# В прошедшем времени

Мария Мартенс

Молодой доктор, только что окончивший медицинский вуз, получает заманчивое предложение: поехать на один месяц врачом общей практики в сельскую больницу. В ходе собеседования выясняется, что придется отправиться в прошлое, в 1952 год. Герой соглашается, понимая, что приобретет бесценный опыт. Однако он еще не знает, что решать придется не только медицинские, но и этические и нравственные задачи. Допустимы ли личные отношения между пациентом и врачом? Могут ли чувства влиять на принятие решений? В книге есть: перенос во времени, неидеальные герои, романтическая линия, медицина прошлого века, клинические случаи и примеры трудной диагностики. Автор книги Мария Мартенс в прошлом врач – терапевт, сейчас занимается психологией.

Особая благодарность автора

Л.Ф. Палатовой – за вдохновение,

А.В. Вахабову – за советы

и медицинские коррективы,

К.В. Кряжовой ‒ за иллюстрации к книге

## 2018 год


Чай был крепким, сушки – твердыми, а диван – продавленным. За окном маячил рассвет − та его стадия, когда вдруг становится светло как днем, хотя солнца еще не видать. Было прохладно, из приоткрытого окна отчетливо дохнуло свежей листвой, перебивая запах больницы и вездесущего дезраствора.

В эти белые ночи выпускники и влюбленные гуляют по набережной, туристы жгут костры и поют песни под гитару, дачники выползают на крыльцо вдохнуть аромат цветущего жасмина. Нормальные люди спят, хулиганы дерутся, и один я, как дурак, дежурю в приемном хирургии. В пять утра мне всегда отчетливо кажется, что у меня больше нет сил. Вечером – не кажется, там просто некогда. И ночью не кажется. А вот к пяти утра, если удается перевести дух и выпить чаю, начинается та самая «темная ночь перед рассветом», когда толком не можешь ни спать, ни бодрствовать и остается просто сидеть и пить чай. Грызть сушки. Внушать себе, что так организм тоже отдыхает – когда не работает.

С вечера все было спокойно − два острых живота, непроходимость, разнообразные почечные и кишечные колики… Колики я купировал, кишечную непроходимость разрешил, один острый живот взял на стол – там оказался аппендицит, другой «подарил» гинекологам – они опознали в нем что-то свое. А ночью откуда ни возьмись поехали «скорые» – и все по нашу душу.

К пяти утра, когда в работе наметился просвет, я окончательно иссяк. Заварка. Сушка. Вторая. Больше двух я почти никогда не съедаю, но иногда, чисто из принципа, надкусываю третью – должно же и у меня быть право на удовольствия.

От чая толку – ноль. От сушек – тоже. Нервная система упорно показывает низкий уровень заряда. И как, спрашивается, доработать смену? Где взять сил?

И тут, видимо, чтобы я долго не переживал, в приемном раздается мелодичная трель − это рвется к нам очередная «скорая». Ну вот, сразу бодрости прибавилось.

Ухнули железные двери, загремела каталка. Я услышал, как медсестра Света ругается с фельдшером «скорой» и пошел разнимать, стараясь унять дергающийся глаз. Все начиналось сызнова…

Без двадцати восемь я уснул, сидя на диване, и для меня наступило завтра − в смысле, оно стало сегодня.

Без десяти восемь я начал передавать дежурство, ровно в восемь закончил, потом вышел из отделения и оказался в отпуске.

До дому мне было двадцать минут ходу пешком. Погода стояла чудесная, июнь вдруг вообразил себя настоящим летом, а не его продромальным периодом, как это обычно бывает на Урале, так что я с удовольствием (насколько это вообще возможно после дежурства) прогулялся. Можно было бы и поторопиться − день предстоял насыщенный, но, честно говоря, спешить не хотелось. Насиловать психику после бессонной ночи – дело неблагодарное. Впереди маячил отлично спланированный отпуск… Впрочем, обо всем по порядку.


Месяц назад у нас с женой состоялся неожиданный разговор. Она предложила в отпуск поехать куда-нибудь с детьми.

– Так мы ж, вроде, едем к моим, в деревню. − Я был опять с дежурства и, что называется, «плохо схватывал».

– Да, туда − само собой… Давай на юг поедем. Ребята море только на картинках видели.

– Море − это хорошо, конечно… Но мы, вроде, не планировали, где денег-то взять?

– Я посчитала уже. В Крым вполне получается, если на машине.

– На машине… И сутки простоять, ожидая парома?

– Да мост же построили через Керченский пролив! Я уже и жилье нашла. Не пять звезд, конечно, но вполне пристойно.

Тут я понял, что старое правило «не готов к разговору – перенеси» придумано не зря. Жена к разговору, похоже, готовилась неделю – узнала цены, прикинула расходы на бензин, наверняка посмотрела отзывы и списалась с кем-нибудь, а потом уже начала меня обрабатывать, причем с неплохими шансами на успех. Дети моря действительно еще не видели – это раз. Денег, похоже, хватает – это два. И в-третьих, – в нормальном отпуске мы не были лет восемь, если не считать регулярных поездок в деревню к моим родителям.

– Слушай, все ездят. Петровы только что вернулись в восторге, рассказывали. Тоже на машине. Говорят, если мы поедем – они нам весь маршрут распишут, с остановками и рекомендациями…

Мне стало все ясно, но было уже поздно. Если у моей жены в голове зажглась лампочка – проще не мешать. Да и, в конце концов, что я, сам не хочу поехать на море с семьей?

И я сдался. Не стал проверять подсчеты – с этим у нее было лучше, чем у меня. Не стал смотреть выбранное жилье. Выбирать в конечном итоге все равно будет она, ее требования куда выше моих скромных притязаний. Так что я просто сказал: «Хорошо, давай». И ушел спать, а в душе у меня зашевелилось предчувствие Настоящего Отпуска.

Одно несколько омрачало – сутки, предшествовавшие «дню икс», я дежурил. Но супруга заверила меня, что упакует себя и детей без моей помощи и даже вызвалась собрать мой чемодан − ей, видно, очень хотелось поехать. От помощи в сборе моих вещей я отказался, а в остальном − с радостью согласился.

В конце концов у нас созрел план: в день после моего дежурства мы собираемся и выезжаем из города, заезжаем к моим родителям ‒ это по дороге, часа четыре от города, − и остаемся у них ночевать. До деревни рулить будет жена, а я высплюсь. Следующим утром встаем пораньше и гоним в Крым.

Мы все рассчитали, и время вдруг стремительно полетело. Пронеслись две недели до отпуска – как пуля у виска, настал последний рабочий день, а за ним – рабочая ночь. Чем ближе к отъезду, тем быстрее, казалось, неслись часы и минуты, и вот уже я был в отпуске, оставалось только дойти до дома и окунуться в суету предстоящей поездки.

Я быстрым шагом прошел расстояние от работы до дома, пытаясь на ходу перестроиться из «боевого» режима в «отпускной-поездочный», взлетел по ступенькам на третий этаж и сунул ключ в замочную скважину.

В квартире было тихо. Спят, что ли? Да не может быть! Я переобулся, прошел в комнату, кивнул супруге, − она сосредоточенно перебирала на диване дорожную аптечку, и пошел в душ окончательно смывать с себя дежурство.

…Нет, никто не спал. Старший наследник крошил монстров, и кровавые ошметки летели во все стороны. Вспышки магического света бликовали на его невозмутимом лице, делая его похожим на индейского вождя. Я огляделся. Бардак в комнате наполовину перекочевал в раскрытую дорожную сумку, но, похоже, решил в пути передохнуть. Я покачал головой и задумчиво произнес:

– Если кто-то хочет ехать на море, он прямо сейчас выключает компьютер и заканчивает собираться. Выезжаем через час. Кто из вас соберется первым, должен будет поймать Ватсона − мы завезем его к бабушке по дороге. Время пошло.

Ни один мускул не дрогнул на его невозмутимом лице – нельзя отвлекаться, когда кругом зомби. Наконец он удовлетворенно кивнул, «сохранился» и нажал на крестик в углу экрана. Я поспешил отойти, чтобы сын не заметил, что я за ним слежу.

У младшего дела шли лучше. Вместе с матерью они уже упаковали все вещи, провизию, мультиварку, работающую от прикуривателя, аптечку пляжную и аптечку дорожную, а его собственная сумка уже стояла, застегнутая, в коридоре. Рядом с моей. Они все-таки собрали ее без меня.

Я расстегнул молнию своей сумки, порылся. Вроде бы все, что нужно. Посмотрел одежду, проверил футболки, майки – пойдет.

От себя решил добавить что-нибудь почитать, в твердокопийном варианте. Можете считать меня старомодным, но я люблю настоящие книги. Бумажная книга не вздрагивает у меня в руках, не разражается трелью и не выдает поверх текста какое-нибудь сообщение. А еще с ее помощью меня нельзя вызвать на работу. И вообще, есть в них что-то такое, чего нет в технических устройствах.

В поисках подходящего чтива я сунулся в шкаф, и тут меня накрыл ступор − обычное дело после ночи, проведенной на работе. Я завис перед полками, пробегая взглядом книжные корешки.

Ничего не хотелось. Стояли передо мной читаные-перечитаные Рекс Стаут, Конан Дойль, Стругацкие, целая полка современного криминального детектива… Не сегодня. Я выбрал Брэдбери – «Марсианские хроники», «Прощай, лето», «Вино из одуванчиков» в одном сборнике. Он стоял далеко, вторым рядом, и мне пришлось вынуть несколько книг из первого, чтобы добраться до него. В руки мне выпал Булгаков «Записки юного врача», от неожиданности я не смог его поймать, и книга с глухим стуком рухнула на пол. С реакцией у меня сегодня было не очень.

– Саш, ты что там делаешь? – раздалось из соседней комнаты.

– Книжку с собой выбираю! − как можно непринужденнее крикнул я в ответ. В этом деле я предпочитал обходиться без помощников. Книга валялась на полу, гостеприимно распахнутая. Я наклонился, пощупал переплет – вроде бы на месте. При ударе об пол из книги вылетел сложенный вчетверо тетрадный листок, совсем желтый от древности. Я не удивился − каких только тайн не хранят порой старые книги, − но листок поднял и развернул. Там было стихотворение Ахматовой, старательно переписанное от руки пером и чернилами, внизу, под ним, пара строк − обращение ко мне с приглашением к переписке, еще ниже значился почтовый адрес некой Ольги Яковлевны Зарецкой. Листок был совсем ветхий и едва не рассыпался у меня в руках. Я застыл как вкопанный. Я вспомнил, откуда он у меня…

Булгакова я бережно поставил на место. Стряхнул оцепенение, отложил воспоминания до более подходящего момента. Сложил книги в сумку, поколебавшись секунду, прибавил еще для разнообразия Стаута − авось не подерутся. И с головой окунулся в предстоящее путешествие и домашние хлопоты перед отъездом: прошелся и проверил закрытые форточки, розетки, полил цветы…

Потом жена отняла у меня лейку и настойчиво повторила просьбу ничего не делать вообще. Оказалось, что цветы она полила еще вчера, а с утра младший на всякий случай еще раз их полил – на этот раз горячей водой…

Ватсона нигде не было. Естественно, он с утра заподозрил неладное, увидев сумки и уловив общее настроение, и теперь затаился, надеясь, что его не найдут. Он, вероятно, любил бывать в деревне, но вот самому переезду всегда отчаянно сопротивлялся, и его отлов давно стал в нашей семье особой формой коллективного развлечения, где-то между квестом и сафари. Но сегодня пусть ловят сами, я пас.

Я унес к машине первую партию вещей, перебросился парой фраз с соседом, тоже на днях уезжавшим ‒ в Анапу. Потом принес вторую часть и остался ждать у машины. День обещал быть жарким, но двор еще хранил прохладу.

Несколько минут спустя явились братья, оба в свежих царапинах, но довольные. Вдвоем они тащили огромную переноску, из которой на весь двор раздавались тяжелые глухие удары и изощренный кошачий мат. Таков уж Ватсон ‒ с юных лет он не терпел над собой никакого насилия и мог дать отпор кому угодно. Право на самостоятельное передвижение стало для него единственной ценностью после того, как его кастрировали. Он набрал вес, заматерел и в любом поединке был готов дорого продать свою свободу − вот и сейчас, похоже, отделал ребят, как смог…

Но шансов у него не было. Переноску водрузили на заднее сиденье, кот затих, но продолжал мрачно глядеть на мир сквозь сетчатое окошко, явно чувствуя себя как та курица из анекдота ‒ ощипанным, но не побежденным.

Мы выехали с задержкой в полтора часа – вполне допустимая погрешность. Большую часть времени в дороге я спал ‒ не будили ни шумные разговоры про море и купания, ни вопли Ватсона, изредка испускаемые им на самых плохих участках дороги, ни радио.

Когда под колесами привычно зашуршала грунтовка и замелькали знакомые березки-елочки, я вдруг проснулся и завертел головой. Почти приехали. Дорога здесь была неважная, и всегда приходилось сбрасывать скорость и ползти десять километров в час. Медленная езда располагала к непринужденной беседе.

– Расскажи еще раз, куда едем-то?

– Алупка, это от Ялты семнадцать километров. Дом в частном секторе. Сдавать нам его будет некая Стрижова Ольга Яковлевна. Судя по разговору, она примерно наша ровесница. Мы созвонимся с ней, когда приедем, и она даст нам ключи. Больше пока рассказывать нечего. На картинках – очень круто. И море видно, и горы… Ой, ты чего?

Я поперхнулся и закашлялся, замахал руками – мол, все в порядке. Ольга Яковлевна, значит… Ну, пусть будет еще одна Ольга Яковлевна, что тут такого, в самом деле.

А тем временем мы приехали. Отворились ворота, разбежались в стороны перепуганные курицы, залаяла собака. Выпорхнула мама, обняла нас всех по очереди и потащила к столу. Отец уже топил баню. В доме мы осторожно выпустили Ватсона, и он немедленно смылся в подвал, где пахло мышами и свободой.

Остаток дня прошел как в тумане. Застолье, баня, опять застолье… Разговоры о том, что крышу пора ремонтировать, что мальчики выросли за зиму – не узнать, что редко приезжаем, а других помощников нет, а работать в саду все трудней.

Эта история повторялась каждый год, с незначительными вариациями. Заканчивалась она всегда нашим обещанием поучаствовать в ремонте, веселой стройкой на весь отпуск и, по завершению, − сожалением, что недолго пробыли и не успели отдохнуть.

Наконец, пообещав на обратном пути заехать и задержаться, насколько хватит отпуска, чтобы помочь везде и всюду, я уполз спать пораньше − меня начало «срубать» еще за столом. Увидев расстеленную кровать, я был готов прослезиться от счастья и рухнул в нее как подкошенный.

Следующим утром мы собрались в дорогу. Выспался я отлично, и вполне был готов рулить. Мама успела напечь шанег и уговаривала нас взять их с собой побольше − «дорога-то дальняя».

Наконец мы попрощались, еще раз пообещали вернуться до конца отпуска и тронулись в путь.


В окнах машины замелькали поля и деревни, потом мы выехали на федеральную трассу. Ребята спали, жена смотрела в окошко, готовая сменить меня, как только я устану – такой был уговор. От нечего делать, я решил выяснить у нее хоть какие-нибудь подробности:

– А чего, интересно, эта Ольга Яковлевна сама в своем доме не живет?

– А она, не поверишь, вообще в Крыму не живет, ‒ ответила супруга. – Дом ей достался в наследство, она приехала его оформлять и сразу же решила сдать – сезон же. Живет она в Москве, а предки ее, будешь смеяться, вообще из наших краев, да и сама она тоже. Ольга эта, помню, еще удивилась, когда узнала, откуда мы едем. Сказала, вроде как бабушка ее ‒ наша землячка. В свое время эта бабушка перебралась в Крым, и теперь у них там недвижимость. Кстати Ольгу даже назвали в честь бабушки.

Моя жена разговорит любого, что вы хотите – участковый невролог. Я совершенно не удивился, что посторонний человек по телефону сразу же рассказал ей историю своей семьи, такое бывало не раз. Удивительным во всем этом было другое ‒ такое количество совпадений я просто не мог считать случайностью.

Но чтобы все подробно объяснить, мне придется сделать отступление и рассказать невероятную историю, которая произошла со мной в далеком июне две тысячи пятого года, когда я только окончил медицинский институт. Рассказывать об этом раньше я не имел права, а теперь, когда уже стало можно, история начала забываться. Все это время она удобно лежала на самом дне моей памяти, и я ни за что бы не стал тревожить прошлое, если бы не череда совпадений, которые заставили меня вспомнить о ней. Означает ли это, что история еще не окончена?

Теперь, по прошествии стольких лет, я совершенно убежден, что случайностей не бывает и события прошлого, настоящего и будущего связаны между собой гораздо сложнее, чем можно себе вообразить. Не менее сложным образом связаны между собой и люди. Будучи не в силах понять природу этих связей, мы можем только наблюдать, как ежедневно они проявляют себя в жизни. Мне просто посчастливилось увидеть немного больше остальных.

Впрочем, если вы не верите в такую взаимообусловленность, то можете смело считать мой рассказ научной фантастикой. По сути, он таков и есть, все события, учреждения и персонажи являются вымыслом, а любое их сходство с реальными следует считать простым совпадением. Я нарочно изменил, переврал и сделал неузнаваемыми все обстоятельства и детали, чтобы никаким образом не нарушить ни конфиденциальность, ни порядок вещей. Единственное, что осталось без изменения, – это удивительный механизм Времени, который сводит вместе несочетаемые при других условиях переменные, – то есть нас, людей, причудливо сплетая наши биографии между собой. Для чего? Вероятно, чтобы сделать их ярче и интереснее. Другого ответа я так и не нашел. Итак…

## 2005 год

Я проснулся около одиннадцати и сразу вспомнил, что вчера от меня ушла Анька. Ушла, как всегда, навсегда, хлопнув дверью и на весь блок прокричав гневную тираду, в которой мне давалась крайне нелестная характеристика и доходчиво объяснялось, почему лицам женского пола не стоит иметь со мной дело. Теперь весь блок знает, что мы вчера поругались, причем виноватым считают, конечно, меня. «Вот скотина», ‒ устало подумал я и начал вставать. Пытаясь попасть ногой в тапок, я обнаружил, что он только один. В поисках второго я обшарил комнату, то и дело натыкаясь на препятствия в виде опрокинутых стульев, и, наконец, нашел его – под тумбочкой, в мохнатой пыли, да еще с круглой прожженной дырой сверху. Наверняка это сделала Анька. В отместку за что-нибудь. С ней это бывает.

«Нет, какая все-таки зараза», − снова подумал я и собрался умываться. И тут только увидел, какой в комнате бардак. Дрались мы, что ли? Да нет, не может быть…

Два стула валялись кувырком, маленький столик был поставлен вверх тормашками и, что меня взбесило больше всего, кто-то опрокинул пепельницу и разбросал по всей комнате окурки.

Мои сожители – два студента третьего и четвертого курса ‒ неделю назад отбыли домой на каникулы. Остался я один в комнате, чем мы с Анькой и пользовались до вчерашнего дня к полному удовольствию обоих. Какого черта ей еще нужно было?

Мозг не выдержал этих воспоминаний. Я покачал головой и тут только понял, какая она у меня тяжелая. Из глаз посыпались искры, в ушах зашумело, а в висок словно кто-то воткнул иглу. Хотелось пить. Сколько мы вчера выпили? Помню, что пришел своими ногами, Анька вроде тоже не шаталась. Видимо, ей просто нельзя пить. Сразу тянет на скандалы.

Умываться я все-таки пошел. Нельзя так жить, неумытому. Увидел Анькины тапки у входа, зубную щетку в стакане, какую-то женскую ерунду для умывания ‒ плюнул только и ничего не сказал. Что за человек, даже уйти нормально не может, половину вещей оставила. «Вот придешь, − мстительно думал я, − вот придешь, а я съеду. И вещи твои забытые на помойку выкину. Научишься у меня уходить по-человечески»! Только я это твердил, конечно, просто так, от злости. Никуда я сам съехать не мог, наоборот, я правдами и неправдами выбил себе место в общаге на время интернатуры, и Анька об этом знала. И пользовалась, гадина! Замок поменяю, решил я. И сразу успокоился.

Умылся я с удовольствием. Хотел еще побриться, но решил не рисковать − сильно тряслись руки. Стоит мне появиться на кухне с порезами на физиономии, и все тут же решат, что мы вчера друг на друга с ножами бросались. «Не дождетесь», ‒ решил я, придал лицу максимально возможную интеллигентность и прошлепал на кухню, ожидая расспросов и упреков.

На кухне уже успели надымить, кипел закопченный чайник, а девчонки сидели в кружок и шушукались. Я прислушался и понял, что спасен. Обсуждалась очередная Алькина беременность. Алевтина была своего рода достопримечательностью нашего блока. Нет, она была не так, чтобы легкого поведения, просто каждый встреченный ею мужчина был Тем Самым. А народу у нас тут ходит много. Она верила каждому и никак не могла усвоить, откуда берутся дети. Вначале я ее жалел, потом надоело. Мы с ней сохраняли дружеские соседские отношения, как-то она занимала у меня деньги (уж не знаю, на что). Короче, я зашел, сказал «всем привет» и поставил еще один чайник. На меня никак не отреагировали.

– Может, родить, все-таки, а, девочки? – задумчиво произнесла Алька, томно затянулась и красиво выпустила дым вверх. Под потолком уже висели сизые слои, которые колыхались от малейшего движения.

– Ты что, тебе же еще четыре года учиться! На что ты будешь жить с ребенком? И вообще, ты думаешь, он на тебе женится?

– Ну, жениться − это сейчас необязательно…, − неуверенно произнесла Алька. – Ой, Саша, доброе утро.

Алька ко мне тоже нормально относилась. Во-первых, я к ее беременностям отношения не имел, да и вообще она была не в моем вкусе. Во-вторых, я ее никогда не воспитывал. Может, я и сейчас не полез бы в занозу, но Оля, та самая, что уговаривала Альку пойти на очередной аборт, вдруг развернулась ко мне и с нажимом вопросила:

– Вот о чем вы, мужики, вообще думаете, когда нас, женщин, используете? О себе любимых?! А что от этого дети бывают, вас, выходит, не касается?!

Я не был готов с утра к такому наезду. В другой день я, наверное, спокойно объяснил бы ей, что обобщать всех глупо, что контрацепция – вопрос личной культуры и интеллектуального развития как мужчины, так и женщины. Что в наше время, наконец, существуют способы профилактики нежелательной беременности, которые женщина может реализовать сама, без ведома партнера…

Но сегодня я совершенно не был расположен к санитарно-просветительной работе. Болела голова, хотелось пить, в ушах шумел поезд, поэтому я вдохнул поглубже и выдавил: «Я вообще никого не использую, это меня все используют кругом! Ты бы, Ольга, не лезла в чужую жизнь, в своей разберись сначала! А тебе, Алька, пора уже предохраняться научиться, раз в людях не разбираешься. Позор, не мединститут, а рабочая общага швейной фабрики…».

На полноценную кухонную перепалку сил у меня не было. Я снял с огня чайник и стал отступать. Аля беззвучно ревела в ладошку, женсовет успокаивал ее, возмущенно глядя на меня. Оля, пылая праведным гневом, встала и провозгласила: «Ты вали вообще, Саня, к себе. Не умеешь нормально разговаривать, нечего к людям соваться!». Я только покачал головой (в ней опять ухнуло) и ушел. А вслед неслось: «Это он, девочки, на нас зло срывает. Его вчера Анька бросила. Так ему и надо. И вообще так и надо с ними…»

Я вернулся в комнату взбешенным. Чтобы восстановить утраченное душевное равновесие, позавтракал таблеткой анальгина, запил ее кипятком со сгущенкой (чай кончился вчера, Анька собиралась его сегодня купить) и принялся прибираться. Перевернул стулья, стол, собрал окурки веником. Решил для себя, что на дур обижаться глупо и я не стану из-за них портить себе настроение. В общем, привел себя и комнату в относительный порядок.

Сегодня меня ждало очень важное дело, ради которого я шесть лет занимался самыми нелепыми и странными вещами, жил в постоянном стрессе, недосыпал и недоедал – надо было сходить в деканат и получить диплом. На выпускном нам очень мудро их выдавать не стали – несколько лет назад кто-то в процессе празднования окончания института документ потерял. Замучился потом, бедняга, с восстановлением и всю учебную часть замучил. Вот нам и решили выдавать в индивидуальном порядке.

Я оделся, причесал, что росло на голове, выудил паспорт из-за «Справочника врача скорой помощи» и окунулся в свой первый день в новом статусе – человека с высшим медицинским образованием.

На улице было прохладно, но вполне приемлемо для нашего лета – около 20 градусов. Стало легче, голову отпустило. По дороге в деканат встретилось мне много знакомых с нашего выпуска. Это такой закон: когда что-нибудь закончишь, первые две недели после выпускного всех постоянно встречаешь на улице. Я еще в школе заметил.

Звали обмывать диплом ‒ не пошел. Устал я отмечать, да и как-то настроения сегодня не было. Хотел еще забежать в отдел интернатуры, посмотреть, в каких я списках. Я в хирургию заявление писал, надо узнать, куда меня определили, и принять меры, если в «шестерку» – база так себе, и ездить далеко.

Пришел, отстоял огромную очередь ‒ опять сплошь знакомые лица. Вот диплом мне и выдали. Вот и закончил Саня институт. Куда же теперь? Впереди месяц отдыха. Планов никаких у меня не было. То есть, вернее, еще вчера были. Но Анька ушла, бежать за ней не хотелось, и, откровенно говоря, было уже как-то все равно, вернется она или нет. Устал я от скандалов.

Вообще, жизнь – очень странная штука. Когда-то мне казалось, что если удастся получить этот диплом, я буду самым счастливым человеком в мире. Теперь диплом у меня есть, а вот счастья что-то не прибавилось…

Я обнаружил, что стою перед бывшим расписанием шестого курса, а ныне доской объявлений для выпускников, и тупо разглядываю приклеенные листочки. Для меня это нехарактерно – я вообще никогда не читаю объявлений, любую новость в общаге довольно быстро узнаешь по сарафанному радио. Но после вечерних возлияний нервная система страшно тормозила, и ей требовался периодический отдых. Так, я сообразил, что уже минут пять читаю объявление: «Требуется врач общего профиля в сельскую больницу на один месяц. Выпускник лечебного факультета, можно без интернатуры. Жилье предоставляется. Оплата достойная. Заинтересовавшихся просьба обращаться по телефону…».

Листок в клеточку, исписанный синей пастой до самых отрывных талончиков, на которых указан номер. Такие объявления можно иногда увидеть на столбах, но уж никак не в деканате − сейчас все печатают на хорошем цветном принтере. В другой день я бы и смотреть на него не стал, а тут вдруг протянул руку, оторвал талончик с номером, да и сунул к себе в карман.

И тут же о нем забыл. Пошел в отдел интернатуры, сказали, что списки вывесят после обеда. Вышел на улицу, под теплый июньский дождик, пробежался по лужам, заскочил к приятелю на работу в интернет-кафе. Так прошел мой первый день с дипломом в руках. А следующим утром мне стало ясно, что девать себя абсолютно некуда.


Я прибрался в комнате окончательно. Анька не вернулась ни вечером, ни наутро. Я набрал номер ее тетки; Аля, с которой мы к вечеру помирились, женским голосом попросила к телефону Анну и получила ответ, что она спит. Я успокоился, что Анька жива, и больше звонить не стал.

В процессе уборки появилась гора грязного белья, и я решил устроить стирку. Доставая все из карманов, обнаружил массу интересных вещей, давно мной потерянных. Я раскладывал их на тумбочке, получилась смешная коллекция: старая ручка (снаружи синяя, а на самом деле пишет черной пастой), мой перочинный ножик с вырезанной на ручке улиткой, сломанные наушники от плеера и прочая ерунда. Я представлял, что через много лет, когда я стану великим, эти вещи будут храниться в моем музее, а Анька будет всем рассказывать, как она сломала эти вот наушники, и еще там разное. Хотя почему Анька, она туда, наверное, и не придет даже. Или все-таки придет? Кто ее знает…

Среди вещей нашелся и талончик с номером телефона, и я стал его рассматривать. Номер, вроде, городской. Позвонить, что ли? И что, я готов вот так собраться и поехать врачом? Да и отпуск же, вроде. Была бы Анька тут ‒ точно бы не поехал. Удрали бы в поход или еще куда-нибудь. А так – что меня держит? Позвоню, ‒ решил я. Все выясню, особенно про деньги. Не устроит – откажусь. И я набрал номер. В трубке зашуршало, затем ответил женский голос. Я представился, сказал, что по объявлению. Мне назначили время и место встречи.


По искомому адресу я отправился уже через час. Порыскав по подворотням и порядком устав, я, наконец, нашел дверь с табличкой «ООО «Таймер». Входная дверь в полуподвал была изрядно потрепана, из звонка торчали два проводка с ободранной изоляцией, а из треснувшего бетонного крыльца рос огромный мохнатый одуванчик. При других обстоятельствах я обошел бы эту дверь стороной, но сейчас сомнений быть не могло – адрес был тот самый. Я нажал на кнопку звонка, от всей души надеясь, что меня не долбанет током, и дверь тотчас распахнулась. На пороге стоял мужчина средних лет с ярко-рыжей бородой и серьезными внимательными глазами.

– Чего трезвоним, когда дверь открыта? – мрачно поинтересовался он.

– Добрый день, я по объявлению насчет работы врачом в сельской местности, ‒ выпалил я. Ладошки предательски вспотели. Я все-таки впервые в жизни нанимался на работу доктором.

– А-а… Как, говоришь, тебя зовут?

– А я не говорил, − улыбнулся я. – Александр.

– Петр, ‒ он протянул мне руку и тоже улыбнулся. Он мне чем-то понравился. − Заходи, Саш, − пригласил он.

– Сейчас с минуты на минуту шеф придет, он поговорит с тобой.

Мы очутились в небольшом коридорчике, в который открывались две двери, а третья была заперта. Помещения больше всего походили на архив, − в обеих комнатах я увидел стеллажи с папками, высоченные, до самого потолка. И никого внутри.

Я уселся на пыльный стул у закрытой двери и начал озираться. Контора, похоже, находилась в стадии переезда. Повсюду на полу стояли коробки с оргтехникой, причем далеко не новой. Такое бывает, когда переезжают из большого помещения в меньшее и не могут в него втиснуться.

На стенах не было ни плакатов, ни календарей. Чем занималось сие учреждение, было пока решительно непонятно. Ясно было только, что оно не походило ни на отдел кадров, ни на биржу труда, ни на рекрутинговое агентство. И не было похоже, что им мог понадобиться врач. В такие конторы обычно требуются секретари, бухгалтеры или ночной сторож.

Мимо меня двое пронесли письменный стол, открыли третью дверь и затащили его в кабинет. За ним вкатили компьютерное кресло. Следом вошел человек в сером костюме, при галстуке. На вид ему было сорок пять – пятьдесят, крепкого телосложения, виски с проседью. Он прошел мимо быстрым пружинящим шагом, влетел в кабинет, рявкнул на сотрудников, которые заносили мебель, и они пулей выскочили в коридор. Он закрыл дверь. Раздалось приглушенное шипение, словно где-то открыли воду. Через некоторое время дверь снова распахнулась.

– Заходите, Александр, − сказал человек в костюме. Похоже было, что он умылся из-под крана, волосы были влажные, а лицо – в мелких водяных брызгах. Видно, денек у него выдался жарким, не в пример нынешнему лету.

Я вошел в кабинет и огляделся. На письменном столе стоял перекидной календарь с какими-то пометками, стационарный телефон. Голые стены, снова шкафы с папками, ноутбук на подоконнике. Сотовый телефон на зарядке. Опять негусто. Я смирился с тем, что сам ничего не пойму.

Хозяин кабинета терпеливо ждал, пока я осмотрюсь.

– Здравствуйте, Александр. Меня зовут Иван Андреевич Зимницкий, впрочем, вряд ли вам это говорит что-нибудь.

Я прикинул, что, если он не родственник тому Зимницкому, в честь которого назвали один хитрый анализ мочи, то его фамилия мне действительно ни о чем не говорит, и поэтому просто пожал плечами. Других Зимницких я не знал.

Он задал мне несколько дежурных вопросов, и я в двух словах рассказал о себе – чем увлекаюсь, какие предметы в институте нравились больше всего, кем собираюсь стать. И лишь после этого мы перешли, собственно, к делу.

– Начну с главного. Вам предстоит проработать месяц в сельской больнице, в достаточно непростых условиях. Из медикаментов у вас будет самый минимум, а до ЦРБ порядка девяноста километров. Как вам такая ситуация? Не растеряетесь?

Я кивнул.

– Пугает, конечно, опыта у меня практически нет. Но в объявлении было написано, что можно без интернатуры, значит, я подхожу. Врать не буду, страшновато. Но буду стараться, сделаю все от меня зависящее.

– Честный ответ, ‒ улыбнулся он.

– Я ведь буду не один?

– Вы будете единственным доктором. Но у вас в подчинении будут фельдшер, акушерка и санитарка. И транспорт, чтобы осуществлять связь с ЦРБ. До сих пор этого хватало.

Я несколько озадачился. Надежды заручиться помощью старших коллег рухнули. Хотя фельдшер − это ведь почти как врач. Если опытный, то в сельской местности он даже покруче будет. Раз предлагают, подумал я, значит считают, что я справлюсь. А начать когда-нибудь все равно придется.

– Буду стараться, − повторил я. – А куда ехать надо?

– Отлично, − почему-то развеселился Иван Андреевич. Глаза его странно блеснули, и он выдержал паузу, изучающе глядя на меня.

– Есть один момент, Александр… Вы, конечно, будете, несколько удивлены, но далеко ехать не придется, в привычном смысле, естественно. Вам нужно будет отправиться в прошлое. В одна тысяча девятьсот пятьдесят второй год.

Шутки у него − что надо, подумал я. Фантастику, небось, любит. Впрочем, я тоже ее любил. Но одно дело – любить, а другое – поверить на самом деле.

Я замотал головой и засмеялся.

– А что, там своих врачей не хватало?

– Представьте себе, не хватало. Особенно в деревнях – там всегда кадровый дефицит, а уж в послевоенные годы…

Я вдруг подумал − а что, если он не шутит? Если это розыгрыш, то на кой черт ему это надо?

– Александр, вам предлагается стать участником научного проекта, который связан с так называемыми путешествиями во времени. Я представляю закрытый научно-исследовательский институт, в котором разработаны и изучаются темпоральные перемещения. У вас будет возможность совершить такое перемещение, а материал, представленный вами, будет иметь большое научное значение. Вам выдадут формы, которые во время командировки нужно будет заполнить, и по возвращению написать несложный отчет. Кроме того, вы получите незабываемые впечатления и опыт, который ни с чем не сравнится.

– Я не очень понял. Что за проект?

– Всего объяснять не буду, но суть такова. В этой больнице в конце пятидесятых полностью сгорел архив. Нам необходимы документы, хранившиеся в нем, и мы восстанавливаем их таким вот необычным образом.

– Но почему просто не предотвратить пожар? Это ведь упростит задачу?

– Проблема в том, что мы не можем прямо влиять на ход событий и изменять его. Конечно, длительное пребывание в пятьдесят втором году людей из нашего времени тоже представляет определенный риск, однако после тщательной оценки ситуации было принято решение восстанавливать архив именно таким образом ‒ силами наемных работников, ненадолго и незаметно «вписывая» их в окружающую действительность. Было решено, что это все же меньшее зло…

Там полгода вообще не было врача, работал один фельдшер. Так что мы согласовали некоторые формальности, утрясли бюрократическую сторону вопроса, и теперь ваше присутствие будет абсолютно легально. У вас будет и направление, и документы, и паспорт. Но во избежание недоразумений лучше минимизировать общение с представителями органов правопорядка – то есть не совершать правонарушений. Впрочем, на них у вас вряд ли будет свободное время.

Он рассмеялся.

– Но ведь это тоже вмешательство в ход событий! А если я кого-нибудь не смогу вылечить, и человек умрет – а на самом деле должен был жить? Или наоборот…

– Александр, судьбу человека не так-то просто изменить. Если кому-то суждено умереть, это в любом случае произойдет. Вы смотрели фильм «Машина времени» по роману Герберта Уэллса? Там главный герой создает машину времени, чтобы предотвратить гибель своей возлюбленной, но сделать этого не удается – девушка все равно погибает, но уже при других обстоятельствах. Если мы предотвратим пожар – вступит в действие закон равновесия, и трагедия произойдет все равно – каким-либо другим способом. Если вы назначите лечение, которое человек не должен был получить, закон равновесия тоже вступит в силу – на уровне организма, и случатся какие-нибудь осложнения. То есть природа все равно возьмет свое.

Разумеется, вы должны будете соблюдать определенные правила, а если что-то пойдет не так – мы просто предотвратим нашу сегодняшнюю встречу и вернем все, как было. На вашей доске объявлений в институте не появится наше объявление, вы его не прочтете и не придете сюда. Так что, если этот опыт вам нужен, вы заинтересованы соблюдать инструкцию.

До вас трудился молодой человек, который восстановил июньские документы, а вам, стало быть, достанется июль. Теперь стало яснее?

Я помотал головой.

– А в чем суть исследования, какова его цель?

Он устало засмеялся.

– Вот заканчивай учебу, приходи к нам в аспирантуру, оформляй допуски. И все тебе будет – и цель исследования, и задачи, и план научной работы на ближайшие лет десять. А пока – хочешь, соглашайся, хочешь – откажись. Сверх того, что сказано, ничего не прибавлю. А деньги вполне приличные, чтобы не задавать лишних вопросов.

– А если я откажусь – вы что, меня просто так отпустите? Или возьмете с меня какую-нибудь подписку, чтобы я не разболтал?

Он улыбнулся и осторожно поинтересовался:

– Саша, что вы делали последние несколько дней?

– Пил, ‒ зачем-то сознался я. Это его совершенно не касалось, я мог бы ничего не говорить.

– А что делали ваши друзья?

– Тоже пили. Выпускной же!

– Ну вот. А вы хотите после этого рассказать друзьям про машину времени, и как вам предложили на ней покататься. Как вы думаете, вам поверят?

Блин, подумал я, а он ведь прав. Ладно, если только посмеются и спросят, не употреблял ли я чего помимо алкоголя. А ведь могут решить, что психоз, и сдать куда-нибудь. Рядовым гражданам, конечно, принудительная психиатрическая помощь не оказывается – только в самых крайних случаях. Но вот если у вас в друзьях имеются медики, которые только что окончили институт, то будьте уверены ‒ вас в беде не бросят. Эти черти и договорятся с кем нужно, и сами уколют и прокапают. И ведь препараты найдутся – чего только в общаге не достанешь!

– Да уж! Лучше не болтать, − засмеявшись, признал я. – Кстати, о деньгах…

Он достал калькулятор, набрал сумму и повернул его ко мне. Я икнул. Нет, там был, конечно, не миллион долларов, но вполне приличная сумма, которой мне в месяц, наверно, никогда не заработать – примерно семь городских врачебных окладов. Это был, честно говоря, самый веский аргумент. Но сомнения еще оставались, и я спросил:

–А если моих знаний не хватит? Я ведь не работал врачом, только практику проходил.

– Ваши предшественники успешно справлялись. Во-первых, вы все-таки будете не один. У вас в распоряжении сильная команда, значительно старше и опытнее вас, и им вы будете представлены как начинающий специалист. С вами будут работать фельдшер и акушерка − они и подскажут, и направят. Акушерка занимается беременными, неосложненная гинекология тоже вся пойдет к ней, так что вам будет полегче. Во-вторых, главное, чтобы вы своевременно осуществляли направление пациентов, которых не в состоянии вылечить на месте, в ЦРБ. А в деревне вам остаются сопли, кашель, раны-порезы-ушибы и хронические больные, которых до вас уже кто-то лечил и что-то назначил. В-третьих, у вас будет медицинская литература, в которой освещены актуальные вопросы медицины того времени.

Я слегка занервничал.

– Можно, я дам ответ завтра? Сегодня почитаю, подготовлюсь и решу, справлюсь я или нет.

– А к чему готовиться? Угадать, с чем столкнетесь, не получится. Да и знания, которые можно почерпнуть из ваших книг, там не слишком пригодятся, – большинства препаратов еще нет, представление о болезнях и лечебных подходах несколько отличается от привычного вам. Лучше будет учиться в процессе, тем более что для этого будет все необходимое.

– Получается, можно отправляться хоть сейчас?

– Можно. Честно говоря, именно это я и собирался вам предложить.

– А если я соглашусь, как все будет происходить?

– Мы подпишем договор. Далее вы переоденетесь в аутентичную одежду того времени, возьмете с собой стандартный набор: книги, одну смену одежды, белье, предметы личной гигиены, соответствующие эпохе, документы, удостоверяющие личность. Всем этим мы вас обеспечим. И, собственно, можно отправляться. Транспортировка туда будет выполняться из удаленной точки, а вот назад можно будет вернуться прямо сюда, в наш офис.

До места вы поедете нашим транспортом, в кузове, обозрения у вас не будет. Это не из неуважения, сами понимаете… Просто техника перемещения во времени представляет собой закрытую научную разработку, и ее местоположение держится в секрете.

Вас встретит наш сотрудник, он ответит на любые возникшие вопросы и переправит к месту назначения. Еще раз подчеркиваю: с собой берете только разрешенное, согласно утвержденному списку, все будет тщательно проверяться. Личные вещи, документы, деньги, телефон сдадите по описи, вам будет выделен шкафчик для хранения. Впрочем, как вы понимаете, это формальность, ведь вы можете вернуться в ту же самую минуту. Кстати, это на ваш выбор.

– А как обычно делается? – спросил я.

– Все зависит от вашего желания. Сотрудники, которые часто ездят в такие командировки, обычно предпочитают вернуться через реальный период отсутствия – две недели, месяц. Так несколько проще адаптироваться, плюс человек может за время командировки измениться внешне – загореть, отрастить бороду, пораниться и приобрести шрам, которого для окружающих еще вчера не было. При частых командировках рано или поздно проявляется эффект старения, так что лучше, чтобы близкие старились вместе с вами. Скрыть неоднородное течение времени довольно трудно, если вы живете в семье. Но в вашем случае все несколько проще. Живете в общежитии, один, друзья разъехались… Выбирайте сами. Вот договор, читайте, если со всем согласны – ставьте подпись с расшифровкой, вот здесь.

Я взял договор, пробежал глазами и кивнул. Все равно в бумагах я был не силен, а на первый взгляд – вроде все ясно. Я даже удивляться перестал, чувствовал себя так, словно просто устраивался на работу.

– Пожалуй, я бы хотел вернуться в тот же день. Можно к вечеру. Продлю себе каникулы на месяц.

Он захохотал.

– Студент – он и в Африке студент! И в прошлом, и в будущем. И в настоящем. Ну, если вопросов больше нет, можете отправляться. Будьте предельно осторожны, соблюдайте инструкцию ‒ и все будет хорошо. Удачи.

Я отдал ему подписанный договор, он кивнул и вручил мне мой экземпляр. Ни слова о прошлом, путешествиях во времени, Институте там не было. Фирма-подрядчик нанимала врачей в сельскую больницу на время отпуска основного работника.

Мы попрощались, он пожал мне руку. В ту же минуту в комнату вошел невысокий мужик в джинсовом костюме.

– Андрей, ‒ представился он. – Иван Андреевич, к Михалычу его?

– К нему.

– Новенький, значит. Вещи сдавай, переодевайся и поехали. Часам к девяти будем на месте.

Дальше началась бюрократия. В соседней комнате мне под роспись вручили брезентовый рюкзак и чемодан с вещами и велели переодеваться в присутствии двух сотрудников, следивших, чтобы я не сунул в карман что-нибудь из двадцать первого века. Затем мы упаковали в пластиковый пакет все, снятое с меня, составили опись, уложили в шкаф под ключ. После этого я прочитал инструкцию по технике безопасности − как вести себя в пятьдесят втором году, что происходит в стране и в мире, что можно и чего нельзя (это отняло пару часов, а в конце меня еще и проэкзаменовали) ‒ и расписался, что я с ней ознакомлен.

Затем я съел две капсулы, одна из которых, как мне объяснили, действовала на инфекции, носителем которых я мог быть и к которым люди в пятьдесят втором году могли не иметь иммунитета, а другая, напротив, защищала меня от возможных инфекций прошлого. Ничего подобного мы в институте не проходили, но вопросов я решил не задавать. Я расписался, что ознакомлен с противопоказаниями и не имею претензий, что не болею хроническими заболеваниями и не нуждаюсь в постоянном или ситуационном приеме лекарств, еще в каких-то бумагах, содержания которых я не запомнил. А потом оказалось, что меня уже ждут.

Я вышел. Во дворе стоял УАЗик. Андрей помог мне забраться в кузов, задраил дверь, сказал «не дрейфь», и мы тронулись.

Зря он это мне сказал. Я сразу начал «дрейфить». Я не очень верил в машины времени, зато смотрел современное российское кино. И казалось более вероятным, что мне по приезду «звезданут» по затылку чем-нибудь тяжелым. Только вот что с меня взять? Нищий выпускник. Этим я себя и успокаивал.

А машина тем временем уже тряслась по кочкам, ухабам, пару раз меня здорово подбросило. Я определил, что мы уже выехали из города и даже съехали с приличного шоссе. Гадать, куда везут, было бессмысленно, и я попытался уснуть. Прошло около трех часов, дорога сделалась совсем уж непотребной. Меня стало подташнивать, но тут грузовик затормозил, остановился, двери грохнули и открылись. Андрей помахал мне рукой: «Эй, парень, вылезай. Приехали». Я выпрыгнул и осмотрелся. Лес, болотистая почва, влажная топь. Мы остановились перед покосившимся деревянным забором, за которым стояла ветхая избушка в одно окно. Сарай, куры по двору бегают. Хозяин, крепенький дед, рубил топором большие березовые поленья, и щепки разлетались во все стороны.

– Михалыч, я тебе доктора привез! – крикнул водила. Дед обернулся и замахал рукой. – Заходите!

Я еще раз вспомнил современный российский кинематограф и сообразил, что меня здесь никто не найдет. Михалыч подошел к нам.

– Я, Михалыч, не могу, мне еще обратно, ‒ сказал Андрей. – А то бы с удовольствием.

– Ну и ладно. А молодого человека как зовут?

– Александр, − ответил я. И прибавил на всякий случай: «Николаевич».

– Олег Михайлович. Ну, проходи.

Андрей выгрузил мой багаж, махнул рукой на прощание и уехал. Я с тоской поглядел ему вслед. Михалыч повел меня в избу.

– Да ты не кисни, Саша, сейчас мы с тобой поужинаем, потом я тебе все расскажу. Вопросы-то есть у тебя еще? ‒ Я помотал головой. – Вроде все разъяснили.

– Готов, значит, в прошлое отправляться?

– Готов, наверно…

– Ну и молодец. Подай вон тот чугунок.

Мы накрыли на стол. Гречка с мясом, соленья, пироги, да еще дед сбегал куда-то и притащил запотевшую бутылку и две стопки. Я замотал было головой, но Михалыч улыбнулся: «Для храбрости»! А и правда, решил я, и мы славно посидели. Михалыч рассказывал о своем боевом прошлом, как в армии служил, да как к институту прибился. Значился он там темпоральным инженером – или, как говорят, «временщиком». «Только ты меня «временщиком» не зови, ‒ погрозил он мне пальцем. – Вы, небось, доктора, тоже прозвища не жалуете. Не любите, когда вас глазниками да зубниками зовут. А если, скажем, женский доктор…» Я фыркнул ‒ шутка была старая – и налил в обе стопки. И тут обнаружил, что бутылка кончилась.

– Сейчас, Саша, сейчас, − засуетился Михалыч, встал и открыл крышку в подпол. Вытянул из-под половицы фонарик, нагнулся…

– Саша, посвети-ка.

Я встал из-за стола и почувствовал, что ноги слегка заплетаются. Взял у деда фонарик и направил луч в подполье. Что-то тяжело толкнуло меня в спину, хлопнуло по затылку. Изба качнулась, фонарь выскользнул из рук, я упал во что-то мягкое, и на мгновение все погасло перед глазами.

И тут же, в следующую секунду, я понял, что избы вокруг меня нет. По щекам нещадно захлестал дождь, струи воды швыряло ветром из стороны в сторону, и когда я открыл глаза, то обнаружил себя стоящим на четвереньках на обочине сельской дороги, босиком, в мокрой траве. Рядом валялись рюкзак и чемодан. В довершение что-то брякнулось на меня сверху, ударив пониже поясницы, отскочило, и в траву рядом со мной приземлился резиновый сапог.

Я решил, что пора подниматься с земли, и едва успел увернуться от второго – откуда он прилетел, было не рассмотреть, вокруг бушевала стихия. Я натянул сапоги (в них тут же зачавкала вода, но, по крайней мере, они защищали от ударов дождевых струй) и побрел по хлюпающей жиже, ручьями бежавшей вдоль размокшей глинистой дороги. Приложив ладонь ко лбу на манер козырька, я тихонько плелся вперед, грязный и промокший до нитки, едва различая, куда наступаю. О том, чтобы глазеть по сторонам, не могло быть и речи. Все было расчерчено дождевыми зигзагами, лупившими, что есть мочи, сразу во все стороны, и я не сразу увидел, что в центре бури я блуждал не один.

Навстречу мне двигалась человеческая фигура, судя по всему, закутанная в плащ-дождевик и оттого напоминавшая гнома. Человек был невысок, на полголовы ниже меня. Вначале я решил, что ослышался, потом он снова меня позвал, стараясь перекричать шум дождя, и махнул в мою сторону рукой:

– Доктор?!

– Да! – крикнул я в ответ и на всякий случай затряс головой.


– Из города? Что ж Вас до деревни-то не довезли? – возмутился, подойдя, мужик и раскрыл надо мной огромный черный зонт с гнутыми спицами.

– А ну, идемте скорей, а то совсем промокли. А мы с утра еще Вас ждали.

Пока я думал, что тут можно ответить, он продолжил сам.

– А Вас, наверно, здесь высадили – побоялись через поле заезжать. Там даже УАЗики по весне застревают, когда распутица. Нездешний водитель-то, поди? Там в обход деревни другая дорога есть, на нее прямиком с тракта и заворачивают. А по этой почти и не ездит никто.

Я снова закивал – точно, так все и было.

– А я здешний фельдшер. Меня Николаем зовут, − он протянул руку, и я пожал ее. – Но чаще всё Кузьмичом, по отчеству, так я уж и привык.

– Александр, − представился я. Он выжидающе смотрел на меня, и я, спохватившись, добавил, – Николаевич.

Он хитро прищурился и кивнул.

– Ну, будем знакомы.

Мы протопали некоторое время молча, преодолевая сопротивление ветра. Потом он стих, и последние капли дождя упали в траву крупной россыпью. По ощущению, было около шести вечера.

Дорога стала приметно забирать вверх, мы поднялись на небольшой пригорок, и с него я, наконец, увидел всё. Внизу, чуть поодаль, вдоль дороги тянулась деревня, дальше зеленели поля, темнел еловым гребнем пролесок, серебрилась речка. И вдруг, словно кто-то изменил настройку контраста на мониторе, большое стальное облако сдвинулось и двадцать третье июня одна тысяча девятьсот пятьдесят второго года озарилось солнцем. Краски засияли ярче, в мир пришли тепло и покой, и лишь прямо над моей головой кусочек неба еще хранил холодный льдистый оттенок. Потом в нем проступила маленькая радуга.

## 1952 год

Меня определили на постой к одинокой старухе, проживавшей в небольшом домике неподалеку от центра. За умеренную плату она согласилась меня кормить, а я сгоряча пообещал носить воду с колодца, ну и помогать по хозяйству, когда смогу. Она только отмахнулась. Знала, видно, что не смогу почти никогда, а может, ей и не слишком требовался помощник, или она не ждала толку от городского, а что я сам родом из деревни, ей было невдомек.

– Доктор, что ли? – строго спросила она, глядя на меня, как мне показалось, с подозрением. − Молодой больно.

– Дело поправимое, − вставил Кузьмич. – Я молодой-то, знаешь, какой был, Игнатьевна? Ух! Это я теперь вон старенький, скрюченный…

«Игнатьевна» засмеялась и шутливо замахнулась на Кузьмича: «А ну, иди, не отсвечивай. Доктор-то с дороги, поди, уставший, голодный…».

Кузьмич сказал, что он тоже и уставший, и голодный, но жалости не снискал и отправился восвояси. С Полиной Игнатьевной они, похоже, были в добрых отношениях и постоянно подкалывали друг друга.

Бабка оказалась немногословной, но, в общем, не злой. Я расплатился за месяц вперед «командировочными», изо всех сил стараясь не разглядывать деньги при ней.

Комнату мне отвели небольшую, в ней стояли железная кровать, застеленная чистым бельем, массивный добротный шкаф, стул и маленький столик. Умывальник и удобства во дворе, колодец там же.

Из построек во дворе были еще баня и сарайчик. Баня уже топилась (и когда бабка успела?), а из сарая, оказавшегося по совместительству еще и курятником, по двору разбегались курицы, рыжие в черную крапинку. Хозяйка сноровисто загнала их обратно, вручила мне полотенце и отправила мыться.

Потом был ужин, незатейливый, но вкусный, после него я разобрал вещи и вдруг понял, что устал. На любопытство «посмотреть, что и как» сил не осталось, и я уснул.


…Бывает такое, что, проснувшись и еще не открывая глаз, уже хорошо чувствуешь, что вокруг тебя. Невозможно спутать пробуждение в общаге и дома у родителей, в городской квартире и деревенском доме. И даже если ты вчера крепко поддал и не очень помнишь, где находишься, с первых секунд пробуждения, когда и глаза-то открыть боязно, мозг уже «сечет», что что-то не так и ты не там, где обычно.

Я проснулся и сразу вспомнил все. Я знал, где я, и даже почему-то заранее верил, что все правда. Именно поэтому я лежал, укрытый чем-то теплым, в позе эмбриона и панически боялся открыть глаза. Сверху давила пустота. Подо мной была огромная перина, шероховатая наволочка пахла лугом, а сквозь полуприкрытые веки в мой уютный мир лился солнечный свет. Хватит пока и этого, подумал я, буду осваиваться постепенно. Я в прошлом. Вот привыкну к этой мысли и смогу осмотреться.

И вдруг тишина взорвалась громким шипением, затем раздался звук, похожий на перебор колоколов, и загремела музыка, не узнать которую было невозможно, даже если ты не заканчивал музыкальной школы. Я подскочил и заметался по комнате, ища радио, чтобы его выключить, но его нигде не было, и я вдруг сообразил, что звук идет снаружи. Передавали гимн Советского Союза! Через приоткрытое окно слышно было прекрасно, наверное, потому бабка и сдавала при случае эту комнату ‒ ее окно выходило не в огород, а на улицу. Выглянув, я без труда увидел столб с висевшим на нем рупором громкоговорителя.

Значит, сейчас около шести. Да уж, теперь не поспишь. Я прослушал весь гимн, сидя на кровати в майке и одеяле. Наверно, это было не очень патриотично, но на большее я с утра не был способен. Зато музыка произвела ни с чем не сравнимое общетонизирующее действие, сна не осталось ни в одном глазу, и я начал припоминать инструктаж. При звуках гимна необходимо было: «слушать с благоговением», «встать или остаться сидеть – по ситуации, смотря что делают остальные», и «ни в коем случае не демонстрировать неудовольствия, даже если таковое имелось». Я быстро оделся и вышел на кухню. Неудовольствия я отметить не мог, музыка прозвучала очень красиво и торжественно, только чересчур громко.

Тем временем звуки гимна стихли, и торжественный голос объявил, что сейчас будут передавать утреннюю гимнастику. Затем кто-то незримый в вышине долбанул по клавишам фортепиано, и я услышал жизнерадостный мужской голос, скомандовавший: «Приготовьтесь к первому упражнению – ходьбе на месте!».

Этот парень был, видно, из тех, кому трудно испортить настроение. Он царил в эфире, завладев каждой толикой моего внимания и не давая сосредоточиться. Я достал зубной порошок и теперь рылся в чемодане в поисках щетки, поминутно вздрагивая от каждого глиссандо, а он то подбадривал меня, то призывал потянуться, то рекомендовал расставить пошире ноги (последнее было особенно актуально, я сидел на корточках перед чемоданом).

Наконец щетка была найдена, и я под бравурную музыку отправился осваивать технологию чистки зубов зубным порошком. Водопровода в доме не было, и все гигиенические процедуры предполагалось производить на улице, поэтому я собрал умывальные принадлежности, завернул в полотенце и поплелся к выходу. По дороге мне встретилась огромная муха, я скрутил из газетки оружие и пришиб ее высоко на стене (для этого пришлось подпрыгнуть). «Очень хорошо!» − похвалил меня голос. – «А теперь переходим к наклонам!».

Я наклонился в поисках своих галош. Вообще-то на крылечке стояли только мои и бабкины, однако мне потребовалось некоторое время, чтобы определить, какие из них моего размера. Внешне они практически никак не отличались. То ли бабка была обладательницей исполинской ноги, то ли (что вернее) ей достались чьи-то обноски, и она здраво рассудила, что «из большого не выпадет». Я же просто-напросто еще не успел привыкнуть к выданному мне «реквизиту», и мне приходилось то и дело напоминать себе, что у меня есть галоши, плащ, кепка, огромный зонт о шести спицах с бамбуковой ручкой – и всем этим мне надлежало при необходимости виртуозно пользоваться, а потом еще и сдать по описи! В обычной жизни, увидев такое богатство, я счел бы эти предметы хламом, но здесь практиковалось бережное отношение к вещам, и пришлось привыкать.

Наконец свою пару обуви я вычислил – она была новее. Это ненадолго, подумал я, влез босыми ногами в этот деревенский аналог сланцев и отправился на поиски удобств.

Первым делом я посетил традиционную сельскую уборную, являвшую собой что-то вроде коммунального скворечника, увеличенного до размера среднестатистического гражданина. Через пять круглых дырочек в двери внутрь проникал свет, что было совсем нелишне, особенно при первом посещении − вокруг отверстия в полу были натоптаны глиняные следы галош, на которых ничего не стоило поскользнуться. Вместо туалетной бумаги лежал обычный обрывок газеты. Само помещение оказалось тесным настолько, что потребовалась вся моя природная ловкость, чтобы не собрать на себя паутину, не порвать одежду о торчащие из досок гвозди и благополучно выбраться обратно.

К счастью, подобный опыт у меня в жизни уже был. Сортир в деревне у моих родителей когда-то имел схожую конструкцию и, несмотря на это, много лет всех устраивал. Не помогали ни мои увещевания, что так жить в двадцать первом веке неприлично, ни угрозы, что я не буду к ним ездить, а снесли его только после того, как моя бывшая девушка (не Анька, еще раньше) подхватила во время нашей зимней поездки цистит и обвинила в этом «удобства во дворе». Я вконец рассвирепел и купил родителям дачный биотуалет. Они вначале пофыркали − мол, нам не слабо, мы закаленные, − а теперь пользуются и не нарадуются. Девушка, правда, меня через пару месяцев бросила, но я ей по сей день благодарен. Если бы не она, кто знает, может, и не вышло бы у меня научно-технической революции.

Теперь следовало помыть руки и вообще – умыться. Рукомойник размещался на улице и являл собой причудливое сооружение, состоявшее из железного умывальника и старого корыта, прислоненного к деревянному столбу. Я повесил полотенце на гвоздь, добыл ледяной воды из колодца, плеснул в лицо и охнул. Такой водой я не то что почистить зубы, ‒ даже умыться не смогу. Пришлось сбегать в дом и налить из чайника остывшей, но все же не ледяной воды в эмалированную кружку.

Настало время зубного порошка. Я открыл коробку, стараясь не чихнуть при этом и не высыпать все содержимое на себя. Порошок был мелкий и никак не хотел липнуть к зубной щетке, пока я не сообразил ее намочить, ‒ тогда пошло веселее. Наконец, отплевавшись от мятных комьев и прополоскав рот, я решил, что дело сделано. Процедуру бритья можно было отложить до вечера, тем более что вода в умывальнике кончилась, и я перешел поэтому не «к водным процедурам», как рекомендовал неунывающий парень из репродуктора, а к завтраку. Вчера Полина Игнатьевна показала мне, где что искать. Я извлек из печки чугунок с кашей и с огромным удовольствием поел. Я и забыл, когда мне в последний раз кто-то готовил завтрак…

Пора было бежать, я собрался, взял из чемодана коричневый бумажный сверток, подписанный кем-то заботливым «с собой в больницу», и в дверях столкнулся с хозяйкой. Она окинула меня строгим взглядом, я пожелал доброго утра, поблагодарил за еду и, стараясь, чтобы она не заметила на мне пятна от зубного порошка, вышел.


Больницу я нашел без труда, ее местоположение знал здесь каждый. Крепкая изба в пять окон, гордая табличка на двух ржавых гвоздях, здоровенное корыто для мытья обуви прямо перед входом сразу выдавали «присутственное место». Был еще характерный запах сразу от входных дверей. В книгах обычно пишут, что «в больнице пахнет «карболкой». Возможно, это она и была, не берусь сказать точно, но запах был едкий и привязчивый. Перед тем как войти, я вымыл галоши, воспользовавшись шваброй, которая болталась тут же, в корыте. Глина налипала мгновенно, отставала же с явной неохотой. Процедуру пришлось неоднократно повторить, прежде чем я смог войти.

За дверью начиналась небольшая лесенка ступенек на шесть, по которой я поднялся в помещение, служившее, по-видимому, приемной. Вдоль двух стен стояли деревянные скамьи, на них уже сидели два мужика. Один из них успел буркнуть, что «пока не принимают», но тут уж я точно знал, как себя вести − я пулей проскочил приемную и практически плечом вынес следующую дверь. За ней-то и оказался мой кабинет. Мужики за спиной возмущенно загомонили, но это было уже неважно.

Я влетел в просторную комнату, где стояло два небольших письменных стола, шкафы с инструментарием, кушетка для осмотра и была дверь еще в одно помещение, видимо, служившее манипуляционной. А еще, к моему облегчению, там сидел Кузьмич. Он улыбнулся, шустро выскочил из-за стола, где, похоже, перебирал рецепты, и наскоро провел мне «экскурсию».

Собственно, это помещение и было больницей. Все основное – осмотр больных, проведение лечебных манипуляций (уколов, перевязок и др.), заполнение и хранение медицинских документов, даже больничных листов (о, беззаботные времена нестраховой медицины!) происходило в этих двух комнатах. За второй дверью, и правда, оказался процедурный кабинет. В него еще можно было попасть и из приемной, минуя врачебные покои.

Персонал сельской амбулатории состоял из меня, фельдшера Кузьмича и санитарки бабы Зои. Была еще акушерка Валентина Ильинична, но ее «епархия» находилась на другой улице, и мы познакомились несколько позже. Местный роддом помещался в отдельной избе, и я молился про себя, чтобы за время моей работы тут не случилось ни у кого осложненных родов. На них меня теоретически могли вызвать.

Вот, собственно, и все. Остальное предстояло осваивать в процессе. Я вымыл руки, переоделся в накрахмаленный, хрустящий халат и слегка мятые брюки, помеченные в свертке не иначе как «рабочие», сел за стол и бодрым голосом крикнул: «Заходите!»


Первым моим пациентом оказался довольно крепкий дед. Жалоб своих он мог бы и не озвучивать, от его кашля тряслась изба и ходили стекла. Правда, он оказался глуховат, и потому я так и не смог у него уточнить, всегда ли он так кашлял или ему все-таки стало похуже в последнее время. Про курение тоже можно было не спрашивать − судя по запаху, он курил всю жизнь. Но я все-таки спросил, и он, энергично закивав в ответ, вытряхнул мне на стол две «самокрутки» − то ли показать хотел, то ли угостить. Я энергично замахал руками, пытаясь вежливо объяснить, что не курю, и поблагодарить за угощение. Он пожал плечами, но самокрутки убрал, и я перешел к осмотру.

Я прослушал сердце и легкие, попутно отмечая, что деревянным стетоскопом делать это даже удобнее ‒ лучше слышно. Сердце слегка шумело в точке аускультации митрального клапана, а над всей поверхностью легких звучал симфонический оркестр, состоявший из хрипов разного калибра. Дед тут же снова закашлялся (я чуть не оглох), кашель был продуктивный, но тяжелый и удушливый. Я посмотрел на всякий случай горло, живот, пощупал лимфоузлы, но ничего интересного не нашел.

– БРОНХИТ У ВАС!!! – закричал я по окончании осмотра, и дед радостно закивал. Видимо, эту новость ему уже успели сообщить до меня.

– НАДО СДЕЛАТЬ СНИМОК! РЕНТГЕН!!! − снова завопил я, и дед закивал снова. Он все равно меня не слышал и, по-моему, просто радовался возможности поговорить с кем-нибудь. Но когда я прокричал все это еще раз, снабдив свои разъяснения неуверенным пассом руками в сторону двери, дед помрачнел. Он понял, что я посылаю его в город.

– Не поеду, − твердил он, мотая головой. – Микстуру давай, чтоб не кашлять. Не поеду.

Я набрал воздуха и продолжил орать.

– Не поеду, − твердил дед свое. – Лучше тут помру.

Я, наверно, орал бы так весь день, но тут Кузьмич черкнул направление и сунул мне в руку. Даже фамилию не спросил, ‒ видимо, ее тут знали все. Дед выхватил его у меня и принялся разглядывать.

– СО СНИМКОМ СРАЗУ КО МНЕ! – объяснил я. Дед ушел мрачный, и я так и не понял, согласен он на обследование или нет. Надо бы выписать его фамилию и проверить потом, съездил ли он. Кроме бронхита, это вполне мог оказаться рак легкого − с таким-то стажем курения…

Выписать… Я сказал следующему пациенту немного подождать − надо было разобраться с документацией. Пора было заполнять медицинскую карту, и тут только я хватился, чем писать. В свертке, заботливо приготовленном для меня «временщиками», был только деревянный стетоскоп и узкий бумажный пакетик, испачканный чернилами. Я открыл его и чуть не прыснул от смеха. В нем оказалось стальное перо, надетое на деревянную палочку, и промокашка, сложенная вчетверо. Ну как я мог забыть? Конечно, здесь еще не было шариковых ручек.

Вместо чернильницы Кузьмич ловко использовал крышку от спиртовки. Я пару раз окунул в нее перо, и она подло опрокинулась… Неужели тут нет нормальной чернильницы?

А где, кстати сказать, моя? Я еще раз осмотрел вещи, но ее нигде не было. Не то чтобы я твердо знал, как выглядит то, что я ищу. Единственная виденная мной чернильница была из хрусталя, в кованой оправе, она принадлежала к подарочному письменному набору («прибору!») вместе с пресс-папье и колокольчиком (не иначе, как для вызова прислуги). Этот набор я видел однажды в гостях.

На такой шик я не претендовал, но ведь что-то мне должны были с собой дать? В конце концов, обнаружив, что бумага свертка порвалась, я понял, что искать чернильницу следует в чемодане. Но сделать я это смогу только вечером, значит, придется выкручиваться.

Я снова взял крышку от спиртовки, налил туда чернил из банки, кстати оказавшейся в одном из ящиков, и тяжелые капли тут же расползлись по столу. Тут я, наконец, сообразил, для чего нужна промокашка.

Затем настала очередь пера. Я осторожно обмакнул его в чернила, вытер излишек о край крышки и попробовал написать число и слово «осмотр». Перо приятно скрипело, бумага была отличной, а буквы, словно сами по себе, получались округлые и правильные. Я не узнавал своего почерка, обычно отрывистого, рваного. Теперь же линия тянулась, словно в прописях, и сама закручивалась в завитки. Перо как будто предопределяло графический стиль − писать как раньше мне вдруг стало просто неудобно.

Я увлекся. Неторопливо, безотрывно, как в первом классе, я выводил слово за словом. Я будто окончательно принял происходящее и почувствовал себя в прошлом – в этом неторопливом мире, наполненном простыми и настоящими вещами.

Чернил хватало без малого на строку. Я очень удивился, что они так долго не кончаются. И вдруг перо предательски спружинило, дернулось, словно запнувшись обо что-то, и оросило бумагу звездной россыпью брызг. Я чертыхнулся. Запись была испорчена. Я выдрал лист (к счастью, они не были нумерованы) и начал сначала. Со второго раза я осилил запись и даже сумел расписаться − неловко, но разборчиво. Импровизированную чернильницу я опрокинул уже на рецепты, досталось и накрахмаленному халату, и «рабочим» штанам.

Отмыться как следует я не успел. Дверь скрипнула, и ввалился бледный мужик неопределенного возраста. Мне вообще трудно было здесь определять возраст на глаз − все время тянуло ошибиться в большую сторону. Ему оказалось тридцать два, и выглядел он неважно. Разумеется, тяжелая жизнь и работа на свежем воздухе часто внешне старят людей, но дело было не в этом. Он был совершенно ненормального цвета. Бледность поверх загара, зеленоватый оттенок, и в довершение, он прихрамывал, как бы подтаскивая за собой правую ногу. Поморщившись, он уселся на стул и сообщил, что, видимо, чем-то отравился. Ночью стало плохо, дважды рвало, а теперь еще и тянет живот.

Я стал перебирать в уме известные мне суррогаты алкоголя и антидоты к ним, но вспомнил только метиловый спирт как яд, и этиловый как антидот. Но метиловый спирт вызывал нарушение полей зрения, а этот дядька видел нормально. Кроме того, алкоголем от него не пахло. Грибы? Ой, мамочки! Этого я совсем не умею лечить. Хотя, стоп! Почему грибы? Принял ядовитые за съедобные? Вроде деревенский, должен отличать. Наркомании, как таковой, здесь нет, разве что морфий, но его просто так в деревне не достанешь. Бытовая химия? Здесь ее нет вообще, только щелок да хозяйственное мыло на все жизненные случаи.

Делать нечего, я приступил к осмотру. В горле было чисто, язык, щедро обложенный белым налетом, был слегка отечен. В легких решительно ничего примечательного, сердце стучит как часы, правда, тахикардия до ста ударов в минуту ‒ многовато, но неспецифично, может быть признаком вообще любого нездоровья. Температура 37,2 – вот и причина тахикардии. Кожа и склеры без особенностей. Голени худые, без отеков.

Я уложил мужика на кушетку и принялся пальпировать живот. Поджарая эпигастральная область реагировала на пальпацию спокойно, печень была на своем месте, селезенка и почки пальпаторно не обнаруживались. Все, как и должно быть. Ниже я прощупал спазмированные петли кишечника, что для пищевого отравления было вполне логично. Нет, жидкого стула не было… Да, пить хочется… Нет, с утра не ел…

Я почти закончил осмотр, но так ничего и не нашел. Похоже, что придется накормить его активированным углем и рекомендовать обильное питье. Почти машинально я проверил у него симптом Щеткина−Блюмберга – пробу на раздражение брюшины. Сделал я это больше «для проформы» ‒ живот был везде абсолютно спокоен, но так предписывал протокол, не мною составленный, от которого меня учили не отступать. Поэтому я вдавил пальцами в правой подвздошной области, а затем резко отдернул руку. И вдруг мужик поморщился. Я повторил экзекуцию, и его снова перекосило.

– Понял, понял, − сказал я. – Больше не буду. Можно вставать, одеваться.

Он по-своему истолковал мое облегчение.

– Ничего страшного? Отлежусь денек и пройдет…

Я помотал головой.

– Не пройдет. В город поедете.

– Это зачем же?

– Аппендицит.

Он вытаращил глаза. Похоже, что такое аппендицит, он знал, потому что очень уж испугался. И, слава Богу, уговаривать его не пришлось. А вот я задумался: как же его отправить?

На помощь пришел Кузьмич. Он подошел к моему столу, снял трубку с телефонного аппарата, покрутил диск внушительных размеров. Из трубки раздались долгие гудки.

– Куда они там все запропастились… − проворчал Кузьмич. – Ладно, вы – вот что… Идите сейчас к председателю колхоза, просите машину. Скажете, доктор сказал «аппендицит». Надо срочно в город ехать, оперировать.

Затем он лихо подсунул мне уже написанный бланк направления на экстренную госпитализацию в ЦРБ. На мой вопрос, точно ли дадут машину, он энергично закивал головой.

– Дадут, куда денутся!

На том и порешили. Позже я позвонил в приемное отделение центральной районной больницы и предупредил, что к ним едет мужик «с приветом от меня». Так я впервые в жизни диагностировал так называемый «острый живот».


Прием я вел в тот день очень долго. На опрос жалоб, осмотр и принятие решения времени уходило не очень много, но вот оформление карт и выписка рецептов существенно тормозились из-за непривычного способа письма. Мои канцелярские принадлежности обнаружили исключительно подлый характер. Они будто бы обладали собственной волей и, не желая признавать во мне нового хозяина, стремились испортить все, к чему я прикасался. Они не пакостили с самого начала, напротив, давали мне возможность насладиться процессом и поверить в успех, и вот тут меня и ожидал какой-нибудь сюрприз – то опрокидывалась крышка от спиртовки, служившая чернильницей, то перо, только что бывшее послушным, вдруг принималось рвать бумагу и стрелять кляксами, то линия вдруг раздваивалась…

Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы овладеть техникой письма и подчинить себе злосчастный письменный прибор. Кузьмич снисходительно смотрел, как я упражняюсь в чистописании, но ничего не говорил. Только сейчас я понял, что означает это слово из старых детских книжек − написать разборчиво и не изгадить чернилами запись, себя и стол.

В этом деле требовался характер, и, судя по всему, он был у меня. Я побеждал, медленно, но верно. Я уже быстрее среагировал на второе падение «чернильницы», и моя запись осталась неряшливой, но читабельной. Я почти увернулся от брызг и сумел отмыться на второй раз гораздо быстрее. Пакости стали реже. Под конец дня я научился чувствовать и предугадывать сюрпризы моего пера и стал более философски относиться к кляксам. И перо успокоилось или, быть может, затаило злобу. Я решил, что время покажет.


После мужика с острым животом мозаикой в калейдоскопе закрутились разнообразные насморк, кашель, «посмотрите руку» (по-моему, тревожно-ипохондрический синдром, рука как рука), «дай капель в глаз» (жуткий конъюнктивит), «прослушайте меня, доктор» (озабоченная тетка лет сорока с томным взглядом – вполне здоровая, на мой взгляд, если не считать легкого, вполне фрейдовского невроза), один фурункул (небольшой, намазал ихтиолкой и велел прийти, если он не вскроется сам), еще один обструктивный бронхит курильщика (старый дед, тоже крутивший «козьи ножки» и начинявший их самосадом).

На последнем пациенте я с тоской вспомнил двадцать первый век, ингаляторы и спирограф. Здесь приходилось справляться без всего этого, и я справился – увещеваниями о вреде курения, назначением паровых ингаляций и отхаркивающих средств и направлением на рентгенографию легких в ЦРБ.

Внезапно я обнаружил, что уже вечер. Вызовов как-то не случилось, и это было очень кстати. Я очень устал за этот первый день. Люди, события, прием, который я, кстати, вел впервые в жизни…

Я отправился прямиком домой. Хозяйка накормила меня ужином, что-то спросила, а я вдруг понял, что не в состоянии разговаривать, − видимо, столько за сегодня сказал, что лимит одного дня был исчерпан. Бабка поняла это и оставила меня в покое.

Перед сном, роясь в чемодане, я отыскал «сбежавшую» чернильницу и мстительно улыбнулся. Я оказался обладателем так называемой «непроливашки»! Это была стеклянная посудина, верхняя часть которой была выполнена в форме воронки, оставлявшей маленькую дырочку, чтобы обмакивать перо, и не дававшей чернилам пролиться при опрокидывании. Я слышал рассказы о ней, но, даже увидев, не сразу сообразил, что это такое.

Ей-богу, перед отправкой моим начальникам стоило поучить меня пользоваться всеми этими вещами или хотя бы предупредить о них. Хотя я, конечно, справился, а мою неаккуратность, должно быть, списали на гендерные особенности – редко какой парень пишет каллиграфически.

Первый день моей врачебной практики можно было официально считать законченным. У меня были веские основания гордиться собой: я не умер от страха, заподозрил аппендицит и отправил больного в ЦРБ, сумел прослушать сердце и легкие деревянным стетоскопом, смог писать стальным пером и всего два раза облился чернилами. Мне кажется, я справился.


Дни пролетали незаметно. Аньку я почти не вспоминал. Во-первых, мне было совершенно некогда. Мы работали фактически с утра до вечера, а иной раз и ночью в мою дверь стучали, и я вставал, одевался и шел куда-то во тьму, мыл руки, смотрел животы, обрабатывал, перевязывал, даже толком не проснувшись…

Тогда я накрепко усвоил: будни сельского врача отличаются тем, что делать он должен уметь все, без преувеличения. И я возблагодарил судьбу за практику в городском травмпункте, где меня научили обрабатывать раны.

Во-вторых, здесь была совершенно другая жизнь – настоящая, суровая, местами страшная. Рядом с ней все мои личные проблемы выглядели мелко, и я постепенно стал вспоминать только хорошие моменты. Вся моя жизнь словно подернулась пленкой, память иной раз рисовала мне, как через мутное стекло, институт, однокурсников – и все казалось мне сном, таким нереальным, невозможным здесь.

И Анька осталась там, далеко в будущем, она вообще еще не родилась, и все, что мы уже пережили с ней вместе, тоже еще только будет. Реальность была здесь, вокруг меня. И иной раз в ней тоже происходила чертовщина.


Оля попала в поле моего зрения в один из первых дней. Хрупкая, аккуратно причесанная, без грамма косметики (впрочем, здесь так ходили все), она напоминала школьную учительницу, которой в итоге и оказалась.

Пожаловавшись на осиплость голоса, она навлекла на себя полный осмотр, однако он не выявил ничего примечательного. Горло было рыхлым, миндалины – средними по размеру, без налетов, с легкой гиперемией по небным дужкам. «Простудными» она болела часто, подолгу, но вроде бы нетяжело.


Назначив ей полоскания ромашковым чаем (по примеру Кузьмича, который зимой «только им и спасался»), я убедил себя и ее, что это обострение хронического фарингита, столь «популярного» у людей «речевых» профессий, вызванное переохлаждением и повышенной нагрузкой на голосовые связки.

Я рекомендовал ей речевой покой, горячие ванночки для ног и появиться в случае, если назначенное лечение не даст эффекта. Оля не произвела на меня никакого впечатления при первой встрече, может быть оттого, что это были мои первые дни, и я еще только втягивался в работу, а окружающие люди казались мне немножко инопланетянами. Может, я находился под впечатлением от неудачи в своей личной жизни, а искать, с кем бы забыться, было не в моих привычках. А может быть, как теперь я иногда думаю, сама Оля еще не сделала выбор, очаровывать меня или нет. Так или иначе, я назначил лечение и тут же забыл о ее существовании.

Через пару дней мне напомнили. Прийти на прием она уже не могла, и я помчался на вызов, предварительно порывшись в шкафу с инструментами в надежде найти что-нибудь полезное, но взял оттуда только термометр и деревянный стетоскоп. Этот шкаф вселял в меня ужас, половину его содержимого я не знал, как использовать, и потому всегда старался оглядываться на Кузьмича, моего немногословного ассистента и спасителя.

Он ненавязчиво подсказывал, «корректировал» мои назначения, словно бы чувствуя, что я слегка «не от мира сего», и помогал выполнять знакомые процедуры в этих непривычных условиях. Кузьмич кипятил на ветхой электроплитке в стерилизаторе огромные стеклянные шприцы, при одном взгляде на которые меня брала оторопь, и не только потому, что они были многоразовые (здесь еще не слышали о СПИДе), но и потому, что в детстве меня кололи точь-в-точь таким же. Он виртуозно обращался с кружкой Эсмарха, устраивая «гидроколонотерапию» всем желающим, и не знал себе равных в десмургии (перевязках).

Я даже подозреваю, что, по-честному, он не слишком нуждался во мне и отлично бы справлялся сам, однако пожилой фельдшер был слишком хорошо воспитан, чтобы даже помыслить такое. Я же в его присутствии иной раз чувствовал себя дураком, так «несовременны» и бесполезны зачастую были мои знания. Без УЗИ, МРТ, клинической лаборатории я был совершенно беспомощен, но когда со мной рядом был Кузьмич, я не боялся ничего. Однако в тот вечер он не смог поехать со мной.

Оля жила довольно далеко, на другом конце деревни. Приехав из райцентра в отпуск, она гостила у тети и помогала ей по хозяйству. Была не замужем, поговаривали о трагедии в личной жизни, забывать которую она приехала сюда (вроде как ее жених-милиционер погиб при исполнении служебных обязанностей), и предполагалось, вероятно, что свежий воздух, деревенское молоко, а более всего сельский труд сделают свое дело и исцелят ее травму. Однако доказать свою эффективность этим средствам было не суждено.

Олиной комнатой была самая дальняя, с теневой стороны. Пожилая женщина с испуганным лицом (видимо, тетка) проводила меня и осталась за дверью. Оля лежала, разметавшись по постели, на трех подушках, в мокрой от ночного пота рубашке, и было ей до того худо, что она меня не стеснялась. Ее сотрясали приступы сухого удушливого кашля, жар немного спал только под утро, и она была совершенно измучена.

Белокожая от природы, она стала еще бледнее, и казалось, все мышцы тела, включая межреберные и мимические, участвуют в акте дыхания и не могут его обеспечить. Я выслушал деревянным стетоскопом сухие хрипы у угла лопатки слева и ослабление дыхания с правой стороны там же. Слева, чуть ниже хрипов, мне тоже почудилось ослабление дыхания и притупление перкуторного звука, менее явное, чем с другой стороны, но Оля сказала, что в детстве часто болела бронхитом, и я не мог поручиться, пневмонический инфильтрат там или спайки. Зато насчет правой стороны можно было не сомневаться. Там была инфильтрация. Где только она ее взяла летом? Впрочем, лето было паршивым, да к тому же военное детство в условиях страха и дефицита необходимых продуктов никому еще здоровья не прибавило.

Терапия, если честно, не была моим коньком. Большинство парней-студентов мечтают стать хирургами, и я не был исключением. Однако некоторые знания о пневмонии все-таки просочились в мою голову во время написания учебной истории болезни. Я помнил, что внезапное ухудшение состояния у больного ОРВИ, особенно если оно сопровождается лихорадкой, кашлем и явлениями дыхательной недостаточности, всегда подозрительно на пневмонию.

Черт, ну хоть бы снимок, даже и просто обзорный, хотя в идеале нужна рентгеноскопия – покрутить за экраном, посмотреть размеры инфильтрации, границы. Впрочем, я-то все равно сам бы сделать этого не смог, значит, нужен был еще и толковый рентгенолог. Но ближайший рентген-аппарат был в Н-ске, это девяносто километров по раскисшей дороге, и как бы форсировать еще не пришлось… Да и какого качества будут снимки? Увижу ли я на них хоть что-нибудь?

А ведь и лаборатория там же. Значит, придется закончить на этом диагностический этап, поверив только своим рукам, глазам и ушам, и считать пневмонию рабочим диагнозом. Я со смехом вспомнил про посев мокроты на чувствительность к антибиотикам. Мне сеять было негде и ни к чему. В моем шкафу имелся только сульфидин, и я понятия не имел, поможет ли он. Оставалось надеяться, что антибиотикорезистентность, как медицинский феномен, пока еще не существовала.

А загреми я сюда, скажем, двадцатью годами раньше, когда антибиотиков еще не было, пришлось бы, наверно, лечить добрым словом, молитвой и травами от кашля. Я впервые подумал – а как они вообще жили без антибиотиков? Просто старались облегчить состояние и надеялись, что не помрет? Эту жуткую мысль было некогда додумывать.

– Что со мной? − сипло спросила Оля. Я сказал ей о своих подозрениях, и ее глаза стали огромными от ужаса. Я вначале не мог понять ее страха, а потом сообразил: они еще боялись пневмоний. Лекарство от болезни уже было изобретено, перевернув врачебное представление об этом диагнозе, но для обычных людей воспаление легких еще оставалось страшным, уносящим человеческие жизни заболеванием.

Я успокоил ее как мог. Сказал, что в больницу мы ее не повезем, что есть хорошие шансы справиться и дома. На самом деле, с учетом погодных условий, девяносто километров до райцентра по дороге, превратившейся в липкую чавкающую глину, были испытанием и для здорового человека, а уж для тяжелой больной! Оля тоже понимала это.

– Значит, умру… − сказала она. – До больницы мне не доехать.

Я сел на кровать рядом с ней и начал что-то говорить, не поднимая на нее глаз. Я говорил про лекарства, что теперь они изобретены, и ей нечего бояться. Что я буду приходить к ней каждый день и в случае ухудшения немедленно приму меры. Что она обязательно поправится, и я даже в этом не сомневаюсь, иного исхода я просто не допущу. И, наверное, что-то еще…

А потом я поднял глаза и посмотрел на нее. И вот этого мне не стоило делать. Потому что я вдруг увидел, что она поверила мне. Хуже того, она поверила в меня, да так, что я сам в себя поверил. Я словно провалился в ее темные, затягивающие глаза, и меня до краев наполнило какой-то невероятной пьянящей силой.

Я пообещал прислать Кузьмича с лекарствами и вышел. Меня трясло, а за спиной словно выросли крылья, и я шел с идиотской улыбкой на лице и думал, что вот ведь, оказывается, как это – когда в тебя верит женщина.

Эйфория прошла к вечеру. Я все пытался напомнить себе, что радоваться пока нечему, что успех мне еще только предстоит, а пока – работать и работать, и вообще неизвестно, как все пойдет. Но окончательно душевное буйство улеглось, когда я, вернувшись домой, засел за книги. От предшественника мне достался «Терапевтический справочник» ‒ розовый новехонький двухтомник, изданный в 1951 году, в который коллектив авторов каким-то образом умудрился впихнуть всю тогдашнюю медицину. Я стал читать о пневмониях, и страх, о котором я в своем любовно-героическом угаре почти забыл, постепенно выполз наружу.

У меня ничего не было. Если исходить из того, что это была пневмония (допустим, что очаговая, хотя сказать наверняка без рентгена я не мог), справочник предлагал назначение шести граммов сульфидина в сутки, отхаркивающих, банки и в тяжелых случаях – диатермо- и рентгенотерапию.

Меня же учили иначе. В мое время рентгенотерапия при пневмонии уже давно не применялась. Лечили сильным антибиотиком, а когда и двумя, отхаркивающими (их перечень, кстати, не слишком изменился с пятидесятых годов), жаропонижающими и физиопроцедурами.

У меня были все основания полагать, что мои знания о пневмониях более адекватны. Однако физкабинета у меня не было, в качестве альтернативы, теоретически, я мог использовать банки, хотя и не слишком в них верил, а в качестве антибиотика был только сульфидин, ‒ строго говоря, даже и не антибиотик, а синтетический препарат с антибактериальным действием.

Что это за штука? Как она работает? Когда ждать эффекта? На какой день, при отсутствии улучшения, я должен буду сменить его на пенициллин, который полагался в случае септического течения? Смогу ли заказать пенициллин в ЦРБ, и как быстро его привезут? Что делать в случае анафилактической реакции? Как я узнаю о сепсисе без лаборатории? Об этом в справочнике ничего не было.

Однако очаговая пневмония чаще всего осложняла, если верить справочнику, другие заболевания. Оля же пришла даже не с пустяковым ОРЗ, а с его продромой. Я мало видел пневмоний и ни одну не вел от начала и до конца, поэтому не мог сказать, тяжелое это было течение или средней тяжести. Я не видел, как все началось, меня позвали лишь на второй день.

Если это не очаговая, а какая-то другая пневмония? Я прочел о крупозной, и меня прошиб пот. «Внезапное начало, потрясающие ознобы… Диагностическое значение имеет определение типа пневмококка…». Мне негде его определить. Снова сульфидин, теперь его уже 11−12 граммов, но только первые сутки, потом снизить дозу до шести. Запивать боржоми (Господи, где я ее здесь возьму?) или содовой водой, чтобы снизить вероятность почечной колики (только ее мне не хватало, но-шпы нет, есть только папаверин), «лечение должно быть направлено на борьбу с аноксемией (вдыхание кислорода) и ацидозом (введение инсулина с глюкозой)».

Еще не легче! Инсулина у меня нет, глюкоза только в порошках в смеси с аскорбинкой, для приема внутрь. Да и в любом случае, меня учили, что глюкозу чаще всего назначают, когда не знают, чем лечить. Кислород придется вдыхать прямо из атмосферы – устройств для оксигенотерапии тоже нет. Ага, «через 36 часов при неэффективности сульфидина перейти на пенициллин» – ну хоть какая-то конкретика.

Честно говоря, пенициллином я никогда не работал. В мое время чаще применялся его облагороженный собрат – амоксициллин с клавулановой кислотой, и это был зверски сильный препарат, но здесь о нем еще не слыхали. Впрочем, я где-то читал, что у нелеченных антибиотиками людей эффективными бывают даже очень слабые лекарства. Оставалось надеяться на это, потому что иначе мне грозили осложнения – абсцесс легкого, гангрена, отек легких (их предлагалось лечить кровопусканием, введением гипертонического раствора кальция и опять же глюкозы), о которых я предусмотрительно прочел в статье ниже, и это отнюдь не добавило мне оптимизма.

Я понял, что нам с Олей придется рассчитывать на везенье, или Божью помощь – кому как больше нравится. Я сделаю все, что в моих силах, но у меня нет гарантии, что это поможет. Я никогда не работал в условиях такого скудного выбора лекарств. А если непереносимость? Или лекарственная устойчивость, ведь маловероятно – не значит невозможно? Или я ошибся в диагнозе? Я долго изводил себя разными «если». А потом дочитал до туберкулеза.

Я велел себе остановиться. С больными она, вроде, не контактировала. Питалась… Ну, как все здесь. Истощенной не была. Начало болезни острое и тяжелое. Все данные говорят за пневмонию. Блеск в глазах и румянец к делу не пришьешь. Физикально я выслушал локальное ослабление дыхания и настучал притупление перкуторного звука ‒ тоже локально. Рабочий диагноз – очаговая пневмония. Все. Больше я здесь ни до чего не додумаюсь. И этого хватит. Пора лечить.

Я вернулся в больницу, еще раз проинспектировал аптечные запасы − должно хватить. Я назначил шесть граммов сульфидина, по два полграммовых порошка шесть раз в сутки, отхаркивающий сбор, пирамидон (давно снятый с производства в мое время, но очень популярный здесь) для снижения температуры. Аспирина осталось совсем немного, и я боялся, что придет какой-нибудь «сердечник», а ему не хватит (правда, здесь аспирин при ишемической болезни еще не использовали). С банками решил повременить до снижения температуры, побоялся назначать на высокой лихорадке.

Кстати подвернувшийся мне Кузьмич тем же вечером отнес Ольге лекарства и мои инструкции. Лечение началось.


Следующее утро выдалось насыщенным событиями и впечатлениями. Так, впервые за мою недолгую врачебную практику я получил угрозу, что на меня будет написана жалоба. Ко мне явился мужик, работавший в колхозе трактористом. Роясь в моторе своего железного коня, он чем-то уколол палец, три дня мазал его какой-то вонючей дрянью (Кузьмич сказал, что похоже на креозот) и заворачивал в теплый компресс, но треклятый палец не желал проходить. Более того, он покраснел, распух и уже болел так, что тракторист не мог спать. Мужик явился с намерением покончить с этим на месте и долго уговаривал меня вскрыть палец и выдавить гной. Он бы и сам его вскрыл, да вот рука-то правая.

Я объяснил ему, что у меня нет операционной, и что я не имею права ничего вскрывать. Я обязан его отправить в центральную районную больницу, где ему все сделают, как надо. Через полчаса в район уходила машина, и он мог быть немедленно доставлен туда, где для лечения было все необходимое. Однако тракторист не желал никуда ехать и костерил меня на чем свет стоит. Я сдуру начал объяснять ему, что ничего этого бы не случилось, если бы он сразу обработал ранку йодом, не мазал всякой ерундой и не укутывал, создавая условия для развития инфекции, и вызвал на себя бурю гнева. Драгоценные минуты пролетали за перепалкой, машина могла уйти с минуты на минуту, а я все не мог уговорить больного ехать. Я, конечно, мог попросить шофера подождать, но для этого нужно было выйти из кабинета, а я боялся, что мужик тогда сбежит от меня и вообще в итоге останется без пальца.

Положение спас Кузьмич. Он спросил, написал ли я требования в аптеку, и вызвался сходить проверить, все ли документы у шофера. Необходимости в этом не было, шофер вышел от нас со всеми требованиями минут двадцать назад, и я сам лично все ему отдал. Но жизненный опыт Кузьмича иной раз был куда полезнее, чем все мои теоретические знания. Мужик вдруг прекратил орать, сквозь зубы процедил: «Где там ваша машина? Поеду! Присылают неучей…» и ушел с Кузьмичом, хлопнув дверью и не попрощавшись. Вскоре фельдшер вернулся, хитро улыбаясь.

– Отправил, − успокоил он меня. – Пусть едет. Еще спасибо потом скажет, − в последнем я сильно сомневался, но успокоился. Главное, что мы отправили больного и ему будет оказана помощь. Да и не силен я был в панарициях. Пару раз видел, но сам еще ни разу не вскрывал.

То был поистине хирургический день. Следом влетела женщина с мальчиком лет семи-восьми. Она была очень испугана, пшеничные волосы рассыпались по плечам из-под сбившегося платка, а глаза горели первобытным, животным страхом. Было отчего. Левая голень у мальчишки была наспех перемотана рваной тряпкой, определить первозданный цвет которой уже было невозможно. Самодельная повязка щедро промокала, кровь стекала в башмак, и парень оставлял за собой широкий красно-бурый след. Очередь в ужасе притихла, и я расслышал в тишине слова «хорошо, хоть доктор на месте». Слово «доктор» было произнесено с большой буквы и с непривычным уважением. Это прозвучало так успокаивающе, что я сам чуть было не успокоился вместе со всеми, но вовремя вспомнил, что этот доктор – я…

Посмотрев на рану, я понял две вещи: первая – рану было необходимо зашивать, вторая – шить придется мне. Нижняя треть голени была продольно рассечена с внутренней стороны, змеистые края раны побелели, кровь набухала крупными темно-красными каплями и скатывалась книзу. Нога была грязной, как и весь мальчишка ‒ от корней волос до кончиков ногтей здоровой ноги.

Я сразу вспомнил слова моего учителя, хирурга из травмпункта, о том, что все травмы в быту почему-то наносятся нестерильными предметами…

Надо узнать, есть ли у нас противостолбнячная сыворотка и готовить шовный материал. Не везти же его, в самом деле, девяносто километров по мокрой сельской дороге…

Я посмотрел на Кузьмича, и он незаметно кивнул.

Я подошел к шкафу, где хранились инструменты и шовный материал, распахнул стеклянную дверцу и застыл в растерянности. Перед моим лицом стоял ровный ряд стеклянных банок, в которых (видимо, в спирту) плавало нечто, очень похожее на предметные стекла, обмотанные белыми нитками. Нитки были разной толщины – потолще и потоньше − и подозрительно напоминали обыкновенные швейные, которыми штопают, обметывают, или как там это у портных называется.

Нет, я читал, что, например, спецназовцы в полевых условиях способны изготовить шовный материал из подручных средств и зашить рану себе или товарищу. Но чтобы вот так – в мирное время − наложить ребенку швы из катушечных ниток…

А что, собственно, здесь особенного, вдруг подумал я. Они ведь простерилизованы. Не я, так кто-нибудь другой все равно наложил бы ими шов. Так пусть уж лучше я – я хотя бы умею.

Тем временем в умывальник налили горячей воды, и я приступил к процедуре. Мне предстояло легендарное мытье рук, которое испортило кожу не одному поколению хирургов, но все они почему-то вспоминали о нем с ностальгией. В мое время процедура была значительно упрощена, в нее добавили современные дезрастворы, что позволило сильно сократить время обработки, а главное, − стерильные перчатки, без которых нам вообще запрещалось подходить к больному.

В моем же распоряжении здесь были только перчатки нестерильные, причем гигантского размера, и делать в них какие-либо тонкие манипуляции представлялось совершенно нереальным. Меня от возможной передачи инфекции они еще защитить могли, больного – увы, нет. «На больного», таким образом, предстояло идти «с голыми руками», и значит, перед тем, как начать осмотр раны, мне предстояло десять минут мыть руки с хозяйственным мылом над ущербным тазиком, скрести их щеткой, потом вымочить в нашатырном спирте, а затем еще и обработать йодом.

Впрочем, здесь инфекций, передающихся через кровь, еще не боялись, главным образом потому, что ничего не знали про них. Ладно, подумал я. ВИЧ в СССР нет, гепатиты, надеюсь, еще не так распространены, как в будущем, а против сифилиса уже есть пенициллин. Авось, выживу. Если, конечно, от рук что-нибудь останется.

И я приступил к обработке, подавив внезапное желание хлопнуть граммов тридцать спирта, для храбрости. А Кузьмич уже кипятил шприцы в огромном железном стерилизаторе. Я спросил его, что у нас есть обезболивающего, и он удивленно поглядел на меня. «Да уж новокаин-то есть, поди что», − сказал он, разворачивая укладку с инструментами и накрывая мне стол. Решил, видимо, что я или шучу, или забыл, что здесь ничего и не может быть, кроме новокаина.

С новокаином я раньше дело имел. Знал, что это не самый сильный анестетик, но, в принципе, вполне работающий. Шить мне тоже было не впервой. Но вот детей я не лечил никогда.

Как рассчитать дозу новокаина? Как ребенок его перенесет? А если болевой шок? Впрочем, досюда же он доехал. Наверное, еще не понял, что произошло.

Этим надлежало воспользоваться как можно скорее. Я обернулся на мать, о которой забыл начисто, и увидел, что Кузьмич уже накапал ей валерьянки. Поймав мой взгляд, женщина быстро размазала слезы по щеке грязной рукой и бросилась к нам. Я сказал ей: «Вымойте руки и держите мальчика».

Она обхватила его, прижав к спинке стула. Парень поднял ногу на табуретку, с интересом взглянул на нее и начал стремительно бледнеть. Прошла очень длинная секунда, прежде чем я понял, что Кузьмич уже сует ему под нос ватку с нашатырем, а я изо всех сил трясу ребенка за плечи. В голове у меня мелькнуло, что мне бы и самому нашатыря.

Тем временем Кузьмич, вооружившись огромным ватным тампоном, смоченным в теплой воде, начал мыть ногу − сначала вокруг раны, потом полностью. В подставленный эмалированный таз стекала грязно-бурая жидкость.

Мы уговорили мальчишку смотреть в окно, и они с мамой принялись громко спорить, что интересного есть на улице. Они уже обсудили столб с огромным черным рупором-раструбом, тот самый, который рано поутру разражался звуками гимна, а затем из него сыпались новости и играла музыка, поговорили о наглом воробье, суетливо клевавшем что-то прямо на нашем подоконнике, а я успел только ввести чуть-чуть новокаина внутрикожно в качестве пробы и ждал.

Прошло минут десять, ничего не происходило, и я рискнул приступить к обезболиванию. По инструкции полагалось выдержать больше времени, но я не знал, как объяснить свое бездействие, а пугать женщину перспективой возможных осложнений мне не хотелось. Я обколол края раны новокаином и стал ждать, когда же он подействует, чтобы начать ревизию.

Для того чтобы проверить чувствительность, я периодически тихонько касался зондом кожи и спрашивал мальчика: «Чувствуешь? Тут не больно? А здесь?». Он все время говорил «нет» − то ли не чувствовал от испуга, то ли новокаин начинал работать. Но мне-то надо было знать точно, и я все тянул и тянул с ревизией. Вдруг мальчишка повернулся ко мне и неожиданно бодро заявил: «Дядя, давай петь!». «Давай», − зачем-то согласился я и спросил: «А что?»

– А подпевайте! – заявил юный пациент и начал выводить: «Броня крепка, и танки наши быстры…», − он голосил самозабвенно, с чувством, и даже иногда попадая в ноты. – «И наши люди мужеством полны. В строю идут Советские танкисты, они Советской Родины сыны…»

Я ошеломленно глядел на него, а женщина зашикала на ребенка, чтобы он не мешал доктору, однако в ее взгляде мне почудилось недоумение.

– Ну ты чего, дядя? Слов не знаешь? – спросил мальчишка. Я слегка растерялся.

Откуда мне было их знать?! Я знал только, что такая песня существует, слышал ее отрывки в каком-то старом фильме. Но слов, конечно, не знал, да и петь не умел. Здесь же народ не стеснялся, пели все, что слышали по радио, и большая часть обладала и слухом, и голосом, во всяком случае, так мне казалось. Пение за работой было одним из немногих развлечений, доступных в этом времени. Мама тоже тихонько подпевала, видимо, радуясь, что ребенок отвлекся. Я понял, что выгляжу по меньшей мере странно и, подобно легендарному Штирлицу, близок к провалу как никогда. Не мог человек, живущий в пятьдесят втором году, не знать этой песни! Надо было выкручиваться.

– Погоди, дядя занят, ‒ нашелся, наконец, я. – Дядя не может два дела сразу делать. А ты давай пой, мне веселее работать будет, ‒ сказал я. Мальчишка заголосил снова, а мне ничего не оставалось, как начать ревизию. Рана оказалась не слишком глубокой, правда, длинной. Я иссек рваные края, обработал их марганцовкой. Кровотечение практически остановилось, крупные сосуды оказались целы, связки и сухожилия тоже. Кожу и подкожно-жировую клетчатку я зашил, обработал шов и наложил повязку.

– Ну, вот и все, а ты молодец. Настоящий красноармеец! – сказал я, сообразив, как лучше всего похвалить.

– Как папа? – вдруг спросил мальчик, мать кивнула и вдруг отвернулась. Война ведь была, подумал я. Недавно была война…

– Спасибо, доктор! − проговорила женщина. – Уж как я боялась, что в район отправите. Мне ведь никак не вырваться, утром в колхозе, вечером на огороде – одна я…

Я сказал ей, когда прийти на перевязку, и они засобирались. Мать все благодарила и благодарила меня, а парень не хотел уходить, его живо интересовало все, что происходило у нас в кабинете, и он был намерен спеть со мной во что бы то ни стало. Я сказал ему:

– Вот заживет – приходи. Споем с тобой про танкистов.

Мать с ребенком ушли, я вытер пот со лба, выдохнул, облизнул пересохшие губы.

– Может, чаю?

– Да я уж поставил, греется, − улыбнулся Кузьмич. − Тяжело как с маленькими, всю душу измотают. И жалко, и лечить надо.

Кузьмич открыл дверь, глянул в приемную и велел пока никому не заходить.

– Там двое простуженных, подождут десять минут. Сказал им, что санитарная обработка, – Кузьмич показал на кровавые подтеки на полу.

– Приберем пока, вон как наследил, певец…

– Да уж, певец, − не удержался я. – Со страху это он, что ли?

– С новокаина, ‒ спокойно объяснил Кузьмич. – Детишки с него, бывает, дуреют. Как пьяные становятся. Шили мы как-то парнишку, лет шести, так он матерился на чем свет стоит, я даже себе кое-какие слова взял на заметку. Спрашиваю, тебе что, больно? А он говорит, нет. А потом как пошлет меня… Гляжу, а глаза-то у него, как у пьяного мужика. Не стал я, в общем, обижаться.

Мы посмеялись, выпили по нескольку глотков чая и допринимали оставшихся пациентов. Потом я на ходу перекусил и помчался на вызова. Случаи были несложными, но отняли кучу времени, а может быть, я был уже уставший и все делал медленно.

К Оле я добрался в тот день поздним вечером. От начала лечения прошли сутки, и, честно говоря, я не ждал особого эффекта за такой срок. Главным образом я переживал, чтобы не стало хуже. Однако положительная динамика превзошла мои самые смелые ожидания. Температура снизилась! Когда я только вошел, меня встретила Олина тетка и, уважительно глядя на меня, полушепотом сообщила, что жар спал к утру. Нет, я, конечно, надеялся, что Ольге стало хоть немного полегче, но полная нормализация температуры за сутки – это была несомненная победа!

Я торжествовал. Я начал осмотр, и хотя, кроме снижения температуры, радоваться было пока нечему, был невероятно воодушевлен своим успехом. Этот древний сульфаниламид, чтоб его, действовал!

Объективная картина, однако, не изменилась. Та же бледность и странный и неуместный румянец на щеках, та же одышка, то же возвышенное положение – три подушки и невозможность лежать горизонтально. То же локальное ослабление дыхания и притупление звука. И тот же кашель – удушливый, приступообразный и по-прежнему непродуктивный. Вдобавок лихорадка совершенно измотала мою больную, и теперь Оля берегла оставшиеся силы. Она говорила тихо-тихо и с трудом поворачивалась с боку на бок, так что я задумался, когда дошел до аускультации.

Деревянный стетоскоп, в отличие от уже привычного мне фонендоскопа, не имел длинной резиновой трубки и вынуждал либо наклоняться к лежащему пациенту − для этого приходилось практически лечь на беднягу, скрутившись в затейливую фигуру, либо заставить его встать или сесть, невзирая на состояние.

Я выбрал второе. Вчера я слушал ее стоя, а сравнивать можно только исследования, проводимые в одних и тех же условиях. Кроме того, если пациент сидит или лежит, адек-ватно выслушать дыхание во всех отделах легких практически невозможно. Я попросил ее подняться, мне пришлось ее поддержать, и она дважды чуть не упала, пока вставала на ноги. Астения была такой сильной, что ее пошатывало, а приступ кашля, неизменно следующий за попыткой «подышать поглубже», спровоцировал настоящее головокружение.

Я успел отметить, что инфильтрация осталась на своем месте, как вдруг Оля скользнула в мою сторону и оказалась в моих объятиях. Я усадил ее на кровать и (может быть, мне показалось?) с трудом отцепил от себя. Она попросила воды и, пока я ходил за ней, оделась. Похоже, ей было неловко. Это должно было меня обрадовать (если женщина начинает стесняться врача, значит, идет на поправку; при смерти людям как-то не до стеснения), но вместо этого я рассердился. Я совершенно запутался и не мог понять, действительно ли у нее кружилась голова или это была неловкая попытка сблизиться? И хотя я решительно не мог себе представить, чтобы в таком состоянии ей могло хотеться чего-то подобного, я вдруг понял, что готов поверить в это. А еще понял, что я на самом деле хочу, чтобы это было такой попыткой. Потому, что она мне нравится. Потому, что мы оба свободны, и почему, в конце концов, между нами не может возникнуть какое-нибудь чувство? Только ей нужно сперва поправиться.

Но почему ей не лучше? Температура снизилась, в карте я могу смело написать, что динамика положительная, а субъективно она чувствует ухудшение – слабость гораздо сильнее, появились головокружения…

Может быть, она все-таки притворяется? Чтобы я приходил, чтобы жалел, чтобы вот так падать и надеяться, что я подхвачу…

Я вышел от Оли, раздираемый противоречиями. С одной стороны, я почти хотел, чтобы это было спектаклем. Это означало бы симпатию с ее стороны, и тогда я мог рассчитывать на взаимность. С другой стороны, своим притворством она лишала меня возможности насладиться моим профессиональным триумфом, ведь значит, ей все-таки полегчало, а она пыталась это от меня скрыть из боязни, что я больше не приду.

Я читал об истерических обмороках, когда пациентка падает в ту сторону, где ее с наибольшей вероятностью подхватят, но ни разу не видел их вживую и не сумел бы отличить от других состояний. Добравшись до дому, я перечитал про течение пневмоний и осложнения и понял, что я самовлюбленный осел. Ей действительно не было лучше. И дело было даже не в том, что после такого резкого снижения температуры она имела полное право на слабость. Если слабость еще можно было изобразить, то сухой кашель – нельзя. А он был сухим. И это была проблема. Очаг инфильтрации не дренировался.

Я решил увеличить дозу отхаркивающих. Температура больше не поднималась, и формально я мог считать, что сульфидин эффективен. Я добавил аскорбинку в порошках за неимением других общеукрепляющих и мог теперь только ждать. В принципе, пневмония вовсе не была обязана разрешиться в первые двое суток, даже при условии адекватного лечения. Так что меня ждали частые визиты на дом к Ольге.

Я захлопнул книгу и лег. За окном шумел дождь. Сон сморил меня сразу, все-таки я очень вымотался.


Под утро мне приснилось, что мы с Кузьмичом оперируем больного вдвоем, в нашей приемной. Ему будто бы нужно обязательно сделать резекцию желудка по Бильрот-два, и нельзя везти в город. И вот мы стоим, дали наркоз (какой?! чем?! кто дал?!), я делаю разрез, и в ране показывается какой-то гладкомышечный орган. «Ну и что это ‒ желудок?» ‒ вдруг неожиданно строго спрашивает Кузьмич, и я с ужасом понимаю, что понятия не имею. Я мнусь, тяну время, и Кузьмич вдруг очень строго переспрашивает: «Как это – вы не знаете? Разве вы не учили? Вы вообще учились в медицинском?» Он рассержено качает головой − совсем как наш преподаватель по госпитальной терапии. Я не могу понять, с чего такой тон, и хочу сказать ему, что не только учился, но и получил диплом, поэтому подозревать меня в незнании анатомии глупо. Просто я сам оперирую в первый раз, и лучше бы он помог, чем устраивать проверки, мне и без того страшно. Но почему-то сказать я ничего не могу, язык прилип к нёбу, и Кузьмич все качает и качает головой, а потом еще и начинает стучать кулаком по столу с инструментами. Я хочу сбегать за атласом (из операционной!), чтобы посмотреть, что за орган это может быть, но не могу двинуться с места, а Кузьмич стучит все сильнее, от его стука подпрыгивает стол, пол дрожит под моими ногами…

Я проснулся в холодном поту, со справочником в руках − так и уснул с ним в обнимку. Во входную дверь уже не просто стучали – ломились. Я влез в штаны и рубашку, накинул куртку и помчался открывать, застегиваясь на ходу, а в голове успело промелькнуть: «Господи, хоть бы не осложненные роды!». Нормальные роды меня, к счастью, не касались – их принимала акушерка.

– Поехали, доктор, − тихо сказал коренастый мужик в армейском кителе без нашивок. Было в его голосе что-то такое, отчего меня прошиб холодный пот, и я без дальнейших расспросов вылетел из дома.

У ворот переминалась с ноги на ногу щуплая гнедая лошадка, запряженная в телегу. Некстати разбуженная среди ночи, она пряла ушами, фыркала, не желая стоять на месте. Мужик в кителе вскочил на козлы и принялся изъясняться с лошадью оригинальным способом, широко применяя ненормативную лексику. Я прыгнул в телегу и оказался рядом с Кузьмичом.

Светало на глазах. По тряской дороге нас повезли в сторону колхозного поля. В кустах еще лежали клочья тумана, тянуло холодом и влажной землей. И что им всем не спится этим чудным прохладным летним утром? Я вдруг сообразил, что впопыхах не захватил стетоскопа…

– Мужика трактор переехал, − вдруг спокойно сообщил мне Кузьмич. − В поле уснул, в борозде. А сменщик пришел, трактор завел, да и проехал по нему. Ноги, говорят, переломал.

Я икнул и перестал дышать на время, но потом вспомнил, что надо, и снова начал. Пусть это будет сон, подумал я. Второй кошмар за ночь. Надо будет завтра взять в больнице Михеевской микстуры.

Вот сейчас, сейчас я проснусь в своей кровати… На повороте хорошенько тряхнуло, и я с тоской понял, что это все наяву.

– Носилки мы взяли, − продолжал Кузьмич. – И сумка у меня с собой, я ее сам собирал на такой случай. Там все, что нужно – и перевязочный, и жгуты, и противостолбнячная со шприцами.

– И часто у вас тут такое? – осипшим голосом спросил я.

– Бывало… − коротко ответил Кузьмич.

Они оба были так спокойны, что мне даже стало стыдно – развел панику, а еще доктор. Что я, в самом деле, – травм не видел? Как-нибудь разберусь…

Лишь потом, гораздо позже я понял, что их спокойствие и хладнокровие объяснялось не только деревенским опытом. Я периодически забывал, в каком я году, и иногда не замечал очевидного. Обоим было, по-моему, за пятьдесят, а здесь это означало, что они, вероятнее всего, воевали.

Тем временем дорога кончилась. Мы остановились у самого поля, метрах в пятидесяти виднелся трактор.

– Дальше не проедем, − сказал мужик на козлах и соскочил на землю. Кузьмич подал ему носилки, затем быстро и аккуратно выбрался из телеги.

И тут мне в голову вдруг шарахнул адреналин, и я понял, что надо спешить. Я занес ногу над бортом телеги и оттолкнулся другой, чтобы, как в боевиках, лихо выпрыгнуть прямо в гущу событий… К несчастью, именно в этот момент лошадь решила переступить, телега покачнулась, и я рухнул наземь на четвереньки у самого колеса. Мужики кинулись ко мне, но я уже вскочил на ноги и дал им понять, что я в порядке. Мы схватили носилки и сумку и ринулись через поле к месту происшествия.

Я ни черта не был в порядке на самом деле, при падении я здорово расшиб себе колено, и оно ныло и стреляло при каждом шаге, но все это сразу перестало иметь значение, как только я увидел пострадавшего.       Он так и остался лежать в борозде, среди окровавленных комьев глины и торчащих корней. Поперек тянулся след трактора. Кости голеней, судя по всему, превратились в осколки, штаны и траншея были залиты кровью. Сам мужик был бледен как смерть, на вопросы отвечал вяло и заторможенно, а рядом с ним сидел его злосчастный сменщик и непрерывно курил одну самокрутку за другой. Руки у него тряслись, в бледности он не слишком уступал нашему пациенту.

Мы опустились на землю. Кузьмич раскрыл свою сумку, расстелил на земле лист крафт-бумаги и ловко начал раскладывать все необходимое для первой помощи – ножницы, перевязочный материал. Я же должен был осмотреть пострадавшего, оценить тяжесть состояния и характер травмы.

Пока я ощупывал конечности – осторожно, поверх штанин, − лицо нашего пациента будто бы стало еще бледнее, кожа лба сделалась совсем влажной, и, что хуже всего, он совсем перестал реагировать на наши манипуляции. Первое время хоть стонал.

Пока я соображал, что мне это все напоминает, Кузьмич прокашлялся, покачал головой и произнес:

– Морфий-то я прихватил. Делать?

Я растерянно кивнул. К своему стыду, я не умел дозировать морфий, хотя именно это мне и стоило посмотреть в справочнике первым делом. Противошоковую аптечку во все времена следует знать наизусть!

Впрочем, я вообще никогда в своей жизни не принимал, не назначал и не вводил наркотиков. В мое время за этим жестко следила служба по контролю оборота наркотических средств, и ни на какой практике нам просто не могли доверить такого. Все случаи назначения и введения сильнодействующих и наркотических средств тщательно контролировались и заносились в специальные документы. А здесь, судя по всему, никаких особенных ограничений в этом отношении не было и наркомании как таковой ‒ тоже.

Кузьмич тем временем выудил небольшой стеклянный шприц из коричневой крафт-бумаги (похоже, он распотрошил стерильную укладку), сломал ампулу, набрал препарат и начал вводить подкожно. Я никогда не видел, чтобы подкожно вводили что-либо, кроме инсулина и туберкулина во время постановки реакции Манту, и не ждал быстрого эффекта, однако мужик вскоре как-то «посветлел лицом», хотя заторможенность до конца и не прошла.

Я выдохнул. Вдвоем с Кузьмичом мы разрезали штанины, наложили жгуты, выполнили иммобилизацию подручными средствами, аккуратно переложили мужика на носилки (работать в борозде было совершенно невозможно) и принялись за первичную хирургическую обработку: смазывали края ран йодом, аккуратно сводили и перебинтовывали.

Все это происходило довольно быстро, но в абсолютной тишине. Сменщик рвался было помогать, но мы его не пустили, слишком он был перепуган.

Мы переложили носилки в повозку и погнали что есть мочи в правление колхоза. Нужна была машина, чтобы немедленно доставить больного в ЦРБ. Машину предоставили безропотно, и я отрядил Кузьмича сопровождать больного в райцентр − так мне показалось спокойнее. Председатель тут же позвонил местному участковому, сообщил об инциденте и «порадовал» меня, что тот придет ко мне за объяснениями. Только представителей закона мне не хватало!

Досыпать уже не имело смысла, я заехал домой позавтракать и взять стетоскоп и отправился на службу. Из больницы я позвонил в ЦРБ, доложил, что к ним едет «открытый оскольчатый перелом костей голени с обеих сторон», изложил обстоятельства травмы, принятые нами меры, а потом принялся за прием.


Когда к вечеру я добрался до Ольги, сил у меня уже почти не осталось. Тетки не было дома (вечером было какое-то собрание), но входная дверь оказалась незапертой.

Я подошел к приоткрытой двери в ее комнату довольно тихо и увидел, что она читает. Скрипнула половица, Оля вздрогнула и быстрым движением спрятала книгу под подушку. Я поздоровался. Она кивнула и улыбнулась.

– Мне вроде бы стало лучше. Как будто появилось немного сил. Кашель, правда, все такой же.

Я кивнул.

– Раз прибавилось сил, значит, дело идет к выздоровлению. Тем более, если появилась тяга к чтению.

Оля смутилась, а я вдруг вспомнил, что в этот исторический период не все книги можно было читать. Запрещенная литература могла создать человеку много проблем, но именно запрет и делал книги привлекательными. А уж для учительницы русского языка и литературы – тем более. Не хватало еще застукать ее за таким чтением. Теперь она будет бояться, что я донесу.

Она замолчала, а я не знал, как спросить. Мне вдруг стало жутко интересно, что за книга лежит у нее под подушкой.

– Да, я люблю книги, − сказала Оля после небольшой паузы. – С ними легче, чем с людьми.

– Простите, Оля. Я не хотел подглядывать. Само собой получилось. Я не буду Вас ни о чем спрашивать.

Она пожала плечами и достала книгу из-под подушки. Это оказался сборник стихов Анны Ахматовой.

– Ничего такого. Вы вряд ли знаете, эта поэзия сейчас не слишком одобряется. В школьной программе ее нет.

– А почему не одобряется? – спросил я. Ахматовой я интересовался мало и не задумывался раньше, что когда-то ее в школьной программе не было. Вроде ничего против революции и Советской власти она не писала – ну, так, чтобы прямым текстом…

– Буржуазная литература. Так нам объясняли на курсах.

– А Вы все-таки читаете, − улыбнулся я.

– Мне стало интересно, а тут и книга попала в руки. Литератор должен иметь представление о самых разных направлениях.

– И как Вы ее находите? – я вдруг заговорил высоким штилем, сам удивляясь своей речи.

– А по-моему, она была просто глубоко несчастная женщина. И ее стихи об этом. Несчастной, к сожалению, можно оказаться при любом режиме… − она осеклась и закашлялась – долго, тяжело и безрезультатно. Я сходил на кухню и принес ей воды.

– Я знаю, Оля, что у вас в жизни что-то случилось. Вы перенесли потрясение, и, возможно, оттого и заболели. Так бывает. Неудивительно, что теперь вам близка и понятна чужая личная трагедия.

Она кивнула.


– Да, некоторые ее стихи мне действительно близки и понятны. Вы не читали Ахматову?

– Только слышал, − почти и не соврал я.

– А хотите прочесть?

Я растерялся и кивнул. Не то чтобы прямо хотел, я вообще к стихам сложно отношусь. Но теперь мне вдруг стало интересно, что она нашла в этих стихах, чем они ее так зацепили.

– Я дочитаю и оставлю вам книгу. А вы потом занесете, можете отдать моей тете.

Я снова кивнул. Потом сообразил, что надо что-то сказать, и сказал «спасибо». Потом поинтересовался, есть ли еще улучшения, кроме интереса к чтению.

– Нет, больше ничего. Температуры нет. Но кашель невыносимый, особенно ночью.

– Мокрота так и не отходит?

Она покачала головой − говорить уже стало тяжело.

Я осмотрел ее. Динамики не было. Молчавший сегмент легкого сохранял притупление перкуторного звука, кожа была бледной, дыхание частым и поверхностным.

– Других подвижек пока нет, − вынужденно признал я. – Но все-таки сил стало больше, это хорошо. Значит, лечение действует. Будем продолжать.

Она опять кивнула. Я замешкался, убирая в сумку стетоскоп. Уходить мне не хотелось, но придумать повода задержаться я никак не мог. И вдруг Ольга спросила:

– А какие Вам нравятся стихи?

– Мне? – я растерялся. Не мог же я сказать ей, что не читал стихов со школы, с той самой поры, как мне перестали их задавать на дом. Может быть, не дорос до понимания поэзии. А может, мне вообще не дано ее понять. Так или иначе, поэтического сборника я не держал в руках лет шесть. Однако память услужливо напряглась, и я выудил из нее ответ.

– Ну, лирику…

Оля тихо засмеялась, потом снова начала кашлять.

– Лирики разной много. Чью предпочитаете?

Я растеряно улыбнулся и присел на стул. Развел руками.

– Оля, вы меня застали врасплох. Мне придется подготовиться к следующей встрече. Так сразу и не ответишь.

Она снова улыбнулась, а потом вдруг стала серьезной.

– Можно, я Вас попрошу? Или Вы очень спешите?

Я покачал головой.

– Не спешу.

– Почитайте мне, пока тетя не пришла. Что-нибудь самое любимое. Ведь вы можете прочесть что-нибудь на память?

Я ошеломленно глядел в ее глаза и вдруг понял, что киваю в ответ.

Нет, я определенно переутомился. Какой из меня декламатор? Этого только не хватало. Однако отступать было поздно. Нужно было начать немедленно любое стихотворение, пока я не впал в ступор. Слава Богу, что литераторша в свое время заставляла нас учить стихи и рассказывать их на оценку. Хоть я и не получал за это выше четверки, оставалось надеяться, что в памяти что-то сохранилось. Я выудил первое попавшееся, молясь про себя, чтобы это не оказалось «Бородино».


– Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд.

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далеко, далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.


Ему грациозная стройность и нега дана.

И шкуру его украшает волшебный узор,


С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер…


Оля застыла. Она, казалось, перестала дышать, шевелиться. Я видел только ее огромные глаза и не мог отвести взгляд.


– …Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полет.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.


Я знаю веселые сказки таинственных стран

Про черную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя…


Я остановился, перевел дыхание и судорожно сглотнул. Оля медленно отвернулась, посмотрела в окно. Я успел увидеть, как у нее заблестели глаза.


– …И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.

Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.


Я замолчал. Оля изумленно повернулась ко мне.

– Ахматову не читали, а Гумилева знаете…

– Я не знал, что это Гумилев. Мне понравились стихи, и я их выучил.

Оля недоверчиво смотрела на меня.

– У меня чувство, что вы говорите неправду. На ходу придумываете, чтобы выкрутиться. Я сразу вижу такое, я же педагог…

Я молчал, сбитый с толку. Что я сделал не так? Может, мне надо было на табуретку залезть, чтобы с нее декламировать? Она же просила прочитать что-нибудь на память, я и прочитал! Что за манера устраивать человеку экзамен?

Скрипнула входная дверь.

– Александр, Вы извините меня, − торопливо заговорила Оля. − Просто я удивилась. Вы ведь знаете, что Гумилев и Ахматова были женаты, хотя и недолгое время. Я подумала, вы нарочно выбрали это стихотворение.

У меня начало проясняться в голове. Мы проходили Серебряный век очень сумбурно, но я вспомнил историю Гумилева. И уже не удивился, когда услышал:

– Спасибо… Вот только… Саша, Вы не читайте никому этих стихов больше… пожалуйста.

Я кивнул, сбивчиво попрощался и вышел. Дождь кончился, небо посветлело. Я шел быстрым шагом, вдыхая влажный воздух, и думал, как по-идиотски устроена жизнь. Как много правил, условностей, которые нужно соблюдать, вместо того, чтобы прямо сказать, что у тебя на душе.

Скорей бы прошел этот месяц, я никогда здесь не приживусь! Не освоюсь, не запомню, что можно, а что нельзя. Какая уж тут практика – не натворить бы дел. Разве можно за короткий инструктаж выучить все: список запрещенной литературы, тексты популярных песен, с кем и о чем можно разговаривать?

Правда, меня готовили к работе врачом, а не к тому, чтобы я устраивал свою личную жизнь. По этому поводу инструктаж содержал довольно обтекаемый пункт о запрете в целом любых личных отношений. Но поймать грань, за которой общественное становится частным, не так-то просто. В любом случае действия мои пока не выходили за рамки разрешенного инструкцией.

А еще я вдруг понял, что, в принципе, сказал все, что хотел.


Я не был влюблен. Я был болен ею. Раз за разом приходя и видя, что ситуация не разрешается, я понимал, что должен как-то организовать ее госпитализацию, причем лучше бы всего в центральную больницу. Я должен был отдать ее и больше не видеть, должен был позволить другим сделать то, чего не мог сам. Но упрямство и страсть, невесть откуда взявшиеся во мне, твердили, что я сам должен вылечить ее, что она доверяет именно мне, и я не могу ее подвести.

Ей нужен был другой врач. Более опытный, более циничный, вылечивший добрую сотню таких, как она, и похоронивший с десяток. Врач, для которого она была бы рядовым случаем, объективный и невозмутимый, как доктор из фильма «Формула любви», которого играл, кажется, Броневой. Но его не было. Вместо него был я. Молодой, неопытный, с неустроенной личной жизнью, без жилплощади и без иммунитета к ее темным, затягивающим глазам.

В первые дни моей деятельности я, бывало, ловил себя на мысли, что ведь на самом деле я ‒ ненастоящий врач, я только притворяюсь им, а сам едва окончил институт, и потому – какой с меня спрос? Но теперь, с появлением Оли, все изменилось, и я должен был вылечить ее независимо от того, настоящий я или нет. Я вбил себе в голову, что в случае неудачи буду виноват в ее смерти, однако чувство, мучительное, как зубная боль, не давало расстаться с ней, и я откладывал день за днем важное решение и позволял ей убеждать себя в том, что она не перенесет дороги. Я возомнил себя героем-одиночкой, суперменом из будущего, взвалившим себе на плечи тяжкое бремя своей грядущей славы.

А Оля все не поправлялась. Она с трудом вставала с постели, по ночам ее мучил кашель, и спала она полусидя, привалившись к груде перьевых подушек. Именно тогда меня поразила удивительная красота ее болезни. Я до того ни разу не видел, чтобы болезнь красила человека, но Оля просто преобразилась. У нее странно блестели глаза, на бледных щеках иногда вдруг начинал играть румянец, кожа приобрела прозрачность, и была во всем ее образе какая-то трогательная незащищенность.

Она тянулась ко мне, как тянутся к защитнику и спасителю, так женщины влюбляются в пожарных, вынесших их из огня, в военных, во врачей скорой помощи. Она ничего не знала обо мне и наверняка все придумала, и вначале мне хотелось объяснить ей, что я не такой. Не тот, кем она меня считает. Но искушение быть − или стать − таким оказалось сильнее, и я вгрызался в книги, ломая голову, как мне оправдать надежды моей больной.


Следующим утром мне довелось познать в действии закон парных случаев. Когда, разделавшись с очередным трахеобронхитом, я вызвал из коридора следующего пациента, им оказалась круглолицая женщина лет тридцати. Она жаловалась на температуру, общую слабость, появившиеся с вечера. Утром ее рвало, и при осмотре тоже слегка мутило. Градусник показал 37,8, сердце и легкие без особенностей, живот… Вот с животом явно было что-то не так. Брюшная стенка наощупь показалась мне деревянной ‒ твердая и не участвующая в акте дыхания. Вдобавок в подвздошной области слева я нашел положительный симптом раздражения брюшины. Аппендицит, конечно, чаще бывает справа, но читал я и о нетипичном расположении аппендикулярного отростка…

В общем, картина «острого живота» была налицо, единственное, о чем стоило спросить, поскольку передо мной была женщина, ‒ не было ли у нее задержки? Это сразу увело бы диагностический поиск в сферу неотложной гинекологии. Я со всей своей деликатностью задал наводящий вопрос, тетка сперва фыркнула, пожала плечами, потом начала объяснять. Я оторопел. С ее слов выходило, что задержка около двух месяцев, да еще сегодня у нее началось что-то вроде кровотечения.

Это могло означать угрозу выкидыша, и я немедленно принялся вызванивать приемное гинекологии ЦРБ. Ее надлежало отправить туда как можно скорее.

В послевоенные годы был принят ряд законов, направленных на повышение рождаемости, и здоровье каждой беременной женщины представляло собой дело особой важности. Поэтому, конечно, в ЦРБ мне немедленно дали добро на экстренную госпитализацию. Я выдал тетке направление, позвонил насчет машины (ее сразу же пообещали предоставить) и отправил пациентку ждать в приемное − карету должны были подать к больнице.

Тетка ушла, сухо кивнув, видимо, в знак благодарности. Железная баба, подумал я, − так и не обнаружила никакого волнения по поводу своей беременности, тревоги за состояние малыша или каких-либо еще эмоций, характерных для женщины «в положении».

Что-то мне не понравилось во всей этой истории, но я никак не мог понять, что именно. Когда женщина скрылась за дверью, Кузьмич мрачно покачал головой, но ничего не сказал. Я вопросительно уставился на его, он только махнул рукой и принялся яростно что-то строчить в журнале.

Я велел следующему пациенту подождать, подошел к Кузьмичу и спросил прямо:

– Вы ее знаете?

Он пожал плечами.

– Как не знать? Вся деревня знает. Трое у нее уже, четвертого, видно, некуда.

Мы были только вдвоем, поэтому я спросил прямо:

– Вы думаете, она что-нибудь сделала?

– Кто ее знает, ‒ ответил Кузьмич. – Может, и сделала. А может, и само так вышло. Меньше знаешь, крепче спишь. Сплавили ее в ЦРБ − пусть катится.

Я в очередной раз подивился своей доверчивости. Жизнь никак не могла научить меня сразу думать о плохом! А ведь не спроси я про задержку, она ни за что бы не раскололась.

А какого черта вообще, − вдруг подумал я, − она пришла ко мне, а не к Валентине Ильиничне − нашей акушерке? Ведь знала, что беременна! А если бы и не знала… Да деревенская баба с любыми жалобами «по-женски» пойдет к местной акушерке или повитухе, в крайнем случае к соседке, но уж никак не к молодому городскому доктору мужского пола.

Вон оно что! Акушерка быстро вывела бы ее на чистую воду. Аборты по желанию женщины были не просто запрещены, за них давали вполне реальные сроки, причем не только врачу, сделавшему такое прерывание беременности, но и самой женщине, даже если она все сделала сама. А тут молодой доктор, авось, сразу не догадается…

Вот ведь зараза, подумал я. Но делать нечего, птичка улетела − не бежать же за ней вслед и допрашивать? Я все сделал, как положено. Теперь уж пусть в ЦРБ разбираются, что к чему.

С другой стороны, мог ли я ее осуждать? В стране не было контрацепции как таковой, и с 1936 года были запрещены аборты. Постановление отменят только в 1955 году, а пока любая беременная женщина, которая не хочет рожать, – априори преступница. Не мое дело, решил я. Я свою работу сделал.


Я закончил прием, осталось только дописать кое-что в картах. И тут в дверь влетела наша санитарка баба Зоя и, переведя дух, сообщила, что меня срочно вызывают в «родилку» к Валентине Ильиничне. У меня слегка закружилась голова, подкатила тошнота, ноги стали ватными. Это все-таки случилось. Меня вызвали туда, где я вообще ничего не понимаю.

Я выглянул в коридор. Толпа рассосалась, однако на скамейке обнаружился милиционер. У меня почему-то похолодели руки, но в целом стало полегче. От еще одного стресса я будто бы пришел в себя.

– Вы на прием? – растерянно спросил я. Он замотал головой, потом поднялся и ткнул мне под нос корочки.

– Лейтенант Беликов. Мне с вас объяснения нужно взять. По поводу происшествия на поле. Вы ведь выезжали ночью оказывать помощь?

Как будто здесь кто-то еще мог выезжать, подумал я. Принесло его на мою голову. Нет, с моей стороны все было сделано по закону, но я все равно испытывал неуверенность перед блюстителем правопорядка. Легенда моя была довольно прозрачной, а врать я категорически не любил и потому умел плохо. А ну как начнут в отношении меня какую-нибудь проверку?

– Да, − кивнул я. – Только сейчас пообщаться, к сожалению, не получится. Меня только что вызвали в родильное, там что-то стряслось… Давайте завтра в это же время?

Он неохотно согласился, и мы расстались. Кузьмича тоже не было на месте. Я собрался и рванул в родильное, на ходу судорожно вспоминая, откуда вообще берутся дети и как именно это происходит. Через несколько минут я влетел в избу и столкнулся с Валентиной Ильиничной.

– Давно рожает? – от страха я решил сразу взять быка за рога.

– Да не рожает тут никто, − устало отмахнулась она. – Пришла вон, на мою голову. Кровит третий день, живот твердый, матка каменная. Говорит, не делала ничего. Семнадцатая неделя сроку. Я ей говорю – ты где вчера была? Позавчера? − В колхозе, отвечает.

– Аборт в ходу? – я присел от неожиданности. – Да я только что отправил Тычкову с кровотечением в 10 недель в ЦРБ! На машине! На чем же мы эту отправим?

– Тычкову? – изумилась Валентина. – Вот шельма! Я же ее вчера видела − хоть бы слово сказала, что беременная.

– Вы тоже не знали?

Валентина кивнула.

– Понятно. Ну, с Тычковой пусть в ЦРБ решают. Она уже третий раз туда путешествует.

Я поперхнулся. Теперь ясно, что означали слова Кузьмича насчет того, что Тычкову знает вся деревня.

– А с этой чего?

– А ничего. Есть угроза?

Я неуверенно кивнул.

– Значит, будем госпитализировать. Надо звонить в правление или послать кого-нибудь. Пусть дают хоть лошадь, хоть трактор − их дело. Вы согласны со мной?

Я опять растерянно кивнул.

– Тогда в ЦРБ позвоните? Скажете, что у нас тут…

– …еще одна беременная с кровотечением, – закончил я.

Валентина вздохнула.

– Как бы разбирательства не вышло. Ну, явных признаков подпольного аборта нет, баба не сознается. Значит, будем писать угрозу выкидыша. Смотреть будете?

Я судорожно сглотнул.

– Если честно, я не гинеколог. Наверно, лучше поскорей организовать отправку.

Валентина понимающе улыбнулась.

– Ну, давайте. Мы тут будем ждать. Я ее сейчас никуда не выпущу, а то сбежит. По дороге за документами заедут.

Я кивнул, попрощался, затем побежал к себе и позвонил. В правлении поохали и пообещали «пока что лошадь, машину если только к вечеру». В приемном гинекологии ЦРБ я попал на того же врача, и он мрачно спросил:

– У вас там сегодня что? Забег беременных? Соревнование по тяжелой атлетике?

– Если б я знал! ‒ честно ответил я. – Одну я на приеме выявил, другую – акушерка. Закон парных случаев.

На другом конце провода вздохнули.

– Везите. И проведите работу с беременными, по режиму труда и отдыха. А то что же это у вас − две угрозы в один день?

Я поклялся, что проведу. Настало время перевести дух ‒ работа на сегодня почти кончилась. Осталось только побывать у Ольги.


Температура устойчиво нормализовалась, объективно это было единственное достижение, которым я по праву мог похвастаться. Небольшую прибавку сил я также отнес на этот счет, плюс некоторая адаптация к болезни. Человек ведь, в конечном счете, привыкает ко всему.

Иная динамика отсутствовала, и я задумался, что еще можно добавить к лечению. От начала заболевания прошло четыре дня, и с учетом достижения нормотермии формального повода менять сульфидин на пенициллин не было. Однако не было и признаков дренирования, то есть отхождения мокроты. Куда она делась? Взяла и рассосалась на месте? Тогда почему приступы кашля такие тяжелые, почему сохраняется участие вспомогательных мышц в дыхании?

Ольга выглядела уставшей, да и я, честно сказать, валился с ног, поэтому пробыл у нее недолго. Осмотрел, убедился, что не стало хуже, и отправился домой, отчаянно размышляя, все ли я делаю правильно.

Я решил для себя, что попробую добавить что-нибудь из дополнительных методов – банки, ингаляции. Хорошо бы нормальный массаж. Она уже может его стерпеть. Только где бы взять массажиста с хорошими руками? На все эти нововведения я определил для себя срок в двое суток (впереди как раз были выходные), а на понедельник ориентировочно запланировал госпитализацию в ЦРБ, если лечение по-прежнему не даст эффекта. Оба дня я буду заглядывать к Ольге, и в воскресенье, если будет необходимость, уговорю ее ехать.

Это представлялось мне единственным вариантом, и то услужливое воображение периодически рисовало, как в Н-ске будут костерить молодого доктора, который неделю лечил в деревне, скажем, туберкулез или сепсис, и не сообразил вовремя отправить в город. Так, в сомнениях, я следующим вечером и отправился к моей больной.

Тетка на этот раз встретила меня у порога. Я испуганно спросил, не стало ли хуже, она покачала головой.

– Так и кашляет. И ночью мается, и днем находит. Я уж хотела Филипповну позвать, да, думаю, сначала спрошу.

Я напрягся, но Филипповны среди сотрудников больницы припомнить не смог. Больше в деревне медиков не было.

– А кто это?

– Так Филипповна – она… ну, это… травами лечит.

Только народных целителей мне не хватало, подумал я. А еще колдунов, шаманов и заклинателей дождя. А с другой стороны, если от моего лечения толку немного, что я могу возразить?

– Хорошо, пусть придет, ‒ сказал я. – Только все под моим контролем. А ваша Филипповна умеет делать массаж?

Тетка сказала, что Филипповна умеет все, и отправилась за ней. В меня она, по-моему, уже не очень верила.

Я решил, что за два дня «Филипповна» не успеет сильно навредить. Кроме того, если она возьмет на себя вспомогательные методы, типа массажа и банок, то, наоборот, очень меня выручит. Теоретически, я, конечно, мог попробовать сделать все это сам, но быстро бы не справился, да и не имел соответствующего опыта.

А кроме того, мне вдруг очень захотелось посмотреть на живого народного целителя – я в жизни ни одного не видел. Когда я стану настоящим взрослым и опытным доктором, я, конечно же, как и все врачи, буду считать их шарлатанами, но пока мне очень хотелось верить в чудеса.

Филипповна оказалась щуплой суетливой бабкой, невысокого роста и слегка ссутуленной. Я ожидал, что у нее будет с собой целая сумка всяких хитрых приспособлений, и, честно сказать, был слегка разочарован, увидев, что она пришла налегке. С собой она принесла только сбор трав собственного производства, который отрекомендовала, как отхаркивающий, то бишь «от кашля». И все. На меня Филипповна взглянула оценивающе и с некоторой опаской.

– Это, что ли, вы доктор новый будете? – елейным голосом поинтересовалась она и, получив от меня утвердительный ответ, спросила:

– Сами, что ль, не лечите?

– Лечу, − «подробно объяснил» я, чувствуя себя полным идиотом. − Вы массаж делать умеете? И банки ставить?

– А как же? − гордо ответствовала она. – И банки, и разотру. И травы вот у меня… − она взялась было перечислять, но я ее остановил. Сегодня у меня были еще вызовы, и надо было закончить здесь поскорее. Против трав я не возражал, хотя совершенно в них не разбирался. Понадеялся, что, раз Филипповна до сих пор никого не отравила (такого на деревне не скроешь), значит, свое дело знает. А навредить фитотерапией, по-моему, еще сложнее, чем вылечить с ее помощью.

Я осмотрел Олю. Она выглядела уставшей и замученной. Нет, ей не было хуже, но и лучше тоже не было. Я дал согласие на лечение «настоем листьев с целого березового веника» и вообще на любые травы, кроме откровенных ядов и наркотиков. Я показал, где, с моей точки зрения, локализовано воспаление, и попросил каждый день растирать ей спину и «прохлопывать» проекцию легких, по возможности в таком положении, чтобы голова находилась ниже спины. Может быть, удастся буквально «вытрясти» из нее то, что мешает ей дышать? Я не слишком надеялся на это, но надо же было делать хоть что-нибудь…

Под вечер погода испортилась, заморосил дождь. Я добрался до дому под водяной пылью, а когда вошел, уже хлестало вовсю. Спал я в ту ночь без снов – сказалось напряжение двух предыдущих суток.


В воскресенье отдохнуть от амбулаторного приема не вышло − ко мне на осмотр толпой пошли простуженные. Все больные были с похожей симптоматикой, практически все без температуры, но с заложенным носом и сухим верхним кашлем. Кто-то, так же как и я, накануне вечером промок под дождем, кто-то, вроде бы, не переохлаждался, но проснулся в соплях. Словом, это была обыкновенная вспышка ОРВИ.

Здесь пока еще лишь подозревали о вирусном происхождении этого заболевания, и даже в моем «Терапевтическом справочнике» осторожно сообщалось предположение о «фильтрующемся вирусе», вызывавшем острый ринит, то бишь, насморк в просторечии. Как тут было не вспомнить «Кавказскую пленницу» и лекцию о «фильтрующемся вирусе ящура», который, как известно, «особенно бурно развивается в организме, ослабленном алкоголем».

Не менее феерично выглядел и раздел «лечение острого ринита». Так, кроме всего прочего, в нем предписывалось загнать в нос на несколько часов ватные шарики, «чтобы дать покой воспаленной слизистой», а также «тепло к ногам» и «потогонные» (малина). В подостром периоде справочник рекомендовал впрыскивания раствора адреналина, а также раствора… кокаина (вот это изумляло больше всего, хоть я и знал, что в те времена кокаин был не только не запрещен, но и успешно применялся в стоматологии для обезболивания) и вдыхание паров йодной настойки.

Особенно меня тронула пропись порошковой смеси «для вдувания в нос»: стрептоцид, сульфазол, эфедрин и пенициллин. Где же я все это должен взять при таком потоке больных? Пока закажу в аптеке, пока привезут, эпидемия, глядишь, и схлынет. Кроме того, сам способ введения был настолько экстравагантен, что не ассоциировался ни с чем, кроме наркотиков, и я никак не мог отделаться от воображаемой картины, как мои пациенты, словно герои американских фильмов про гангстеров, потребляют указанным способом лечебную смесь и делятся друг с другом ощущениями.

Смех смехом, а народ надо было лечить. Из указанного мне понравилось про вдыхание паров йодной настойки, про малину и, пожалуй, адреналин. По действию он близок к нашим любимым сосудосуживающим каплям, но на всех его не хватало, да и капать в домашних условиях было нечем, так что я ограничился ромашковым чаем с малиной, ингаляциями и свежим больничным листом, который, как известно, при простуде помогает почище любых лекарств.

Впрочем, чудес от меня никто и не ждал, хотели в основном освобождения от трудовой повинности. Что до лечения, то один дядька средних лет все спрашивал: «А если водочки?» Получив отрицательный ответ, он обиделся. Он-то рассчитывал, что сможет сегодня «принять на грудь» не просто так, а по назначению врача. Пришлось его разочаровать.

К обеду прием иссяк, я открыл дверь, чтобы убедиться, что больше никого нет, и нос к носу столкнулся с лейтенантом Беликовым, про которого уже успел напрочь забыть. Он козырнул и по-хозяйски вошел в кабинет. Я поспешил занять свой стул за столом − на нем мне было как-то спокойнее − и жестом предложил ему сесть на место пациента. Он вынул планшет, бумагу, спросил разрешения воспользоваться моей чернильницей, проверил мой паспорт и приступил к допросу.

– Вы позавчера выезжали на дорожно-транспортное происшествие?

Я засомневался, можно ли отнести переезд человека трактором посреди поля к разряду ДТП (никакой дороги там не было), но кивнул. Он продолжал занудным голосом, взгляд у него был цепкий и неприятный.

– Что вы можете пояснить по поводу случившегося?

Я начал излагать, как спал ночью у себя дома (выражение «у себя дома» ему не понравилось, и он, спохватившись, потребовал прописку, − к счастью, таковая имелась), а потом за мной приехали и отвезли на поле.

– Кто приехал? Во сколько?

– Около половины пятого. Мой фельдшер Кузьмич… эээ… Николай Кузьмич, и еще один человек, я не знаю его имени-отчества.

– Вы ранее встречались с потерпевшим Игнатьевым?

– Нет, я увидел его впервые.

– Дальше?

– Оказали первую помощь, организовали эвакуацию в ЦРБ, так как здесь у нас нет условий для оказания помощи при таких травмах.

– Какие условия вы имеете в виду?

– Травматологическое отделение, операционная…

– Кто совершил наезд на Игнатьева?

Я сообразил, что не знаю по имени сменщика… Меня уже мелко потряхивало, ладони вспотели. От волнения я начал нести чушь.

– Я его не знаю. При факте наезда не присутствовал. Человек, о котором говорили, что это он, был на поле, когда мы приехали. Он был испуган и хотел нам помочь, но мы не разрешили.

– Почему сразу не упомянули о нем?

– Забыл. Все внимание было на пациента.

Он сосредоточенно смотрел на меня, и я не выдержал.

– А еще, − сказал я, − честно сказать, я перенервничал. Я такого никогда не видел.

Вдруг он выдохнул и улыбнулся. Лицо его стало живым.

– Да я сам малость перетрухнул, когда место происшествия осматривал. Три года здесь, ничего подобного не было. Крови-то, мать честная! А виновник-то теперь в отказ пошел, говорит, «ничего не помню, выпимши был». Хорошо, свидетели есть. Правда, самого наезда никто не видел, а вот его, перепуганного, когда он на помощь звал и каялся, видали.

Я, наконец, сообразил, к чему был весь этот пристальный допрос. Ему были нужны свидетели происшествия. Кроме того, этот лейтенант Беликов оказался моим ровесником, внушительность ему придавали форма и строгий тон, которого он, как видно, старался держаться в любых непонятных случаях. Знакомая тактика…

– Будет жить Игнатьев-то?

– Должен. Вчера оперировали, пришел в себя, говорят. Вот ходить будет ли – не знаю. Время покажет.

Он кивнул. Я, наконец, улыбнулся в ответ.

– А что, ты ведь из Н-ска? – он неожиданно перешел на «ты». – Севку Дюпина знаешь?

Я изумленно покачал головой.

– Нет.

– Вроде он медбратом трудится. Служили мы с ним вместе.

– Нет, не знаю. В городе несколько больниц, я не могу знать всех.

– Ну и ладно. Вот тут распишись, что ты читал и согласен.

Я черкнул размашистую закорючку ‒ вот во что превратилась моя подпись ‒ и вернул ему бумагу.

– Еще мне Николая Кузьмича твоего допросить надо.

– Он на выезде, будет завтра с утра.

Он кивнул. Мне было пора по вызовам, но лейтенант Беликов, похоже, никуда не спешил.

– Так что, может, тогда… за знакомство? – нерешительно предложил он.

Еще одна жертва уморительного поверья, что у врачей всегда есть спирт и в свободное время они то и делают, что пьют его «не пьянства ради, а здоровья для». Я напустил на себя важности и объяснил:

– Мне еще на вызова, у меня рабочий день не закончен, и неизвестно, когда закончится. Все болеют, прямо эпидемия.

Он вряд ли понял последнее слово, но уважительно посмотрел на меня и отстал.

Общение с милицией вроде бы прошло без видимых потерь, но определенных нервов мне стоило. По первости, только появившись здесь, я все время боялся, что меня начнут расспрашивать откуда я, что да как в городе, и я на чем-нибудь проколюсь. К счастью, довольно быстро оказалось, что подобные расспросы здесь не приняты, и я успокоился. Местные оказались нелюбопытны до чужой жизни и скупы на рассказы о себе − видимо, боялись шпионов.

Тем труднее было сейчас спокойно отвечать на вопросы этого Беликова, но, вроде бы, мне удалось не вызвать у него подозрений.

Я отправился по вызовам. Их было два, и я довольно быстро с ними управился.

Вечером, когда я пришел к Ольге, меня чуть не застигла в пути гроза. Я едва успел забежать в сени, когда в небесах загрохотали медные тазы, а затем потоки воды обрушились на крышу и окна.

Лечение было в самом разгаре. Травница добросовестно стучала Олю по всей спине, заглушая даже звук ливня за окном, и та заходилась кашлем. В комнате пахло мятой, душицей и еще зачем-то валерианой – видимо, для тети. Я решил немного подождать за дверью, чтобы никого не смущать, и минут пять слушал только кашель, подбадривание и хлопки. Затем хлопки прекратились, остался один кашель. Приступ не прекращался, кашель становился все громче, и я испугался, что она сейчас задохнется – таким жутким и отрывистым он был. Я вбежал в комнату, чтобы как-то прекратить этот приступ, увидел стоящую посреди комнаты Ольгу, и вдруг она резко согнулась пополам в очередном приступе, прижимая к лицу полотенце.

Я услышал то, на что уже и не надеялся. Кашель, судя по звуку, стал продуктивным, мокрота пошла, и в несколько приемов она ее откашляла. И разом все кончилось.

Я отнял у нее полотенце и поглядел в него. Крови практически не было (а я уже приготовился ее там увидеть и судорожно вспоминал, что делают при туберкулезном легочном кровотечении). Нормальная картина пневмонической мокроты, многовато только.

Ну, и что же это было, интересно? Обструкция? Абсцесс легкого, чудом вскрывшийся в просвет бронхиального дерева? Бронхоэктазы?

Теперь я уже вряд ли узнаю это. Бронхоскопии здесь нет, а на рентгене (с учетом актуального качества снимков) внятная картина будет разве что при туберкулезе. В любом случае, конечно, ее надо обследовать, и я ей это рекомендую. Но, кажется, переломный момент в болезни наступил.

Оля осипла и тяжело дышала, сил у нее совершенно не осталось, однако не нужно было даже прикладывать стетоскоп, чтобы услышать перемену. Она теперь вдыхала и выдыхала всем объемом легких. Дыхание стало глубже, усилий для него требовалось меньше. Кажется, моя работа здесь закончилась.

Я попрощался и стал обуваться. Из сеней мне было слышно, как Ольгина тетка что-то говорит про молодых ничего не умеющих докторов, которых зачем-то присылают лечить людей. Я усмехнулся и вышел. Дождь кончился, солнце играло в дождевых каплях. Пели птицы.


Оля шла на поправку. Ей смело можно было назначать явку в поликлинику, однако эпидемия ОРВИ была в самом разгаре, и я решил перестраховаться. Я приходил уже не так часто ‒ через три-четыре дня, и каждый раз отмечал положительные изменения. Вот «раздышался» молчавший сегмент легкого, в нем появились, а затем и пропали влажные хрипы. Оля уже без усилий вставала с кровати, почти пропала одышка, и стал почти здоровым цвет лица.

И по мере того, как наступало улучшение, сама Оля отдалялась от меня. Нет, она по-прежнему радовалась моему приходу и смотрела на меня со смесью надежды и восторга, но, похоже, больше не собиралась падать в мои объятия. Поправляясь, она словно выстроила вокруг себя стену, и я не мог понять, от кого она пытается защититься ‒ от меня или от себя самой.

Ее фразы становились дежурными, ответы односложными и только по делу, и сама она становилась прежней – приехавшей из города учительницей, далекой и закрытой, просто пациенткой, без личности и сути. И это очень огорчало меня, потому что я больше не хотел быть для нее просто врачом. Я знал, что не имею права на отношения с ней, что скоро уеду, и лучше было бы ничего не начинать, но мне было обидно, ведь я же видел, что с ее стороны чувство было! Мне хотелось только подтверждения, намека, знака, и я как будто действительно верил, что этого мне будет достаточно.

И почему-то мне вовсе не казалось свинством уехать и оставить ее с разбитым сердцем, напротив, я считал, что каждый из нас заслужил свой кусочек счастья и мы в состоянии дать его друг другу.

Но как бы то ни было, настал день, когда мне пришлось сказать, что опасность позади и больше я на осмотр не приду. Я пригласил ее на прием через неделю. Мне показалось, что она как будто ждала этого, но все-таки немного огорчилась.

– Скоро я уеду, ‒ сказала она. – Вот уже и отпуск заканчивается.

Мне показалось, что она говорит не об отпуске.

– Но… ведь вы придете на прием? – Я вдруг испугался, что она вот так уедет и я ее больше не увижу. Она улыбнулась и кивнула. Мне было пора. За окном начинало темнеть, собирался дождь. Оля больше не сказала ничего. Я собрался и вышел.

Прошла неделя. Я маялся, думая о ней. Боролся с искушением зайти, просто узнать, как дела, уже не как врач, а просто как хороший знакомый. Думал, не пригласить ли ее куда-нибудь, но, во-первых, было некуда, а во-вторых, я совсем закрутился и освобождался только поздно вечером. Вовсю шел сенокос, и каждый день народ валился с ног, то с больной спиной, то с тепловым ударом, то еще с чем-нибудь, и все они приходили к нам в приемное и требовали мазей, таблеток и больничных листов…

Я так больше к ней и не пришел.


Она явилась на прием почти здоровой. Я осмотрел ее, выслушал дыхание, сердцебиение и написал в заключительном осмотре «Пневмония. Реконвалесценция». Тем не менее я рекомендовал рентгенографию легких, как только она вернется в Н-ск, рассказал о питании, образе жизни. В общем, дал обычные рекомендации, как восстановить организм после тяжелой инфекции. Порекомендовал также сдать общий анализ крови. Посоветовал чаще бывать на свежем воздухе.

– Я уезжаю сегодня, ‒ сказала Оля. – Спасибо Вам.

– Не за что, ‒ ответил я. – Счастливого пути, Ольга. Постарайтесь больше не болеть.

У меня кончились слова. Возможно, надо было что-то сказать, но я не знал, что. Она уезжает, я скоро исчезну из этого мира. Все, как и должно быть.

Она достала из сумки что-то, обернутое газетой.

– Вот обещанная вам книга. Вернете ее моей тете, когда прочитаете.

Я поблагодарил. Оля улыбнулась и вышла. За дверью зашумел народ, влетел следующий пациент. Он спешил, ему срочно нужно было списаться с больничного, его ждали где-то в колхозе, где без него встала вся работа, потом за ним вбежал еще один точно такой же незаменимый. День был пустой, «бумажный», и я, в основном, занимался бюрократией – списывал с бюллетеня, писал медотводы от тяжелого физического труда, которые никто не собирался соблюдать. Похоже, заканчивалась эпидемия ОРЗ, и поток заболевших иссяк.


О книге я вспомнил в самом конце дня, а развернуть решился уже дома. Кто его знает, как окружающие отнесутся к чтению «нерекомендованной» литературы.

Книга в бумажном переплете, видимо, знавала лучшие времена. Она была сильно истрепана, что вполне объяснимо, если учесть, что ее читали из-под полы, в самых, видимо, неожиданных местах. На обложке красовались пятна, а внутри она была заботливо подклеена белой полосой. Такая же полоска защищала и переплет, который едва держался на тонких ниточках. В книгу был вложена бумага, которую я сперва принял за техническую конструкцию, но потом сообразил, что вряд ли кто-то будет чинить книгу тетрадным листком. Я вынул его, − двойной, очень плотный, в клеточку, и прочел:


«Сердце к сердцу не приковано,

Если хочешь – уходи.

Много счастья уготовано

Тем, кто волен на пути…


Дни томлений острых прожиты

Вместе с белою зимой.

Отчего же, отчего же ты

Лучше, чем избранник мой?»

А.А.А. 1911[1]

Доктору на память об одном случае пневмонии, с благодарностью от Ольги Яковлевны Зарецкой, деревня Н., Н-ская область, июль 1952г. Буду рада письму…»


Далее красивым женским почерком был указан почтовый адрес, куда я мог это письмо отправить. Буквы были выведены, словно кисточкой, – с пером и чернильницей она явно умела обращаться куда лучше меня.

Я перечитал, и у меня защемило сердце. Я сложил письмо в несколько раз и убрал в самый дальний угол чемодана.


Завтра заканчивался мой срок пребывания в прошлом. Подробностей отправки назад я не знал, инструкция предписывала мне завтрашним утром выехать из деревни попутным транспортом.

Перед этим сегодня мне предстояло дождаться следующего доктора, направленного работать сюда. Судя по тому, что на инструктаже меня не предупреждали об еще одном «человеке из будущего», ждали мы кого-то из местных. Ставка была свободна и пока что замещалась молодыми кадрами, по очереди приезжавшими сюда набираться опыта со всех концов необъятной страны. Доктора ждали, как водится, целый день, точного времени прибытия никто не знал. К тому же в этот раз ожидался не доктор, а докторша.

Моя сменщица прибыла поздно вечером, в отличие от меня ее доставили прямо до больницы на возу, прицепленном позади трактора. Была она щуплого телосложения, если не сказать худенькая, и, судя по выражению ее лица, дорога доставила ей мало удовольствия. Вначале я решил, что она меня порядком постарше ‒ такое строгое и серьезное у нее было лицо, и только вблизи рассмотрел, что почти ровесница.

Я подбежал к возу, поздоровался, принял чемодан. Представился по всей форме, отрекомендовался местным доктором. Она проворно соскочила со своего «экипажа» и, протянув мне руку, неожиданно твердо (так мне показалось) сказала: «Люда». Я обрадовался, что не придется раскланиваться друг перед другом, путаясь в именах-отчествах, и тоже представился по имени. Мы немного поговорили, общаться с ней оказалось неожиданно легко.

Она все-таки была немного старше ‒ выдавали уверенность и спокойствие, заметные лишь со стороны и неуловимо отличавшие ординатора второго года от человека, только поступившего в интернатуру. Кроме того, девушка оказалась хирургом, и я почти с завистью подумал, сколько всего ей, наверное, уже доводилось делать самой. Рассказы о том, как в послевоенные годы учили будущих хирургов, сразу приучая их к самостоятельности и ответственности, я слышал от пожилых преподавателей неоднократно и только вздыхал: в наше время ребята стояли в очередь на ассистенцию, мечтая, чтобы оперирующий хирург разрешил хотя бы узел завязать.

Я спросил Люду, хорошо ли она добралась, и пришел в ужас, узнав, что ехали они трое суток, – не из Н-ска, откуда-то еще дальше. Дорога раскисла, а трактор вез нехотя, останавливаясь везде, где только можно остановиться. Теперь она радовалась твердой земле и отсутствию тряски и мечтала о возможности помыться. Я передал ее под покровительство санитарки, и Люду расположили на ночь в больнице, а наутро у нее уже должен был начаться рабочий день.

Мы мало пообщались, и, честно говоря, было немного жаль. Уж она точно могла рассказать много интересного. Наверняка у нее было, чему поучиться, да и приехала она из областного центра, где была совсем другая жизнь. Но с другой стороны, правдоподобно прикинуться ее современником у меня не хватило бы подготовки, любая оговорка или неточность могла меня раскрыть, а достойной легенды, объясняющей мои странности, не имелось.

С вниманием у новой докторши был полный порядок. Увидев, что я прихрамываю, она тут же поинтересовалась, не падал ли я на колено (чертова телега!) и велела сразу по приезде сделать снимок. На что я искренне пожелал ей доброй ночи, успехов в дальнейшей работе и отправился собирать вещи от греха подальше.

Ольгину книгу я проглядел впопыхах, но ни одно стихотворение меня не «зацепило» − наверное, я был не в том настроении. Поэтому я вновь обернул ее газетой и поутру первым делом отнес Ольгиной тетке – надо было выполнить обещание. Она встретила меня усталой улыбкой и сказала, что Оля уехала. Я поблагодарил за книгу, попрощался и поспешил назад.

Вез меня все тот же тракторист. Кузьмич помог с вещами, пожал руку.

– Может, свидимся еще, ‒ сказал он. – Не забывайте наши края!

Я ответил, что вот уж чего точно не забуду – так это нашу работу здесь. Еще раз поблагодарил за все и влез на повозку. С остальными моими коллегами я попрощался еще в больнице.

– Конец службе? – хмуро поинтересовался тракторист. – Домой едем?

Я мрачно кивнул. У меня вдруг начался мандраж. В первый раз я не успел испугаться, перемещение произошло как-то само собой, кроме того сказалось «амортизирующее» действие алкоголя. Теперь же я был трезв как стекло, не выспался и томился неизвестностью.

Я впервые задумался, кто же будет осуществлять перемещение? До сих пор я был слишком занят выполнением своих обязанностей и старался не привлекать к себе внимания, чтоб никто не догадался, что я нездешний. И только теперь до меня дошло, что раз меня не посвятили в детали путешествия назад, значит, их должен был знать кто-то другой. А значит, здесь трудились и другие сотрудники Института, мои современники. То есть я все-таки был не один!

Хотя, честно говоря, это было уже все равно. Я вроде бы со всем справился, а помогали мне замечательные люди, хоть и здешние, из прошлого, но настоящие профессионалы.

Интересно, какие инструкции были даны сотрудникам Института на случай, если я поведу себя как-нибудь неадекватно? Допустим, раскрою себя, не явлюсь к отъезду или вообще сбегу? Я поежился. Что-то расхотелось фантазировать на эту тему.

Трактор тем временем сворачивал с дороги в сторону леса. Места были глухие, деревни кончились.

«Господи, ну почему опять в лес? ‒ с тоской подумал я. – Опять скажут лезть куда-нибудь, опять по затылку треснут…»

Я обмяк и заранее приготовился ко всему. Какая-то часть меня до сих пор не верила в происходящее, а другая, которой было положено протестовать, почему-то молчала. Наверное, от переизбытка впечатлений.

– Леснику посылку везем, ‒ зачем-то объяснил тракторист. – И письма.

Я удивился, но ничего не сказал. Никаких договоренностей на этот счет не было.

Трактор нырнул на кочке и лениво затрясся между елок. Дорога становилась все хуже, наконец на очередном нырке тракторист предложил мне слезть и сходить с ним до избушки пешком.

Мы оставили трактор и протоптали метров триста по мокрой глине вперемешку с хвоей. Изба стояла у самого края опушки, ветхая и покосившаяся. Тракторист обошел ее, крикнул хозяина, я постучал по косяку, но нам никто не ответил. Я дернул дверь, и она вдруг отворилась. Вспыхнул яркий свет, в лицо дохнул ветер… Потом перед глазами поплыло, и я отключился. Кажется, в этот раз обошлось без рукоприкладства.

## 2005 год

Я выдохнул. Передо мной была пыльная комната, куда из зашторенных окон едва просачивалось солнце. Стул, стол, ноутбук на столе. Мне показалось, что я просыпаюсь. Я заморгал, потряс головой, ошарашенно сел, как выяснилось, на собственный чемодан, неведомо как оказавшийся здесь. Видимо, тракторист кинул мне вслед мои вещи. К сожалению, старый чемодан не годился для того, чтобы на нем сидеть, он тут же опрокинулся, увлекая меня на пол. Я в честном поединке на полу доказал свое право подняться первым, задвинул багаж в угол, подошел к столу и сел на стул. Покачивало.

– Водички дать? – спросил знакомый голос, и я узнал моего инструктора.

– Не надо, ‒ сказал я и закашлялся. Мне подали стакан, и я вцепился в него двумя руками.

– С приездом, как говорится. Приходишь в себя помаленьку?

– Прихожу, ‒ хрипло ответил я: в горле все еще першило. – Слушайте, а обязательно, чтобы я каждый раз сознание терял? Может, можно как-то без этого? Вашей милостью у меня уже два сотряса.

– Какое сознание? А-а… Да нет, не обязательно. Строго говоря, и не должен. Это уж ты по собственному почину, ‒ он засмеялся. – Ты, кстати, еще нормально добрался. И штаны, вон, у тебя сухие.

– Какие еще штаны?! – я начал злиться. – Шутки у вас, блин…

– Да какие шутки! Все по-разному переносят транспортировку. Кого тошнит, а кого и наоборот. Это, знаешь, почти как в космос слетать, – усмехнулся инструктор. – Помирать никто не помирал. Но после первого раза многие отказываются. Потому и зазываем молодежь, у вас переносимость все равно лучше, да и раньше начнешь – привычка сформируется. Ну, это так, для информации. Вдруг будешь когда-то у нас работать.

Я кивнул. Попробовал осторожно встать – получилось.

– Давай, приходи в себя. Тебе еще отчеты писать. Порядок такой – или пишешь сейчас, не отходя от кассы; или отсыпаешься здесь, и пишешь завтра. Записи рабочие вел? Больные, диагнозы, чем лечил, что нового узнал. Кто умер, кто выжил, кого куда отправил. И отдельно – с кем общался, что рассказывал о себе, куда ходил-ездил. Прошлое – материал тонкий, требует тщательного протоколирования. Вот инструкция по составлению отчетов, часов 5‒6 все равно уйдет. А за это время в твоей голове запустится психологическая адаптация к возвращению, и можно будет тебя выпустить.

– Я лучше сразу, пока помню, – сказал я. – В смысле – выпустить? А сейчас ‒ нельзя?

– Сразу после прибытия положено держать в карантинной зоне 6‒12 часов.

– А, будете обрабатывать от всякой заразы?

– И это тоже. Парень, вот ты сейчас выйдешь за дверь, а там – город. Двадцать первый век. Машины ездят. Шпана на улице. Деньги другие. Мозг не умеет переключаться сразу. Ему нужно время хотя бы для того, чтобы поверить в произошедшее.

– Ладно, ‒ согласился я. И сел за отчеты. Прикладывал списки больных с диагнозами, описывал свои взаимоотношения в коллективе, с пациентами, нравы и обычаи, работу и отдых (которого почти не было). Инструкция была составлена грамотно и заставляла вспомнить все то, что уже начинало казаться далеким и призрачным. Прошло, наверно, часов восемь, пока я все оформил, передохнул, перепроверил.

В конце я ожидаемо подписал две бумаги. Первая ‒ о том, что не буду разглашать информацию, касающуюся деятельности института, его местоположения, методов исследования, а также, что не буду искать людей, с которыми судьба свела меня в прошлом, или их потомков; вторая – о том, что ни к кому не имею претензий.

Я сложил документы в увесистую пачку и положил на стол инструктору. Он отправил меня в другое помещение, где меня чем-то обрызгали в камере, похожей на дезактивационную, и дали опять какие-то капсулы. Я выпил их, не глядя, и вернулся к инструктору.

Тот просмотрел мои бумаги, кивнул и, улыбаясь, подал мне ключи от шкафчика. Я выгреб одежду, телефон, кошелек и долго тупо таращился на них. Особенно телефон вызывал у меня ступор, я почему-то не верил, что можно его включить, позвонить кому-нибудь и на том конце услышать голос.

– Это пройдет, ‒ сказал Петр. ‒ День-другой позависаешь, а потом втянешься обратно. Ты пока в пекло не лезь, отдохни, выспись.

Я кивнул. Потом переоделся в свою одежду, сдал командировочное. Джинсы показались мне жесткими, в ремне теперь требовалась новая дырка. Вот по футболке соскучился.

– Если чего… − сказал Петр, − адрес помнишь, телефоны знаешь.

– Ага… ‒ сказал я и двинулся к выходу.

– Эй, погоди! А деньги?! – он выскочил за мной в коридор. Я сипло засмеялся. Забыть про деньги! Кому расскажу – не поверят.

Он подал мне конверт, велел пересчитать и тут же сунул в руки ведомость и ручку. Я черкнул, не глядя, против своей фамилии, потом убрал конверт в сумку.

– Ты, это, дома-то хоть пересчитай. Когда отойдешь немножко.

Я кивнул, попрощался и вышел на улицу.

За дверями снова был июнь. Легкие сумерки легли на город, но ночь была белой, и я шел по пустынным улицам один. От теплого асфальта пахло травой и летом. Мимо меня с грохотом пронесся пустой троллейбус, он ехал в депо и не брал пассажиров. А потом снова все стихло, и только город тихонько шуршал, скрипел, вздыхал на тысячу голосов вокруг меня. Вот прошла парочка, негромко смеясь, по мелкой луже проехала машина, где-то сработала сигнализация. Я окунулся в знакомые звуки и запахи, но чувствовал их иначе, как в детстве – яркими, насыщенными. Как в первый раз. Немудрено, ведь за полвека я совсем забыл, как это – жить в родном городе…

Я свернул к дамбе, намереваясь пройти ее пешком. Навстречу мне шел мужик в потрепанной штормовке с рюкзаком и удочками, он чиркал нерабочей зажигалкой, пытаясь закурить на ходу. Поравнявшись со мной, он спросил огоньку. Я сам не курил, но зажигалку таскал с собой со времен практики на скорой помощи, на всякий случай. Я подал ему зажигалку, в свете секундной вспышки, наконец, рассмотрел его лицо и оторопел.

Кузьмич вернул мне зажигалку и улыбнулся. Глаза его хитро сощурились, и выражение лица стало сразу очень знакомым, почти родным. С нашей прошлой встречи он не изменился ни капли.

– Благодарю, молодой человек, ‒ сказал он с достоинством. ‒ А то и не закурить никак. Мне сейчас супруга законная всыплет по первое число − где шлялся. Как не покурить перед этим? Одно удовольствие в жизни и осталось – рыбалка…

Я стоял и смотрел на него, а он уже подтягивал лямки рюкзака и, еще раз благодарно кивнув, двинулся дальше. Перед тем как скрыться из виду, он обернулся и, увидев, что я все еще смотрю ему вслед, лукаво подмигнул мне. Или мне показалось?

Ночь выросла между нами, секунды стали вечностью, три шага – пропастью, и я снова остался один на улице. Двинулся вверх по дамбе, справа далеко внизу шумело деревьями старинное кладбище, журчала маленькая речка. Кузьмич исчез из виду, да и из моих мыслей. Перед глазами встало другое лицо из прошлого.

Я думал об Оле. Я вспоминал ее в те моменты, когда она шла на поправку и была в хорошем настроении. Я словно прокручивал в памяти кадры, видел, как она смеется, хмурится, глядел в ее бездонные темные глаза и видел в них свое отражение, гадая, чего принес ей больше – добра или беды. Я хотел верить, что все же подарил ей кусочек жизни, но не мог, не имел права узнать даже, сколько она прожила. Я боялся чахотки, в которую могло вылиться это воспаление легких и которую вылечить мне было не под силу. Я надеялся, что она выздоровела, забыла меня (ну почти), вышла замуж и, быть может, еще жива, в окружении внуков и правнуков.

Я знал, что нам с ней ничего не дано судьбой. Что время воздвигло между нами непреодолимую стену; что я, парень из двадцать первого века, ничего не могу дать ей там, в пятьдесят втором, а ей нечего дать мне здесь. Что она ничего не знает о будущем, да и не нужно ей знать.

И все же я раз за разом прокручивал в голове все, что было как-то связано с ней. И моя Оля, которая, если по правде, никогда и не была моей, начала медленно уходить от меня в прошлое, стремительно взрослея, становясь зрелой и потихоньку старясь. Я отпускал ее. Или, может быть, она меня отпустила?


Дамба кончилась, я привычно свернул направо, пересек площадь и пробрался дворами к общагам. Мое появление никого не удивило, я махнул проснувшейся вахтерше, пробежал по ступенькам и оказался перед своей дверью. Вставил ключ, отпер верхний замок и понял, что в комнате кто-то есть ‒ второй замок я, уходя, тщательно запер, а теперь он был открыт. На моей кровати у торшера, поджав босые ноги, сидела Анька и тихонько всхлипывала. Она бросилась ко мне, не переставая плакать, повисла у меня на шее и начала что-то говорить. Я не слушал. Я обнял ее свободной рукой, потом бросил сумку и обнял двумя. Она все говорила, говорила что-то… Мне было все равно. «Анька, − сказал я. – Какая ты все-таки дура, Анька… Какой я дурак…»


Пролетел месяц. Мы сходили в поход, сплавились по реке, и каникулы закончились. Анна все-таки попала в интернатуру в свою любимую неврологию, а я приступил к занятиям в интернатуре по хирургии. База мне досталась хорошая, и в целом я был доволен тем, как все идет. Пропало чувство неопределенности, которое впервые посетило меня после получения диплома. Теперь я точно знал, что после окончания института есть жизнь, а мысли о будущем стали принимать конкретные формы. Мне хотелось остаться в стационаре, и я начал задумываться об ординатуре, только пока не выбрал профиль. Разрывался между торакальной хирургией – она, кроме общего интереса, манила перспективой пластических операций и сулила дополнительный достаток ‒ и общей ‒ здесь меня привлекала широта возможностей.

Впрочем, выбор еще предстоял мне нескоро, а пока нужно было пройти почти все этажи нашего корпуса, работая в каждом отделении по два-три месяца, а то и больше. Свободного времени почти не было, мы дежурили, мылись на операции (правда, в основном, ассистировали, но все же), вели больных. А еще готовили доклады, посещали семинары, лекции – только теперь это происходило гораздо реже, чем в студенчестве.

Я изредка вспоминал летнее приключение. Не то чтобы стал забывать, это уж вряд ли, но словно бы уложил в соответствующий ящик памяти и задвинул его. Слишком невероятно, слишком непохоже на мою теперешнюю действительность было это воспоминание. Я жил и думал как современный человек, хотя периодически замечал, что соображаю немного быстрее однокурсников. Фактической информации из прошлого я вынес немного, выручало другое – навык оценивать ситуацию и принимать решения. Я совершенно не заметил, как научился делать и то и другое довольно быстро, иногда – почти не задумываясь.

Однажды, когда к нам в отделение торакальной хирургии поступила женщина переводом из пульмонологии с обструктивной пневмонией и подозрением на формирующийся абсцесс легкого, с недельным курсом антибиотиков без эффекта, мне вдруг показалось, что у меня дежа-вю. Дама заходилась кашлем, перепутать который я ни с чем не мог. Это была моя палата и моя пациентка, и во время обхода мне пришлось докладывать ее историю перед всеми. Однокурсники притихли, а я тем временем озвучивал план обследования, поражаясь своей наглости. Рентгенография от вчерашнего дня, ее можно пока не переделывать, имеются все показания к санационной бронхоскопии. Также необходимо исключить бронхоэктазы. В этом случае она попадет под диспансерное наблюдение пульмонолога и торакального хирурга по показаниям. Заведующий как-то странно посмотрел на меня, но утвердительно кивнул, а мне посчастливилось еще и самому сводить тетку на бронхоскопию – я был свободен, в операционную меня не взяли. На моих глазах ей промыли бронхиальное дерево, где никакого абсцесса не обнаружилось. Я все увидел на экране, поспрашивал, что было непонятно, а потом проводил тетку в палату. Она дышала глубоко и с таким облегчением, что просто брала гордость за технический прогресс.

Как же все стало просто! Теперь, когда есть столько методов визуализации, только пожелай ‒ и тебе покажут, сфотографируют, смоделируют трехмерное изображение. Мы перестали это ценить. Мы привыкли к сотовым телефонам, словно они всегда были в наших руках, и точно также стали воспринимать современные технологии в медицине. Но еще совсем недавно приходилось обходиться без всего этого, и тут в ход шли мастерство, интуиция, везение. И мне, в отличие от однокурсников, довелось попрактиковаться в этом, поэтому теперь, когда я вел обычных хирургических больных, я частенько вспоминал свои случаи с приема и делал поправочку на современность. Это не раз сослужило мне хорошую службу.


А вот жизнь, людей я практически не вспоминал. Они заняли свое место в моей памяти и легли на самое ее дно. Теперь уже путешествие в прошлое казалось мне сном. Воспоминания вытеснились новыми впечатлениями, знакомствами, и это меня вполне устраивало. Кроме того, встречались и старые знакомцы.

С нами периодически занималась Людмила Петровна. Ей было далеко за семьдесят, но благодаря живому уму и любознательности ей удалось не только сохранить ясную голову, но и периодически выбивать дурь из нас, терпеливо обучая хирургическому ремеслу. Она не была нашим непосредственным куратором, но довольно часто находила для нас время, потому что уже лет двадцать не оперировала ‒ болели суставы.

Перейдя на «тренерскую» деятельность с самой что ни на есть практики, она была своеобразной местной легендой, и редкий доктор, оказавшийся по делам на нашей кафедре, проходил мимо ее кабинета. Все заглядывали, ища глазами Людмилу Петровну, обнимались с ней, передавали подарки и приветы, рассказывали о родных и однокурсниках, показывали животы и рентгеновские снимки – в общем, представляли ей на обозрение целые куски своей жизни, словно боясь, что она пропустит что-нибудь. Она умудрялась помнить всех, всем была рада, и ей действительно было интересно все, что они рассказывали. Болящих она лично водила по коридорам, записывала на рентген и УЗИ и даже иногда громко и остроумно отчитывала за нерадивость так, что окружающие покатывались со смеху. Но не обижался никто, и никогда не иссякал поток желающих увидеться с ней.

Быстро прикипели к ней и мы. Во-первых, она прекрасно понимала, что мы ни черта не знаем, и потому рассказывала все с самого начала, обращаясь то к анатомии, то к нормальной физиологии ‒ и тогда уж точно становилось понятно. Во-вторых, у нее наготове всегда была целая куча примеров из ее практики, и она охотно ими делилась. А в-третьих, мы знали ее еще со студенчества, ведь она вела «кружок», то есть студенческое научное общество по хирургии, где в свободное время иногда, кроме хирургии, рассказывала нам об искусстве, скульптуре и живописи. Свою просветительскую деятельность она мотивировала тем, что врач, по ее мнению, должен быть образованным человеком.

Вот и теперь, проведя с нами семинар по грыжам, она закончила его цитатой из «Двенадцати стульев» И. Ильфа и Е. Петрова. Большая часть из нас (включая меня) книгу, честно сказать, не читала, но мы посмотрели обе старые экранизации и потому знали, о чем идет речь.

Семинар закончился, народ потихоньку собирался. Мы занимались сегодня не в кабинете, а в лекционном зале.

– Саша, хирургию любишь? – весело спросила Людмила Петровна. Я кивнул, не сразу поняв, в чем дело.

– Бери кодоскоп! Надо на кафедру отнести.

Я выключил из розетки кодоскоп, обнял его двумя руками и крепко прижал к себе. Теперь мне предстояло спуститься на два этажа вниз, не глядя под ноги, и доставить это чудо техники в кабинет Людмилы Петровны, так как лаборантская уже была закрыта. Я медленно, но, как мне казалось, ловко переступал ногами, пытаясь на ощупь определить, где первая ступенька лестничного пролета, а Людмила Петровна открывала мне двери. У нее в руках была лохматая стопка схем и рентгеновских снимков, которые она нам показывала. Наконец, она открыла дверь кабинета, и я с облегчением водрузил прибор на стол.

– Саша, ты почему хромаешь? – вдруг строго спросила Людмила Петровна, и я вздрогнул. – Падал на коленку?

Я растерянно объяснил, что да, падал около двух месяцев назад, а она почему-то до сих пор болит. Колено действительно болело ‒ не то чтобы сильно, но при ходьбе ощущалось. Я и сам хотел подойти к кому-нибудь проконсультироваться, да все забывал. На работе было не до этого.

– Завтра же сделай снимок, подойдешь в рентгенкабинет, скажешь, что интерн, они тебя примут. А потом со снимком ко мне.

– Спасибо, обязательно сделаю.

Я задумался, когда лучше прийти – в полдевятого линейка, а потом операции. Ладно, придумаю что-нибудь…

У меня возникло странное чувство, что этот разговор я уже где-то слышал. И пока я вспоминал, кто и когда мог мне такое сказать, взгляд мой упал на старые черно-белые фотографии, висевшие над столом. На одной из них на крылечке моей больницы сидели Кузьмич, Валентина Ильинична и… доктор Люда. Сомнений быть не могло – это были они. И Люду я тоже узнал, хотя видел в общей сложности минут двадцать. Она здесь была в летнем сарафане, без халата. Похоже, после моего отъезда распогодилось.

– Людмила Петровна! ‒ я вдруг закашлялся. – А что это за фотография? Где это?

Она подошла к столу, всмотрелась и улыбнулась.

– Это я в сельской больнице, в пятьдесят втором, ездила на три месяца в ординатуре работать врачом общей практики. А это со мной персонал – фельдшер, акушерка, санитарка. Мы ведь там должны были всех лечить – и детей, и взрослых. Такой опыт! Но, конечно, и страшно было тоже. Это я для книги фотографии отбираю, будет что-то вроде воспоминаний.

– Аа… ‒ я улыбнулся. – Ничего себе. Это же здорово. А можно будет книгу Вашу почитать?

– Конечно, как только выйдет.

– Спасибо. А Вы расскажете нам про Вашу работу врачом в деревне? Когда-нибудь, как время будет?

Она снова улыбнулась.

– Расскажу, если интересно. Напомните мне только.

– Обязательно. Вам что-то еще помочь?

– Спасибо, дальше сама управлюсь. Не затягивай со снимком, Саш. Завтра же сделай и подходи. Если надо – к травматологам сходим.

– Ага, спасибо еще раз. До завтра, Людмила Петровна.

– До завтра.

Я вышел на лестницу. Смеркалось.

Да уж, вот это встреча! Она меня, конечно, не могла узнать – прошло столько лет, и тому доктору, что встречал ее в деревне, должно быть сейчас за семьдесят, как и ей. А с учетом ее профессии, когда перед глазами проходит такое количество народу, любое лицо может показаться ей знакомым, и она легко найдет этому объяснение – учился, лечился, защищал диссертацию…

А вот я мог бы ее узнать – если бы мне пришло в голову, что такое может быть. Я обещал не искать тех людей, с которыми общался в прошлом, но совершенно упустил из виду, что они могут встретиться мне случайно. Конечно, прошло полвека. Другая прическа, другой возраст и статус. Но характер, манера держаться, открытость, отзывчивость, любознательность, легкость в общении! И глаза остались прежние – серо-голубые, цепкие и внимательные. Я должен был догадаться.

Прошло пятьдесят с лишним лет, и серьезная девушка Люда стала профессором кафедры хирургии – ничего удивительного, если вдуматься. Она и должна была им стать. Нам все-таки довелось пообщаться! И я был прав – ей есть что рассказать.

Интересно, а кем стану я? Где я буду через столько лет? Вспомнит ли кто-то обо мне столько лет спустя? Может быть, и со мной рядом сейчас есть кто-то из будущего, и нам еще предстоит встреча – через много лет? Не угадать…


А дальше время понеслось как бешеное. Месяцы и годы, как сорванные листки календаря, сливались в единый поток, мелькали и исчезали безвозвратно. История забылась, улеглась в мозгу наряду с другими яркими воспоминаниями юности. Теперь было много других впечатлений.

Я оперировал, дежурил по приемнику, повышал квалификацию. Анна сходила в два декрета, потом снова, вооружившись молотком, вышла в поликлинику неврологом. Ах да, забыл сказать, ‒ мы поженились…

Все было быстро и внезапно, на втором году ординатуры, в апреле. Дождь на улице, мокрые розы и хризантемы, толпа ликующих однокурсников и родни. Пролитое на платье из проката шампанское. Обшарпанный ЗАГС. Тетка, похожая на школьного завуча. Банкет в столовой, после которого мы еще два дня доедали бутерброды и корзиночки. Шарики в нашей старой съемной однушке…

Потом, через полгода, у Аньки умер отец, не дожив несколько месяцев до рождения своего первого внука.

Второго пацана мы родили через шесть лет, за это время первый успел слегка набраться ума. Вот так все сложилось, и я всем этим вполне доволен.

## 2018 год

Шуршали шины. Менялась природа. Потемнел цвет листьев, пожухла и высохла трава под палящим солнцем, обочины дороги и взгорья ощетинились пирамидальными тополями, которые редко встречаются в средней полосе.

Мы только что преодолели мост через Керченский пролив и все никак не могли насмотреться на удивительную красоту, что царила здесь повсюду. Оба пацана ехали с разинутыми ртами, даже мелкий – хотя он вообще благополучно продрых всю дорогу. Да и сами мы, честно говоря, испытывали похожие чувства. Нет, все-таки это очень правильно – ездить в отпуск!

Мы решили ехать не через Симферополь, а вдоль побережья ‒ так нам показалось короче, хотя из-за серпантинов по времени получилось, наверное, то же самое.

До Алупки добрались в состоянии эйфории, смешанной с тяжелой усталостью, – мы провели в пути ни много ни мало почти четверо суток, включая ночевки и кратковременные остановки.

Наша квартирная хозяйка отозвалась по телефону сразу, мы посадили ее в машину, заехали на местный рынок за продуктами и поехали смотреть «апартаменты».


Нет, она не была похожа на ту Ольгу из прошлого, которую знал я. Из сходства, пожалуй, только темные волосы, хотя современная прическа явно добавляла ей индивидуальности, да имя.

Яркая, общительная, уравновешенная, она, казалось, не нуждалась ни в защите, ни в поддержке. Ольга занималась недвижимостью, работала в каком-то агентстве. Было ей под сорок, и в Крым она приехала из Москвы совсем недавно и ненадолго. После смерти отца ей остался дом, и надо было вступать во владение. Мы оказались первыми клиентами. Дом Ольга решила сдавать сразу же, как только получит документы.

– Отец прожил здесь довольно долго, лет пятнадцать, ‒ рассказывала она. ‒ Занимался садом, много читал, на лето ему привозили внуков. Умер в прошлом году, внезапно ‒ сказали, что инфаркт. Мне позвонила соседка, и я, разумеется, сразу же приехала. Но вот оформить дом, как положено, получилось только сейчас ‒ никак не могла вырваться надолго.

Мы сочувственно покивали.

Дом был старым. Беленые каменные стены и навес оплетал виноград, еще зеленый, но уже вполне крупный, перед окнами росли абрикос и слива.

– Там, за домом, в саду – черешня, она уже созрела. Ешьте, собирайте, я на урожай не претендую. Остальное – на рынке, пока еще привозное. Да, еще шелковица. Как пойдете на море, по дороге растут два дерева, красная и синяя, тоже должна созреть уже, – она указала рукой в сторону дороги, которая вела из частного сектора на пляж.

Мы обернулись, но увидели не шелковицу. Мы увидели море.

До него было довольно далеко ‒ метров пятьсот по извилистой тропинке, но оно было там, ярко-голубое, сверкающее на солнце солеными брызгами, зовущее.

Ольга тем временем отперла дверь и пригласила нас внутрь. Дом дышал прохладой, сохраненной в камне. Изнутри он оказался гораздо современнее и уютнее, чем снаружи. Чисто, современные обои и красивый пол, который я вначале по неискушенности принял за ламинат. Оказалось, что это цельная дубовая доска, словно созданная для того, чтобы ходить по ней босиком. Я насчитал в доме три комнаты, одна из которых оказалось запертой. Небольшая, но чистая кухня, удобства в самом доме – маленькая душевая кабина и туалет. Нет, определенно, нам здорово повезло. Молодец, Анька!

– Вы пока располагайтесь, а я завтра к вам загляну после обеда. Пользуйтесь всем, что найдете. В вашем распоряжении весь дом, кроме отцовского кабинета. Ничего ценного там нет, но есть бумаги, старые фотографии, документы – такие вещи сразу не разберешь. Буду потихоньку забирать и наводить порядок.

– А где вы сами-то обитаете?

– Я здесь в гостях у подруги, у нее квартира в центре города. Веселее, чем в пустом доме, да и ближе до присутственных мест. Пришлось побегать, как ни крути. Нотариус, регистрационная палата… Так вы не возражаете, если я буду вас иногда тревожить?

Мы заверили ее, что она может приходить, когда ей вздумается, и она уехала. Мы остались одни.


Шелковица была высокой. Росла она прямо посреди дороги, так, что тропинке приходилось огибать ее с двух сторон. Ягоды висели на ней темно-синими длинными сережками, которые, перезрев, падали на раскаленную каменистую землю под собственной тяжестью и оставляли на ней чернильные пятна, над которыми роились мелкие мошки. Горячий воздух нес запах вина и варенья, чего-то сладкого и слегка забродившего. Мы накинулись на дерево вчетвером. Удержаться и не попробовать прямо с ветки горячую от солнца синюю диковинную ягоду, состоявшую из мелких шариков, было просто невозможно, и сначала мы осторожно срывали их двумя пальцами и отправляли в рот. Потом вошли во вкус, потеряли осторожность и в конце концов оказались перемазанными шелковичным соком ‒ целое семейство с синими ртами! Зрелище было то еще.

Потом было море… Мы добрались до него и ринулись к самой воде – хотя бы помочить ножки для начала. Потом выбрали место, расстелили подстилку, снова перемазали детей и себя солнцезащитным кремом и купались до тех пор, пока не начала кружиться голова. Мы по очереди отплывали подальше, а потом возвращались, таскали по прибрежной полосе надувного коня с младшим, гордо сидящим на нем верхом.

А потом начало темнеть – быстро и внезапно, как бывает только на юге, и мы еле успели домой до темноты. Сил ни на что уже не было, мы поужинали и завалились спать.

Следующим днем мы повторили морскую прогулку с утра, а днем вернулись домой на короткое время – пообедать и встретить хозяйку. Ольга обещала зайти ненадолго, забрать часть вещей.

Семейство мое отдыхало после купания, а вот мне не спалось. Я улучил момент, когда Ольга сделала небольшую передышку в разборе бумаг, и попытался начать разговор. Совпадение имен и географии не давало мне покоя, и я никак не мог поверить в его случайность.

– Ольга, я так понял, что мы с вами, условно говоря, земляки.

Она энергично закивала.

– Все верно. Я родилась на Урале. Там же родился и мой отец. Его мама – моя бабушка, тоже, кстати, Ольга Яковлевна, переехала вместе с ним в Крым в начале шестидесятых. Отец рассказывал, что она болела легкими и в конце концов ей рекомендовали смену климата. Ну, а климата, более благоприятного для легких, чем Крым, не найти – тут и море, и горный воздух.

– А чем занималась ваша бабушка? – спросил я, хотя уже знал ответ. Странное чувство – ни одного доказательства у меня не было, но я уже был абсолютно уверен – передо мной стояла внучка той Ольги, которую я когда-то в пятьдесят втором в глухой деревне лечил неизвестно от чего.

– Она поступила на работу в местную школу преподавателем русского языка и литературы. Эту же школу закончил отец, а потом уехал на Урал получать медицинское образование. Позже он вернулся сюда работать – сперва пульмонологом, потом участковым терапевтом… А вот себя лечить не любил и другим не давал, ‒ она вздохнула, взгляд ее сделался задумчиво-меланхоличным.

– Простите, зря я, наверно, спросил…

– Да ничего, мне даже приятно. Нечасто кого-то интересует история чужой семьи. Хотите, я вам портреты покажу? Отца, бабушки?

– Конечно, ‒ торопливо согласился я. Хорошо, что она сама предложила – я никак не мог придумать повода, чтобы ее об этом попросить.

Ольга отперла дверь, и мы вошли в кабинет. В нем царил сумрак. Окно было зашторено, солнечный свет, пробиваясь в щель между портьерами, пятнами ложился на поверхность лакированного стола. У стены стояли софа и целых два книжных шкафа с неплотно прикрытыми дверцами. В одном я приметил книги медицинской тематики, в другом была художественная литература. На столе рыхлой пачкой лежали какие-то бумаги, верхний ящик стола был выдвинут и наполовину пуст. В комнате царил беспорядок, но вовсе не тот, что характерен для людей творчества, когда кругом лежат странные предметы вне всякой логики, и назначение их понятно лишь тому, кто их разложил.

Нет, здесь сразу щемило сердце и почти физически ощущалось чужое горе. Казалось, даже эта комната тоскует по своему хозяину, который больше не войдет в нее. Сиротливо лежали разбросанные вещи, ждала своей участи мебель – сядет ли кто-то еще за лакированный стол, откроет ли дверцы шкафов или все это бесцеремонно вытащат, погрузят в кузов и повезут далеко отсюда? Установившийся здесь за долгие годы порядок был необратимо разрушен, когда в этот маленький мир вторглась смерть.

Ольга подошла к шкафу, тяжело вздохнула, потянула стеклянную дверцу. Достала фотоальбом, оклеенный бархатом, и присела рядом со мной на софу.

– Вот, ‒ сказала она. – Это семейный альбом. У отца куча фотографий, но я на них почти никого не знаю… А здесь – только наша семья.

Альбом только казался большим. Толстенных страниц из голубого картона, на которых с помощью приклеенных «уголочков» помещались черно-белые фотографии, было в нем немногим больше десятка. Ольга открыла его с конца.

С последней страницы строго, но как-то по-доброму, глядел мужчина в белом халате с фонендоскопом на шее, лет тридцати-сорока на вид. Здесь же свободно лежала пачка цветных фотографий – как видно, более поздних, разных лет и разного качества. На их век альбома не хватило. Там Ольгин отец был уже гораздо старше, а на одной из них, похоже, его поздравляли с юбилеем.

– Папа… ‒ улыбнулась Ольга. – Это вот он у себя в больнице… А вот это – со своей медсестрой… Вот это они на картошку ездили на первом курсе…

Я тоже улыбнулся. С фотографии на меня глядели ребята лет восемнадцати, стоявшие посреди поля в резиновых сапогах, штормовках и с такой безмятежной радостью в глазах, которая могла быть только т о г д а и у т е х студентов.

Ольга перевернула страницу. Я вздрогнул.

– А это он со своей мамой – моей бабушкой, Ольгой Яковлевной. Меня в честь нее назвали.

Женщине на фотографии было немногим больше тридцати, мальчишке, наверное, семь-восемь. На нем была октябрятская форма, и он выглядел совершенно типично для школьника тех лет − редкий кадр с мамой-учительницей. Женщина стояла позади него, положив руки ему на плечи. Темные волосы высоко зачесаны назад, очки в черной роговой оправе, которая вернется в моду лишь шестьдесят лет спустя, и все молодые люди станут похожи на Шурика из «Кавказской пленницы». Темное (синее? черное? коричневое?) платье с белым кружевным воротником. Взгляд строгий, испытующий, но одновременно доброжелательный. Этот взгляд унаследует ее сын-врач.

Вне всякого сомнения, это была она. Та самая Ольга. Моя пациентка. Немного взрослее, мудрее. Красивее ‒ той, другой красотой, когда не боятся выглядеть на свой возраст. Когда жизненный опыт только добавляет внешности оттенков и граней…

Я выдохнул. Были и другие фотографии ‒ с коллективом учителей, кажется, снова на юбилее, где-то на выезде. Был портрет у доски – вполоборота, с мелком в руках, глаза смеются… На том портрете ей было лет шестьдесят. Он был сделан по всем канонам фотографического искусства, но смотреть на него я не смог − слишком странно было видеть знакомое лицо постаревшим. Годы, разделявшие нас, легли мне на плечи всей своей тяжестью…

Я не заметил, как альбом оказался в моих руках. Ольга-младшая сидела рядом, осторожно делая пояснения к фото, ‒ ей, видно, не с кем было поговорить об отце, а хотелось − со словами потихоньку выходила боль. По-своему истолковав мою заинтересованность, она предложила:

– Вы можете посмотреть и другие фотографии отца. В конце концов, Вы из тех же мест, окончили тот же институт и запросто можете знать кого-нибудь, кто на них изображен.

Я помотал головой.

– Это навряд ли. У нас все-таки значительная с ним разница в возрасте. А вот за такое путешествие в прошлое вашей семьи – спасибо.

Она подняла голову и удивленно посмотрела на меня, и я начал сбивчиво объяснять:

– Меня всегда завораживали семейные фотоальбомы. Я сам люблю фотографировать, и мне всегда казалось, что это серьезное искусство и огромная ответственность. Нас уже не будет, а фотографии останутся, и потомки будут гадать, кто на них изображен, удивляться, что и как носили. А еще за каждым фотоснимком стоит маленькая тайна ‒ тайна момента. О чем думал человек, когда его снимали, что предшествовало снимку и что произошло после того, как щелкнул объектив. Она чаще всего тайной и остается.

Ольга-младшая медленно кивнула, соглашаясь.

– Да… А еще, бывает, не замечаешь, как идет время. И однажды все, что у тебя остается, – это воспоминания и фотографии. Ну да ладно. Спасибо, что выслушали. Надеюсь, я вас не утомила.

Она повернулась к столу, выдвинула ящик и стала перекладывать его содержимое в пакет.

– Вам случайно не нужна коллекция редких рентгенологических снимков? Отец всю жизнь собирал. В основном, как я понимаю, легкие…

Я улыбнулся.

– Если можно, я бы взглянул.

– Я вам ее оставлю, рассмотрите.

Она указала рукой на книжный шкаф. Его нижняя секция, закрытая непрозрачными дверцами, оказалась плотно забита рентгеновскими снимками и какими-то еще бумагами. Я охнул.

– Это мне целого отпуска не хватит!

Мы посмеялись.

– Я оставлю вам ключ от комнаты, ‒ сказала Ольга. – Я вам почему-то доверяю, тем более вы с отцом – вроде как коллеги. Кроме того, я не медик, и большинство хранящихся здесь книг и документов для меня не представляют интереса. Ребятишек только не пускайте сюда – мало ли что? А сами читайте книги, смотрите снимки, вдруг что интересное найдете? Только сначала мне покажете и расскажете.

Я поблагодарил ее, и она направилась к выходу.

– Я зайду завтра, также по времени. Не помешаю?

Я понял, что, если она сейчас уйдет, я так и не узнаю главного. Того, чего не было в альбоме. Не факт, что завтра нам будет удобно вернуться к теме семейной истории.

– Ольга, простите, а кем был ваш дед? Кажется, его фотографий не сохранилось.

Она вздохнула, потом вернулась в комнату.

– А это – настоящая причина переезда бабушки в Крым.

Она остановилась у одного из книжных шкафов и заговорила, сначала медленно, сбивчиво, затем, поняв, что мне на самом деле интересно, как было дело, – обстоятельно и подробно… Из ее рассказа, из моих собственных догадок и домыслов, мне удалось, наконец, собрать более или менее цельную историю жизни Ольги-старшей.

Моего лечения хватило ненадолго. Вернувшись в город и приступив к работе, уже осенью Ольга слегла с бронхитом и попала под наблюдение пульмонологов. На этот раз ее обследовали более тщательно, взяли на учет, отправили в санаторий, как и было положено в таких случаях. Однако легкие продолжали оставаться ее слабым местом. Фтизиатры своего не подтвердили, обсуждался даже диагноз «хроническая пневмония» ‒ так в те времена классифицировали хронический воспалительный процесс в легких, точнее определить который не удалось.

Забота о здоровье и работа отнимали у нее все время, на личную жизнь его, похоже, не оставалось. А может быть, она сама никого не подпускала к себе – не оттого ли, что ждала письма от меня? Или болела, не желая проходить, душевная рана, заставляя мечтать о несбыточном и не позволяя соглашаться на «синицу в руках»? Об этом теперь было не у кого спросить. Известно одно – в то трудное время рядом с ней никого не было.

Мнения же докторов несколько разошлись в отношении дальнейшей перспективы. Одни полагали полное излечение возможным и рекомендовали не рожать, пока не удастся добиться стойкой ремиссии. Другие, напротив, утверждали, что лучше не будет, а потому, чем раньше Ольга решится на беременность, тем больше шансов на благоприятный исход этого предприятия.

Уставшая, одинокая, отвергнутая ‒ такой, вероятно, она чувствовала себя, не дождавшись от меня никаких вестей, Ольга решила послушаться вторых. Отцом ее ребенка стал кто-то из ее окружения, но кто именно – этого она никогда никому не говорила. Предполагали, что он был женат, и, скорее всего, так оно и было, иначе, вероятно, они все-таки поженились бы. От него осталось в метрике одно только имя – без отчества и фамилии – Александр.

Принадлежало ли оно в действительности отцу ребенка или служило напоминанием обо мне – навсегда останется тайной. И все же Ольга не согласилась, чтобы ребенку записали ее отчество, как тогда чаще всего поступали в подобных случаях. Ей хотелось, чтобы это отчество было настоящим – или хотя бы придуманным ею самой.

Воспитывать сына одной, не находясь в законном браке, в те времена, как и теперь, было непросто. Общественного порицания, как такового, не было ‒ в послевоенные годы действовала своего рода социальная программа, о которой я уже упоминал, направленная на повышение рождаемости. Были приняты законы, защищавшие матерей-одиночек, и большого социального давления на Ольгу не могло быть. Но внебрачный ребенок есть внебрачный ребенок, и за спиной, думаю, все равно шептались.

Мысль о переезде туда, где ее никто не знает, вероятно, показалась ей заманчивой, особенно в свете рекомендаций врачей. И она решилась. В Крыму она уже была один раз ‒ в санатории, и в тот приезд окончательно и бесповоротно влюбилась в него. Переезд для нее стал началом новой жизни.

Работу ей удалось найти без особого труда. В Алупке в школу требовался преподаватель русского языка и литературы, и совершенно неожиданно сложился удачный квартирный обмен. Детский сад оказался совсем недалеко, и директриса помогла устроить туда маленького Яшу. Жизнь Ольги встала на новые рельсы.

Здоровье ее в этом благодатном краю действительно стало лучше. В восьмидесятые Ольга задумалась о своем доме и в конце концов переехала в частный сектор, сохранив для Яши городскую квартиру. Дом она вначале сняла, а впоследствии, лет десять спустя, умудрилась выкупить за совершенно смешные деньги. Ей понравилось ухаживать за садом, заниматься цветоводством, собирать фрукты и ягоды, которые на этой земле, казалось, были просто заряжены солнцем. А из ее окон, если приглядеться, вдалеке было видно море. Казалось, она обрела душевное равновесие и полностью излечилась.

Яша тогда уехал учиться в медицинский институт. Поступать он решил в их с матерью родном городе на Урале. Институт был довольно известным, жить можно было у родственников, кроме того, уже хотелось новых впечатлений и самостоятельности.

Ольга осталась в Крыму. Она продолжала работать в школе, куда каждое утро летела, словно на крыльях, ‒ без детей и литературы она не мыслила себя. А еще тогда в ее жизни, наконец, появился мужчина.

Он был старше ее лет на десять. Рано овдовел, преподавал физику в той же школе, а в каникулы водил ребят в горные походы, учил ставить брезентовые палатки, готовить еду на костре, выживать в дикой природе, а главное ‒ дружить и помогать друг другу. Его звали Михаил. Они расписались тихо и незаметно для всех и стали жить вместе, продолжая на работе делать вид, что ничего особенного не произошло.

Яков Александрович вернулся в Алупку врачом-пульмонологом за несколько лет до развала СССР, с женой и двухлетней дочкой Олей. Они поселились в квартире, которую оставила Ольга-старшая, но нормальной семейной жизни у них не вышло. Может быть, повлияли исторические события, а может, эти люди изначально не были созданы друг для друга, но через несколько лет жена Якова подала на развод и уехала обратно на Урал. Дочь она, естественно, забрала с собой. Позже она говорила, что на ее решение повлияло отделение Украины, но Ольга-младшая помнила родительские разборки и сомневалась, что люди могут так ненавидеть друг друга только из-за того, что показывают по телевизору.

Так или иначе, они разъехались и даже стали гражданами разных стран. Яков Александрович приезжал повидать дочь, привозил гостинцы от бабушки, а однажды даже взял бабушку с собой.

Ольга-старшая прошлась по родному городу, ставшему за столько лет каким-то незнакомым, повидала родных, у которых не бывала дома лет двадцать, – они чаще сами приезжали в Крым и гостили у нее.

Знакомых же Ольга решила не тревожить. В начале шестидесятых она пропала для всех своих немногочисленных друзей, и никто ее не хватился. Сомневались в моральном облике матери-одиночки? Что ж, теперь ей было уже нечего стесняться, но и бегать ни за кем не хотелось. Это был ее последний приезд в родной город.

В конце девяностых Оля-младшая с мамой перебрались в Москву. Мать нашла работу в какой-то частной клинике, потом ушла в фармацевтическую фирму, и карьера ее пошла в гору. В семье, наконец, появились деньги, стало возможным летом съездить в Турцию или на Кипр, оплатить учебу в вузе. Да и просто, как говорила Олина мать, теперь можно было «жить по-человечески».

Однако по-человечески почему-то не получалось. Отношения с дочерью портились из-за частых командировок. А еще Оле не нравились мужчины, крутившиеся вокруг ее матери. Однажды, уже будучи студенткой экономического, Оля заявила открыто: этот человек не будет жить с ними в одной квартире. Мать поохала, попереживала, а потом предложила дочери снять комнату и жить отдельно. На следующий год так они и поступили, а тем летом Оля впервые поехала не в Италию или Грецию, а в Крым.

По тем временам это вовсе не было «престижным» отдыхом, однако Ольга-младшая навсегда запомнила эти три недели, которые провела с отцом и бабушкой. Оказалось, что у нее есть та недостающая половина семьи, которую она считала безвозвратно потерянной. Этим людям она была нужна и интересна, они были настолько счастливы ее приезду, что уговаривали остаться подольше, а то и переехать навсегда. Правда, Крым тогда был частью другого государства, и это все несколько усложняло.

Переезжать Ольга-младшая, конечно, не рискнула – в Москве у нее была учеба, перспективы трудоустройства и молодой человек. Но с тех пор каждое лето она обязательно навещала отца и бабушку. Отец жил по большей части один ‒ другой семьи у него так и не сложилось. Когда Оля приезжала к нему, он брал отпуск, и они гостили в доме у Ольги-старшей и ее мужа Михаила. Бабушка учила внучку разбираться в литературе, они часами обсуждали на кухне книжные новинки, романы, поэзию. У них оказалось удивительно много общего. А еще ходили на море, ели растущую по дороге шелковицу, поднимались на Ай-Петринскую яйлу и спускались вниз по Таракташской тропе с Михаилом и его ребятами из туристического клуба…

Ольги Яковлевны-старшей не стало в середине двухтысячных. На заре нового тысячелетия здоровье ее ухудшилось, появились признаки дыхательной и сердечной недостаточности. Яков Александрович возил ее к разным светилам, но внятного диагноза не добился. В легких обнаружили приличный фиброз, в сердце – увеличение правых отделов, характерное для хронического заболевания дыхательной системы. Ясно было одно – это уже был исход длительного процесса и существенного улучшения состояния добиться, скорее всего, не удастся. Лечить мать ему пришлось самому, купируя в домашних условиях гипертонические кризы, приступы загрудинных болей и удушье. Она очень не хотела умирать в больнице.

Все чаще ей вдруг становилось плохо, и тогда Якову приходилось отпрашиваться с приема, наскоро подменяться и бежать домой, на ходу соображая, что делать на этот раз. Скорую они вызывали крайне редко – Яков почти все умел сам. Так они справлялись три или четыре года − то казалось, что все безнадежно, то, вроде бы, наступало кратковременное улучшение.

А потом однажды ночью приехала скорая, и все кончилось. «Отмучилась», ‒ сказал пожилой реаниматолог скорой. ‒ «Держись, Яш…». Они хорошо знали друг друга.

Михаил пережил Ольгу всего на пару лет, смерть второй жены его подкосила. Когда не стало и его, Яков Александрович сдал свою городскую квартиру и переехал в дом. Он вышел на пенсию и, хотя соседи все равно ходили к нему как к врачу чуть не каждый день, постарался отрешиться от прежней жизни. Он много читал, благо литературы было собрано достаточно, даже пытался писать короткие рассказы о своей медицинской практике, ‒ их иногда публиковали в местной газете. Он занимался садом, растил виноград, ставил домашнее вино. Он почти привык к одиночеству и, похоже, не особенно нуждался в ком-то.

Оля навещала его, правда, нечасто. Теперь у нее была работа в Москве. Они перезванивались по праздникам и просто так, летом она выбиралась к нему на недельку.

Умер отец внезапно. Однажды утром к нему зашла соседка попросить померить давление и нашла его бездыханным, сидящим на крыльце. Она вызвала скорую, но было уже поздно. Очевидно, ему стало трудно дышать, и он вышел на свежий воздух, но позвать на помощь не успел. К нему приехал тот же пожилой реаниматолог. Он констатировал смерть, дал соседке необходимые инструкции, велел звонить дочери. Потом тяжело вздохнул, промокнул глаза сложенным вчетверо бинтом и пошел к машине, сутулясь больше обычного. У самой машины он остановился, нащупал в кармане, видимо, нитроглицерин и брызнул себе под язык. Приступ, очевидно, был не первый.

А потом приехала Ольга. Вдвоем с соседкой они погоревали и занялись похоронами. Провожать в последний путь Якова Александровича пришло полгорода. Поминки устроили в больничной столовой, и Ольга долго не могла прийти в себя от этой бесконечной вереницы незнакомых людей, благодарных ее отцу и сочувствовавших ей.

Вдвоем с соседкой они заколотили окна в доме и заперли дверь. Завещания отец не оставил, а вступать в наследство Ольга могла не раньше, чем через полгода. Впрочем, других наследников у Якова Александровича не было.

Она смогла вернуться только через год, тогда и оформила все необходимые бумаги.


– Что же теперь будет с домом? Что вы решили, Ольга? – спросил я.

Она пожала плечами.

– Переезжать сюда мне, в любом случае, пока рановато, даже если когда-нибудь и решусь. В Москве дел невпроворот. Продать этот дом я тоже пока не могу ‒ здесь слишком много воспоминаний. Соседка уговорила сдавать его в сезон, хотя и это мне было сложно представить.

Знаете, мне была невыносима мысль, что здесь будут жить чужие люди. Я, скрепя сердце, выставила его на сайте, и вдруг мне позвонила ваша жена. Мы как-то хорошо поговорили, она рассказала, что вы оба врачи. Можете смеяться, но меня это почему-то успокоило. А еще выяснилось, что вы из моего родного города, и мне показалось, что будет правильно, если я сдам дом именно вам. − Она улыбнулась. − Ну, вот теперь вы точно все знаете, ‒ засмеялась она. – Я пойду.

Мы попрощались, я еще раз поблагодарил ее за рассказ. Не знаю, что она подумала, какое объяснение нашла моему любопытству. А может быть, она его и не искала, а просто рада была пообщаться – бывает ведь и такое.

Мы больше не возвращались к этой теме. Ольга заходила еще несколько раз, уже ненадолго. Она словно стеснялась своей случайной откровенности и старалась теперь поменьше нас тревожить.

Ключом я, конечно, воспользовался. Коллекцию рентгенограмм разобрать так и не решился, а вот в книжные шкафы с интересом заглянул. Ничто так не помогает сформировать впечатление о семье, как ее библиотека. Так меня учили. А тут были и литературные критики, и классики всех мастей, и современная проза. Отдельной полкой я увидел Серебряный век.


Отпуск пролетел быстро. Первые дни было не больше тридцати градусов, и мы привыкали к жаре. Потом столбик термометра поднялся до сорока, и стало уже тяжеловато. Мы купались, гуляли по городу, поднялись по канатной дороге на Ай-Петри, покатались по окрестным достопримечательностям, а потом незаметно десять дней подошли к концу.

Мы собрали вещи, погрузили в машину. Приехала Ольга, чтобы забрать ключи.

– Ну что, хорошо отдохнули?

Мы хором заверили ее, что лучше не бывает. Потом она подошла ко мне.

– Присмотрели себе что-нибудь из папиных снимков?

Я покачал головой.

– Пусть остается как есть. У меня пропадет – я не преподаю, да и специальность не совсем моя.

Она кивнула.

– Все так говорят. А что же мне с ними делать?

– Попробуйте предложить ближайшему медицинскому вузу. По-моему, единственный вариант.

– Пожалуй, вы правы.

Я поколебался, и все же решился.

– Ольга, могу я попросить вас подарить мне одну книгу? Или, если нужно, я ее куплю.

Она удивленно посмотрела на меня.

– А какую именно?

Мы вновь вошли в кабинет. Я вынул из шкафа сборник стихов Анны Ахматовой ‒ тот самый, в ветхом переплете, заботливо подклеенный белой полосой. Он и тогда выглядел неважно, а уж теперь, семьдесят лет спустя, совсем развалился. Я в жизни не нашел бы его, но мое внимание привлек единственный корешок в коричневой школьной обложке. Кто-то явно дорожил этой книгой, укрыв ее от времени и посторонних глаз.

Ольга удивилась.

– Издание очень старое, книга в неважном состоянии. Здесь есть сборники поновее, в твердом переплете.

– Нет-нет, с вашего позволения, я бы хотел именно эту. Если она вам самой нужна – тогда никакой не возьму.

– Зачем она вам? Вы любите Ахматову? Собираете редкие книги?

– И то, и другое, − поспешно сказал я.

– Ну, раз любите, тогда дарю… Только обещайте, что не выбросите, ‒ она вздохнула. ‒ Я как-то равнодушна к Серебряному веку, отец тоже больше Пушкина любил. Это, судя по всему, бабушкина книга. Ахматова, помню, ей очень нравилась. Ну что ж, пусть будет у того, кто ценит.

Я поблагодарил, и осторожно спрятал книгу в прозрачный файл. Она поедет в боковом кармане сумки, там ей ничего не грозит.

Мы попрощались, еще раз поблагодарили Ольгу за гостеприимство и тронулись в путь.

Обратная дорога всегда кажется короче. Незаметно пролетели трое с половиной суток. Спала жара, поменялся пейзаж за окном, вместо лиственных пролесков замелькали поросшие ельником гребни уральских холмов.


Остаток отпуска мы провели у моих родителей. Помогли с очередной стройкой, пропололи грядки, а перед самым отъездом младший, как обычно, слег с температурой, но все обошлось.

Домой мы вернулись затемно. Занесли вещи, выгрузили из переноски орущего Ватсона, который за этот месяц превратился в дикого камышового кота и теперь не желал перевоплощаться обратно в домашнего кастрированного, разобрали вещи. Вот и кончилось путешествие.

Рано или поздно кончается все − и панкреатодуоденальная резекция, и прием у стоматолога. А уж такая вещь, как отпуск, вообще заканчивается молниеносно. Кажется, только что я лежал на пляже и теплый песок грел мне спину. Еще вчера я ел поспевшую красную смородину с куста в деревне, а вот теперь сижу в приемном хирургии, дооформляю документы, а уже опять кого-то везут по мою душу.

Близится утро. Дежурство тоже кончается, осталось четыре часа. В эти предутренние часы, когда в работе намечается просвет, но уснуть ты уже не можешь, иногда очень хорошо думается.

Все будто бы вернулось на круги своя, и только я был теперь другой. Я понял главное: история окончилась. Я физически ощутил, как лопнула невидимая нить, связывавшая меня с теми давними событиями, с девушкой из прошлого по имени Ольга. Теперь я знал, как сложилась ее жизнь, и больше не должен был мучиться догадками. Кусочки пазла собрались вместе.

Конечно, она ждала письма от меня. Но я никак не мог написать ей, я был в ее мире артефактом, случайностью, гостем, которому надлежало уйти вовремя. И хотя душевная боль от того, что я так и не объявился, была вполне настоящей, время сполна залечило ее. Главное в ее жизни произошло без моего участия. Жизнь сложилась.

Сложилась она и у меня. Все было в порядке ‒ и семья, и работа. Маловато времени оставалось на отдых, но совершенства в мире нет. Аня собралась в третий декрет, так что свободного времени у меня теперь будет еще меньше, а работы, видимо, больше.

А еще у меня появилось что-то вроде хобби. Я вдруг, совершенно неожиданно для себя, написал статью, и ее приняли в научный журнал. Статья касалась эволюции взглядов на проблему дыхательной недостаточности и представляла собой историческую справку, к которой я приплюсовал собственные взгляды, сформировавшиеся в результате моего необычного опыта и скромной практики. Раскрыть, откуда у меня появились такие знания, я, конечно, не мог, но этого и не требовалось. Всегда отыщется чудак (с точки зрения нормальных людей), которому просто интересно, как люди жили и работали раньше. Кроме того, я имел возможность учиться у старшего поколения докторов, которые как раз-таки застали старые времена и с удовольствием рассказывали о них. Так что материал было где взять.

Статью, к моему изумлению, приняли хорошо, и я вдруг обнаружил, что обдумываю следующую, об эволюции врачебной тактики (в том числе и хирургической) при внебольничных пневмониях. На кафедре посмеялись и подмигнули насчет аспирантуры. В том году в нее был страшный недобор, и дрались за каждого кандидата. Я позволил себе отказаться – было немного не до того, но задружился с молодым доктором наук, которому был нужен «подзащитный». Мы частенько сиживали за чаем у Людмилы Петровны. Она уже к тому времени вышла на пенсию и стала почетным профессором, но с удовольствием участвовала в научных изысканиях. Обсуждали с ней идеи новых статей и, к моему изумлению, тему моей будущей кандидатской ‒ соискателем я вполне мог ее написать. Вот так, слово за слово, все и закрутилось.

Кстати, о науке – встретился мне еще один знакомый из прошлого. Вернее, не он сам, а его труды. Однажды, роясь в электронной библиотеке, я наткнулся на монографию медицинского историка… Зимницкого, который изучал развитие сельской медицины в СССР в послевоенные годы. При желании, я мог ознакомиться с его докторской – она тоже уже была доступна для чтения. Вот, стало быть, куда пошли мои отчеты! А может быть, он занялся этим уже на пенсии, благо материал за время работы в институте был собран наверняка исчерпывающий…

В любом случае, все было честно – деньги за работу я получил и ни на что другое не претендовал. А собрать материал и написать диссертацию – вовсе не одно и то же, в этом я уже имел счастье убедиться сам. Писать Зимницкому я не стал, но по-человечески за него порадовался.

А еще − вот это, наверно, и есть самое главное, − у меня изменилось восприятие реальности, а конкретно − тех подходов и методов, которые сегодня считаются современными и правильными. Раньше я принимал на веру все, чему нас учили, теперь же я вдруг увидел, что все это очень эфемерно. Любая правильность – относительна. В любой момент все, что сейчас считается «золотым стандартом», «оптимальной тактикой», эталоном, может быть пересмотрено, переоценено. Иной раз все решает какое-нибудь открытие – микроорганизмов, антибиотиков, рентгеновских лучей… Иногда – просто многолетний опыт. И потому никогда не стоит стопроцентно верить сегодняшним знаниям, нужно всегда оставлять место здоровому сомнению. В конце концов, ведь именно так и делаются научные открытия. Они рождаются тогда, когда приходит их время.

Время способно еще и не на такое. Именно оно в конце концов расставляет все на свои места, привносит в хаос логику и творит порядок. Даже когда мы вмешиваемся в него, стремимся себе подчинить, оно все равно продолжает действовать по своим законам. Словно в пьесе, в первом акте которой появилось ружье, а к третьему непременно выстрелило, в жизни отсутствуют случайные детали. Все ложится в невидимую канву и обретает свое истинное значение. Эта высшая логика и привела меня в дом Ольги, чтобы я, наконец, смог получить ответы на свои вопросы.


Нет нужды изобретать машину времени. Мы все путешествуем из прошлого в будущее. Но можно сказать и наоборот. Время течет сквозь нас к своему началу. Миг – и его уже нет, оно превратилось в черно-белое кино, в потертые нечеткие фотографии, на которых только и сохранился образ того, что больше не существует. В него можно ненадолго вернуться, но его больше нельзя прожить. Надо успеть с первого раза.

Мы часто слышим, что это мы создаем будущее. Вздор. Его невозможно создать, оно еще не сбылось. Будущее со всеми его перспективами, возможностями проходит сквозь нас и становится памятью, и не только нашей. Обо всем, что было с нами, однажды придется говорить только в прошедшем времени…

Мы создаем прошлое. Однажды все прожитые дни лягут перед нами, словно страницы фотоальбома, где все уже случилось и ничего нельзя изменить. Каким получится прошлое, которые мы создали? Сделали мы его лучше – своим присутствием, действиями, словами? Или, по крайней мере, – было бы оно хуже без нас?

# Примечания

1

Ахматова А.А. Из сборника «Вечер».