ощущения искажали её душу своим, словно искусственным влиянием. Когда Андрей был жив, она видела впереди ясность без будущего. Теперь она видела будущее без ясности.

Нравственная грязь неподъёмной массой наваливалась на сердце Алины. Ей казалось, что она чувствует, как от этого сердца смердит отчаянием и болью. И в такие моменты Искупниковой открывалось что-то непонятное ни одному из смертных, что-то бессмертное, что-то божественное, что-то невесомое. Тени прошлых бед, грехов, терзаний, сомнений сжигались красном пламени прозрения, которое полыхало в её комнате. В самой гуще вони, похоти турецких извращенцев, пыли, душевного ужаса, человеческих падений Алина чувствовала, что никогда не была так счастлива, как теперь, когда она находилась в этом грязном публичном доме.

Глава 6. Майские думы

Роман открыл дверцу автомобиля и кинул пистолет на сиденье. Он смачно плюнул на траву, от злости.

– Так, Клинкин, садись спереди,– сказал Искупников.

Дмитрий сел на переднее сиденье справа от руля и захлопнул дверцу.

– Хорошо,– вскрикнул Роман.– Так.. теперь ты, девица. Сзади садись… И ты, Яськов, тоже сзади…

– Да-да. Мы оба сзади сядем. Сейчас только платье поправлю и сядем,– захихикала Алина.

– Садись быстрей рядом с ним,– крикнула на неё Роман.

– Да-да, братик… Слушаюсь, сажусь. Это ты очень умно придумал.

– Вот так!

Искупников с тревогой оглянулся вокруг. Соседей поблизости не было.

– Вот так!– снова сказал он, садясь в машину.

– Хорошо, хорошо это ты придумал… Хорошо, что мы все вместе вот так в машине собрались,– сказала Алина

– Ага…

– Что «ага»? Плохо… А я вот возьму и не поеду никуда. Я выйду.

– Ты что? Страх потеряла?

– А смотри,– сказала Алина и вышла из машины.

– Ну я сейчас тебя…– сквозь зубы проговорил Роман.

– Вот это уже надоедать стало,– вскользь, словно нехотя сказал Клинкин.

Роман и Алина стояли на дороги возле машины и смотрели друг на друга.

– Не поедешь?– с угрозой в голосе спросил Искупников.

– Не скажу…

– Последний раз спрашиваю…

– Моё дело… тебе-то что?

– Говори!

– А если не поеду, то что?

– Говори!

– А, знаешь, это уж и не так плохо съездить. Давай! Поехали.

Они снова сели в машину.

Андрей напряг мышцы рук, словно приготавливаясь к чему-то.

Машина поехала. В окнах автомобиля медленно мелькали крыши частных двухэтажных домов. Жёлтые руки солнечных лучей лениво гладили их, как будто жалея или успокаивая.

«Почему Алина поехала? Почему?– начал про себя говорить Андрей.– Мне в какой-то момент показалось, что она откажется. Как же модно так копаться в себе… Грех… Грех так копаться в себе… грех.. Да… Грех… грех… Грех ей не даёт сосредоточиться… страсть ей не даёт сосредоточиться. Ей хочется покоя. Ей нужно забыть… первый грех давит… Да… теперь точно… ей обязательно нужно сделать второй грех, чтобы забыть о первом… Куда, интересно, едем?.. Ах, да!.. Он же говорил… А зачем? Ах, да!.. Что же это я!.. Стемнеет скоро…»

Они медленно ехали по Комсомольской. Вечером было много машин на дороге. Роман раздражённо барабанил пальцами по рулю. Клинкин, улыбаясь, неотрывно смотрел на него.

«Вся… Вся она, как будто, испарилась сегодня. Я тоже перед ней виноват… Он простила меня? Простила, мне кажется. Но я её не прощаю за то, что она простила. Такое нельзя прощать… мне так только тяжелее… Ведь я тоже её гордостью мучал… Надо было поцеловать её в щёчку как-нибудь… Нет… Я не должен сейчас так говорить… не должен… так я не уберегу… Надо уберечь других, чтобы уберечь себя… Из ямы нужно выкинуть тех, кто над тобой, чтобы самому вылезти…Вся в любви… Она душит её… Темнеет… Голова разболелась… Искупников ещё злится… Вот картина!.. душит … да… именно… душит… Любит… Имею ли я право любить? Допустим, да… И что? Не много ли это для меня? Хорошо достать пакетик сокровищ. А если стокилограммовый мешок? Пупок развяжется от такого мешка. Темнеет… Страшно как-то становится… и плохо, хотя, мне кажется, что это только кажется… Должно быть плохо… А, хотя, темнеет… вроде и неплохо… что темнеет.»

Солнца уже не было видно из-за крыш пятиэтажек. Красное вино заката разливалось по остывшему небу.

Яськов начал дрожать, как дрожать или от испуга, или от гнёта неведения:

«Холодно… Или мне это кажется?.. мне всё кажется… Нет…этого не может быть… Это не может быть сном… Стемнело почти… Прохлада… Какая тут любовь!.. Какой тут сон!.. Тот грех… Тот грех и этот грех… Надо это всё сгладить… Но как?.. Стемнело… Тогда… да… всё было тогда… Если бы я предложил ей встречаться, она бы засмеялась мне в лицо… Смешки, удары… подножки… Тьфу, я только теперь понимаю, что всё это значило… в полной мере… в полнейшей… стемнело… хотя не до конца, но как будто полностью стемнело… Я могу сейчас сказать Искупникову, что не трогал Алину. Он мне поверит. Но я не стану этого делать. Надо породить любовь… Не кружится ли у меня голова? Бред! Не кружится. Клинкин издевается. Ну и чёрт с ним. Недолго ему осталось, к сожалению. Он издевается… Он дьявола ненавидит сильнее, чем любит Бога… ха, он издевается… да… нет… Ему бы было скучно любить её… Мне жаль… Тот грех… мне жаль. Она чересчур сильно любит… и гордая. Конечно, ведь это так просто… Чем сильнее любовь, тем сильнее гордость… она такая сильная, что Искупникова даже этого не понимает.»

Андрей глубоко вдохнул аромат духов Алины и опустил голову:

«Очень сильно сегодня надушилась… Аж в носу щекотно… В чём суть?.. Почему в носу щекотно? Почему река выходит из берегов? Почему? За что? Ради чего? Мне кажется, когда-то берега были выше. Стемнело?.. Да, выше. Этот мир мал, для рек. Человек опередил мир. Душа задавила мир, а мир обмельчал. Надо всё поменять. Надо перевернуть жизнь кверху ногами. Сделать… Не будет темнеть…»

Машина Романа проехала автовокзал и с большей скоростью помчалась в сторону района, называемого «Ботаникой». В городском воздухе было чисто, как будто ясное весеннее небо летало по нему и заражало своей чистотой. Чёрные тени прохожих бродили по тротуарам.

«Что такое люди? Нельзя… отвечать значит говорить неправду… Нельзя… Стемнело?.. Нельзя отвечать… Стемнело? А где же грех?.. Вот! Она любит за то, за что другие ненавидят, и ненавидит за то, за что другие любят. Её изнасиловали… Да… это было изнасилование… А, может, она сама себя изнасиловала?.. Да нет… Её… она… мы… Почему проститукта? А ведь проституткой станет… Боже! Да! Почему проститутка? Не потому ли, что к ней относились как к проститутке ещё до того, как она стала проституткой? Всё это интересно… Ох, как интересно жить…»

Они вышли из машины и дворами направились к посадкам. Вокруг галдела детвора.

«Как веселятся!.. Они ведь они ещё не знают, как интересно жить. Что дальше? Кто они? Что же дальше с ними будет? Ох, как я их полюбил!.. Опять любовь. Вот Алина!.. А умею ли я страдать? Есть ли у меня для этого сердце? Ах, как жить хочется! Как же хочется домой… Её целовать надо.»

Роман заметно опережал остальных.

– Эй, милейший, не торопись! Куда нам торопиться-то!– зевая, крикнул ему Клинкин.

«Ох, Димка, спасибо! Не хочу торопиться… Дрожу… но торопиться не хочу… Вот деревья. Ух, здесь ещё темнее!.. Домой ещё сильнее хочется. Огонь… Нужно побыть на морозе, чтобы полюбить огонь и тепло… Дома уже далеко сзади… Не вижу… Но я знаю, что они уже далеко.»

Роман едва не упал и Андрей помог ему. Что-то новое зажглось в сердце Яськова.

– Она невиновна. Она чистая,– шепнул он Искупникову. Яськов тяжело выдохнул, с резкой, отчаянной радостью отдаваясь плескавшимся в его душе мыслям: «Как же он был жалок… Не в плохом смысле… а в моём смысле… Жалко… Что жаль… нет… огонь… Дом… Мне было жалко его. Но куда меня ведут? Не сам ли я иду? Да я бегу практически. Ах, как хочется жить… И тепла… Чтобы мне простить убийство, мне нужно простить подножку. Прощаю, прощаю… И больше ни за что не вспомню… И Алина… Как помочь ей? Господи, подскажи!.. Она ведь знает, знает, что ужас творит. Но она его ешё не видит. А что после меня… Мир. Реки… мир… Огонь… Искупникова в трусах… Как ей больше не делать этого? Вокруг столько голубей в мире… а смотрят только на мёртвых почему-то… Водитель не смотрит на полёт голубя… он его замечает только, когда задавит нечаянно. Он поймёт, как это ужасно угробить голубя, когда увидит его кровь и изуродованное тельце… Она поймёт. Она всё поймёт. Она не может не понять.»

Все остановились.

В ушах у Яськова звенело. Он, как будто ничего не слышал: ни разговора, ни пения птиц, ни своей души. В голове резвилась слепая, неукротимая боль.

«С ума сошёл… Только так я понял жизнь? С ума сойти!.. С ума сойти… Ой, голова кружится. Где деревья? А вот они! Такое чувство, что прошло часа три. Или мне это кажется?»

Андрей с сочувствием посмотрел на Клинкина, с сожалением на Романа, с нежной любовью на Алину.

«Какие… все одинаковые… А я разный… Правильно ли это? Хороши ли это? Ничего не понимаю… Да… Я знаю других лучше, чем самого себя…Я понял других лучше, чем самого себя…»

– Хватит с ума сходить. Мне не до этого сейчас…– сказала Алина.

«Огонь… вечер очень тихий…»

Выстрел.

Послышался крик Алины.

КОНЕЦ

Июль 2014г.– ноябрь 2015г.