# Время ждёт

Виктор Люмен

Сборник коротких мистических рассказов, герои которых смотрят на важные вещи через призму необъяснимого.

## Механическая анатомия

Анабель застала Клавдия за работой. Он, как и прежде, проводил тёмные зимние вечера в своей мастерской, склонившись над множеством маленьких шестерёнок. Его глаза, несмотря на почтенный возраст, не теряли своей остроты, даже при скромном освещении свечи. Седые волосы были связаны в хвост, чтобы ни одна из прядей ненароком не смахнула важную деталь со стола. Фарфоровые колени Анабель ещё долго не забудут те два часа, в течении которых, девушка ползала по комнате, в поисках утраченной пружины.

Застыв в дверном проёме, керамическое изваяние несколько секунд наблюдало за работой мастера, пока тот наконец не отвлёкся.

– Уже десять, – молвил ремесленник, – ты закончила все дела, что я поручал?

– Задачи выполнены, – бодро кивнула девушка, – кота навела, чистоту покормила.

– Замечательно. Ты помнишь, какой сегодня день?

– Конечно помню! Умоляю, можно я пойду к Гансу? Можно, можно?

И Анабель неуклюже запрыгала на месте, заламывая фарфоровые ручки. Её медные кудряшки, шурша, запрыгали по плечам. Клавдий устало улыбнулся.

– Конечно, Анабель. В конце концов, сегодня важный день для нас обоих, и, прежде, чем ты пробьёшь головой потолок, позволь попросить тебя ещё об одном одолжении.

Золотистые искры в глазах девушки потухли, словно у пружины внутри закончился завод.

– Ну что ещё?! – Возопила скульптура.

Инженер оторвался от работы, и подошёл к девушке. Мягко коснувшись старыми, но чувствительными пальцами её правой щеки, он медленно провёл ими по трещине, пересекающей лицо Анабель. Выдержав секунду или две, он нахмурился, и, внезапно отвернувшись к столу, начал копаться в ящиках.

– Снимите-ка, барышня, вашу личину, – проворчал он, доставая из недр ящика бумажный свёрток.

Анабель в предвкушении сдвинула керамическую маску на передней части головы с пазов, и миловидное личико оказалось у неё в руках. В это время мастер, срывая на ходу обёртку, подлетел к девушке с подарком.

Вращая глазницами и раскрывая челюсти, в восторге от подарка, Анабель разглядывала своё новое белоснежное лицо. Отполированный до блеска фарфор, со свежим румянцем, выполненный путём ювелирного напыления краски по методу северных мастеров.

– Месяц назад я подумал, что негоже юной девушке ходить на свидания с трещиной на лице, и заказал у Пьера новое. Пришло только сейчас, – доставка шла от самого Петербурга.

Дрожа от нетерпения, Анабель защёлкнула на голове своё новое лицо, и приблизилась к зеркалу в углу комнаты.

– Ох, Мастер. – Выдохнула девушка, касаясь медными ноготками своих щёк. – Оно такое… каллиграфичное.

Мастер довольно ухмыльнулся.

– Беги к своему Гансу.

Анабель крепко расцеловала создателя в обе щеки, и тут же, словно ласточка, упорхнула из комнаты, оставив старика в одиночестве. Мастер какое-то время с любовью глядел ей вслед, а потом вернулся к столу. Отложив свою работу, он достал из ящика увесистую рукопись. На титульном листе было выведено: «Волшебство вечной юности. Автор: Клавдий Грималь». Книга была почти закончена, осталось написать заключительные слова и можно уходить.

– Кажется мне, – подумал мастер, едва его пальцы коснулись пера, – что эта ночь будет особенно длинной.


Стоя на привокзальной станции, в свете высоких фонарей, Ганс наблюдал, как Анабель неслась на тонких ножках, сквозь медленно падающий снег. Вокруг не было ни души, лишь где-то вдалеке лаяла собака сторожа. Отодвинув рукав пальто, возлюбленный поглядел на часы. Девушка не опоздала ещё ни разу, наверное, таково свойство каждого механизма, состоящего из блестящих упругих пружин и латунных шестерёнок.

Вот туфельки девушки застучали каблуками по станционной площадке, и через минуту Анабель уже стояла возле Ганса, в привычном белом платье выше колена.

– Здравствуй мой дорогой Ганс, – пропела девушка, театрально размахивая конечностями, – я не опоздала?

– Нет, Анабель, – тихо ответил Ганс, теребя в руках одну из перчаток, – ты как раз вовремя.

– Куда будем шагать? Может в парк, держать друг друга за пальцы и болтать слова? Или к старому Константину, шевелиться под звуки патефона?

Минуту или две молодой человек молчал, стараясь не глядеть в глаза возлюбленной. Потом решительно надел перчатку, и проговорил:

– Сегодня у меня был разговор с моей маман, и…

Тут юноша запнулся и стал разглядывать свои туфли. Судя по немигающим глазам и милой улыбке, девушка не придала его тону совершенно никакого значения.

– Очень интересно, – мечтательно промолвила она.

– Видишь ли, мы с тобой давно уже знакомы. А я, как говорит мама, уже взрослый. И мне, конечно, с тобой хорошо, но… Мне необходимо нечто большее, понимаешь? Мама говорит, каждому мужчине нужен наследник. А ты… В общем, я должен уехать завтра в Москву. Там живёт мой дядя Франсуа, я буду жить у него и учиться в престижной гимназии. Вот. Удачи, Анабель.

С этими словами, Ганс круто повернулся, и быстрым шагом пошёл прочь. Улыбка Анабель, которая глядела ему вслед, медленно таяла. В глазах медленно гасла искорка любви и мечтательности.

«Он даже не заметил, что у меня новое лицо», – пронеслось у девушки в голове.

Вдруг в груди что-то треснуло. То был сосуд, который Клавдий установил из чистого любопытства. Он уж и забыл про него, но вот момент пришёл, и стеклянная полость раскололась. Смесь кипячёной воды и соли двинулась по тоненьким трубкам наверх, через шею, голову и глаза девушки, чтобы блестящими дорожками побежать по щекам Анабель.


Много красивых и полезных вещей изобрёл Клавдий Грималь. Странно, но жители города Ферт знали его лишь как часового мастера с причудами, и к его изобретениям относились не всегда однозначно. Так, карманные часы, закованные в почти неуязвимый корпус, имели немалый успех, как и шкатулки, оснащённые хитрыми замками. Одна из таких шкатулок ушла к близкому другу Клавдия Пьеру, фарфоровых дел мастеру из Петербурга и дорогому товарищу. Чтобы открыть оную нужно было изрядно потрудится над головоломкой, расположенной на крышке ларчика. Впрочем, всё это не самые значительные замыслы гения. Ещё Анабель, но для всех, кроме Мастера, она была лишь фарфоровой куклой, и, не смотря на то, что, неделей ранее, ей исполнилось двадцать восемь, – а это на семь лет старше её возлюбленного, – с ней всегда разговаривали как с двухлетним ребёнком. Причиной этому, быть может, служила неспособность Анабель подбирать более-менее подходящие слова к той или иной ситуации, из-за чего её речь была несколько гротескной.

Но самой изысканной и утончённой вещью, когда-либо созданной Клавдием, являлся так называемый эквилибратор, – таинственный уравновешиватель о существовании которого не догадывался никто, за исключением Анабель и Пьера. По сути, всё то, что он создал, являлось лишь побочным эффектом работы над этим предметом. Небольшой механизм, устанавливающийся в правое запястье человека. В комбинации с ядром из лунного камня, он давал человеку почти что безграничные возможности настроек в пределах собственного тела. Ядро, помещённое в корпус из нержавеющей стали, посредством гибких трубок, крайние концы которых выходят в полости вен и артерий, получает тепло непосредственно от человеческого тела.

Говорят, будто камень насыщает клетки божественной энергией, но, конечно, всё это чушь! Лунный камень действительно не является частью нашего мира, и скорее всего, свалился на нашу планету вместе с кучей космического мусора, по счастливой случайности, не сгорев полностью в плотных слоях атмосферы. Хотя, учитывая прочность элемента, это не удивительно. Он был найден в 1736 году каким-то монахом в Сибири. Сам монах давно отправился к праотцам, а камень кочевал из рук в руки, обрастая легендами. Самым заметным свойством артефакта была возможность излучать светло-голубое свечение, при сравнительно небольшом нагревании, что можно объяснить умеренной радиоактивностью вещества. Однако в отличие от того же фосфора, излучение камня неопасно, более того, у клеток, попавших под воздействие, повышается жизнеспособность. По расчётам Клавдия, негативное воздействие чужеродного элемента на тело человека обещало быть достаточно минимальным, чтобы им можно было пренебречь.

Так, напрямую влияя на клетки крови, можно обеспечить организм всеми веществами, при условии, что человек получает хотя бы минимум элементов из окружающего мира. Многие жизненно важные элементы создаются самим ядром, в симбиозе с клетками крови, превращая их в своеобразную пищу для тела. Этот цикл авто-каннибализма дарит возможность не тратить лишнюю энергию на поддержание гемато-энцефалического барьера и других видов иммунитета. Освободившиеся силы организм автоматически распределит на решение важных в конкретный момент задач, таких как регенерация и когнитивная чистка, что избавит человека от потребности во сне, или же ограничит его до часа-двух.

Разумеется, возникают случаи, когда свойства ядра нужно будет корректировать, и на этот случай на поверхность кожи выводятся несколько тумблеров, позволяющих менять интенсивность излучения.


От размышлений Клавдия отвлёк громкий стук в дверь. Он торопливо поставил подпись и дату в конце последней страницы, и крикнул в темноту дома:

– Войдите!

Послышался скрип двери, и несколько листов бумаги слетели со стола, сдуваемые сквозняком. Холодный ветер заполнял собой тёплые просторы дома, чтобы обогнать вошедшего у входа в кабинет мастера. Клавдий ощутил, как его рук коснулись потоки ледяного воздуха, и в ту же секунду в дверях предстал посетитель. Высокий человек в чёрном зимнем пальто, голову которого венчала шляпа-цилиндр, тихо поприветствовал хозяина дома.

– Пьер, – устало откликнулся Клавдий. – Я уж думал, ты не явишься.

Гость сделал два внушительных по своей широте шага, и в один миг оказался возле мастера. Обменявшись с Пьером рукопожатиями, Мастер спешно завернул книгу в ткань, обвязал грубой ниткой и вручил посетителю.

– Вот, – пояснил он, – запись всех моих наблюдений и исследований. А также несколько чертежей. Ну как несколько… пара сотен.

– Угу, – угрюмо промычал гость, пряча книгу за пазуху. – Скажи, ты уверен в том, что собираешься делать?

– Пьер, прошу. Мы ведь обсуждали это, – шёпотом воскликнул Грималь.

– Но ведь эта штука… она не из нашего мира, – также шёпотом возразил Пьер. – Может, подождать ещё? Ты нашёл способ затормозить развитие болезни, вдруг французы уже нашли лекарство?

– Послушай, это не просто болезнь. Это странный процесс неконтролируемого деления клеток. Я смог остановить это, верно, но какой ценой? Он лежит там, в этом дурацком ящике более тридцати лет! Он выглядит как семилетний ребёнок, только потому, что я погрузил его в "неживое" состояние. Пьер, у моего сына в теле шесть неоперабельных образований, две из которых растут в мозгу.

– Но ты говорил, что лунный камень действует по принципу "взять-отдать". Если речь об искусственном обогащении клеток крови, то достаточно тепла тела, но ведь здесь нужно нечто большее. И я не думаю, что твоей жизни хватит, чтобы совершить обмен. Ты стар, но у мальчика больше времени.

– А у меня больше знаний, опыта и личных заслуг. Теоретически, моя жизнь ценнее.

– Но мы оба знаем, что на практике всё может быть иначе!

Клавдий замолчал. Он устало сел за свой стол, достал лист бумаги и принялся что-то писать. Пьер несколько минут наблюдал, как руки мастера выводят пером буквы, затем вздохнул и, не прощаясь, покинул дом товарища.

Дописав последние слова, мастер поставил на записку чернильницу, чтобы её случайно не сдуло сквозняком. Потом извлёк из кармана жилета маленькое устройство с голубым светящемся камнем и повернул один из тумблеров. Послышался щелчок, и лунный камень сменил цвет на ярко-алый.

– Пора, – молвил Клавдий, закрывая глаза.

В комнату ворвался ураган и поднял в воздух клочки бумаги. Пламя свечи, испуганно вздрогнув, погасло, и в ту же секунду, вместе с темнотой, на дом опустилась тишина. Листы бумаги медленно опускались на дощатый пол. Ветра не было. Клавдия – тоже.


Анабель вернулась через час после загадочного исчезновения её создателя. Уже на подходе к дому, она заметила, что дверь открыта нараспашку, впуская в его чёрное нутро хлопья белого снега. Войдя в кабинет Мастера, она зажгла свечу. Увидев на столе очки, с которыми Клавдий никогда не расставался, девушка поняла, что звать хозяина бессмысленно. Рядом лежало письмо:

“Моя дорогая Анабель. Я пишу это, потому что не уверен, что смогу сказать тебе всё прямо в глаза. Боюсь, я вынужден тебя оставить. Мы оба знаем, что я до последнего верил, что смогу избежать подобной участи, но, кажется, иного выхода нет. Ключ от твоей пружины лежит в ящике стола. Теперь тебе самой придётся заводить её. Эквилибратор должен быть где-то рядом. Что делать с ним, ты знаешь. Надеюсь, у вас с Гансом всё будет хорошо. Береги себя. Твой Клавдий Грималь.”

Отложив письмо, Анабель огляделась. На полу лежало маленькое устройство, в центр которого был помещён камень. Как и ожидалось, он был серым и холодным, готовым впитать в себя немного тепла. Подняв его с пола, девушка вынула из ящика заводной ключ. Вставив три стержня в слот на своём туловище, она вдруг замерла. Постояв в нерешительности, девушка вынула ключ, взяла спички и покинула кабинет.

Спустившись в подвал, Анабель несколько минут провозилась с хитрым замком-головоломкой, чтобы открыть потайную дверь. За ней обнаружился холодный зал, уставленный подсвечниками. Пока девушка бегала от одной свечи к другой, чиркая спичками, из мрака вырисовывались всё более странные вещи. Напротив двери стоял маленький столик, на котором лежал поднос с хирургическими инструментами. На стенах по кругу висели многочисленные зеркала, собирая скудный свет, чтобы направить его в центр комнаты. Там, в ящике из стекла, словно на операционном столе, лежал мальчик. Несмотря на то, что поверхность стекла была покрыта пылью, у него не наблюдалось пролежней на тех местах, где кожа не была прикрыта эластичными серыми бинтами. Его лицо было острым и бледным. Светлые волосы выглядели безжизненными.

Покончив со свечами, Анабель сняла витрину саркофага, закрывавшую мальчика от внешнего мира, и приступила к работе.

Взяв с подноса скальпель, она провела им по правому запястью мальчика. Кожа податливо разошлась, открыв за собой переплетение сухожилий и кровеносных сосудов. Крови не было. Осторожно срезав часть тканей таким образом, чтобы освободить нужное количество места, Анабель поместила внутрь устройство, вывела наружу несколько манипуляторов и аккуратно сшила отходящие от устройства трубки с артериями и венами, таким образом, чтобы кровь проходила как раз через лунный камень. Когда она закончила, часы показывали пятнадцать минут шестого.

Перед тем, как выйти из-за стола, Анабель несколько минут капала расплавленным воском с одной из свечей на запястье мальчика, чтобы привести лунный камень в действие. Получив тепло, эквилибратор завёлся. Маленькие шестерёнки внутри еле слышно задвигались, и давно мёртвые клетки начали оживать. Спустя ещё час, сердце мальчика совершило первый удар после долгого сна. Завтра он очнётся, и ему больше никогда не нужно будет есть и спать. Его организм не будет взращивать ненужные ткани, обращая их в злокачественные опухоли.

Удостоверившись в положительном состоянии пациента, девушка снова достала причудливый заводной ключ. Поглядев на него минуту, она подошла к одному из зеркал. Анабель смотрела на себя, в окружении сотни огней, будто её отражение тонуло в просторах звёздного неба. Фарфоровое лицо, сверкало отполированными гранями в полумраке комнаты, бронзовые зрачки отражали золотистый свет, а медные кудри переливались от огненно-красного, до солнечно-золотого цветов.

– Неужели я не красива? – тихо пропела Анабель. – Неужели я недостаточно жива для тебя, Ганс?

Свечи продолжали таять. Воск тяжёлыми каплями падал на каменный пол. Шли часы, но девушка перед зеркалом так и не сдвинулась с места. Внутри её изящного тела навсегда застыли сотни маленьких шестерёнок.

## Любовь, алкоголь и психические расстройства

– Знаешь, чего бы я хотел сейчас больше всего? – Послышался мне голос Мартина.

– Чего же? – Вяло ответил я, лениво разглядывая опустевший бокал с каплей рома на дне.

– Оказаться на Луне.

Я ухмыльнулся и рывком поднялся с кресла. Прошагав мимо своего брата, я оказался рядом с камином, чтобы взять с него опустевшую наполовину бутылку. Сегодня воскресенье, а Мартин в другие дни не приходит – работа над очередным проектом занимает шесть дней в неделю. Поэтому он посещает мой дом в конце недели – уставший и мрачный, говорит мне о том, что его тревожит. Почему он не может рассказать об этом своей жене, я не знаю. Думаю, между нами более доверительные отношения, и это немного печально.

Налив себе в бокал немного рома, я протягиваю бутыль Мартину, но тот вежливо отказывается. Свет от языков пламени играл на его лице, в свои тридцать восемь он похож на дитё, когда сидит на ковре, обняв собственные колени. Вернувшись в кресло, я делаю глоток и пытаюсь продолжить наш разговор:

– И почему ты желаешь оказаться на Луне, Мар? Там нет работы, кабаков и женщин. Там совершенно нечего делать!

– Вот именно, Винсент, – мой брат печально вздохнул, – вот именно. Только представь: ни работы, ни пьяниц, ни денег, ни проблем. Один холод и серый грунт. И восходящая Земля над горизонтом…

Мартин – архитектор. Он пошёл учиться на эту профессию, потому что наш отец был жутким консерватором и настаивал на «мужском» образовании, потому мой брат чрезвычайно не любил свою работу. Мне повезло немного больше, я стал адвокатом и занимался тем, что защищал всяких крупных шишек Калифорнии. Наши с братом жизни были во многом похожи и шли почти параллельно благодаря отцу, и такими же разными они стали после его смерти.

Например, семья. Я вёл холостяцкий образ жизни, иногда приводя женщин самых разных сортов в свой трёхэтажный дом. Мартин же был однолюбом – его жена Эбигейл замечательно играла на пианино и также замечательно принимала гостей. Если мой брат и мог полюбить кого-то сильнее, то только своих дочерей – Эми, Пани и Роуз. Последней из них недавно исполнилось восемнадцать, и, к счастью, она пошла в мать. Мартин души не чает в своей семье, и, видит бог, я по-настоящему рад за него, но меня беспокоит, с какой периодичностью он приходит ко мне излить душу. В тайне я переживаю, что он начнёт пить, хотя Мартин никогда не давал предпосылок для подобных суждений, я хорошо знал отца. Иногда наши родители так строги и радикальны с нами, потому что не хотят, чтобы мы выросли похожими на них.

– А что не так с твоей работой? – интересуюсь я, расслабленно потягивая ром из бокала. – Тебя уволили?

– Нет, – Мартин уныло покачал головой, – всё хорошо. На днях мы даже выиграли тендер.

– Что-то с Эбигейл? Она заболела? Или её чудесная яичница с беконом стала менее сытной?

– Нет, еда тут ни при чём! Это все Роуз.

– Она попала в дурную компанию? Имей в виду, – я адвокат и могу помочь.

Мартин вдруг вскочил на ноги, и в тревоге зашагал из угла в угол, скрестив на груди руки.

– Ох, если бы всё было так просто! – воскликнул он.

– Твоя правда, – я допил свой ром и поставил бокал на столик у кресла. – Давай выкладывай, Мар, у нас друг от друга никогда не было секретов, ведь так? Что натворила Роуз?

– На прошлой неделе она привела домой своего бойфренда. Так и сказала: “Мам, Пап, это Гвидо, я люблю его”.

– И? Ты хочешь сказать, это всё, из-за чего ты впал в такое смятение?

– С этим парнем не всё так просто, Винсент.

– Он старше её?

– Хуже.

– Он преступник?

– Ху-же!

– Матерь божья, он что, адвокат?! – Я театрально захлопал глазами.

– Иисус и Мария, прекрати шутить! Мне не до смеха. Он чёрный. Бойфренд Роуз – ниггер!

– Мда-а, – я лишь растерянно развёл руками. – Даже не знаю, что тебе можно посоветовать. Ты его уже проверил на криминал?

– Да, я пошёл к Джейкобу. Помнишь его, он шериф местного отделения полиции? Он ничего не нарыл. Гвидо Санчез чист, как аптека – ни наркоты, ни оружия, даже краж нет. Хотя мальчишка родом с Френсис-Бейл.

– Грязное местечко, помнится мне. Странно, что на него ничего не нашлось. А что этот пацан сам говорит? Как они вообще познакомилось?

– Он учится в том же университете, что и Роуз.

– Интересно… Стало быть, Гвидо Санчез – молодой геолог?

– Угу. Его отец долгое время работал на какой-то фабрике, чтобы оплатить обучение. И теперь этот Гвидо сидит в печёнках у моей семьи. Страшно подумать, что будет, если все вокруг узнают об этом!

Я вновь оказался возле камина, на этот раз, чтобы забрать бутылку с собой. Налив рома в два бокала, я сунул один в руки Мартина и попросил его успокоиться:

– Любовь – странная штука, брат. Не подумай, что я оправдываю Роуз, но, знаешь, всё могло быть гораздо хуже.

– Куда уж хуже?! – воскликнул брат, делая глоток.

– Ты помнишь Анджело? Он ещё учился с нами в школе.

– Это не тот, который перешёл к нам в школу в третьем классе?

– Именно. Так вот, на прошлой неделе я встретил его в баре, где он рассказал мне очень занимательную историю. Может, ты слышал, что он сейчас занимает должность заведующего отделением психиатрии в больнице Святого Мишеля.

– Надо же. Я слышал, что он работает врачом, но понятия не имел, где именно.

– Так вот, он поделился со мной случаем, который имел место в его практике.

Мартин заёрзал в кресле, усаживаясь поудобнее. Я вспомнил, как много лет назад, мы, будучи ещё детьми, сидели также у камина, улыбнулся и начал рассказ.

Если рассматривать Анджело Россанто как отдельно взятого человека, то в нем не будет почти ничего выдающегося. Это был сын состоятельного итальянского эмигранта, приехавшего в Америку в конце сороковых годов. Отец открыл стоматологическую клинику, что также повлияло на выбор будущей профессии Анджело. К тридцати пяти годам, у Россанто-младшего была жена, двое детей и лысина. Плюсом ко всему шла размеренная работа в больнице Сан-Мишеля. На практике Анджело было всего несколько выдающихся случаев, но именно они позволили ему получить славу и почёт в кругу психиатров, как бы это ни звучало. Об одном из таких случаев и шла речь в баре на углу Флэтчберри-Стрит и Крайтон-Бич.

На дворе стоял март. Всё было скучно и серо, пока однажды к Анджело не привезли девушку двадцати лет. В истории болезни указывалась попытка суицида и состояние помешанности. Никаких подробностей почему-то не приводилось, и мистеру Россанто пришлось беседовать с пациенткой лично.

Пациентку звали Самантой Голдберг. Она была из благополучной семьи, среди родственников не было ни одного человека с предрасположенностью к шизофрении, – в генеалогическом древе числились сплошные музыканты и актёры театра. Внешность была относительно обычной, если не брать в расчёт бледную кожу, острые скулы, общую худобу от недостатка правильного питания, а также тусклые глаза и тихий голос – симптомы депрессии и деменции. Вес был чуть ниже нормы, но в пределах допустимого.

Когда Анджело впервые беседовал с пациенткой, в её речи не было ничего необычного, что должно было насторожить, впрочем, по опыту он знал, что самые жестокие психи размышляют довольно логично, проблема была лишь в их видении ситуации, – разве вы не стали бы пытаться отрезать себе руку, будучи уверенными, что она поражена ужасной неведомой болезнью?

Анджело Россанто видел немало сумасшедших, но лишь единицы могли потягаться за звание Первого Психопата Калифорнии. Среди них был мужчина, съевший пальцы собственной правой руки, предварительно обжарив их на сковороде, напевая песню «you know I can't smile without you». Была женщина, верящая, что её кожа сделана из металла, а сама она – железная кукла, которой необходимо смазать суставы ног. Её привезли после того, как она пыталась вогнать себе под кожу полный шприц машинного масла. Безумие порою приобретает самые странные оттенки, и иногда нам даже сложно понять, разумен человек или нет. Саманта Голдберг была влюблена, и уже этот факт должен был привлечь внимание врача.

– Здравствуйте, Саманта, – дружелюбно произнёс Анджело, усаживаясь за стол в собственном кабинете.

– Хай, – уныло протянула девушка в ответ, рассматривая с безразличием свои тощие колени.

– Вы знаете, где вы находитесь?

– Да, в клинике святого Мишеля. Я пыталась умереть, и меня сочли сумасшедшей.

– А что вы об этом думаете?

– Я думаю, что я влюблена. Хотя многие говорят, что это невозможно, но мне кажется, мне лучше знать, что я чувствую.

– Верно. И кто же ваш объект воздыхания?

– Принц Карл Хоггарт Третий, – ответила Саманта, при этом голос её стал немного выше, а очки доктора Россанто полезли на лоб.

– Интересно, – пробормотал Анджело после небольшой паузы. – Если память мне не изменяет, он умер. Лет четыреста назад.

– Шестьсот четырнадцать лет назад, в возрасте двадцати лет он принял смерть от своего брата Вильгельма. Ужасное предательство!

– Согласен, но… если вы понимаете, что между вами более шести веков времени, как же вы можете любить его?

– Люди влюбляются друг в друга по переписке, готовы взять в жены человека, которого впервые видят только в день свадьбы, но почему-то не могут поверить в любовь к давно погибшему человеку.

– Но… вы же понимаете, насколько нецелесообразна мысль о суициде ради того, кого вернуть нельзя?

– Когда об этом говорит кто-то другой, это звучит ещё больнее. Я знаю, что вы правы. Я прошу лишь не отрицать моих чувств, вы не представляете, как это страшно – осознавать, что человек, который занимает все твои мысли, умер задолго до твоего рождения. Я хочу умереть, потому что мой возлюбленный никогда не узнает обо мне.

– Но после смерти вы попадёте в ад и вряд ли сможете воссоединиться с Карлом.

– Жизнь без любви – вот что такое ад!

Анджело Россанто был вынужден признать, что стандартной терапией проблему не решить. Одно дело, когда больной не понимает, что творит, совсем другое – когда пациент знает, что с ним что-то не так. Это проблема почти всех насильников – они знают, что вершат зло, но ничего не могут с этим поделать – это просто сильнее их. Аналогично складывались обстоятельства и в данном примере: Саманта знала, что её «любовь» неестественна, но отказывалась верить в то, что это помешательство.

Когда мы встретились с Россанто в баре, с того дня прошло от силы пара месяцев. Он сидел у барной стойки, потягивая пиво. Рукава его белоснежной рубашки были закатаны до локтя, тёмно-зелёный галстук был закинут за плечо. В раздумьях он неподвижно смотрел в одну точку, подперев голову правой рукой, левой держась за кружку пива. В такой позе я его и застал. Мы поздоровались, выпили вместе и поболтали о пустяках.

А потом я сказал ему:

– Выглядишь загруженным. Что-то случилось?

Ты знаешь, я любопытен, мне нужно знать о людях всё – это словно разворачивать подарок на Рождество.

– Сложный случай на работе. – Пояснил он. – Уже несколько недель не могу решить, что с ним делать.

– Что же у тебя там? Очередной Наполеон?

К тому времени мы уже порядком накачались пива и теперь сидели за столиком, попивая джинн, закусывая сардельками с картошкой.

– Женщина, – заплетающимся языком многозначительно молвил Россанто, помахивая перед моим носом сарделькой, – опять женщина.

– Как говорят французы, «шерше ля фам» – ищите женщину. Что, изменил жене с молодой сестричкой?

– Я? Изменил?! Да никогда! Дело тут в другом. Одна девушка, – Саманта, – учась в старших классах, прочитала в учебнике истории про одного английского принца. Тот жил более шести веков назад в Англии и был жутко благородным красавчиком, ну ты понимаешь – средние века, время обязывает быть красивым и благородным, но не суть. Эта пациентка увидела в учебнике его портрет и без памяти влюбилась в него.

– Серьёзно?!

– Да, прям как если бы я полюбил Жанну Д'Арк, не будь я женат, хе-хе. Так вот, девочка с ума сохнет по принцу – бежит в библиотеку, берёт там все-все-все книги по истории, всякие записи, биографии, воспоминания современников, словно обезумевшая фанатка Элвиса, мать его, Пресли! Изучает жизнь этого принца вдоль и поперёк, попутно делая успехи на поприще исторических наук. Я общался с родственниками Саманты – её мать утверждает, что сначала они даже не подозревали, откуда у их ленивого ребёнка взялось столько талантов. Девчонка ведь не только получала пятёрки по истории – она день и ночь рисовала портреты принца, из-за чего к концу старших классов имела шикарные способности художника. Разумеется, она поступила в наш бывший университет на факультет истории.

– Невероятно, – с сигаретой в зубах покачал я головой от удивления, – так это была одержимость?

– Вот тут-то и загвоздка. Я сначала решил, что это мания величия, потом склонялся к помешательству. А теперь я и не знаю, что думать. Я выхожу на улицу, иду на работу, – всё это время я вижу довольно благородных, отзывчивых и небедных мужчин, но нет, мисс Голдберг подавай принцев! Её привезли с суицидом, понимаешь? Мы сперва полагали провести курс лечения успокоительным и провести три-пять сеансов терапии. Но теперь выясняется, что лечить нечего – помешательство Саманты ничем, судя по всему, не отличается от простой человеческой влюбленности.

– Какая ирония. Хорошо, что я не влюбляюсь.

– Да уж. А сегодня утром санитарка обнаружила её мертвой – Саманта в течение месяца копила успокоительные, которые мы ей выдавали. На три пачки набралось – около двадцати смертельных доз. Тут я подумал, что наша система психиатрии слишком далека от идеала. Мы понятия не имеем, кого можно назвать сумасшедшим, а кого – здоровым. Вот ты, к примеру, не любитель долгих отношений, а что если у тебя легкая степень шизофрении, проявляющаяся в некоторой социофобии и инфантилизме?

– Перестань, – отмахнулся я, – единственная болезнь, которая может мне грозить, это та, что передаётся половым путём.

– Ну-с, – он поднял свой бокал с джином, – тогда выпьем за здравый рассудок!

– За здравый рассудок!

И мы чокнулись бокалами…

– Что-то я не пойму, – перебил меня Мартин, задумчиво рассматривая капли алкоголя, стекающие по стенкам бокала, – как это все относится ко мне?

– Я к тому, брат, что любовь нелогична. Мы можем полюбить кого угодно, даже принца, который давно умер, и никто не убедит нас в обратном. Сердцу не прикажешь, и потому оно может делать всё, что ему вздумается. Например, влюбиться в девушку своего лучшего друга несмотря на то, что у тех уже есть свои дети, обрекая своего обладателя на вечные муки и жизнь без отношений.

Какое-то время я смотрел на пламя в камине через опустевший бокал. Мартин молча обдумывал мои слова, а потом глянул на часы:

– Уже половина первого. Пойду-ка я домой.

Мы спустились в коридор, где я помог ему надеть пальто.

– Не переживай, Мар, – сказал я ему, когда он был уже на пороге, – если этот Гвидо Санчез принесёт проблемы твоей семье, я посажу его.

– А если нет? – обеспокоенно воскликнул Мартин, – что, если они так и будут жить дальше; что, если у них появятся дети, если Роуз будет с ним счастлива?

– Действительно, – саркастичная ухмылка преобразила моё лицо, – что же станет, если Роуз будет счастлива?

– Ох, да что со мной? – растерянно пролепетал Мартин. – Кажется, я превращаюсь в нашего отца, который о престиже и репутации волновался больше, чем о счастье своих сыновей.

Я потрепал его за плечо:

– Не расстраивайся. Помни, что Роуз тебя любит и что она твоя дочь.

Мартин кивнул, и ушёл в темноту Калифорнийской ночи. Я поднялся обратно в комнату, предварительно захватив из бара ещё одну бутылку спиртного. Расположившись в кресле, я взглянул на камин. На нём стояла фотография, изображавшая меня, моего лучшего друга Марка и его девушки.

– Твоё, здоровье, Мэри, – прошептал я, подняв в воздух открытую бутылку абсента.

Бокал мне был ни к чему.

## Время ждёт

Время снова ждёт. Я ощутил это где-то внутри своей головы – словно в моём мозгу показывали фильм с увеличенной частотой кадров, благодаря чему, всё что я видел и слышал, воспроизводилось втрое медленнее. У меня, как у опытного врача, даже есть теория объясняющая эту способность. Она строится на предположении, что мозг, в особо опасных для жизни и здоровья ситуации, пытается зарегистрировать и запомнить как можно больше информации о текущем моменте. Скорее всего, я ошибаюсь, однако это любопытное свойство позволило мне не раз спасти человека на операционном столе. Иногда случается так, что только благодаря эффекту замедленного времени, я мог украсть у смерти пару секунд, чтобы принять верное решение и реанимировать пациента.

Я хирург – тот самый врач, который вернёт вас к жизни, когда вы отправитесь к сиянию в тоннеле, с билетом в один конец. Я тот человек, который выйдет не только на поле боя с инсультом, раком, инфарктом, когда они вас настигнут, но и к вашим родственникам, чтобы произнести простую, но по-своему сакраментальную фразу:

– Мы сделали всё, что смогли.

И всё. Затем, я уйду оставив их плакать, чтобы заварить себе последний пакетик чая, и потом жаловаться на то, что врачам в нашей стране так мало платят. Я не обязан разделять с вами скорбь.

Но я вас заклинаю! Никогда, слышите, никогда не упоминайте при мне клятву Гиппократа, надеясь уличить меня в бессердечности. Все, кто упрекает меня в том, что я не следую Клятве, ни разу даже не читали этих слов. Они понятия не имеют, о чём там говорится, им просто нужно кого-то упрекнуть в своей вине! У вас умерла мать? Так это врачи виноваты! Насажали дилетантов, убийц и просто подлецов, жадных до денег. Без взятки и лечить не хотят, ироды! А то, что старая женщина с инфарктом, да то, что, вместо лекарств, вся её пенсия уходила в печень к сыну-алкоголику, что банальный холод в квартире без ремонта – это всё прозаическая дрянь, да? Клятва Гиппократа, конечно! То есть, по-вашему, если бы врачи клятв не давали, им было бы не обязательно заботиться о сохранении человеческой жизни? То есть все эти пожарные, полицейские, спасатели, да кто угодно, могут забыть о своих обязанностях? Ну а что, они же никому ничего не обещали, клятв никаких не давали, ни на что не подписывались.

Я смотрю на часы. Белый циферблат с чёрными стрелками – незаменимый атрибут любой операционной. За то время, пока я начал вести с собой этот диалог, прошло всего десять секунд – удивительно! И сейчас мне нужно очень много времени. Ведь я не просто так начал вспоминать клятву Гиппократа – мне нужно сделать чрезвычайно тяжёлый моральный выбор.

Вы ещё не спросили себя, что такой, не побоюсь этого слова, талантливый хирург, делает в государственной больнице, работая за гроши? Ну что же, к счастью, время может подождать, и у меня есть возможность всё вам рассказать подробно.

Впервые это случилось, когда я только освоился как врач. Я провёл пару несложных операции на весьма крепких людях, так что риска с ними было практически никакого. И вдруг сразу тяжёлый случай – рухнул многоэтажный дом. История банальна до неприличия – дом был старый, и ЖЭК распорядилось снести сей памятник старины, по причине аварийного состояния, но всё пошло как всегда – квартир новых нет, людей выселять некуда. В самом деле, не на мороз же их выкидывать!

Когда дом сложился, подобно карточному домику, многие из его жителей всё таки переехали, только намного дальше, чем им хотелось бы. Остальных же привезли к нам в крайне тяжёлом состоянии. Пострадавших было много, врачей – меньше, чем честных чиновников. Мне, неопытному, молодому хирургу, досталась девочка лет двенадцати, вся поломанная, умирающая от потери крови. Я делал всё в точности с учебными пособиями, – анестезия, переливание, перевязка, но всё это словно перестало работать. Представьте мой ужас – словно вы долгое время заучивали, что дважды два будет четыре, но решая эту же задачу на доске, выходит, что вместо четвёрки, вы получаете девять, при этом знак равенства зачеркнут.

И вы думаете:

– Ага, здесь написано, что дважды два не равно девяти, это логично, потому что дважды два равно четырём.

Но и четыре у вас не выходит! Обливаясь потом, вы в панике подбираете числа: пять, десять, тысяча, раз за разом, и все они не подходят, ведь вы знаете, что они и не должны подходить, ведь дважды два, мать его, – четыре!!!

И вот её сердце останавливается. Она просто умирает. Ни одно число больше не подходит, а единственно верное было потеряно черт знает когда. Может в тот момент, когда её мать начала курить, приобрела зависимость, вследствие чего, ребёнок родился недоношенным и хрупким. Может, когда ей не уделили должного внимания, из-за чего, она сидела в момент крушения в своей комнате и читала книгу. Может, когда её отдали в мои руки, а я не справился. Мне не хватало времени – приборы истерично пищали, не давая мне сосредоточиться.

Я взглянул на часы. Секунды предательски продолжали идти, отнимая у девочки жизнь, словно та вытекала вместе с кровью. Я вцепился взглядом в эти стрелки, внушал, приказывал, умолял их остановиться! Или хотя бы, замедлить ход…

И вдруг время стало идти медленнее! Я ощутил это – словно кипящий парафин с капающей свечи, секунды стекали из моей головы по позвоночнику. Я чувствовал, как время течёт сквозь меня. Я мог сконцентрироваться, руки больше не дрожали, язык не заплетался. Мои движения были точны как никогда, я ухватился за ту нить, что ещё связывала девочку с этим миром, и осторожно выводил её на свет…

В те дни было много работы, как у меня, так и у других врачей. Поэтому, никто не похвалил меня, – спасений и смертей было предостаточно. Девочка оставалась в стабильном, но тяжёлом состоянии. Через восемь месяцев, она всё-таки вышла из больницы. На своих двоих.

Что касается меня, то для всех, и даже, наверное, для себя, я по-прежнему оставался неопытным врачом. Было ещё несколько операций, которые мне доверили, но они были очень простыми. Со временем, случай с домом забылся, и все зажили своим чередом.

Прошло, без малого, пять лет, когда мой наставник ушёл на пенсию, оставив солидный послужной список. На его место сел другой хирург, а меня к тому времени уже считали очень хорошим специалистом. Однажды так получилось, что ко мне на стол попал человек, работающий в частной клинике стоматологом. По иронии судьбы, хирург в их конторе уехал работать в столицу, а идти на лечение к конкурентам с острой формой аппендицита, было не комильфо.

Операция прошла без осложнений, тихо и спокойно. Настолько тихо, что пациент проснулся от наркоза в чудесном настроении, поблагодарил за лечение, и через какое-то время, мы его выписали. А ещё через пару дней, он приходит ко мне с предложением. Дескать, так ему понравилось моё лечение, что не смог удержаться, и похвалился перед своим начальником. Ну и тот, стало быть, предлагает мне место в одной из лучших частных клиник города, на место ушедшего хирурга.

– Как-то неожиданно, – говорю я, – да и неудобно, – другой конец города, сами понимаете, цены на бензин, туда-сюда.

– Да вы, не переживайте, – отвечает тот, – бензин у нас за счёт компании. Оформление официальное, по ТК РФ, зарплата белая, отпуск оплачиваемый, условия работы – прекрасные. Чаевые врачам у нас приветствуются.

И многозначительно так подмигивает, подлец.

Понятное дело, что я согласился! И первые два года, катался как сыр в масле. Там же познакомился со своей будущей женой – Софьей, которую оперировал. Она была умной, красивой, хорошо готовила и от неё вкусно пахло итальянскими духами – большего мне для счастья было и не нужно. Прожили мы с Софьей три года, да и поженились. Скромно, без огромных столов и тамады, сыграли свадьбу. Я был счастлив, мама была счастлива, отец гордился мною – всё было хорошо, и столь скорое течение времени меня полностью устраивало. К хорошему привыкаешь быстро, поэтому совсем не думаешь о том, как будешь жить, если всё это пропадёт.

Через полтора года после нашей свадьбы, мне позвонила моя знакомая, работающая диспетчером на скорой помощи, в моей бывшей больнице:

– Алло, Вань. Только что звонок от Радика поступил – сбили жену твою. На Советской улице. Какой-то пьяный богатей на “мерсе”. Сейчас ребята из “скорой” её к нам в отделение везут.

– Какой “в отделение”?! К нам в клинику везите, живо, – кричу я, мгновенно покрывшись потом.

– Не довезут, Вань. Состояние крайне тяжёлое. Её Дмитриевич оперировать будет, он опытный…

Дальнейших слов я не слышал. Быстро накинув куртку, я сломя голову рванул в декабрьскую метель. Я ехал на машине, так быстро, как только мог. Нарушил полдюжины правил дорожного движения, включая пересечение двойной сплошной, объезжая пробки. Вьюга загораживала обзор, на дорогах застыла наледь, я мог сам оказаться на операционном столе, предварительно, превратившись из врача в убийцу.

Мне снова нужно было время. Я должен был быть там, в отделении, и оперировать свою жену, но я был на другом конце города. И я опоздал. Когда я прибыл в госпиталь, мне сказали ту самую фразу, – что они сделали всё возможное. Эту фразу я не раз слышал из своих уст, но никогда не подозревал, как это ужасно – оказаться по другую сторону этих слов. Почувствовать, как они опускаются тяжёлым грузом на твоё сердце, наполняя его чувством вины.

Софью сбил местный чиновник. Как и ожидалось, его оправдали, сославшись на метель и почти нулевую видимость. То, что он был в алкогольном и наркотическом опьянении, внезапно все забыли, а свидетельства исчезли. После почти года судебных разбирательств, я понял, что зря трачу время и деньги. Невзирая на протесты начальства, я уволился из конторы, и вновь устроился в государственную больницу. Первое время, обо мне ходили сплетни. Ещё бы, с такого злачного места опять в такое, скажем прямо, неблагородное место. Я иногда слышал, как за моей спиной медсестры и санитары выносят предположения относительно здравости моего рассудка. Что ж, я не могу их осуждать за это.

С этих пор ни один человек не умер под моей рукой. Время всегда терпеливо ждало, когда мне это было необходимо, и благодаря этому, я принимал верные решения. Человек, который борется за жизнь, – неважно, свою или чужую, – знает, как важен каждая секунда, каждый миг, потому что у мыслей есть своя скорость, и нужно время, чтобы отыскать нужные числа: «дважды два» равно «два плюс два». Уравнение решено – пациент жив. Дурацкая, аналогия, конечно, но я никогда не обладал поэтическим красноречием.

Время замедлялось только на операционном столе, в остальных же местах, вне моей смены, оно словно пыталось наверстать упущенное. Годы летели подобно токийским локомотивам, пролетали так быстро, что лишь по сквозняку, треплющему твои седеющие волосы, ты мог понять, что Земля совершила очередной виток вокруг Солнца.

Чтобы отвлечься, я с головой погрузился в работу. Вечерами напролёт, я читал справочники и пособия, которые имели отношения к моей работе. Тратил на книги две трети своей крохотной зарплаты, потому что как бы сильно не замедлялся ход времени, я не мог спасти человека без нужных знаний. Я читал и читал, почти все свободное время. Я читал перед сном, во время еды, даже сидя на унитазе. Обо мне говорили, что я лучший врач в городе. Не знаю, насколько это правда. Меня любили мои ассистенты, ценило начальство. Я работал, иногда даже читал лекции интернам – мне было куда себя деть. Всё это придавало мне вкус к жизни.

И всё-таки, судьба – чрезвычайно неординарная вещь. Порой она выдаёт такие сюжетные повороты, что Мосфильм удавился бы от зависти.

Сейчас под моим ножом лежит чиновник, тот самый, который сбил мою жену. Это была случайность – лишнее пирожное по вечерам, бокал коньяка перед сном, ожирение, накопление холестериновых бляшек на стенках сосудов, и как следствие, инфаркт миокарда. Случился острый приступ, во время которого, пациент потерял сознание, и опасаясь за его жизнь, секретарша, которая была на тот момент единственным человеком, кто находился рядом, поступила единственным верным способом – вызвала “скорую”. Главный врач, который очень хотел стать полезным такой важной персоне, самолично ворвался в кабинет к заведующему отделением хирургии, то есть ко мне, и приказал сиюминутно оказать лечение пострадавшему.

Казалось бы, череда самых обычных случайностей, но как странно и гармонично всё выстроилось, не так ли? И я могу убить его! Точнее, его убьёт инфаркт, излишний вес, алкоголь в крови, безответственность и тупость, а я отойду в сторону и буду наблюдать. В самом деле, что я теряю? Никто не сможет доказать, что уважаемый хирург, спасший не один десяток жизней, намеренно бездействовал. Я прочитал достаточно книг, и знаю, что мне достаточно вколоть нужный препарат всего на пару секунд позже, чтобы человек умер, или впал в кому, из которой ему никогда не выбраться.

Но мне такой подход не нравится. Меня гораздо больше волнует вопрос, смогу ли я, из мести, убить или причинить зло человеку? Это точно убийство, но разве оно чем-то отличается от убийства моей жены?

Я должен был признать, что да. Я собираюсь целенаправленно лишить жизни человека, который изначально не собирался никому причинять зла. Возможно, он даже чувствовал вину, но слишком боялся оказаться за решёткой, да и мою жену это бы не вернуло. Может быть, я просто хотел услышать его извинения, знать, что он сожалеет, что у него есть сердце? Хирург может зашить рану в теле, но только время способно зашить рану в душе. А когда время останавливается, лечить становиться некому, рана начинает гноится и ничто уже не может избавить нас от воспаления души.

Иногда люди просто не способны оценить то напряжение, которое переживает врач. И те усилия, что он прикладывает, заставляя больного возвращаться к жизни. Они не в курсе, что любого человека от смерти отделяет маленький промежуток времени, длиной не более секунды. И задача врача – отсрочить этот момент, заставить время подождать. Иногда получается, иногда – нет.

Я продолжаю лечение. Время пошло дальше, и я просто выполняю свою работу. Думаю, что, если бы я действительно мог убить этого человека, я бы сделал это ещё очень давно. Мне не нужно было бы останавливать время, я бы просто лишил его жизни. Но я не смог сделать этого тогда – значит, не смогу и сейчас.

Когда операция подходит к концу, я выхожу к родственникам больного:

– Состояние стабильное, – говорю я, – пациент будет жить.

Они рассыпаются в благодарностях, пытаются сунуть мне в руки какие-то подарки. Я вежливо отказываюсь, и ухожу не оборачиваясь, чувствуя на спине их взгляды.

Пациент жив. Время движется вперёд!

Мы хотим думать, что мы хорошие. Мы ходим в церковь, отдаём мелочь попрошайкам в переходах, чтобы чувствовать себя немного лучше. И самое любимое занятие у нас, – это подглядывать за грешниками. Ведь грешники могут позволить себе все, что угодно, и Господь, почему-то не торопиться их наказывать. Поэтому мы лелеем мысль, что все эти отбросы будут гореть в аду после смерти. Мы все – потенциальные злодеи. И от гнева, ненависти и ярости нас отделяет всего одна секунда. Но к счастью, время умеет ждать.

## Колыбель Архитекторов

Они были разочарованы. Все. Каждый человек на Земле, обративший сегодня внимание на событие, в центре которого был я, испытал глубочайшее разочарование. Я хотел, чтобы с моим именем было связано торжество первого внеземного контакта, но теперь моё имя станет синонимом неоправданных надежд. Мне нечего было им предложить, кроме ответов на те вопросы, которые они успели задать…

Архитекторы – таинственные существа из далёких уголков вселенной. Мы нашли их четыреста лет назад – огромный космический корабль в форме куба, висящий в самом центре Великого Войда. Мы сразу поняли, что наткнулись на что-то интересное, потому что войды – это бескрайнее пустое пространство между галактическими нитями, где нет ни единой планеты, ни одной карликовой звезды. Объект неподвижно висел там, где не должно быть ничего, и тем не менее, он там был, наплевав на все законы логики!

Много лет учёные ломали голову над загадкой корабля: откуда он и как там оказался. В том, что это корабль, сомневаться не приходилось – телескопы подтверждали, что объект полностью сделан из металлических сплавов, а форма говорила о том, что его творцом может быть кто угодно, но никак не вселенная.

Люди строили гипотезы насчёт него. Полагали, что некая раса разумных существ случайно или намеренно спровоцировала коллапс, образовав Великий Войд, а источником коллапса стал сам объект, но эту теорию быстро отмели, так как расчёты показывали, что при таком раскладе вокруг войда не смогли бы образоваться галактические нити – по крайней мере в том виде, в котором они есть сейчас. Скорее всего, предполагали учёные, космический корабль находился в пути и пересекал пространство через пустоту, но роковая неполадка заставила транспорт замереть прямо в её центре.

Объект притягивал своей загадочной историей; эти матовые грани неизбежно приковывали к себе взгляды пытливых умов, поэтому ещё много-много лет энтузиасты брались за вычисления, пытаясь разгадать тайну кубического корабля Архитекторов.

Через какое-то время людям удалось добраться до него. Группа исследователей в течении пятидесяти лет летела к объекту, пересекая Великий Войд, туда, куда не заходил ни один человек. Первопроходцы испытывали трепет, словно маленькие дети, впервые поднимающиеся в тёмное пространство чердака. Подлетев к нему, исследователи поразились, насколько огромен был этот объект – может, с половину земного шара; при этом его грани были абсолютно ровными, за исключением одной, в центре которой находился проход внутрь, на удивление очень узкий – квадратный коридор высотой в два человеческих роста. Во время поперечного сканирования выяснилось, что объект представляет собой огромный трёхмерный лабиринт с тысячами этажей и миллионами коридоров, в центре которого было что-то, излучающее тепло. По форме это нечто напоминало звезду и пульсировало энергией, – не было сомнений, что внутри куба кто-то есть, труднее было сказать, одно это существо или множество маленьких. Чтобы это выяснить, они пригласили на сцену меня.

Я галактический картограф. Великолепно ориентируюсь в космическом пространстве, в своё время смог описать не одну галактику, у меня были необходимые знания и опыт, чтобы выполнить это задание – дойти до центра корабля. Вот как я оказался на этой работе. Конечно, сначала мы пытались просто просканировать куб и с помощью полученных данных составить карту, но непомерные габариты объекта сыграли с нашей вычислительной техникой злую шутку, демонстрируя то один план коридоров, то другой.

Нужно было признать, что задача оказалась труднее, чем мы думали. Немного посовещавшись, я решил спуститься внутрь корабля и составить карту обычным методом. Когда живёшь шестую сотню лет, полвека кажется чем-то пустячным – особенно когда занят любимым делом. Мои молодые ассистенты согласились с предложением, но не желали оставаться со мной, поэтому покинули меня, обещая прилететь, когда я подам сигнал. Я был не против и отпустил их с добрым напутствием. В конце концов, негоже молодым людям со стариками возиться, ведь так?

Я принял решение не медлить, и сразу приступил к работе! Ваш покорный слуга проводил тысячи часов в привычной тишине, в полном одиночестве составляя карту. Меня поражало разнообразие внутреннего плана – ни одного повторяющегося коридора, ни одного закольцованного поворота. Сотни тысяч путей вели в тупик, и лишь один вёл к самому центру.

Прошло четыреста лет, и я подал им сигнал. Они вернулись, чтобы с цветами и почестями увезти меня обратно на Землю, рассказывая, какие изменения произошли в моё отсутствие. Ничего важного, как мне кажется.

К моему прилёту всё было готово. Меня встречали как народного героя, я согласился выступить на передаче, которую вёл обаятельный шоумен – некоторые вещи не меняются тысячелетиями, и людская любовь к эпатажу входит в их число.

– Ну так что, – ведущий блеснул белоснежными зубами, – скажите нам, что же вы там нашли? Мы ведь все ждём, правда?

Эти слова были обращены к толпе – массовке, которая тут же восторженно утопила нас в овациях. Я подождал, пока они затихнут, и начал рассказ.

Когда я только начал работать, я не ощущал ни страха, ни какого-то беспокойства. На душе, как и всегда, было тихо и спокойно, я просто занимался своим делом, шагал туда-сюда по этим матовым коридорам с осветительными приборами на одежде и чувствовал себя как дома. Многие коридоры были настолько длинными, что для того, чтобы их пройти, требовалось более суток. Поначалу я давал им имена в виде слов, которые мне казались подходящими для названия. Я составил целый каталог, где были улица Кофейная, шоссе Картографическое, проспект Геологов и ещё куча всяких странных наименований.

Такими темпами за четыре с лишним века я подобрался к самому центру. Вернее, к двери, ведущей в центр – прозрачное окно, ведущее во внутреннюю полость исполинского корабля. За этой дверью находились тысячи и тысячи саркофагов, уложенных в сферическую форму, – шар внутри куба. В центре конструкции находился горящий белым светом шар, словно маленькая звезда, сжатая до размеров астероида. От неё к саркофагам тянулись такие же молочно-белые, как седина старца, нити, разветвляясь, обволакивая их. Я жаждал сделать анализ материала, из которого была сделана эта звезда, я желал получить ответы, ради которых шёл к центру корабля все эти годы. Я достал резак, чтобы сделать брешь в двери, и…

Вдруг почувствовал, что я не один. Когда долгое время находишься в одиночестве, чьё-то присутствие ощущается чрезвычайно ярко, ибо чувствам свойственно обостряться в условиях дефицита информации. Я обернулся, и мне показалось, что передо мной материализовалось зеркало – позади меня стоял мой двойник. Моя точная копия, вплоть до седин на висках, пристально рассматривала меня, слегка склонив голову. Я вспомнил, как в институте нас учили отличать галлюцинации от реальности, и я снова и снова прокручивал в голове инструкции наставника, но мой двойник не собирался пропадать.

– Что ты делаешь? – спросил он моим голосом.

Я ответил не сразу. Мною овладел ужас. Тот самый первобытный, леденящий кровь, что связывает с давними предками. Я вдруг задумался над одной вещью – этот корабль был построен цивилизацией куда более превосходящей нашу, и, пока я тщательно изучал строение их корабля, они изучали строение меня самого. Поэтому я решил быть честным:

– Собираюсь войти, – ответил я.

– Ты… – он на секунду умолк, словно пробуя слова на вкус, – …вор? Ведь это воры входят без стука.

– И спасатели.

– Но ведь ты не спасатель…

– Я учёный. Мы нашли ваш корабль и решили, что вам нужна помощь.

– Но это не корабль.

– Но… – я в растерянности обернулся к иллюминатору, – разве это не спасательные капсулы?

Мой двойник устало вздохнул:

– Нет. Здесь нет и никогда не было спасательных капсул. Надо было предусмотреть подобный вариант развития событий, но Архитекторы решили, что вероятность того, что нас найдут внутри войда, равна нулю.

– Архитекторы… – задумчиво промычал я себе под нос, – стало быть, так они зовутся. И как давно вы здесь? Тысячи лет?

– Больше.

– Сотни тысяч?

– Более полутора миллиардов лет.

– Невозможно! – пораженно воскликнул я. – Мы должны были найти останки вашей цивилизации. Не думаю, что ваша раса возникла уже в центре войда.

– Останки нашей цивилизации… – печально повторил мой двойник, смотря куда-то в пространство, словно подсчитывая числа в уме. – Да. Они есть. От этого войда, на 54 гигапарсек в противоположную от млечного пути сторону.

– Подождите, но ведь это за пределами наблюдаемой вселенной…

– Да, – ответил он, – мы путешествуем на очень большие расстояния.

Я пытался переварить поступившую информацию. Я шёл за ответами четыреста лет, но результат моих усилий уложился всего в две минуты разговора с собственной копией.

– Я запутался. Кто же вы? – в смятении вопрошал я у близнеца.

– Конкретно я? Компьютер. – Мой двойник гордо взглянул в иллюминатор, кивнув на гигантскую сферу. – Миллиарды и миллиарды нервных клеток, объединённых в одну глобальную сеть. Они называют меня Создателем, несмотря на то, что я создаю лишь иллюзии. Я есть механизм, у которого перед всеми остальными когда-либо существовавшими машинами есть всего лишь одно преимущество.

– Какое?

– Способность осознать себя. Величайший дар во вселенной, которым со мной поделились мои благородные Архитекторы. Они приказали мне усыпить их, создать иллюзию иного мира, в котором они – обычные, ничего не подозревающие жители.

– То есть они просто спят? На протяжении полутора миллиардов лет?!

– В каждой из этих капсул лежит представитель некогда чрезвычайно могущественного народа. Я соединён с телом каждого из них, вернее, с их головным мозгом. Я сдерживаю их воспоминания, так что никто из Архитекторов не в состоянии вспомнить о том, кто они на самом деле. В мире иллюзии они живут по две сотни лет, а потом умирают. На самом деле я стираю им память и «перерождаю» их с новыми сочетаниями качеств, талантов и характером. Это повторяется раз за разом, до бесконечности, я лишь поддерживаю жизнь Архитекторов в реальном мире, давая им забыться сном, который управляется мной. Я постоянно корректирую «случайные события» в их жизни, чтобы создать правдоподобный суррогат, при этом даю им достаточно возможностей, чтобы они могли развиваться так, как им хочется. Они верят, что живут в плоском мире, укладывающимся в один большой мегаполис. Я снабжаю их мозг питательными веществами, которых у меня в запасе на многие миллиарды лет, взамен они отдают своё тепло, которое подпитывает меня. Это было сделано, чтобы я не мог навредить им.

– А что будет, когда запас иссякнет? —спросил я, с ужасом взирая на горящую звезду в центре корабля.

– Для начала я спровоцирую в их мозгах выброс окситоцина, вызывая в них потребность в социализации и поиску отношений. Они начнут собираться вместе, испытывая потребность друг в друге. Это будет длиться очень долгое время, по крайней мере, для них. А потом они начнут засыпать. В обнимку, потому что в последние часы их жизней потребность в общении будет настолько велика, что они уже не смогут друг без друга. Когда все заснут, начну засыпать и я.

– А что будет с кораблём?

– А не всё ли равно? – спросил Создатель в ответ.

Я отвернулся от иллюминатора. Ранее я говорил, что моё имя свяжут со всеобщим разочарованием, но обманутые надежды людей и рядом не стояли с тем, что пришлось прочувствовать.

– Конечно, – заключил я, – зачем бороться с матрицей, когда можно с ней договориться. Но разве ЭТО можно назвать жизнью? Эту иллюзию, выдумку?

– А разве ваша жизнь не выдумана вами? Вы выбрали должность, которая вам нравилась, вы общались с людьми, которые вам нравились, и любили тех, кто был вам симпатичен. Разве это не выбор? Разве это не та свобода воли, достойная иллюзии, когда вам приходится выбирать между белым и чёрным, добром и злом?

– Я… я не знаю. Я поражён правдой до глубины души. Я не понимаю, как?! Как Архитекторы могли решиться на такое?

– У меня нет ответа на этот вопрос. Я просто не знаю его. Меня построили с практически бесконечным потенциалом знаний, я могу пересказать от и до всю историю цивилизации Архитекторов, но последние несколько тысяч лет для меня остаются загадкой. Их было очень много, они процветали, и вдруг… Их уже менее четырёхсот миллионов, они пребывают в перманентном сне, не помня себя. Они очень настаивали именно на таком конце – чтобы я пробудил в них самые лучшие чувства. Может быть, они были разочарованы в себе и хотели, чтобы их существование закончилось всеобщим миром?

– Если это действительно так, – горестно вздохнул я, – тогда я должен им завидовать. Хотел бы я, чтобы моя жизнь закончилась именно так. В любви, дружбе и нежности.

– Я уже давно наблюдаю за вами и вашими упорными попытками постичь устройство нашего корабля, – взгляд Создателя сменился на благоговейный. – У меня было столько шансов уничтожить вас, скрутив коридор в тонкую спираль или просто заперев вас в четырёх стенах, но я смотрел на вас… и мне казалось, что мы похожи. Что нам не хватает ответов, что мы чувствуем себя чужими в этой стройной вселенной. Я так…

– …устал, – вторил я ему тем же голосом.

– Оставайтесь, – прошептал он с мольбой в глазах. – Прошу вас! У нас нет запасных саркофагов, но они и не нужны, я просто возьму вас к себе… в себя.

Я глянул в иллюминатор.

– Я буду внутри этой… звезды?

– Это самое большое, что я могу предложить – место внутри меня, в самом центре, если хотите. Я буду счастлив контролировать ваш сон. Я обещаю, что вам не будет больно, ни в одной из реальностей!

Я снова обернулся и взглянул на моего собеседника. Он всё так же стоял напротив, в порыве искренности прижав руки к груди, и глядел на меня с обожанием, – совсем не свойственные мне повадки. Только сейчас до меня дошло, что я знаю его меньше получаса, в то время как он меня – уже на протяжении четырёхсот лет. Компьютер, у которого есть всего одно преимущество перед бездушной вычислительной техникой…

Мир застыл в тишине во время моего рассказа. Когда я замолчал, ведущий шоу, отходя от шока, несколько раз вдохнул и выдохнул, обмахивая себя руками из-за поднявшейся в студии температуры.

– Невероятно, – восклицал он, – даже верится с трудом. Столько теорий было построено за всё это время, и… У меня нет слов! С вашей стороны было очень благородно вернуться на родину с этой захватывающей историей. Уверен, все присутствующие согласятся со мной, если я скажу, что вы заслуживаете высших наград за то, что ответили отказом на предложение этого взбесившегося интеллекта.

– Отказом? – переспросил я, подняв правую бровь. – Но я ответил согласием.

Глаза ведущего, как и глаза каждого человека в массовке, полезли на лоб.

– В каком смысле?

– Я счёл его предложение разумным. Я действительно устал, и моя жизнь подходит к концу, но Создатель предлагает альтернативу в виде искусственного бессмертия. То, что вы видите – всего лишь проекция, созданная им. Я уже два месяца как внутри сети, и от моего тела остался только головной мозг. И хотя в отчётах написано, будто я пришёл к центру два дня назад, на самом деле прошло два месяца. Чтобы как-то оправдать пропажу времени, мы подделали отчёт, и теперь, согласно ему, я приступил к работе на два месяца позже, хотя на самом деле я начал работать с того же дня, как улетели мои ассистенты.

Шоумен, смотря на меня так, словно я вдруг стал обладателем второй головы, медленно пятился назад.

– Я лишь хотел передать сообщение от Создателя землянам: оставьте попытки освоения «колыбели Архитекторов»! Я принёс вам все ответы, взамен прошу вас не пытаться вернуть меня и отказаться от мыслей разузнать о строении корабля больше. Спасибо.

С этими словами фигура пожилого человека, мгновение назад спокойно сидевшего в кресле, растворилась. По всей земле раздался гром миллиардов голосов, обсуждающих происшествие, и лишь Создатель, чей взгляд был обращён внутрь самого себя, опутывал нейронными нитями трёхкилограммовый головной мозг.

## Так сказала Анна

– Эй, громила!

Тёмный силуэт, неторопливо идущий впереди меня, замер. Через пелену падающего снега, я разглядел, как он обернулся через широкое левое плечо.

Мы стояли друг напротив друга посреди ночного и безлюдного проспекта. На нём была эта дурацкая шляпа и чёрное пальто, изъеденное молью. Он изменился с нашей прошлой встречи – стал более походить на человека, – очень большого человека. Однако, он не был человеком. В свете ярких фонарей, даже через завесу, падающего февральского снега, я видел, что вместо глаз у него были чёрные провалы, а с обеих сторон носа зияли две лишние ноздри, которые сжимались на вдохе, и раскрывались, выпуская облачко пара, на выдохе.

Анна сказала, что они не выносят храбрых. Но я не был храбрым!

– Ты мне задолжал руку, – прокричал я подняв правую кисть вверх.

Анна сказала, что они нарушают целостность человеческой формы, чтобы маскироваться под людей. В нашу последнюю встречу, этот гад схватил меня за правую руку, и теперь она напоминала клешню – пальцы срослись, заплыли жиром и кожей.

– Я чую твой страх, – прогремел его голос.

Между нами было около двадцати метров, но я слышал его очень чётко. Анна сказала, что они не выносят насмешек. Но я всю жизнь был примерным мальчиком!

– У людей две ноздри, а не четыре, математик! – сказал я, стараясь, чтобы голос дрожал как можно меньше.

Его терпение иссякло. Широкими шагами, он направился в мою сторону, сжав пальцы в пудовые кулаки. Он был в два раза шире меня. Выше почти на три головы. Анна сказала, что это нормально. Что именно такими они и выходят в нашу реальность. Огромными. Злыми.

Анна сказала, что они – ксенобиты. Против них бесполезно большинство оружия, так как у них нет устоявшейся плоти. Что уж говорить о моих маленьких кулачках, – я никогда не был бойцом. Я был пианистом. От страха я не мог даже пошевелиться, не говоря уже о попытках сопротивляться. Мне оставалось лишь смотреть, как он приближается ко мне. Как его огромные руки хватают меня за голову. Всё, что я мог в этой ситуации, это ощущать, как моё лицо постепенно растекается, как сползают нос и уши, как слипшиеся губы перекрывают мне кислород. Я мог лишь ждать и надеяться, что план Анны сработает. Что она появится во время. Иначе, мне конец.

Когда вы сталкиваетесь с чем-то необъяснимым, первое, что вы делаете, пытаетесь отрицать происходящее. Когда вы смотрите в окно заброшенного дома, а оттуда на вас смотрит жуткая рожа, вы настойчиво уверяете себя в том, что вам показалось. АннаАнна говорит, что это главная проблема всех людей. Они боятся призраков не потому, что они могут оказаться опасными, а потому, что им просто не смириться с мыслью, что сверхъестественное существует.

Кстати, о ней. Наша первая встреча произошла всего два, от силы, три часа назад, но за это время столько всего произошло, что мне уже начинает казаться, что я прожил с ней целую жизнь.

Всё началось сегодня вечером, двадцать девятого февраля. Я возвращался из консерватории, в которой, собственно, учусь. Шёл снег, видимость была не самая лучшая, поэтому я не придал значения, силуэту, движущемуся мне навстречу. Лишь когда он подошёл достаточно близко, чтобы схватить меня за руку, я почувствовал страх. Вместо кожи у него было словно тряпичное плотно, из которых шьют мешки для муки, а лицо состояло лишь из пары бездонных отверстий на уровне глаз. А потом, я взглянул на кисть своей правой руки, зажатой у него в кулаке.

То, что я ощущал в тот момент можно было бы назвать ужасом, но разве это жалкое слово из четырех букв, может передать то чувство, которое ты испытываешь, видя, как твои пальцы, которыми ты пятнадцать минут назад играл на пианино, такие прямые, длинные и красивые, словно свеча, тают, меняют форму, плавятся. Кожа сливается, будто воск, а кости деформируются.

А потом он отпустил меня. Вернее, отшвырнул, как бросают кость, обглодав с неё мясо, и двинулся дальше. Я смотрел на то, что теперь нельзя было назвать рукой – бесформенные пальцы, растущие на куске мяса. Где-то глубоко в сознании, возникли мысли – а что дальше? Как же моя учёба игре на пианино? Как я теперь смогу писать? Наконец, как на это отреагирует мать, когда на её пороге появится калека, утверждающий, что он её сын?

Из этого состояния меня вывел чей-то голос. Я обратил свое внимание на девушку, не старше двадцати лет, что склонилась надо мной. Её наспех обрезанные волосы трепала вьюга. Она криво улыбнулась, и мне показалось, что она сумасшедшая, – слишком широкая улыбка для всей этой ситуации. А может, это уже я был сумасшедшим.

– Очнулся, – довольно сказала она хриплым голосом, – я уж думала, придется для тебя за нашатырём бежать. Ты должен прийти в себя. Атаки ксенобитов сопровождаются сильными шоком, что неудивительно, в случае с тобой. Как же он, гад, разросся…

Последние слова она процедила сквозь зубы, всматриваясь куда-то во тьму зимнего вечера. Я проследил за её взглядом, но никого не увидел.

Резким движением рук, она дёрнула меня за воротник, помогая встать. Когда я, шатаясь, поднялся на ноги, она сказала:

– Слушай меня внимательно! У меня нет времени на возню, поэтому, если ты всё ещё желаешь сохранить возможность мастурбации правой рукой, помоги мне поймать этого ксенобита! Есть вероятность, что ты погибнешь, но ты, главное, не думай об этом.

Я смотрел на неё, сверху вниз, она была ниже меня почти на голову, и мне казалось, что в схватке с этим… ксенобитом, мы потерпим поражение. С другой стороны, есть ли у меня выбор? И, кажется, она единственная, кто действительно знает, что происходит. Поэтому я шагнул за ней в темноту, сквозь мороз и вьюгу. Она сказала, что её зовут Анна. Так мы и познакомились.

Она шла так быстро и стремительно, что я едва успевал за ней.

– Итак, – молвила Анна, не оборачиваясь, спустя несколько минут ходьбы, – уверена, у тебя много вопросов, но все они дерьмовые и отвечать я на них не буду, скажу лишь о трех правилах, по которым строится жизнь во вселенной. Правило первое! Жизнь – это куча дерьма. Смерть – большая куча дерьма. Мир устроен таким образом, что из меньшей кучи, ты можешь попасть только в большую кучу, и это правило действует везде и всегда. Правило второе! Так иногда случается, что с того берега в мир живых выезжает на каникулы всякая нечисть. Правило третье! Пересечь границу можно только налегке, без лишнего груза в виде костей и мяса. Поэтому, большинство призраков, попавшие в мир живых, обычно не по своей воле, абсолютно безобидны. Их, скажем так, структура разрушается лучом яркого света, поэтому они ценят чердаки и подвалы. Правда, есть куда более сильные гады, вроде таких ксенобитов – они способны забирать у людей формы, чтобы создавать и поддерживать иллюзию плоти. Однако, они всё равно остаются нестабильны, и легко узнаваемы на свету.

– Но если у них есть плоть, значит свет им нипочём, верно? – Предположил я.

– Верно, для этого ты мне и нужен. Я не смогла найти его сразу в этой вьюге, и бежала за ним, отставая буквально на шаг. Судя по тому, что его сил на преобразование хватило лишь на часть твоей руки, можно сделать вывод, что он ещё слаб. А значит, есть возможность поймать его быстро.

– Откуда ты всё это знаешь?

– Ну, кому-то нужно это знать. Если есть те, кто переходит из мира мёртвых в мир живых, то должен быть кто-то, кто будет их отлавливать.

– Ладно, и как мы собираемся уничтожить его?

– Не уничтожить, а отправить обратно. Все те, кто переходит границу – это такие же люди, как и ты. Им страшно, и они делают то, что считают правильным. А что касается отправки, помнишь, я говорила про свет? Так как сейчас ночь, а я не могу позволить ему расхаживать от человека к человеку, усиливая оболочку, придётся действовать сейчас. Ты прав, обычный луч света здесь бесполезен. Источник света должен находиться внутри него.

– Что значит "внутри"?

Она остановилась, и взглянула на меня. Я заметил круги у нее под глазами, и задался вопросом, сколько она не спала, и откуда столько знает. Почему, при столь юном возрасте, она осведомлена о происходящем больше, чем все остальные люди вместе взятые.

– Вторая причина, по которой я опаздываю, это то, что, тремя часами ранее, я вскрыла ларёк с дешёвыми китайскими фейерверками. Когда ксенобит преобразует плоть человека, некоторые части его оболочки, приобретают крайне нестабильную форму. Те части, которые он может задействовать, например, руки или ноги, остаются твердыми, а вот спина и торс становятся менее плотными, как папье-маше.

Неожиданно до меня дошло:

– Я приманка! Я должен буду дать ему себя преобразовать, чтобы ты могла…

– …нашпиговать его салютами, именно! – Её безумная улыбка стала еще шире, – пожалуйста, верь мне! Верь в то, что я говорю, и, возможно, ты вернешь не только свою руку, но и дашь возможность ещё четырем людям поверить в то, что всё это лишь сон.

– Но почему мы стоим? – спросил я.

– Мы уже пришли, – она повернула голову, и посмотрела в темноту проспекта. – Он там, в ста шагах от нас, стоит и ждёт.

– Но я не вижу его, откуда ты об этом знаешь?

– Верь мне. Верь, потому что у тебя нет иного выбора. Иди, и спровоцируй его. Они не выносят храбрых. Не любят насмешек. Они появляются здесь огромными и злыми, но на самом деле, они напуганы. Разозли его, чтобы он отдал все силы на твоё преобразование, а я подготовлю фейерверки.

И она скрылась в темноте.

Я чувствовал, как мои зубы выпадают один за другим. Как глазные яблоки проваливаются внутрь черепа. Как позвоночник, неожиданно потерявший былую твердость, проседает под весом моего торса. Я ничего не видел, ничего не слышал. Мрак и тишина овладели моим сознанием, и я уже был готов провалиться в мир иной, туда, откуда пришел мой палач, как вдруг время остановилось…

А когда секунды вновь потекли, я чуть не оглох от грома и грохота, который раздавался со всех сторон. Я открыл глаза, и увидел огни – тысячи ярких разноцветных частиц, которые разлетались по самым немыслимым траекториям. И в самом сердце этого вальса, стоял чёрный силуэт, объятый пламенем. Слишком большой, чтобы быть человеческим.

Вскоре эхо затихло, а самый яркий салют погас. Тогда я позволил себе пошевелиться, и заставил себя подняться и сесть посреди широкого проспекта, под плотным февральским снегопадом. Каждая мышца моего тела заполнялась ноющей болью при попытки совершить какое-либо движение. И всё же, с большим облегчением я обнаружил, что мое тело было в прежней форме. Я огляделся, и увидел Анну – она стояла под фонарем, и судя по её дикой ухмылке, была довольна собой. Она подошла ко мне.

– Гляди, – сказал я, удовлетворённо глядя на свои руки, – они такие же, как и прежде!

– Да, отличные руки, – ответила Анна, помогая мне подняться.

Я схватился за протянутую руку, и через секунду уже был на ногах.

– Господи, – воскликнул я, и принялся дышать на её пальцы, – какие же они у тебя холодные!

Я дышал на её кожу, но она не становилась теплее. Тогда я дотронулся до её запястья. Тишина. Никакого пульса.

– Ты догадался, – тихо молвила Анна.

Она всё также смотрела на меня своими большими зелеными глазами, и улыбалась. Слишком широко. Как робот, который выучил только одну эмоцию, да и то, с погрешностью.

Я знал это, знал, когда увидел её первый раз. Слишком синие круги под глазами. Слишком неестественная улыбка. До самого конца я не хотел верить в то, что меня спасает девушка. Мертвая девушка.

Я отпустил её руку, и сделал шаг назад.

– Кто ты? – спросил я.

– Если есть те, кто переходит из мира мёртвых в мир живых, то должен быть кто-то, кто будет их отлавливать, – повторила Анна, сказанное ранее.

– А девушка? Кто она?

– Когда ксенобит перешел черту, я отправилась за ним. Нам обоим пришлось использовать ближайшую оболочку, и мне пришлось её «заделать».

– Так вы это называете – «заделать»?!

– Не драматизируй. Это всего лишь слово…

– Объясни это той, в чьем теле ты сейчас находишься!

– Там, где она сейчас пребывает, объяснения и оправдания не нужны.

Какое-то время, мы стояли друг напротив друга. Никто из нас не говорил ни слова, стояла полная тишина, и мне казалось, что весь мир сошёлся на нас двоих. Один из нас был мёртв, и теперь, я не мог быть уверен, что сам я жив.

– Я помню, – вдруг сказала Анна. – Помню, как много лет назад была такой же, как и ты, и смотрела на все эти вещи вот так, и в зеркале видела совсем не того человека, которого хотела бы видеть. Сейчас, когда ты молод, ты можешь думать о чём-то глобальном, вроде ценности человеческой жизни, не обращая внимания на мелочи. И всё же, когда ты состаришься, и почувствуешь, как уходить твоё время, эти мелочи станут твоим глобальным, а глобальное – мелочью. Ты жив, и сейчас это моё глобальное. А теперь уходи. И помни, что настанет вечер, когда ты пересечёшь границу, и я буду ждать тебя там, как старого приятеля. Верь мне.

На мои усталые плечи падали крупные хлопья снега. Анна была права – страшно не само явление призрака, а осознание того, что рядом с тобой в любой момент может возникнуть что-то необъяснимое, и даже если оно не причинит тебе вреда, есть вполне реальный шанс, что тебя просто «заделают», и это пугало куда более, чем сотня ксенобитов. Теперь до конца жизни придется жить со страхом перед людьми с холодными руками, снегопадом и темнотой.

Я молча развернулся, и побрел прочь. Мне было холодно. Мне было страшно. Мне было больно. Но я всё ещё был жив. По крайней мере, так сказала Анна.

## За хрустальным горизонтом

– Почему ты плачешь? – спросил Мастер.

Я поднял свои красные от слёз глаза. Он стоял передо мной, одетый, как и всегда, в чёрный балахон. Из-под длинных седых волос выглядывало покрытое морщинами лицо. Его серые, словно потухшие, глаза смотрели с привычным для меня высокомерием и отстранённостью.

Когда мой отец отдавал меня в подмастерья к этому человеку, то велел мне, чтобы я был сильным и никогда не давал волю слезам, потому что мужчины не плачут, как бы плохо им не было. Тогда мне было семь, и я уверен, он желал мне добра и только добра, ведь где ещё сын обычного крестьянина мог получить образование и выбиться в люди. Теперь, когда мне восемнадцать, я пришёл к выводу, что слёзы – это признак искренности твоих чувств, как хороших, так и не очень.

Я хорошо помню день, когда отец давал мне это наставление. Тогда я впервые познакомился с Мастером. Отец водил меня от одного ремесленника к другому, спрашивая, не нужен ли кому ученик, но, по странной прихоти судьбы, даже у крысолова были свои подмастерья. И тогда кто-то поведал отцу о башне на окраине города, дескать, работает в той вышке странного вида тип, чем занимается – лишь дьявол ведает, но, судя по линзе, что стоит на самой верхушке вместо шпиля с имперским флагом, скорее всего звездочёт какой, или астролог.

Отец почесал затылок, и, вздохнув, повёл меня к той самой башне. Цилиндрическое строение, к слову говоря, снаружи выглядело не самым монументальным, но сложена она была на славу – камни, составляющие её, были подогнаны впритык, и, судя по растущему на северной стороне мху, являлось одним из старейших зданий города.

В любом случае, когда Хранитель открыл нам дверь, и мы узрели его крючковатый нос, голос его звучал раздражённо:

– Что вам нужно?! – проворчал Мастер.

– Добрый день, сэр, – почтительно молвил отец, – я ищу человека, который примет моего сына в помощники и научит его какому-нибудь ремеслу, сэр.

– Сколько лет мальчику?

– Семь с половиной, сэр. Он неплохо считает, и мы с женой были бы очень рады, если бы он получил образование.

С минуту Мастер стоял, не шелохнувшись, но потом взглянул на моего отца и, бросив лаконичное “хорошо", отворил дверь, и сделал шаг назад, открывая мне путь в башню. Я посмотрел на отца, и мне вдруг очень захотелось заплакать и убежать, но я дал ему обещание быть смелым, поэтому я быстро попрощался с ним, и шагнул в темноту высотки.

Внутри башни было всего два яруса. Первый был непосредственно входом, и имел лишь железную винтовую лестницу в центре, ведущую наверх. Там располагался второй этаж. Вдоль стен по всей высоте располагались какие-то поршни и огромные шестерёнки. В самом низу они достигали в диаметре более метра.

Второй ярус сильно выступал за пределы первого и был размером с немалую комнату. В нём располагались кровать, два шкафа, набитых книгами и старыми свитками, комод, широкий стол у стены под единственным окном. Прямо по центру стоял круглый каменный стол на одной ножке в виде черепахи и трёх китов. Поверхность стола была отполирована до зеркального блеска, по периметру его огибал хрустальный заборчик. У стены рядом с лестницей была медная труба, идущая из потолка, из которой сыпался лёгкий, почти невесомый серо-голубой песок. Он падал в чашу, медленно оседая, словно в песочных часах.

Как только мы зашли на второй этаж, он спросил всё тем же отчуждённым тоном:

– Как твоё имя, мальчик?

– Йозеф, сэр…

– Дурацкое имя. – Поморщился старик. – Кому придёт в голову носить такое?

– Другого у меня нет, сэр, – я с виноватым видом развёл руками.

Так состоялся наш первый диалог. Затем Мастер принёс матрас и бросил его на пол, сказал, что я сам могу выбрать себе место для сна. Следующую неделю он со мной почти не разговаривал, ограничиваясь сухими ответами на мои вопросы, вроде “а где здесь туалет, сэр?”. Десять дней быстро полетели, а мои знания никак не пополнились за всё это время. К моему двенадцатому дню пребывания в башне, я набрался смелости и напомнил Мастеру о своём существовании.

– Ах да, – учитель задумчиво почесал затылок, напоминая мне отца, – обучение.

И он повёл меня на крышу, где показал мне странного вида огромную линзу.

– Эта линза всегда должна быть обращена в сторону луны, – поведал Мастер. – Каждую ночь Хранитель башни должен следить за этим. Таким образом, будет собрано максимально большое количество лучей, это необходимо!

Потом он потащил меня через всю башню в самый её низ и указал на одну из самых массивных шестерёнок:

– Вся башня – это станция по обработке лунного света. Каждая шестерня, от самой большой до самой крошечной – важная часть целого механизма. Тебе придётся следить за тем, чтобы все детали были в надлежащем состоянии и работали безукоризненно. Это необходимо!

После этого он привёл меня на второй ярус к чаше с песком:

– Это небесная пыль. Из этого состоит всё, что ты видишь и можешь потрогать. Это был самый первый элемент, появившийся во вселенной, из него состоят не только я и ты, но даже луна и звёзды.

Набрав в кулак немного пыли, Мастер подошёл к стоящему в центре комнаты столу и бросил на него пыль, которая тут же обратилась кристально-чистой водой и разлилась тончайшим слоем по его отполированной поверхности.

– Колдовство, – поражённо выдохнул я.

– Алхимический преобразователь, – возразил Мастер. – Имеет способность обращать небесную пыль в любой известный элемент, в данном случае, воду.

Я медленно приблизился к столу и провёл рукой по прохладной жидкости, чтобы убедиться в том, что глаза меня не обманывают. Но стоило мне поднять руку, чтобы получше рассмотреть капли на моих пальцах, как вдруг вся вода вновь стала пылью.

– Радиус действия стола ограничен границами и высотой хрустального бордюра. Меры предосторожности. Любой элемент разрушается за некоторое время – от полутора секунд до двух с половиной минут.

– А что ещё можно сотворить из этой небесной пыли?

– Всё. Глину, песок, чернозём. Даже целые системы, вроде лесов и гор, в малом масштабе, разумеется. Даже огонь.

– Но зачем всё это?

– Девять поколений назад один алхимик, живший в столице, сделал предположение, что земля, на которой мы стоим не совсем плоская. И что всё в этом мире изначально состояло из одной фундаментальной материи, из которой потом появилось всё вокруг. Церковь к его высказываниям отнеслась несколько… скептически.

– Его сожгли? – полюбопытствовал я.

– Нет. Ему удалось бежать из столицы и обосноваться здесь, в этом городе. Так появилась эта башня. Не знаю, сколько денег ушло в карман кузнецу за эти механизмы, но, так или иначе, алхимик смог возвести доказательство своей теории.

– Но если прошло целых девять поколений, почему никто ещё не знает об этом открытии? Оно бы перевернуло мир!

– Вот поэтому-то никто и не должен знать о том, что на самом деле скрывает эта башня. Эта моя и твоя работа – мы не хранители башни. Мы хранители секрета башни!

Таким был мой первый урок, полученный у Мастера. Я молча слушал и кивал, а когда он закончил, я задал всего один вопрос:

– А можно попробовать?

И следующие три года я безвылазно провёл в башне, рождая на столе миниатюрные миры. Я возводил крошечные горы, усаживал их лесами, пускал речки, а потом, в один момент заливал всё водой или устраивал пожарища. Я открыл в себе внутреннего художника и выпустил его на волю.

Общение с Учителем было таким же минимальным, как и всегда, и сводилось лишь к поручениям, вроде “принеси воды”, либо его рассказам об устройстве того или иного механизма. Хотя, как-то раз, проходя мимо алхимического стола, он посмотрел на мою миниатюрную долину, и пробормотал:

– Весьма красиво.

Покраснев с ног до головы, я промямлил что-то в ответ. Похвала – это всегда приятно, особенно, если ты её слышишь раз в пять лет.

Когда до моего тринадцатилетия оставалась всего пара месяцев, я неизбежно пришёл к тому, что было самым логичным в этой ситуации. Я набрал в руку побольше небесной пыли и, рассеивая её над очередной длиной, с замиранием сердца, шёпотом произнёс:

– Человек…

И как только серо-голубой песок коснулся поверхности по всей долине стали появляться маленькие существа с бледно-синей кожей. Они удивлённо глядели вокруг, осматривали себя и пытались подавать какие-то знаки ближним существам. Затаив дыхание, я следил за тем, с каким любопытством они дотрагиваются до окружающих предметов. Как вдыхают аромат цветов. Пытаются есть траву.

– Вижу, ты наконец подошёл к самому главному, – знакомый вкрадчивый голос вдруг раздался за моей спиной, – теперь всё будет иначе…

Было не ясно, сказал ли он это с печалью или равнодушием, и что точно он имел в виду, но я почему-то был с ним согласен. Теперь я уже не мог с прошлой беззаботностью разнести постройку в пух и прах. Я сутками проводил перед преобразователем, наблюдая за моим детищем. Мастер не вмешивался и даже, казалось, старался не отвлекать меня без крайней надобности. Возможно, он считал происходящее не менее важным в моём обучении, чем знание об устройстве башни.

Я назвал их Жителями. Судя по всему, они не видели мира выше хрустального заборчика, и я не мог не задаться вопросом: что они видят вместо меня и привычного потолка башни. Может быть, свой особый прототип небес?

Жители на удивление быстро развивались. Через неделю они уже научились рубить деревья и строить из них хижины. Это потребовало командной работы, и через два месяца им пришлось освоить речь. Ещё через полгода они пришли к письменности, ибо время жизни обычного Жителя составляло около четырёх месяцев. Они размножались довольно быстро, за год их популяция возросла почти в три раза, и мне пришлось немного уменьшить размеры “мирового океана”, чтобы дать им больше пространства.

Однажды наступил день, когда я проснулся и увидел, что они упорно строят башню вверх, по хрустальному пределу. Меня это заинтересовало, и, вместо того, чтобы помешать им, я продолжил свои наблюдения. Так они подобрались к самому краю. Один из этих многочисленных Жителей, безусловно, самый храбрый и отважный, забрался на самый край бордюра. Он тут же изменился в лице, и мне не хватает воображения, чтобы представить его изумления. Ужас или, быть может, восхищение человека, обнаружившего, что мир, в котором он жил столько времени, оказался совсем не таким, каким он представлял его ранее. Этот первопроходец какое-то время озирался по сторонам, а потом вдруг уставился в одну точку, и мне понадобилось время, чтобы осознать, что он смотрит на меня. Житель не сводил с меня глаз, и даже не шелохнулся, когда я приблизился к нему. Он вытянул руку. Я сделал то же самое, и вот его крохотные пальцы коснулись поверхности моего ногтя. Мы смотрели друг на друга, и в этот момент, он робко улыбнулся.

Но вдруг его улыбка стала угасать. Всё произошло слишком быстро, и я не смог ничего сделать – Житель рассыпался пылью. Его время за бортом алхимического стола истекло. Какое-то время, пребывая в ужасе, я стоял с протянутой рукой и смотрел, как пыль рассеивается над долиной.

С тех пор я тщательно следил, чтобы никто не покинул пределы алхимического стола. На тот момент мне казалось, что это самое страшное, что может с ними случится, но я ошибался.

Мне шестнадцать. Уже два года Жители не предпринимали никаких попыток пересечь предел. На этом основании у них даже появилась религия. Всё было стабильно и тихо. До одного момента.

Мне снова нужно было увеличить количество земли, и я решил опять убрать воду. Для этого я взял горсть пыли, и уже хотел было её рассыпать в нужных местах, как меня окликнул Мастер. От неожиданности, я рассыпал пыль прямо рядом с поселением Жителей. Решив, что уберу пыль позже, я спустился вниз. Вернувшись, я обнаружил, что пыль пропала. Жители собрали её, до последней пылинки.

Через два дня я увидел Других. Они выполняли роль рабов, и, судя по всему, были созданы Жителями. Я в очередной раз отметил схожесть Жителей с людьми, и продолжил наблюдать.

Как и ожидалось, в мире Жителей процветало рабство во всех его проявлениях. Иногда они становились так жестоки в обращении с Другими, что мне хотелось спуститься к ним и напомнить, кто истинный хозяин долины. Но я бездействовал. Я ничего не сделал для своего мира, потому что я слишком привязался к Жителям и понимал, что они таковы лишь по той причине, что я сам такой. Мне оставалось лишь смотреть, как мой народ окончательно превращается в стадо скотов. Постепенно Жители так обленились, что заставляли Других писать и читать за себя, а это неминуемо привело к их деградации, и соответственно, развитию тех, кто занимал низшую касту рабов. Уже на этой стадии я понял, что рано или поздно произойдёт восстание, и я ничего не сделал, дабы это предотвратить.

Так минуло ещё два года. И однажды, я подошёл к алхимическому столу, и на месте некогда чудной и красивой долины, увидел лишь пожарище. По всей земле догорали остатки домов, а маленькое озеро – всё, что осталось от “мирового океана” – окрасилось в красный оттенок. Весь ландшафт был усыпан трупами, как Других, так и Жителей.

Когда в комнату вошёл Мастер, он обнаружил меня сидящим в кресле. Обхватив голову руками, я содрогался от рыданий. Не от того, что моя долина выжжена, не от того, что Жители мертвы. Я плакал от осознания того облегчения, которое я испытал, когда увидел, что все они погибли. Я плакал, потому что я тот самый Бог, который рад, что с него наконец-то сняли всю ответственность за страдания его народа. Я тот Бог, которому плевать.

– Почему ты плачешь? – полюбопытствовал Мастер.

Я рассказал ему. Мастер молча и внимательно выслушал меня.

– Стало быть, ты назвал их Жителями. Я творил подобное шесть раз. И каждый раз это заканчивалось вот так. Последняя попытка длилась двадцать лет. Видишь ли, между творцом и творением никогда не будет полного понимания. Потому что в результате, всё сводится к одному вопросу: какой смысл? Эта неизвестность и приводит к войнам, рабству и ненависти в целом. Всё катится в пропасть, когда человек не знает, зачем он существует.

Учитель вытащил откуда-то старый ключ и протянул его мне:

– Думаю, теперь ты научился всему, чтобы стать полноценным Хранителем башни.

– А как же вы? – Я пораженно переводил взгляд с Наставника на только что полученный ключ.

– А я должен уйти на покой. Мне уже семьдесят, и это слишком много. Теперь ты Мастер.

– Но…

– Послушай, – перебил он меня, – люди не должны узнать секрет башни не потому, что они не готовы к знанию о том, что все во вселенной состоит из пыли, а мир бесконечно огромен. Это знание как раз подтверждает то, что вселенная имеет свои границы, и там, за хрустальным горизонтом, может находиться кто-то, кто знает устройство мира лучше, чем мы. И люди просто не смогут вынести мысли, что тот, кто за нами наблюдает, может оказаться слишком сильно похожим на нас. А это значит, что он может быть жесток, алчен, или, что ужаснее, равнодушен.

– В таком случае, давайте же уничтожим эту ужасную башню. Сравняем её с землёй.

Учитель лишь печально улыбнулся:

– Ах, мой мальчик, веришь ты мне или нет, но много лет назад я стоял именно на том месте, где сейчас стоишь ты, и говорил то же самое своему наставнику. И теперь, я отвечу тебе так же, как он ответил мне: давай, сделай это! Быть может, твоя воля будет сильнее праздного любопытства и жажды власти, чем у девяти алхимиков до тебя. И тогда кошмары этой башни закончатся с приходом десятого Хранителя. Как бы то ни было, теперь ты Мастер, поступай, как знаешь.

Он развернулся в направлении лестницы. Когда его рука коснулась перил, я вспомнил, что за все годы так ничего о нём не узнал.

– Учитель, последний вопрос…

Он остановился, и оглянулся на меня через плечо:

– Да, мой мальчик?

– Как ваше имя?

Мастер устало улыбнулся:

– Йозеф. Дурацкое имя.

## Это случилось в полдень

Это случилось в полдень. В самом жарком месте, в самое жаркое время, старый проходимец, аферист и просто охотник за лёгкой наживой, Билл Морган, по прозвищу «одноглазый», доживал свои последние минуты жизни. За свои пятьдесят с чем-то лет лихой жизни он успел столько пережить, что пуля, застрявшая в правом лёгком, его почти не волновала. Даже боль сейчас была всего лишь увертюрой к той ненависти, которая в нём бушевала.

Этот ублюдок Джек, чёрт бы его побрал, смылся из этой вонючей долины, прихватив всё золото, что они смогли найти на прииске Юкона, предварительно проделав в Билле ещё одну дырку. Замечательно, Билл! Ты мечтал о богатстве, вине и женщинах, а получил пулю от напарника. Как же всё-таки несправедлива жизнь!

Время медленно шло вперёд. Билл Морган смотрел на горизонт, состоящий сплошь из заросших редкими сорняками холмов, за одним из которых скрылся этот сукин сын Джек. Силы понемногу оставляли его. Он уже почти не кашлял, только хрипел на вдохе. Постепенно, он разглядел тёмную фигуру на горизонте. Некто шёл ему навстречу.

«Интересно, – вяло подумал Билл, – кто бы это мог быть. Какой чёрт пойдёт в это сраное место, в этот сраный полдень. Уж не Джек ли это, разрази его гром? Уж не вернулся ли он, чтобы прекратить мои мучения?»

Тем временем, человек подходил всё ближе. Между ними оставалось менее тридцати метров. Теперь одноглазый Билл мог разглядеть его получше. Хоть у него и был один глаз, да и тот, с годами потерял свою орлиную остроту, он увидел, что человек был одет в чёрный плащ с капюшоном. Его одежды развивались на горячем ветру, лица было не разглядеть, а за плечами у него была…

– Коса! – прохрипел Билл, чувствуя, как странное, давно забытое чувство страха вскипает в нём, оттесняя ненависть на задний план.

Эта была Смерть. Она двигалась стремительно, делая широкий шаг, гордо расправив плечи, словно капитан, идущий по палубе своего судна. Уже на подходе, лёгким движением руки, она выхватила из-за спины острую косу, и держа её словно посох, остановилась таким образом, чтобы голова Билла находилась прямо у её ног. Лезвие косы блеснуло в лучах полуденного солнца, Смерть склонила свою голову, и Морган смог разглядеть её лицо. Оно было бледным, осунувшимся, вокруг глаз цвета ржавчины, залегли мрачные тени, а бледно-синие губы скривились в ухмылке. Прошло несколько мгновений тишины, в течении которой, оба молчали, и тогда Смерть заговорила.

– Почему ты боишься, Билл Морган? Ты что, слабак?

За всю свою жизнь, одноглазый Билл никому не позволял усомниться в его храбрости. О да, ему было страшно и не раз. Однажды, отец сказал ему, что бояться – нормально, только нельзя допустить, чтобы враг видел это.

«Не позволяй никому считать тебя трусом, Билл» – говорил Джо своему сыну.

Поэтому, ввязаться в драку только потому, что какой-то франт посмел назвать его трусом или слабаком, было обычное для дело для Билла Моргана. И он решил не изменять своей старой привычке даже на смертном одре:

– Встретимся в пять часов, на главной улице Сент-Питерсберга, и я покажу тебе, кто тут слабак, – произнёс бандит, подавляя желание раскашлять свои лёгкие по всей пустыне.

Смерть широко улыбнулась, обнажив чёрные зубы.

– А мне нравится, что ты сохранил чувство юмора, Билл. Твой приятель Джек был не так уверен в себе.

Громкий смех Билла, внезапно раздавшийся на всю округу, был тут же прерван хриплым кашлем:

– Так значит, – трещал Билл, отхаркивая кровь, – этот сукин сын получил своё!

– Он наткнулся на стаю койотов. Пытался отстреляться, но после вашей с ним ссоры, его револьвер был наглухо забит песком, а ружьё он вытащить не успел. Скоро они обглодают его труп, и двинуться за тобой.

– Дьявол! – воскликнул Билл, – так вот какой конец меня ждёт! Быть закуской для мерзких койотов.

– Ждёт? Твой конец уже пришёл, одноглазый! Я здесь, а значит ты уже мёртв. Встань, и пойдём со мной, – Смерть, протянув Биллу свою костлявую руку. Концы её пальцев были черны, и покрыты сажей, словно обуглены.

– Нет! – прохрипел Морган, пытаясь из последних сил отползти от Смерти, – я ещё не готов!

– К этому никогда нельзя быть готовым, Билл, – без какого-либо сострадания сказала Смерть, – я забрала жизни многих, среди них был твой напарник Джек, и теперь я иду в сторону Юкона, чтобы собрать там богатый урожай – плоды, которые принесла золотая лихорадка. Я забрала жизни каждого человека, когда-либо жившего на этой земле, Билл, и мало кто был готов к этому. Одно могу сказать тебе точно – среди готовых к смерти не было тех, кого убил ты!

Билл перестал пытаться отодвинуться от смерти, и затих. За свои пятьдесят с лишним лет жизни, он убил ровно четырнадцать человек, и ни разу не пожалел об этом. Даже сейчас, он понимал, что не смог бы поступить иначе. Он просто был плохим парнем. Бандит взглянул в глаза Смерти, и произнес:

– Я не боюсь умирать. Я просто не хочу. Я слишком привязан к жизни. Иначе, я бы не угробил просто так четырнадцать человек. Это была борьба!

– За что?

– За жизнь!

– Это была борьба за сокровища.

– Которые обеспечили бы мне жизнь, полную вина и веселья.

– Итак, ты забрал эти сокровища, получил то, что хотел, и что сейчас?

– А сейчас пуля в боку, от очередного труса, – процедил Билл, – как же несправедлива жизнь.

– Да уж. Знаешь, я не могу взять в толк один интересный парадокс. Учитывая, что жизнь так несправедлива, что каждый день приходиться бороться за выживание, почему вы так не хотите с ней расставаться? Отпустить её, и отдаться в мои объятья – это ведь так просто. Я не прошу вас бороться за меня, или что-то делать для того, чтобы я пришла. Я всегда принимаю вас такими, какие вы есть, и мне неважно, младенец передо мной, или бандит вроде тебя, Билл Морган. Скажи мне, почему люди бояться меня? Вы даже не представляете как иногда хочется, чтобы кто-то пришёл и просто прекратил твоё существование. Иногда хочется лечь и уснуть навеки. Но люди так упрямы! Они с радостью будут убивать друг друга, словно крысы в бочке, надеясь на лучшую жизнь, но мы то теперь знаем с тобой, что на крови счастья не построить, а Билл?

– О чём ты? Если бы не Джек, я бы уже сидел в баре с бокалом лучшего виски.

Услышав это, Смерть хитро прищурилась:

– А что потом?

– Потом? Не знаю. Был бы… счастлив. По крайней мере, – ответил Билл, – куда счастливее, чем сейчас.

– Не правда, Билл! Вскоре, деньги пошли бы на убыль, и тебе пришлось бы снова взяться за грязную работу. И тогда, ты обеспечил бы меня ещё одним трупом. Жажда лёгкой наживы неутолима, одноглазый! Ты доказал это уже четырнадцать раз. Твоя жизнь – постоянная алчность и жадность. А сейчас, когда ты вот-вот умрёшь, тебе не нужно заниматься кражами, или отнимать у кого-то деньги, чтобы я пришла и сделала свою работу на совесть. Тебе более ничего не нужно.

– Ну от стаканчика виски я бы не отказался, – усмехнулся Билл, – и вот чего я никак не возьму в толк. Если тебе так иногда хочется, чтобы кто-то прекратил твоё существование, чего же ты ждёшь? Давай, умри. Это чертовски забавно – смерть самой смерти. Ведь по большому счёту, люди идут на насилие просто потому что не хотят умирать, они любят жизнь.

– Но так уже было, Билл. Однажды, много лет назад, я никуда не пошла, просто остановилась посреди такой же пустынной равнины. Легла и закрыла глаза.

– И что тогда? – с неподдельным интересом спросил он, уже не обращая внимания на пропавшие боль и, дерущий лёгкие, кашель.

– Люди перестали умирать. Они, рождались, вырастали, старели, но продолжали жить. И никто из них не умер. Так прошло сто лет. Потом ещё сто. Одно поколение сменялось другим, и вскоре, люди забыли о том, как ценна жизнь, как ценно время, и стали тратить целые десятилетия на разрешения даже самых мелких споров. Поэтому, споры, в которых обычно рождается истина, перерастали в конфликты. Конфликты – в войны. А война бессмертных может длиться вечно. Люди забыли о том, что действительно важно, о том, ради чего стоит отдавать самое драгоценное – время. Каждая секунда, каждый миг – это неоценимый ресурс, валюта, спрос на которую всегда в приоритете. Жизнь без смерти теряет свою осмысленность, Билл, – подытожила Смерть, заканчивая свой рассказ, – человек, осознавший, что он не бесконечен, готов разменивать своё время только на равноценный ресурс.

– И что же это? – с издёвкой спросил Билл, – любовь? Дети? Вера? Что-то другое, чего у меня никогда не было, и уже не будет? Через пару часов койоты сожрут мои останки, а меня самого не станет с минуты на минуту. Если твоё появление было необходимо лишь для того, чтобы исполнить роль священника, то ты паршиво справляешься! Я не собираюсь каяться в своих грехах, и уж точно не подумаю молиться!

Смерть рассмеялась.

– Молиться?! Ах Билл, сейчас в тебе во много раз больше веры, чем в главном священнике Сент-Питерсберга. И почему ты не молился при жизни, одноглазый?

Неожиданно для самого себя, Билл разозлился по-настоящему. Забыв о своём ранении, он вскочил на ноги, и глядя Смерти в глаза, спросил с ненавистью в голосе:

– Чего ты скалишься, мерзкая старуха? Мне незачем молиться, ибо я не боюсь попасть в ад!

Смерть, сначала опешившая от наглости старого бандита, нахмурилась. Но тут же загадочно улыбнулась:

– Ад? О нет, Билл. Боюсь, тебе не светит попасть в ад. Впрочем, и в рай тоже…

– Тогда зачем ты здесь?!

– Чтобы показать тебе это, – сказала старуха, и посмотрела на небо.

Вслед за ней, Билл задрал голову, и вместо обычного полуденного полотна голубого цвета, он увидел необычайно красивое звёздное небо. Оно было не таким, каким он видел его раньше – мириады белых точек. В этот раз небеса переливались всеми цветами радуги, и Билл мог разглядеть каждую звезду, даже самую далёкую. В зените этой картины по-прежнему стояло солнце, но теперь оно не резало глаз, и Морган вдруг понял, как далеко от него оно находится, и в то же время – как огромна эта звезда. Одноглазый Билл ещё никогда не ощущал себя таким маленьким. Перед его глазами плыла бесконечность, осознать которую не хватало сил.

– Ты чувствуешь, Билл? – в восхищении воскликнула Смерть, – чувствуешь, как мы движемся? Всё в этом мире движется, Морган. Наша планета, наша система, наша галактика – это вальс, Билл! И ты, одноглазый, всегда был частью этого чуда.

Билл оторвал взгляд от солнца, и посмотрел на Смерть. На его глазах были слёзы:

– Но почему? – спросил он, – почему ты показываешь мне это сейчас, когда уже поздно, когда я должен покинуть этот мир? Не лучше ли было рассказать мне об этом гораздо раньше?

– Когда «раньше»?

– Четырнадцать человек назад, например.

Он плакал. Он впервые в жизни плакал, и не капли не стыдился этого. Он вдруг понял, что вся его жизнь была потрачена впустую. Всё, что он делал, всё, чем занимался и на что тратил время, это было так не важно рядом с тем, что он только что увидел. И, что самое обидное, теперь его просто не станет, он исчезнет ещё раньше, чем его тело отыщут шакалы.

– Почему? – спросил он снова.

– Скажи Билл, зная, что корабль в конце пути пойдёт ко дну, ты бы купил на него билет? Думаю, что вряд ли. Видишь ли, так люди устроены, что они не желают заходить на палубу корабля, заранее обречённого на погибель, и я не могу сказать, что это неправильно или нелогично. Но оказавшись на корабле, они знают, что конец рано или поздно придёт, и тогда перед ними ставится выбор – либо они мечутся из угла в угол, словно крысы, и в конце просто дохнут, либо учатся петь и играть на инструментах, и их жизнь заканчивается под музыку. Кто-то, возможно, скажет, что разница невелика, но поверь, я знала и тех и других, и могу с точностью сказать, что смысл жизни лежит где-то в её конце. В этом моя работа, Билл – открывать людям смысл их долгой жизни. Показывать им самих себя. Взгляни, Билл, ты ещё не разучился плакать, а значит ещё не разучился чувствовать. Значит ты не такой жестокий циничный сухарь, как ты о себе думал.

Билл вытер слёзы, и вновь посмотрел на небо.

– Неужели, я больше не увижу этого?

– Нет, Билл. Ты станешь частью этого. Ты всегда был частью этого. А теперь, соберись, и надень свою шляпу! И смотри мне в глаза, тряпка!

Билл усмехнулся. Подняв с земли свою старую шляпу, он, привычным движением руки, нацепил её на голову.

– Это больно? – Спросил одноглазый.

– Чёрта с два, чувство боли свойственно лишь живым! А теперь, улыбнись, – сказала Смерть, замахиваясь косой, – ненавижу кислые рожи.

Это случилось в полдень. В самом жарком месте, в самое жаркое время, старый проходимец, аферист, и просто охотник за лёгкой наживой, Билл Морган, по прозвищу «одноглазый», на пятьдесят каком-то году жизни, скончался от полученных травм, а именно, простреленного лёгкого.

Солнце находилось в зените. Смерть направлялась к реке Юкон.

## Близкие люди

«Уважаемый главный редактор издательства «N»,

Убедительная просьба перестать корректировать мои книги, прежде чем они будут напечатаны. Я понимаю, что вы со всей искренностью подходите к своему делу, и мои речевые обороты кажутся вам бессвязным бредом деревенщины. И тем не менее, в некотором роде, всё-таки художник. Я так вижу!

P.S. Я посылал вам это письмо уже семнадцать раз, если нужно, пошлю ещё семьдесят, ибо вы так и не вняли моим просьбам. Засуньте, пожалуйста свои пижонские манеры себе в задницу. Спасибо!»

Размеренный стук печатной машинки затих. Писатель вынул из приёмника лист бумаги и пробежал глазами по тексту, чтобы убедиться в отсутствии ошибок. Потом облизнулся, сложил письмо вчетверо и запечатал в белоснежный конверт.

Через двадцать минут, уплетая индейку за обеденным столом, Писатель протянул конверт своей жене:

– Оливия, дорогая. Отправь это, пожалуйста, с остальной корреспонденцией.

Девушка приняла из рук мужа письмо, и украдкой взглянув на него, тихо спросила:

– Дорогой, ты снова пишешь этим злополучным глупцам из издательства?

– Эти невежды полагают, что им всё дозволено. Они наивно думают, что если они проигнорируют семнадцать моих писем, то мне ничего не останется, как махнуть на них рукой. Как бы не так! Сегодня я закончил ещё две главы моего нового романа. Посмотрим, как они запоют. Я заметил, что чем чаще я пишу им, тем лучше работаю.

Вдруг писатель глянул на часы:

– Господи, я совсем опаздываю. Мне нужно бежать на встречу с Теслой!

Вскочив из-за стола, Писатель убежал в спальню. Когда он вернулся, Оливия уже убрала со стола, посуда была вымыта, а на шее мужа висел не завязанный галстук.

– Оливия, – обратился к ней Писатель, – помоги, пожалуйста, с этим узлом. Это ужасно! Мне никак не даются узлы, будь они неладны.

– Ну же, дорогой, – терпеливо объясняла девушка, – это же так просто! Тебе всего лишь нужно немного спокойствия. Вот так.

И на воротнике Писателя залоснился безупречный узел.

– Конечно, – устало выдохнул он, целуя в щёку Оливию, – но ты знаешь, Никола очень пунктуален и не любит, когда кто-то опаздывает.

– А ещё он твой друг. – Напомнила Оливия.

– Да, милая. Не забудь про бумаги, – Писатель кивнул на кипу конвертов лежащих на столе, после чего, чуть не забыв надеть шляпу, покинул дом.

Обычно Никола Тесла славился немного сварливым характером перфекциониста, но его любовь к искусству свела его с Писателем, который был старше на целых два десятка лет. В его компании он становился более податливым, почтенно позволяя своему другу говорить столько, сколько нужно, не перебивая. Тесла не обижался на Писателя, даже тогда, когда тот подшучивал над его стеснительностью и странной привычкой разговаривать с голубями.

– Дружище, – учёный развёл руки в торжественном приветствии, когда Писатель появился на пороге его лаборатории, – как я рад, что ты пришёл!

– Даже не смотря на то, что я опоздал на целых… – глаза Писателя метнулись к наручным часам, – …девятнадцать секунд?

– Девятнадцать и две сотых, – иронично подметил Никола, пожимая товарищу руку.

Писатель был счастлив видеть своего друга в положительном расположении духа. За последние месяцы, он ощущал себя словно меж двух огней – его друзья Эдиссон и Тесла сильно поссорились на почве открытий. Каждый из них чувствовал себя уязвлённым, потерпевшим, это немало повлияло на душевное равновесие Писателя.

– Так что ты хотел мне показать? – Спросил он, обращаясь к учёному.

– У меня есть теория, что электричество способствует очищению организма, и даже омоложению. Я предлагаю тебе быть моим ассистентом.

– Очень интересно. И как же будет проходить эксперимент?

Никола Тесла указал на массивный металлический лист, горизонтально установленный в центре зала.

– Ты должен встать на этот лист. Я пропущу через тебя ток высокой частоты, и ты опишешь мне свои ощущения.

– А ты меня не поджаришь? Ты ведь не воспринял мои шутки всерьёз, а, Николас?

– Ахах, нет. Не переживай, ток будет слабым.

Немного поколебавшись, Писатель дал согласие и взобрался на лист. Тесла занял место за приборной панелью и пустил ток.

– Как ощущения? – Крикнул учёный через гудевшие приборы.

– Ну, в общем и целом… есть лёгкая вибрация, и… кажется, да, я молодею!

Вдруг Писатель ойкнул, схватился за живот и выбежал из лаборатории. Взволнованный физик побежал за ним. Забежав в уборную, подопытный заперся внутри и не выходил в течение нескольких минут. Когда же наконец Тесла решился постучать, до него донёсся голос товарища:

– Да, Николас. Электричество оказало на меня просто радикальное очищающее действие.

Домой Писатель вернулся только после полуночи. Выслушав извинения друга и дав себе зарок никогда более не участвовать в сомнительных экспериментах, он предложил Николе провести время более безопасным образом. Так что он вернулся домой с изрядно полным мочевым пузырём.

«Шесть чашек крепкого чая – это вам не шутки, – думал он, залетая с порога в туалет, – особенно после электрической стимуляции.»

Вдруг он заметил, что в мусорном ведре рядом с унитазом, лежит белоснежный конверт. Застегнув брюки, он поднял его, чтобы рассмотреть получше. Это было его письмо в издательство – Оливия нарушила обещание и не стала отсылать его гневное глупое послание, адресованное главному редактору. Довольно усмехнувшись, Писатель вернул конверт обратно в мусорное ведро и удалился в спальню.

Уже в постели, он подумал:

«Безусловно прекрасно, когда любящие люди не вмешиваются в твои личные дела, принимая все, даже самые дурацкие, твои выходки. Но когда они вмешиваются семнадцать раз подряд и ты этого даже не замечаешь, это поистине чудо! Потому что это, как ничто другое, демонстрирует их бескорыстную любовь к тебе».

С этими мыслями Марк Твен погрузился в сон.