На четвертый день занятий новому преподавателю на семинаре вздумалось затеять перекличку. Прямо как в школе. Когда он произнес фамилию Вайнтрауб, перекликаемые удивились, и стали объяснять преподавателю, что тут, наверное, ошибка. Вайнтрауб учится, по крайней мере, до этого момента, три года проучился, в совершенно другой группе. Никто не слышал, чтобы он собирался переводиться на их факультет. А если он перевелся их группу, то, во всяком случае, его в аудитории нет. Но упрямый преподаватель всмотрелся в свой талмуд и прочитал.

– Вайнтрауб Светлана Николаевна.

И тут смущенно отозвалась Светка Петрова. Оказывается, никакой канцелярской ошибки не было. Не скажешь, что группа тихо ахнула. Это больше касалось девочек. А девочки умеют хранить гробовое молчание. Словно это минута молчания или вынос знамени. Преподаватель не почувствовал момента, но перекличка пошла через пень колоду. Была получена столь обильная почва для отвлеченных размышлений, что это мешало сосредоточиться. Ганина, которая оказалась в списке сразу за Светкой, съязвила, что она пока Ганина. Фамилию Гринблат пришлось повторять два раза. Полина не сразу откликнулась. Ей, комсоргу, было о чем подумать.

Просто так фамилию Петрова на фамилию Вайнтрауб не меняют. Светкины подруги, особенно те, что душа в душу прожили с ней два года на Стромынке, а потом год на Соколе, прежде всего, удивились, почему их грубо обошли. Светку напрямую не спрашивали, но присматривались к ее фигуре, изменения в которой могли бы объяснить резкую смену фамилии. Но никаких изменений не просматривалось. И после долгих размышлений решили, что Вайнтраубы элементарно пожадничали. Вот и провернули все на каникулах. И только сейчас спустя несколько учебных дней девочки заметили, что Светка-то в общаге на Соколе не живет. И не будь переклички, Светка могла маскироваться и дольше. Но время все равно расставит все по местам.

Но как до этого дошло? Девочки в группе просеивали свои воспоминания через мелкое ситечко. Лена Литвинова вспомнила, что вроде бы еще на втором курсе, Петрова повиливала хвостом перед Вайнтраубом. Шабрина высказалась в том духе, что Светка дает. Глупо сменила русскую фамилию на невесть что. И в том, что они замотали свадьбу, сказалась фамилия. А Ганина сказала, что это как раз Вайнтрауб дает. Москвич, и собой недурен, а женился на иногороднем кузнечике. Или даже мухе – цокотухе. Когда с подачи Подзоровой выплыло слово мезальянс, девочки стали прикидывать, кто кого замезальянсил. Ганина высказала мудрое, но уже неактуальное предложение, что лучше бы Вайнтрауб взял Светкину фамилию. Петровым ему бы стало проще жить. И Светке тоже.

Теперь, в начале нового семестра, с большим запозданием до девочек дошло, почему прошлой зимой на общей физической подготовке, рядом с Петровой на лыжне частенько выныривал Валерка. Тогда бы им задуматься. Ведь расписание его группы не совпадало со Светкиным. Вот оно что! Значит, сие было не простым совпадением. Значит, Валерка, пропуская занятия, таскался в Измайловский парк, не из спортивного интереса, и не ради благородного патронажа, чтобы уберечь приехавшую из бесснежного города Шевченко Петрову от падений на лыжне. Таскался, чтобы лишний раз подержать ее за локоток и за иные, абсолютно не вдохновляющие, по мнению Ганиной, места.

Вот и додержался! Вот и сказались последствия лыжни! Конечно, лыжи на легком морозце в парке, да еще с таким воробышком, у которого и румянец на щеках, и озорно выбивается белая челка из-под синей лыжной шапочки, – это подкупает. А если синяя шапочка гармонирует с синевой ее глаз, а красный бубон на шапочке, похож на бултыхающееся в сладкой истоме Валеркино сердце, и находится на его уровне, – это трогает, это подкупает. И ее лыжная безграмотность очаровывает. Справедливости ради комсорг группы Гринблат отметила, что и великого Маркса в женщине подкупала слабость, но Маркс не растрачивал свои способности на лыжные прогулки с дамами.

Что касается Полины, она тоже частенько падала на лыжне. Но, увы, ей приходилось выкарабкиваться самостоятельно. Мало того, ей передали, что кто-то из парней сострил, что Полине лучше бы не на лыжах ходить, а ядро толкать. А ведь лыжи самая популярная в Москве зимняя спортивная дисциплина. Но Полина лыжи не уважала, считая, что для члена институтского комитета комсомола, лыжи далеко не самое главное.

Вайнтрауб, которого прежде относили к категории «в общем, то ничего», после новостей с Петровой был девочками Светкиной группы низведен до разряда сентиментальных идиотов, и тихушников. Он оказался таким конспиратором, таким партизаном, что зимой, и даже весной, когда снег сошел, девочки еще не списывали Вайнтрауба из «в общем, то ничегошного», разряда

Девочки проморгали развитие событий, которое довершила весна. Свежая травка и цветущие деревья впечатляют сентиментальных идиотов сильнее, чем лыжня. Шепот молодых листьев, подобен заговорам шаманов. Идиоты смотрят в глаза своих пассий и забывают поглядывать на календарь. Счастливые не наблюдают часов, а счастливые идиоты даже не смотрят в календарь. А ведь человечество не зря сделало такое великое изобретение, как календарь, не напрасно на протяжении веков его подправляло. Даже сам папа Римский. Большевики ввели новый стиль не от нечего делать, а для торжества прогрессивного человечества. А те, кто не смотрит в календарь, которые плетутся в хвосте у прогрессивного человечества, вдруг обнаруживают, что весна закончилась. Впереди сессия и беспощадное сражение за выживаемость.

Потоки любви протекают подобно рекам по пересеченной местности. Многое зависит от уклона, и больше уклона дамы, чем кавалера. То у нее настроение соответствует малому уклон, и течение плавное, то уклон становится больше, и поток быстрее. А потоки студенческой любви вдобавок к вышесказанному зависят от проходимости изучаемых дисциплин. Некоторые из них такие, что просто дебри. Однако в самом начале, по пересеченной местности течет не поток любви, а робкий прозрачный ручеек взаимной симпатии, где виден каждый камешек на дне, и через который можно легко переступить. И не придать значения. Чуть дальше это уже можно назвать рекой. Еще дальше поток подхватывает, не устоишь, и несет помимо твоей воли. И торчащие из инженерных дисциплин разнообразные балки, швеллеры, рамы и фермы, становятся помехами, перегораживающими поток. А течение так набирает силу, что неизвестно, кто кого: курсовые станут затором или богатырской силой, позволяющей и китайский за ночь выучить, все заграждения сломит и откроет простор. Как всегда, высокие завалы курсовых и ошеломительные прорехи в знаниях обнаружились внезапно. А грохочущий где-то впереди водопад сессии грозил стать смертельным номером. Страшно даже заглянуть в ревущую стремнину, перемоловшую множество судеб. Не так обидно, если бы это была первая сессия. А тут, три года коту под хвост. Валерке светила армия. И что тогда? Жди солдата?

Первое, что сессия сотворила, она разделила пару, развела в разные стороны, потому что у них были разные факультеты и немного разные предметы, и совсем разные расписания консультаций, зачетов и экзаменов. Светка, теперь не видела Валерку и не видела ни белого света, ни свободной минуты. Она барахталась и тонула в учебниках, захлебывалась формулами. Прежде игнорируемый календарь теперь бросал ее в дрожь. Даже неспешное кружение стрелок обычного будильника приводило в трепет, как движение ужасного карающего механизма. Светка, еще Петрова, бегала за консультациями в комнаты к мальчикам, выдавливала, выдаивала, выцеживала ответы на свои вопросы. От Валерки она помощи не ждала. Он сидел дома в засаде над книгами. А в их положении даже езда от Валеркиного Измайлова до Светкиного Сокола была непозволительной тратой времени. Поэтому достаточно долгое время Валерка даже не маячил на горизонте. Наверное, это и сбило с толку коллектив. И если раньше Валерке никак не хватало времени, чтобы сесть, и не торопясь, взвесить все Светкины плюсы и минусы, то тут стало просто не хватать времени, чтобы не вылететь с треском из института.

Они все-таки выкарабкались. Одолели самый зубодробительный этап обучения, первые три курса. И жизнь расцвела новыми красками. Три курса это уже неполное высшее образование. И после воссоединения в эйфории каникул первый Валеркин счастливый вздох заново родившегося человека был молниеносно ухвачен, с быстротой стрижа, хватающего мошку. Петрова, не петрившая в точных дисциплинах, во вздохах петрила. Безобиднейший Валеркин вздох был зафиксирован и ухвачен. Вздох – штука двухступенчатая. Состоит из вдоха и выдоха. Петрова зафиксировала, что вдох у Валерки счастливый. И на выдохе она дожала его до предложения руки и сердца. Впрочем, так было на самом деле, или не совсем так, никто не знал. Девочки в группе решили, что так.

Что же касается мужской части группы, тут Светкины метаморфозы никакого фурора не произвели. Кому какое дело до Вайнтрауба с другого факультета и до малозаметной Петровой. Разве что Роберт Лорьян отпустил пару сальностей о несоответствии весовых категорий молодых и странной причудливости Валеркиных предпочтений. Причудливость в предпочтениях фамилий мало кого тронула. А что касается Леши, новость насчет Петровой не тронула его абсолютно. С Валеркой он практически нигде не пересекался, и к Петровой за все время не шевельнулось ни малейшего интереса.

Но, как говорится, назвался Вайнтраубом – полезай в таком виде во все институтские списки. Светка стала первой в их группе, вышедшей замуж. То, что они долго конспирировались – это простительно. А вот то, что они зарегистрировались втихую – так порядочные люди не поступают.

Теперь, в сентябре, Светка понемногу уразумевала, что такое быть Вайнтрауб, а не Петровой. Сначала она могла притаиться, замаскироваться в середине списка, и ее фамилию не так часто называли во время спонтанных проверок и опросов. Кого интересует фамилия Петрова? А теперь с фамилией редкой, длинной, бросающейся в глаза, стоящей в самом начале списка, она светилась, как экзотическая птица с ярким оперением. Теперь стрелы опросов летели в нее. Такой нездоровый интерес к ее особе был ей и нов, и неприятен.

– А ничего не поделаешь. Думать нужно было. Ты не в Чикаго, моя дорогая, – заметил на ее жалобы Лорьян, – Это на проклятом Западе, у буржуев букв «в» целых две. Словно им одной буквы мало. И что примечательно, обе находятся в хвосте буржуйского алфавита. Поэтому до фамилии Вайнтрауб у буржуйских доцентов руки не доходят. Им на фамилию Вайнтрауб чихать. А нам нет. Нам очень даже интересно, что это за фамилии такие. Какими судьбами они затесались среди Петровых, Ивановых и Лорьянов. И что от таких фамилий можно ожидать?

Не скажешь, что на молодых Вайнтраубов, после того, как каждому впендюрили по печати в паспорт, снизошел неземной свет. «Я любовников счастливых узнаю по их глазам» писал поэт. Но по глазам молодых Вайнтраубов ничего не узнавалось. Регулярные, освященные законом, совокупления их почему-то совсем не меняли. Миниатюрная, курносая Светка оставалась все такой же миниатюрной. И такой же немногословной и малоконтактной. И ни с кем секретами семейной жизни не делилась. Словно она не Вайнтрауб, а все та же Петрова. Валерке же вместе с тем, как ему досталась Светка, стало доставаться со всех сторон. Молодого супруга, редкость на потоке, начали подкалывать при каждом удобном случае. Он поначалу пытался отшучиваться, но, в конце концов, растеряв чувство юмора, стал огрызаться. Сашка Барашкин, который жил в Измайлово, и был Валерке почти соседом, знал ситуацию подробнее. Он объяснял Валеркину нервозность тем, что любовную лодку Вайнтраубов колошматит о рифы быта. У Валеркиных родителей квартира двухкомнатная. А там еще сестра – старшеклассница. Когда Валерка таскался со Светкой по киношкам, ходил на лыжах, он о квадратных метрах не думал. Он даже воображал, что он из обеспеченной и интеллигентной семьи. А оказалось, что вся обеспеченность в том и состоит, что обеспеченным родительской квартирой комната в общаге не светит. Хоть выписывайся от родителей, меняй свою фамилию Вайнтрауб на Петрова, присоединяйся к многотысячной армии бездомных Петровых и обивай пороги, чтобы поставили на очередь. А что говорить об интеллигентности, так она, оказывается, производная от квадратных метров. О ней при стесненных квартирных условиях можно поспорить. Валерка ходил к заместителю ректора по быту, и был доверительно проинформирован, что если бы женатым студентам давали бы комнату в общаге, он бы, замректора, сам развелся бы с женой и притулился бы к студенточке посимпатичнее. Институт, сказал ему замректора, это кузница кадров, но не кузница населения.

Получалось, что поодиночке молодые Вайнтраубы вписывались в общество, Валерка у предков, а Светка – в общаге. А только они законно слепили ячейку общества, общество слепило им дулю с маком. Как подметил Роберт Лорьян, расписались и не вписались.

Светка Петрова – Вайнтрауб была первой ласточкой, первой представительницей семейной молодежи в группе. А, как считала Полина Гринблат, быт семейных комсомольцев находится в сфере интересов партии и правительства. Временная бытовая неустроенность может быть ими превратно истолкована. А вместе с ней превратно истолкована социалистическая действительность и политика партии и правительства. Мало кто в группе мог похвастать излишками родительской жилплощади, и поэтому Светка рассматривалась как пробный шар, глядя на отскакивания которого рикошетом от всех инстанций, можно предвидеть и будущие превратности собственной судьбы.

Молодые нашли в Кусково угол. Но в этот угол улетала вся наличность. Сексуальную озабоченность сменила озабоченность денежная. И Валерка, переставший нервничать по поводу тесноты и невозможности выполнения супружеского долга, стал нервничать по поводу нищеты и денежных долгов.

Как Леша был далек от Валеркиных забот! Словно они живут на разных планетах. В отличие от Валерки он не мог просчитать наперед свою интимную жизнь. Если ее так вообще можно назвать. Тут как бог положит. А вот свою финансовую базу Леша мог просчитать вперед на весь семестр: стипендия, плюс пятьдесят рублей, что присылали родители – не разбежишься, но при разумных тратах, без финансовых катаклизмов – вполне сносно. А финансовая база – краеугольный камень существования.

Однажды всезнающий Барашкин поведал Леше, что Валерка нашел выход. Он разгружает ночью картошку на овощебазе за Преображенкой. И выходит у него за ночь так прилично, что окрыленный Вайнтрауб звал в компанию Барашкина. Сообщив эту благую весть, Барашкин вопросительно посмотрел на Лешу. Как такая идея? Барашкина Лешино мнение интересовало. Такой лось, как Вайнтрауб, перетаскает тонну мешков с картошкой, не почешется. Другое дело Барашкину, единственному сыну одинокой мамы, положившей на него жизнь и лелеявшей его не хуже нежного домашнего цветка. Саша и в школе не дружил с физкультурой. У него было небольшое плоскостопие, незаметное в быту, но мешавшее быстро бегать и отозвавшееся некоторой полнотой и ненавистью к физическим нагрузкам. Предложение Вайнтрауба казалось ему заманчивым, но рискованным, как плаванье Колумба. Как Колумб отправлялся в путешествие за сокровищами Индии, так и Саша готов был отправиться на овощную базу за длинным и необлагаемым маминым оком рублем. Но побаивался.

Саша не голодал. Но, если любой студент из общаги были хозяином своим деньгам, то Саша стипендию отдавал маме. А, как она выразилась, сделала ему полный пансион: купила, ему единый проездной, – и отстегивала на обед. И контроль за финансами сына обеспечен. Саша не решался заявить, что не единым единым проездным жив человек. А когда он услышал про овощную базу, ох как зачесалось пошуршать в кармане неучтенными мамой купюрами. Но Барашкин боялся, что не потянет нагрузки, и искал компаньона. Леша, слушал Барашкина, с сомнением. Овощебаза не пересекалась с его планами. Его и без базы все устраивало: и денег хватало, и на книжке после стройотряда еще чуть-чуть оставалось.

Барашкин скоро отыскал другого напарника, Лорьяна. У того деньги не держались. Но Лорьян, тоже был не Геркулесом. Все же его стихия – пульки писать, да за бабами ухлестывать, требовала финансовой подпитки. И он решился на то, чтобы ночью таскать мешки с картошкой. И все-таки им нужен был третий. И они вдвоем подкатили к Леше. Сладкоголосый Лорьян пел Леше рулады, и пакгаузы овощной базы засверкали, как кладовые алмазного фонда.

Встречались у метро. Валерка Вайнтрауб, в этот раз не работал. Светка потребовала сделать перерыв. Но он заранее проинструктировал Барашкина, что им нужно делать. Нужно найти мастера по имени Люба. Найти ее легко. Она горбатая. Так и спросить горбатую Любу.

Люба, женщина, где-то между тридцатью и сорока годами, была, как горбуны, невысока ростом. Голова ее казалась для такого роста непропорционально большой. Ожидается, что горбун состоит из углов. Но в Любе было больше овалов и в лице, и в фигуре. Ее горбатость и кривизну скрадывали ватник и огромный, от груди до резиновых сапог, грязный фартук из плотной прорезиненной материи. Единственной выдающейся деталью на этом фартуке был нашитый по центру огромный карман с козырьком, застегивающимся на армейскую пуговицу. Этот карман служил хранилищем денег, и Люба ходила, то и дело, прикладывая руку к карману, как беременная держит руку на животе. А при расчете, как при родах, она вздыхала, кривилась, отстегивала пуговицу, запускала правую руку в карман, и на мгновение замирала в такой позе, нащупывая нужную сумму. И, что удивительно, она редко ошибалась, словно знала купюры на ощупь.

Первые три ночи у бригады: Лорьян, (бригадир), Барашкин, и Леша, – все шло, как по маслу. Люба подводила бригаду к вагону и сообщала, что работа стоит столько-то. Согласен – разгружай, не согласен – свободен. Разгружали. Дело было прибыльным. Не скажешь, что так уж захрустели в карманах денежки, но, жизнь изменилась. Хотя изменилась она для каждого по-своему. Лорьян, раздал долги, позволил себе сводить Наташку Трофимову, под которую он в это время подкатывал, в кафе, потом позволил себе пульку, вылетел в трубу, и ждал новых ночей на базе. У Леши прибыли хватило только на гастрономическую сторону жизни. Он уже не оглядывался на цены в кафе. Но мог перейти с пельменей и котлет на бифштекс. Он мог зайти покушать не столовую – стекляшку а в более дорогое заведение общественного питания. Он мог бы себя ублажить и рестораном. Но в ресторан его не тянуло.

В душе Саши Барашкина свободные деньги вызвали смятение. Его карманные деньги до сих пор контролировались мамой. А теперь мама утратила контроль. Работа была сдельной, ночь на ночь не похожа. Поди, проверь. Саша отчитывался, но мама подозревала, что сын преуменьшает свои доходы. По карманам она не шмонала. Но опасалась, что при неучтенных деньгах, сынуля того и гляди, пойдет в загул. Саша же, действительно, имея возможность утаить рубль, другой, растерялся от пухнущей на глазах утаенной суммы. В загул он не уходил, хотя бы потому что не знал, где там вход. В общежитии? Если в общежитии, где конкретно. Ему, выросшему под маминым контролем, нужна была табличка «вход в загул». А деньги прибавлялись, и он не представлял, как их потратить.

Барашкин работал с маминого согласия. Иначе и не мыслилось. Но, в этом, казалось бы, совершенно независимом от мамы мероприятии, чувствуя ее десницу, он завидовал своим напарникам. Им не перед кем было держать отчет. А он с базы, с автомата на проходной обязательно отзванивался маме. Кое в чем Саше было проще. Лорьяну и Леше приходилось после окончания работы кантоваться на базе, чтобы не торчать перед запертой на ночь дверью института. А Саша, не дожидаясь расчета, – Лорьян отдавал ему его долю уже в институте, – валил домой и успевал хоть немного поблаженствовать на мягком диване и привести себя в надлежащий вид. И как доказательство того, что он трудился на базе, а не шлялся неведомо где, как его папаша, Саша всегда прихватывал в кармане пару луковиц. Благо, с луком на базе проблем не было. Леша и Лорьян тоже не покидали базу пустыми. Но для них луковицы являлись не отчетом, а добычей. Первые пару дней Саша отдавал почти все деньги маме, но мама ввела новую экономическую политику: она не посягала на Сашин приработок, но урезала его обычное ежедневное финансирование на столовую. И даже при этом у Саши после нескольких ночей накопились свободные деньги. Накопление капитала, по Марксу, меняет человека. Саша пока, не придумав, на что потратиться, просто запрятал деньги среди конспектов, подальше, в тот дальний угол ящика, до которого, как он наивно полагал, не дотянутся мамины руки.

После нескольких ночей был сделан перерыв, чтобы отоспаться. Ведь учебный процесс никто не отменял. Но Лорьяна вновь выбросило на мель. Да и Леша, обнаружив, что все оказалось не так обременительно, и, войдя во вкус, подумывал о возобновлении трудового десанта. И Барашкин, почувствовавший с деньгами в кармане себя человеком, был определенно за продолжение.

Проработали еще несколько ночей. Им казалось, что получается здорово. Мало того, что деньги зарабатываешь, так дополнительно еще можно в пакгаузах найти подножный корм, овощи и фрукты, которые можно съесть на месте. Никто слова не скажет. А еще можно что-нибудь мелкое, типа яблок притырить в карманы. Выносить не позволяли. На проходной следили. Но уж до шмона по карманам не опускались.

И институт никуда не убежит. Четвертый курс – не первый. Нагрузка не то, чтобы меньше, но привычнее, преподаватели доброжелательнее и человечнее.

Но едва они вошли во вкус, Люба стала финтить: пока, говорит, работы нет, вагоны не подали, подождите, никуда не уходите. Скажет и слиняет. Они первое время по наивности, ждали, потом искали ее. Но, попробуй ее найди. База большая: платформы, пути, вагоны, пакгаузы. Темно. Пакгаузы освещены слабо.

Вот бригада вагон разгружает. Спросить про Любу? Глядят исподлобья. А типы на разгрузке еще те. Барашкин дал этому логичное объяснение: на базе характеристики и рекомендации не требуются, трудовую книжку и паспорт не спрашивают, берут кого ни попадя. Добрая половина после зоны. Руки в наколках. Он как-то приметил, каким финарем они арбуз резали.

Одну ночь, они так долго искали Любу, что, не найдя, плюнули и ушли, чтобы, раз уж нет работы, поспать, дома по-человечески. Тогда Леша и Лорьян, жившие на Соколе, едва-едва успели в метро перед закрытием. И уяснили для себя: если работы нет, уходи сразу, чтобы не пролететь с метро.

И вот снова Люба оставила их в подвешенном состоянии, сказала ждать и пропала. А когда они ее все-таки нашли, подвела к вагону.

– Есть только такой, он, правда, уже полуразгруженный. Так что, плачу за половину вагона.

– Вы что! – возмутился Лорьян, заглянув внутрь вагона, – Тут, считай, девяноста процентов осталось.

– Ты процентами мозги не пудри, проценты – доценты, – Люба, чувствовала себя хозяйкой положения, – Не я правила придумала – початый вагон стоит половину. Берете? Работайте. Не берете – до свиданья, – они молчали, – Ну, думайте, только недолго. Не начнете, у меня через полчаса бригада освободится. Я их поставлю.

И она ушла. Жаловаться некому. А они решили плюнуть и на вагон, и на горбатую Любу и скорее выбраться отсюда. Если автобусы закончат ходить, до метро не успеешь. Однако гордый горец Лорьян не мог стерпеть унижения. Он жаждал сатисфакции. Еще раньше он приметил, где лежат арбузы. И если с ним так по-свински поступают, без арбуза он не уйдет. Именно арбуз, а не лук и не яблоко. Такой весомой вещью он бросает вызов системе. Естественно, через проходную с арбузом не пройдешь. А база огорожена высоким забором. А если перебросить арбуз через забор? Конечно, по периметру забора горят фонари. Однако, стоит попробовать. Вот это и будет вызовом системе. Не все фонари горят. Посредине между фонарями, да еще в тени забора, достаточно темно. А наличие фонарных столбов даже упрощает дело, потому что по ним можно ориентироваться. Можно заранее договориться, у какого не горящего столба сходиться. Он, Лорьян, подойдет с арбузом с внутренней стороны забора, а Барашкин с Лешей с внешней. А что собаки тут, говорят, бегают, так у него дома в Минводах две овчарки. Он знает, как с ними общаться.

Леша и Барашкин подошли с внешней стороны забора у условленного места встречи и ждали, когда Лорьян подаст признаки жизни. Леша нервничал, молча, вытягивал руку, указывая Барашкину на часы: промедление смерти подобно, можно опоздать в метро. Наконец они услышали Лорьяновское ку-ку. И отозвались своим ку-ку. Но, по голосу не определишь точку приземления арбуза. А точность тут должна быть ювелирной. И для расчета момента приземления нужна не меньшая точность. Полет арбуза – дело долей секунды. Сложно ловить черную кошку в темной комнате. Не легче среди черной ночи поймать летящий из темноты арбуз. Но вот Лорьян сказал «пли» и из темноты принеслось черное ядро. Леша едва успел ухватить его. Арбуз был треснувший. Чтобы удержать мокрый и скользкий арбуз, Леша, потянул его на себя, прижал, как вратарь прижимает мокрый мяч. Не упустил.

– Поймали? – послышался из-за забора голос Лорьяна.

– Да, – коротко ответил Леша, боясь, что охрана засечет их.

– Ловите второй. Я взял на всякий случай два.

– Вот мать твою, – едва успел сказать Леша, как из темноты полетел второй арбуз.

Второй был крупнее. Леша чуть не выронил. Но дело было сделано. Они припрятали арбузы в кустах. Оставалось соединиться уже на свободе с Лорьяном. Лорьян что-то не торопился. А драгоценное время уходило.

Наконец пошли к остановке. Большой арбуз нес Леша. Тот, что поменьше, нес Роберт. А Барашкин нес свою, Лешину и Робертову авоськи с рабочей одеждой. Остановка была пуста. Ждать неизвестно чего в такое время нет смысла. А до метро три остановки. Решили, если по ходу их догонит автобус, проголосуют. Подберет, куда денется. Потопали.

Большой арбуз, который нес Леша, истекал сладким соком. И он держал его на расстоянии. Ночной автобус их не нагнал, а нести такой груз три остановки – непросто. Поэтому, на полпути переформировались: Леша засунул Барашкинские вещи в свою авоську, а в его холщовую сумку поместили арбуз. Когда они вышли к метро, поняли, не видеть им родных пенатов. Метро закрылось.

Лорьян предложил двигаться к центру, хотя бы до вокзалов. Там в зале ожидания можно дождаться, когда начнет ходить транспорт. Барашкин, конечно, мог бы повернуть и попилить домой. Дойдет. Что он потерял на вокзалах? У Леши и Лорьяна просто не было выбора. До Сокола, в общагу, не дойти. На такси денег нет. Роберт, при бросании арбузов потянувший плечо, завел речь, почему бы арбуз не нести Барашкину. Но Саша объяснил, что ему из-за плоскостопия носить тяжелые предметы на большое расстояние противопоказано. Барашкин оказался перед трудным выбором: если он согласится нести арбуз, родного уютного Измайлова ему в эту ночь не видать. Но если не согласится нести и уйдет домой – не видать ему арбуза. Он предложил более простое решение: один арбуз съесть на месте.

– Для этого я кидал его через забор? – возмутился Лорьян.

– А для чего? – наивно улыбнулся Барашкин, – Чтобы им любоваться?

– Кто ест арбуз на улице среди ночи? Арбуз едят за столом в хорошей компании,

Роберт задумался: Он с больным плечом – не носильщик, Барашкин – не ходок, а Леша не мог нести два арбуза. И согласился с Барашкиным. Конечно, они сделали это интеллигентно, по-людски рядом с урной. Они разрезали меньший арбуз на дольки, – теперь спешить им было некуда, – и съели. Съесть одним махом на троих арбуз таких размеров не просто. Конечно, никакого гастрономического наслаждения такой процесс поедания не доставил. Только удовлетворение от того, что не зря несли.

Сырые и холодные ночные улицы казались бесконечными. Не то, что на Сокол, даже до вокзалов идти – околеешь. Как-то сам собой напросился реально достижимый пункт – Стромынка. Стромынка действительно была поблизости. Это огромное строение когда-то было конюшнями какого-то элитного кавалерийского полка, потом общежитием МГУ. Но после того как университетских переселили в новый комплекс на Ленинских горах, в освободившееся здание, как в Ноев ковчег, набили студентов разных ВУЗов. Стромынка была смешанным общежитием. Кто тут только ни жил. Девочки и мальчики, белые и желтые, и даже черные. Вавилонское столпотворение. На Стромынке с первого по третий курс жили девочки из их института. А иногородним мальчикам – первокурсниками говорили: ищи жилье сам. Институт немного подкинет. Зато на втором курсе отмучавшиеся мальчики начинали понемногу переселяться в общежитие на Сокол. А девочки подтягивались туда уже на третьем курсе. Получалась несостыковка. Девочки на Соколе третьекурсницы и старше. Второкурсникам не по зубам. Поэтому Лорьян говорил, что для него куда лучше Стромынка.

Серьезные праздники справляли на Стромынке. Причина проста. На Стромынке комнаты большие, по пять – шесть девочек в комнате. И мальчики, – а именно мальчики оказывались в гостях, – имели возможность побродить по длинным коридорам и поискать добавочных приключений. Конечно, приключения проще найти, когда праздник всесоюзный, и гуляет вся общага. Лорьян утверждал, бывало, задерживался на Стромынке за полночь, и не случалось, чтобы он не нашел приюта. Правда, тогда на Стромынке еще жили девочки из их группы.

Леша не любил спать по чужим углам, и, как правило, отпраздновав, уезжал домой. А Барашкину с его мамой на такое и зариться не приходилось. И Стромынка ему казалась эдемом. Он и рад бы был пригреться на ночь в каком-нибудь уголке, но, не смел нарушить строгий домашний режим. Но вот случилось. Правда, не праздник. И их девочки уже год как переехали на Сокол. Но все-таки. Спящее общежитие сулило ему целый букет искушений.

– Наши-то уже переехали, – с сомнением произнес Леша.

– Что значит наши? Мы что, на войне? Не будем делить граждан на наших и не наших. Что это за сегрегация? – возразил Лорьян, – Все люди – братья. И сестры. Вот, не зря говорят сестра милосердия. И я ручаюсь, что стромынские сестры милосердны.

– А я не ручаюсь, – хмуро произнес Леша.

– А это потому, что ты не веришь в людей. Вот и есть повод проверить. И вообще, разве имеются другие предложения?

Барашкин не ввязывался в полемику. Только по едва наметившейся улыбке можно было догадаться, что вариант Стромынки ему очень даже по вкусу. Слово общежитие он запомнил с детства, хотя там никогда не жил.

Когда папа Барашкина, вырос до поста, при коем полагалась секретарша, выросли его запросы, касающиеся мамы Барашкина. А у мамы Барашкина через некоторое время выросли вопросы к мужу. И в них постоянно проскакивало новое для Саши слово секретутка. Мамины речи по накалу были достойны Шекспира. Папины ответы – достойны спартанцев: при его должности секретарша быть должна, а объяснять он ничего не должен.

Развод, дело не одного дня. В эти дни Саша узнал много новых слов. От кого-то из маминых подруг, утешавших ее, он услышал слово Фрейд. Что шестиклассник знал о Фрейде? Может быть, это мамины подруги так неправильно называли того Фреди, который должен бить первым? Саша путался. Никак не складывалось. То ли папа бросил маму, потому что она связалась с каким-то Фрейдом, то ли папа связался с Фрейдом, и мама его выгнала. Слово общежитие он слышал и до развода родителей. Но, только теперь, услышав, что коварная разлучница проживала в общежитии, понял, что общежитие есть рассадник порока.

Последствия развода сказались на Саше. Одинокая мама всю энергию перенесла на воспитание подрастающего сына. Опасаясь, что яблочко от яблони недалеко падает, и начнет гнить аналогичным образом, она заблаговременно обрабатывала чадо дустом жесткой дисциплины. Мальчик рос, чист и непорочен. К старшим классам все мамины и Сашины, мысли стали фокусироваться на поступлении в институт. И Сашино плоскостопие перестало огорчать маму. В армию не возьмут. Плоскостопие – не плоскоумие. Меньше будет таскаться по танцулькам, с которых гниение и начинается

Если перемешать Маркса и Гегеля, получим: бытие определяет сознание, сознание, в свою очередь, определяет бытие. Такой вот взаимопереходный процесс. У Саши, шагнувшего в яркий студенческий мир из пуританского черно-бело—серого бытия, обнаружилось несоответствие между бытием и сознанием. Сознание подсказывало, что бытие нужно менять. Но как? Как зацепиться за искрящийся карнавал Стромынки, куда не проникало всевидящее мамино око? Сашина мама, коренная москвичка, на Стромынке ни разу не была, до такого падения нравов она не доходила. Но утверждала, что прекрасно знакома с их нравами: увидеть Стромынку и умереть. От стыда. Саша же знал, что не умрет, он ждал от этого места захватывающих приключений в духе Фрейда. Он уже знал, кто это. Саше казалось даже, что Фрейд много потерял без Стромынки. Она могла бы стать отдельной главой, даже отдельным томом его трудов. Но к великому Сашиному сожалению, захватывающие приключения никак не приключались.

А ведь вот-вот. Если в группе больше двадцати человек, значит, и дней рождения не меньше. А если прибавить общесоюзные праздники. Пару раз в месяц Саша вечерами приземлялся за нехитро накрытым столом на Стромынке. Но даже тут он помнил о маме.

Конечно, приковать сына цепями к квартире мама не могла, но она установила комендантский час – возвращаться не позже одиннадцати. А когда он приходил, обнюхивала, еще тщательнее, чем когда-то неверного мужа. Духами пахнет? От Саши же тянуло немного дешевым крепляком, немного сигаретами, но, не духами. Он был совсем непротив потереться о ласковую надушенную душечку. Но ласки не перепадали. Не Мастрояни, полноватый и неуклюжий,– чем он мог покорить девичье сердце? Тем более, вокруг косяками ходили конкуренты.

И вот, благодаря махинациям горбатой Любы, выпал случай проникнуть в волшебный мир ночной Стромынки, обойдя мамин надзор. И плевать на мягкую домашнюю кровать.

– Как говорил Ленин, прежде всего, нужно овладеть телеграфом и мостами. Проходная – это мост. Главное – пройти проходную, проникнуть в здание, – поставил задачу Лорьян, – А там разберемся. Там, хотя бы, тепло. А в тепле химические реакции идут быстрее. Мозги работают лучше. Там по ходу дела можно сориентироваться.

– Но там наших уже нет, – сказал Барашкин, – Из нашего института там третьекурсницы. Мы с ними не знакомы.

– Это ты с ними не знаком, – поправил Лорьян, – Кто тебе запрещал знакомиться? Я тебя успокою. С третьекурсницами иметь дело даже проще. Мы для них – старшие товарищи. Ветераны. Должно же у них быть уважение к старшим. И даже больше, чем уважение.

– Осталось всего ничего, – сказал Леша, – Внушить им это чувство почтения и даже больше.

– Стучите и вам откроют, – сказал Лорьян, – И потом, мы к ним идем не с пустыми руками. Мы несем им арбуз. Такой арбуз откроет любую дверь.

Лорьян рассчитывал одолеть проходную наскоком. Но вахтерша, стала скалой. Не поддавалась на его рулады и грозила вызвать милицию. Она уже поднесла к уху черную трубку телефона. Задача резко усложнилась. Пришлось ретироваться.

– Ничего, – усмехнулся Лорьян, когда они отошли от проходной, – Трудности только закаливают, пойдем другим путем.

Но где другой путь? Здание вместе с прилегающими к нему зелеными насаждениями ограждала высокая решетка, мрачно чернеющая в свете ночных фонарей. Внушительные толстые шестигранные прутья решетки, оканчивающиеся пиками, как отточенные карандаши, были расставлены так часто, что между ними и ребенок не пролезет. Но поскольку огромное здание за решеткой, не тюрьма и не монастырь, не казарма, а студенческое общежитие, то какими-то тайными ходами, помимо проходной, оно сообщается с внешним миром. Самое логичное и простое, что какой-то из прутьев только кажется крепким и несгибаемым, а на самом деле это муляж. Троица прошлась по всей решетке, как арфистка по струнам. Увы.

– Нужно было идти домой, – Барашкин с отчаянием острожника смотрел на решетку.

– Паникеров расстреливают. Нужно было не жрать арбуз, – сердито заметил Лорьян, – Сейчас откупились бы арбузом и прошли бы. Иди домой, тебя никто не держит, дезертир.

– Может быть, предложим вахтерше этот арбуз? – предложил Барашкин.

– По твоей милости один арбуз мы потеряли, – упрекнул его Лорьян, – Последний арбуз неприкосновенен. Ты его, что ли, перебрасывал? Или ты его нес? Ничего, Суворов через Альпы перешел. Когда столько народу за решеткой, ларчик должен просто открываться. Как-то они в свой ларчик проникают.

Присмотрелись к решетке пристальнее. Ее неприступные с первого взгляда прутья, со второго взгляда показались не такими грозными. Кажется, был найден ключик к решетке. Прутья были сварены в одно целое двумя горизонтальными полосами. Эти полосы и можно было использовать в качестве ступеней. Вскарабкаться – не проблема. Наступил на нижнюю, подтянулся на руках и дотянулся ногой до верхней. Наступил на верхнюю, еще раз подтянулся, и вот ты уже у пиков. Затем, аккуратно можно пропустить ногу в проем между стержнями, и затем… Вот тут и крылась опасность. Теперь нужно было пропустить между пиками, такую ценную часть тела, как таз, который, будучи гораздо шире голени и бедра, в проем не проходил. Для того чтобы без потерь пронести наполненный драгоценным содержимым таз над пиками нормальноногому человеку не хватало пустяшных сантиметров. Но где их взять, эти сантиметры? Таз не проходил, и чтобы вся затея не накрылась тазом, пришлось бы, схватившись за прутья, за самые острия, отжаться от них, и держась на прямых руках, как гимнаст на коне, перенести тело над пиками. Если есть силы отжаться и перенести. А если их нет?

– Нет таких заборов, через которые бы не перелазили большевики. Они ворота Зимнего одолели, – сказал Лорьян, и полез на решетку, – Нервных прошу удалиться.

Пики не пропускали его, грозя жизненно важным органам. Лорьян пробовал и так, и этак, но, коротконогость, недостаток тренировки, плюс, поврежденная при броске арбуза рука, – все это подводило. Ограда не поддалась. Лорьян спустился на землю. Если Лорьян не перелез, то Барашкин не сомневался, что он уж точно сядет на пики.

– Ну и как тут перелезешь? – запел он Лазаря.

Полез Леша. Он был жилистее товарищей, поднапрягся и перелез. Воодушевленный успехом друга, Лорьян пошел на вторую попытку. Одновременно и Леша поднялся к пикам и помог Лорьяну. Дело оставалось за Барашкиным. Друзья звали его на приступ, Лорьян даже исполнил куплет: «Парня в горы тяни, рискни» Но песня не помогла. Барашкиным овладел приступ трусости. Он боязливым взглядом окидывал верхушки решетки и смотрел на друзей сквозь решетку, как приговоренный.

– У меня руки от арбуза скользят, – искал он оправдание.

– Вытри руки, – посоветовал Леша, – Лезь, я тебе помогу,– но Барашкин, едва взявшись за прут рукой, отступился. Он нашел объяснение:

– А арбуз что тут бросить? Или вы хотите, чтобы я еще с арбузом лез?

– Плохому танцору арбузы мешают, – высказался Лорьян

– Подавай арбуз, – предложил Леша, – Я тебе помогу. Уж арбуз-то мы как-нибудь перекантуем.

Отдавать арбуз было вовсе не в интересах Барашкина. Очень удачно, что съели меньший арбуз, оставив большой. Зеленый красавец, оставшийся на стороне Барашкина, играл теперь на его стороне. Он был шире проема решеток, и становился гарантом, что товарищи Барашкина не бросят. Ведь арбуз им нужен. Ради чего старались? Из-за него и опоздали на метро. Его пощадили, не съели по дороге. А в благодарность он должен открыть любую дверь. Меньший съеденный арбуз, наверное, пролез бы, и тогда Барашкин куковал бы у решетки один-одинешенек. Барашкин произвел притворную попытку подать арбуз к пикам, всем видом показывая, как это тяжело: ему бедному приходится одной рукой держаться за решетку. А оставшейся свободной рукой такой арбуз ему уж точно не удержать. Разобьется, и что толку тогда?

– Не получится, – сказал он обреченно.

Ему было стыдно за свою слабость, за свое упадничество, за свой страх перед пиками, но страх правил бал.

– С тоскою я гляжу на наше поколенье. Его грядущее иль пусто иль темно. Меж тем под бременем познанья и сомненья в бездействии состарится оно, – прокомментировал Лорьян.

– Я же пробовал. Не получается, – жалобно проблеял Барашкин.

– Ладно, Подожди тут. Мы сейчас разбудим девчонок и узнаем тайны Парижа. Не может быть, чтобы не было хода. Уж дверь то в здание из этого палисадника наверняка можно найти. Выходят же они клумбы окапывать.

Барашкин проводил печальным взглядом растворившихся в темноте товарищей. Дорожка вдоль кустов должна была кончаться дверью.

– Еще не все спят, – сказал Лорьян, идя к зданию и глядя на окна.

Действительно, несмотря на то, что было уже далеко за полночь, свет в редких окнах горел. И на третьем этаже, примерно в том районе, где были комнаты, закрепленные за их институтом, тоже имелась пара освещенных окон.

– Я к ней вошел в полночный час. Она спала. Луна сияла. И под луною одеяла светился матовый атлас, – поднимаясь по лестнице, Лорьян согревался, и поднималось его настроение. Захотелось поэзии. Он продолжил, – Она лежала на спине, нагие раздвоивши груди. И тихо, как вода в сосуде, стояла жизнь ее во сне.

– Сейчас тебе будет вода в сосуде, – сказал Леша.

– Все будет. Стучите и вам откроют.

– Ты что стучать собираешься? К кому? – запутался Леша.

– Это аллегория. Просто святые слова душу греют.

Леша не понимал, как будет действовать Лорьян. Он, по крайней мере, не стал бы стучать в незнакомую дверь среди ночи. Наглости не хватило бы.

Наверное, отвлекшись на поэзию, Лорьян запутался. Он сказал, что помнит путь от проходной. А как идти от этой двери во внутренний двор, не знает.

Леша стал злиться. Он хотел спать. Он понимал, что коридоры, повороты Стромынки – это не три сосны. Но не надо было Лорьяну хвастать, что он тут с завязанными глазами пройдет. А теперь запел, что, мол, давненько сюда не заглядывал. А Лорьян оглядывался, что-то вымерял в коридоре шагами, что-то шептал себе под нос, всматривается в замочные скважины, припадал к ним ухом

– В прошлом году Ирка жила где-то тут, – пробормотал Лорьян, указывая на дверь.

– Какая Ирка? – спросил Леша.

– Ирка Карасик.

– А при чем тут Карасик?

– Просто, как художественная достопримечательность, – сказал Лорьян, – От ее двери – потом я знаю, где искать.

Лешина сонливость ушла. Он знал, о ком говорит Лорьян. Удивился, что Лорьян упоминает ее дверь. Его слова как бы и не имели значения. Тем более, хорошо, если он найдет Иркину дверь, – Леша вот ее не знал, – а потом легче будет найти все остальное, – это только облегчит задачу. Но такой поворот Лешу не обрадовали. Кто бы спорил, что, Ира Карасик художественная достопримечательность? И не только художественная. Для Леши даже историческая. Та история, когда впервые увидел эту девушку, была примечательна.

Как-то в начале второго курса Лешу с Вовкой Роговым занесло в читальный зал. Вообще-то Леша это шумное и душное место не жаловал. Отвлекают, невозможно сосредоточиться. Это Рогов, способный читать учебник и в метро, и в автобусе, затащил его туда. Они нашли свободный стол, но только настроились на рабочую волну, подошла девушка, и попросила помочь ей в начерталке.

Есть такая цветовая гамма в ранней осени: сочетание рыжих листьев с еще зелеными. На такую вот раннюю осень было похоже сочетание ее золотисто – рыжих волос и светло – карих с зеленоватым отливом глаз. Казалось, по ошибке, по невообразимой случайности каким-то неожиданным полевым ветром занесло ее сюда, к истрепанным учебникам, зашарпанным столам, расшатанным стульям, в дифференциальную пыль читального зала. Занесло с далеких, политых чистыми солнечными лучами просторов.

Раз начерталка, значит, первокурсница, понял Леша. То-то прежде такой не видно было. Такую он запомнил бы. Первокурсников, в начале сентября, гоняют на картошку. Так что, Леша знал, что первый курс недавно приступил к занятиям. Посмотрел на нее и подумал: соображалака у нее работает в нужную сторону. Чего ради собственные мозги напрягать? При ее-то данных, не сложно найти такого, кто будет рад объяснять. И Леша не против. Но почему выбран он? Откуда она знает, что на первом курсе, Леша щелкал подобные задачи, как орехи. Указал на него кто? Щелкал, но год назад. А сейчас придется вспоминать. И все-таки, за честь объяснять начерталку такой девушке можно еще и доплатить.

Начерталка – предмет каверзный, требующий хорошего пространственного воображения. А воображение в момент не появляется. Так что, если взялся объяснять не разбирающемуся – разжуй и в рот положи. Задача была простенькой. Леша плясал от печки, и сам вспоминал, и объяснял. Нельзя было ударить в грязь лицом. Девушка, не перебивая, слушала, кивала, словно, вникает. Но Лешу не покидало ощущение, что, лучи от ее глаз пронзают выстраиваемые вспомогательные плоскости, фронтали и горизонтали и рассыпают в прах. Лучи мешают. И ему нужно повторять снова, чтобы убедиться, что он сказал верно, и что она его верно поняла. А верно ли она его понимала? Леша чувствовал, что у этой задачки появляется второй план, к начерталке не относящийся. В какой-то момент она оторвала взгляд от эпюры, поглядела дальше в зал, и Леша обнаружил, что там, куда она смотрела, две девчушки с интересом наблюдают за его потугами, словно смотрят цирковой аттракцион. Вот вам и второй план.

– Интересно, – произнес он, с подчеркнутым неудовольствием.

– У них тоже не получается, вы мне объясните, – она обращалась к Леше на вы, – А я им объясню.

– Нет уж, лучше пусть они тоже подходят, – предложил Леша, – Сразу всем расскажем.

Подруги подошли. На такое скопление народа откликнулся и Рогов. Он взял учебный процесс на себя. Объяснял, тут же переспрашивал и, при необходимости, повторял объяснения. Леша отошел на второй план. Наконец, можно было считать, что задача разжевана и впихнута.

– Ну, теперь ясно, – с облегчением произнесла невысокая, худенькая девушка с очень серьезным взглядом, – А то запарились

– Сложна теория, мой друг, – сказал Рогов.

– Суха теория, – сухо поправила его худенькая.

– Тем более, – улыбнулся Рогов, Теория высушит. Но теперь ничего не мешает перейти от теории к практике,

– В каком смысле? – напряглась худенькая.

– Меня зовут Володей, а его Лешей.

– Вас интересуют наши анкетные данные? Надя, – худенькая ткнула пальцем в себя, – Ира, Оля, – указала на подруг. Рыжеволосая зеленоглазая Ира улыбнулась, и Леше показалось, что ее глаза на миг окрасились глубоким изумрудом.

– Может, сходим куда-нибудь? – предложил Рогов.

– В другой раз обязательно, – за всех ответила Надя, – У нас тут запарка.

– А что. Я тебе скажу, ничего пташки, – промурлыкал Рогов, когда девушки удалились к своему столу, – Глаза у этой Иры – прямо с чертиками. Зеленые – не зеленые, почти янтарные. Даже слов не подберешь, – он задумался, и добавил – Как пиво в бокале.

Девушки уселись за свой стол. Леша сидел к ним спиной. И словно неведомая сила стала его выворачивать. Он нашел момент и, как бы, между прочим, повернулся. Наверное, зеленоглазая Ира поймала его в самом начале движения. Словно она ждала, когда он встретит ее взгляд. Словно она знала, что он непременно повернется. Словно говорили ее глаза – никуда не денешься. Рогов сказал, это как пиво в бокале? Нет, это сравнение очень прозаично.

Пиво в бокале мешало вникать в предмет. Формулы не лезли в голову. Чтобы сбросить наваждение, Леша предложил Вовке ехать в общагу. Но тот отказался. И пока Леша раздумывал, ехать или нет, в зале появились Ганина и Шабрина. Ганина остановилась там, где недавно стояла зеленоглазая Ира, и положила перед Лешей свою раскрытую тетрадь.

– Вот тут у меня хренотень какая-то.

Леша взялся расшифровывать Ганинскую хренотень, и услышал над головой:

– Нинок, прикинь, нас гипнотизируют, – Ганина кивнула в сторону тех девушек, которые недавно стояли у Лешиного стола

– Нас? – Шабрина смотрела, в направлении, указанном Ганиной, – Они рядом с моей комнатой живут.

Кому предназначалось слова Шабриной? Леша ничем себя не выдал, не поднимал головы от ганинской тетради, но, как разведчик, запомнил эту важную информацию.

– Ну, что? – торопила Лешу Ганина.

– Подожди, дай разобраться.

– Ну, понятно, тут не до нас. Пардон, что потревожили, – и Ганина продвинула свою тетрадь к Вовке, – Может, ты сечешь?

Теперь Рогов нырнул в Ганинскую хренотень. А Леша переваривал информацию: раз, рядом с Шабриной, значит, их новые знакомые живут на Стромынке. Леша уже не мог вникать в науки. Он просто сидел и слушал, как Рогов объясняет Ганиной, с чем едят ее хренотень.

– Ну, понятно? – наконец спросил Рогов.

– Да вроде, – неуверенно сказала Ганина, взяла свою тетрадь и сунула в портфель, – Поеду домой.

– Ну, и я поеду – Леша встал и повернулся так, чтобы краем глаза увидеть Иру.

Перепадают Москве в конце сентября погожие денечки бабьего лета. Эта пора названа бабьим, потому что заканчивались полевые работы, и бабы-крестьянки, наконец, могли дух перевести. Но она может быть названа летом студенческим. Сессия, потом стройотряд. Студенту летом не до отдыха. А вот первые дни осени – блаженная пора. Еще не заваленный заданиями беззаботный студент может, как минимум, пройтись, подышать воздухом города. Леша именно это собирался сделать. Довести Ганину до остановки, а потом двинуть по улице к центру, никуда не торопясь. Раз уж зеленоглазая Ира отшибла рабочее настроение, то нужно прогуляться. Но как раз в этот момент отправлялся троллейбус к центру. Он поддался. И троллейбус заглотил его заодно с Ганиной. Он решил, что чуть проедет до ганинской остановки, а уже потом пойдет пешком.

Мест было много, но Ганина не садилась. Три остановки и дома. Она объясняла девочкам, что и институт выбрала, потому что близко от дома. А когда Подзорова заикнулась о любви к профессии, Ганина, не скрывая иронии, пугнула Подзорову, что профессия не должна заслонять радостей жизни. Со своей любовью к профессии можно так превратиться в узкого специалиста, который, как говорит ее папа, подобен флюсу. Кому в жизни нужен флюс? Прежде всего, нужно любить себя. Так говорит восточная философия. А тот, кто любит себя, выберет удобный для себя институт. А если институт ему будет подходить, и проку от обучения будет больше. И тогда цена его диплома будет выше.

Ганина снова затронула транспортную тему. Ей ездить в институт – никакого напряга. Ее мама говорит, что транспорт отбирает у человека часть жизни. Что если ты каждое утро и каждый вечер ездишь в метро, то не мудрено, что ты будешь быстро стареть и болеть. Поэтому или нужно работу подбирать рядом с домом или менять адрес. Переселяться поближе к работе. Ее мама говорит, что менять свой адрес в центре Москвы она, конечно, не собирается. Но это стиль нашей жизни. Нам сменить квартиру непросто. Переезжать поближе к работе для нас непривычно. Поэтому она просто нашла себе хорошую работу неподалеку от дома. Но вот американцы, для которых работа очень важна, тем сменить адрес – обычное дело. А папа говорит, что уж в Москве он своей дочке найдет работу рядом с домом. Пока она живет с ними. Ганина теперь примерила свои слова к Леше. Леша должен ездить в институт с Сокола. Не ближний свет. Она представляет, как это тискаться в давке в час пик каждое утро. Но институт – не работа. Можно прийти на вторые пары. А вот когда он станет работать, и начнет таскаться утром туда, вечером обратно, вот тогда он вспомнит, что говорила ему Люда Ганина в троллейбусе. Нужно все-таки ставить себе целью комфортную жизнь. На то и прогресс. Кто-то правильно сказал, что человек создан для счастья, как птица для полета. Поэтому, как говорит ее мама, нужно жить так, чтобы не было мучительно больно, когда едешь на работу и возвращаешься домой.

Леша слушал вполуха. Он смотрел не на Ганину, а на проплывающие в окне троллейбуса липы. Сочетание желтого с зеленым, освещенное покуда ярким солнцем сухого сентября, так напоминало золотые волосы и зеленовато карие глаза девушки по имени Ира.

– Следующая моя, – сказала Ганина и пошла к дверям.

До площади Ногина оставалось несколько остановок. У Леши не было конкретных планов. Он решил, что выйдет с ней, а отсюда пойдет пешком. Пройдется.

Если мальчик из твоей группы вдруг решил уйти из читального зала именно тогда, когда уходишь ты, сел с тобой в троллейбус, а потом вышел с тобой на остановке, – как это все понимать? Как чистое совпадение? Люда поэтому не садилась в автобусе. Когда стоишь рядом, а троллейбус то и дело толкает, толкает прямо на него, это то, что надо, чтобы уточнить, зачем он с тобой поехал. Троллейбус ушел, оставив их на остановке одних. Люда замерла в ожидании, глядя на Лешу. Так ребенок глядит на волшебника, ожидая, что тот вытянет из своего мешка. А Леша вытянул затасканные «ну, пока». Она даже слегка разозлилась. Зря она простояла всю дорогу от института до дома. Могла бы и сесть. В его словах не было никакой недосказанности, никакого намека на продолжение.

– Ну, пока, – едко ответила Люда.

Ему случалось встречать Иру в институтских коридорах. Та приветливо улыбалась. И Леша улыбался и кивал ей в ответ. Но на этом и заканчивалось. Погода менялась, листья на деревьях темнели, тускнели, опадали. Но в Ире не менялось ничего. Не менялась ее чарующая цветовая гамма. Не менялся ее приветливый взгляд. И ни на миллиметр не сужалось расстояние, разделяющее ее и Лешу.

Как-то из совершенно случайного разговора ребят, он услышал, что у зеленоглазой Иры редкая, необычная фамилия – Карасик, и что она откуда-то с Донбасса. Это означало, что другие знают о девушке больше, чем он. Ну, в этом ничего необычного. Она с другого курса, с другого факультета. Но все же неприятное ощущение. Его обгоняют, обходят на повороте. Нужно все-таки найти предлог, чтобы сдвинуть дело от простой улыбки при встрече к чему-то более обстоятельному. Но, ни предлогов, ни каких либо других частей речи он для Иры не мог найти и все откладывал.

На праздники его группа, как обычно, собиралась на Стромынке, и имелась гипотетическая возможность, что, раз Ира живет поблизости от Шабриной, стоит выйти в коридор, и он ее встретит. И он даже пару раз наталкивался на нее, согласно своим расчетам. И более того, она здоровалась и спрашивала, каким ветром его сюда занесло. И Леша объяснял обстоятельно, не торопясь. Торопиться не следовало. Ладно, в стенах института его сковывала официальная обстановка. Но что мешало на Стромынке? Он говорил, а ее волшебные глаза прожигали душу. Но всякий раз ветер, занесший его на Стромынку, оказывался суховеем, не позволявшим прижиться зернышку, которое старался посеять Леша.

И вот теперь в тихом спящем коридоре Стромынки, услышав от Лорьяна имя Иры Карасик, Леша вспомнил встречу в читальном зале. А также другую встречу той же осенью, на октябрьские праздники.

Колонну института притормозили. Ряды смешались. И Леша вдруг увидел Иру Карасик. Она улыбнулась и даже махнула рукой.

И Леша подумал, стадия улыбок пройдена? Прошло полсентября, целый октябрь и неделя ноября,– почти два месяца. Пора переходить к более активным действиям. Настало время для обстоятельного знакомства. Он в ответ помахал рукой. Но колонна тронулась. Он снова подхватил древко транспаранта. Полина, ответственная за наглядную агитацию и организацию колонны, еще в начале движения поручила Леше и Рогову нести огромный транспарант. Теперь нужно было ждать новой остановки колонны. Только тогда можно кому-то передоверить свой груз. Поздно он заметил Иру. Уже было недалеко до Красной площади. А тут транспарант не бросишь. И не передоверишь. Все ученые. После Красной площади колонна вмиг разваливается. И теперь все свободны. А те, кто с наглядной агитацией, должны ее сдать. Пока он сдавал транспарант, Иру уже не нашел.

Отмечали вечером у девочек на Стромынке. В этот вечер позволяли себе невинный каприз даже те девочки, кто обычно не курил. Чтобы комната не провонялась, выходили в коридор. Леша, некурящий, торчал в коридоре дольше остальных. До причины этой странности никого из курящих не доискивался. А причина лежала на поверхности. Есть вероятность, что он увидит Иру. И после того, как она сегодня махнула ему рукой, просматривалась возможность, что их встреча окажется плодотворнее прежних. Оставалось только ее встретить. А она упорно не появлялась. Но пойти ее искать по комнатам, или спросить у Шабриной, – на такое он не решался.

Люду Ганину воротило от «Шипки», и она потягивала свой персональный «Пэл-Мэл». А дефицитная пачка не резиновая. И Люда говорила, что курение – не танцы. Требует медитации и одиночества. Она подгадывала, когда основная масса откурив, возвращалась танцевать. «Пэл-Мэл» был не ее личным, а тихонько стянутым из папиного блока энзэ. И тем более дорогим. Но в одиночку покурить не вышло. На манящий аромат импорта спикировал вездесущий Лорьян. Ну, еще и некурящего Лешу она застала в коридоре. Годился постоять вместо мебели. Такого кворума Люде было больше, чем достаточно. И дефицитные сигареты не распыляются, и есть, кому оценить ее статус. Конечно, оценить мог только Лорьян. Леше что «Пэл-Мэл», что «Беломор» было все равно. Вместо того чтобы оценить, он только морщился от дыма, как институтка.

– Что ты размахался?– брезгливо произнесла Ганина, глядя, как Леша отгоняет дым, – «Пэл-Мэл» это фирма. Если не нравится, чего тогда стоишь?

– Какая ты, однако, Людочка, недогадливая, – сладко улыбнулся Лорьян,– Тут просматривается серьезный червовый интерес.

– Червовый? – удивилась Ганина

– Еще какой! У червовой масти знак сердца! При червовом интересе даже дым сигарет нам сладок и приятен.

Люда затянулась и задумалась. От Тани, школьной подруги, раскладывающей пасьянсы и гадавшей на картах, она знала, что означает интерес пиковый. А что такое червовый? Знак сердца, понятно, знак любви. Сердечный интерес? Люда обвела коридор взглядом. Их тут трое. Ну, не к Лорьяну же у Леши сердечный интерес. Дым приятен? Значит… А почему бы и нет? Она-то как раз похожа на даму червей. И червь сомненья начал грызть впечатлительную девичью душу.

– О чем задумался, – спросила она, – Ту би, ор нот ту би?

– Чего? – переспросил Леша.

– Фи, – разочарованно произнесла Люда. Такой деревенский ответ ломал разговор о червовом интересе в самом зародыше. Она произнесла эту фразу чисто. Как она считала, без русского акцента, как их учила англичанка в школе. А он чегокает. Тем хуже для него. Мировой классики не знает.

– Быть или не быть. Гамлет, – подсказал Лорьян.

– Вот видишь, даже Лорьян знает, – сказала Люда.

Она слегка придвинулась к Леше, и, сложив колечком полные алые губы, игриво пустила струйку дыма ему в лицо. Дымовые испытания. Леша поморщился и отмахнулся. Лорьян усмехнулся.

– Не так нужно, – сказал он Люде, – Нужно дым пустить сердечком.

– Сердечком? – удивилась Люда

– Что же ты до сих пор не научилась? Годы впустую. Даром прошла школа. Даром проходит высшее образование. Учиться, учиться и учиться.

– Дым пускать?

– А что?! – пожал плечами Лорьян, – Быть можно дельным человеком и думать о красе дыма.

Люда одарила Лорьяна насмешливой усмешкой. Балабол, хохмач. Но Гамлета знает. Возможно, его совет стоит взять на вооружение. Если научиться так пускать дым, это был бы коронный номер. Она изогнула губы чуть иначе и произвела повторный пуск дыма. Сердечек не получалось, а Леша снова замахал рукой.

– Ну и зачем ты стоишь тогда? – капризно скривила губы Люда

Разве непонятно? Он счастия не ищет, и от счастия не бежит, – подсказал Лорьян.

Лорьян окончательно запутал и одновременно заинтриговал Люду. Ее, столичную красавицу, синеглазую даму червей абсолютно не колыхало, от какого там своего провинциального счастья бежит этот никто, и звать никак по имени Леша. Но сегодня, по случаю революционного праздника и хорошего настроения она не возражала, чтобы, просто из любопытства, совершить легкую развлекательную регату по провинциальным водам. Если взять во внимание такие Лешины до сих пор необъясненные телодвижения, как уход с нею из читального зала, поездку в троллейбусе, и выход на ее остановке, можно сделать недвусмысленный вывод. А что она теряет, если слегка поманит его мизинчиком? Не докурив и половины драгоценного Пэл-Мэла, Ганина взяла Лешу за руку и потянула в комнату.

Там уже давно бушевали танцы в полутьме. Ганина придвинулась к Леше плотнее. Ей ли не сшибать парней одним только взглядом, одним только взмахом добротно накрашенных ресниц, одним только глубоким, как морской прибой, вздохом? А уж сократить дистанцию, прижаться – это тяжелая артиллерия. А что до некоторой полноты, то полнота в полумраке только распаляет воображение. И взгляд ее больших глаз прямо ему в глаза в полумраке должен воображение немного подстегнуть. Люда смотрела Леше в глаза и пыталась нащупать проклевывающееся возбуждение. Его холодность она объяснила провинциальной забитостью. Зато в ней проклюнулось нечто новое: танцевать с этим провинциальным пугалом вполне-таки сносно.

Люда не отпускала своего кавалера. И после третьего подряд танца она получила предложение выйти в коридор. Уже теплее. Конечно, затасканный коридор Стромынки, возведенной еще в мрачные времена царизма для военных конюшен, не лучшее место для любезных бесед. Но другого места не дано. И Люда в коридор пошла просто посмотреть, на что его хватит. Коридор был пуст. Кавалер был молчалив и задумчив. Люда ожидала большего. О чем он думает? Ту би ор нот ту би? Чтобы хоть как-нибудь заполнить пустоту, она закурила недокуренный заныканый «Пэл-Мэл» и, вызывающе, пронзительно смотрела Леше в глаза. А тот озирался по сторонам.

Полина Гринблат, взвалившая на себя ответственность за моральный климат праздника, не притупляла взора. Когда у Леши с Людой пошло на третий подряд танцевальный заход, Полина уже была начеку. Когда они удалились в коридор, она выдержала паузу, а затем выглянула. Но не узрела и намека на аморалку. И, печально улыбнувшись, ретировалась в комнату. А Люда ждала, как естествоиспытатель ждет проявления рефлексов у кролика. Но, ей приходилось признать, что периферия на корню душит в человеке всякую инициативу. Тут не подходящее место, решила Люда. Пару минут она колебалась.

– Ты меня проводишь? – спросила она, мягко улыбнувшись и игриво прищурив глаза.

– Провожу, – спокойно согласился Леша.

Словно его попросили сходить в магазин за хлебом. Ни трепета, ни нотки восторга, никакого ряда волшебных изменений лица. Не понял и не оценил. Люда была немного обескуражена. Но это ее одновременно и задело. Теперь раскрутить провинцию стало делом принципа.

Удалиться по-английски не получалось. Да не больно и хотелось. Люда нашла свою дубленку. Это даже в темноте комнаты было не сложно. У ее бывших подружек по школе теперь свои компании и она, снизойдя до Стромынки, оказалась единственной приехавшей на Стромынку москвичкой на сходке иногородних. Все девочки были стромынковскими. А мальчики приехали с Сокола. И поэтому на кровати в углу, куда приехавшие сложили одежду, ее дубленка дымчатым меховым воротником выделялась, как Белоснежка среди гномов. Такую дубленку еще поискать. Сшита из импортной кожи у Канторовича. Он так шьет по коже, что даже Людина мама, хоть и не доверяет евреям, шила свою дубленку у него. А уж ради Люды мама опустилась до того, что просила его постараться. Сшить так чтобы не полнило. И Канторович сшил на заглядение.

Найти Лешино пальто было сложнее. Оно было похоже на половину остальных. В темноте не сразу найдешь. Люда дождалась, пока он отыщет свое рубище, оденется и, наконец, догадается галантно подать даме дубленку. Люда не собиралась афишировать свой уход. Но и таиться было нечего. И за время немного затянувшегося процесса ухода никто не спросил, почему она уезжает, никто не выразил хоть малейшего сожаления. И понятно почему: мальчики закомплексованы. Боятся уговаривать ее остаться. А для девочек – баба с возу. И никто не похвалил, как импозантна она в дубленке. Ну и бог с ними, темными, и с этой Стромынкой.

Все танцевали, а они уходили. «Куда ж мы уходим, когда над землею бушует весна?» И даже ревнитель дисциплины Полина Гринблат не спросила, в чем дело. Хотя сама же повторяла, что пренебрежение общественным ради личного, свинство и оппортунизм. А бегство из праздничной компании – дезертирство, и вообще плохо пахнет. Полина, конечно, ничего не упустила. Все видело в темноте ее всевидящее око: и поиски Лешиного пальто, и одевание, и проход мимо танцующих, и исчезновение за дверью. И объяснение всему этому уже носилось по Полиному серому веществу, как голый Архимед, выскочивший из воды. Отсчитав до десяти, она вышла в коридор. Как она и рассчитала, дезертиры уже скрылись за углом. Полина дошла до угла и чуть высунула голову, словно перископ. Пришлось признать, что подозреваемые, вопреки ее прогнозам, не кинулись друг другу в объятия. И Леша даже за руку Ганину не взял. Однако, Полина, прочитавшая немало классических романов, знала, что, первые шаги к грехопадению внешне могут выглядеть очень пристойно. И если ушедшие тертые ребята, то наблюдение за их поведением будет той же добычей радия.

За поворотом в коридоре стояла компания курящих. И из этой компании – здрастье, я ваша тетя, – вынырнула та самая красотка, которая гипнотизировала Люду в читальном зале. Вынырнула и шагнула навстречу дезертирам, как патруль, преградивший дорогу нарушителям. А красотке следовало бы знать правила хорошего тона: если парень идет с девушкой, не следует подходить и ставить палки в колеса. Будь ты хоть Бриджит Бардо. Матросы в решительные моменты рвут на груди тельняшку. Люда немного распахнула дубленку, словно ей душно, расправила плечи, прогнула спину, втянула живот, подчеркивая в положенном месте выпуклость, а положенном вогнутость. Затем легким движением поправила газовую косынку цвета морской волны, в тон глазам, дабы явить свое оружие: жемчужное ожерелье, подчеркивающее белизну кожи под откровенным, почти дерзким декольте. Девица, на которой не было даже сережек, не глянула ни на ожерелье, ни на дубленку, ни на импортные сапоги, ни на декольте. Она не отрывала глаз от Людиного спутника. Расстояние сокращалось. Люда прошла мимо, а Леша остановился. Рыжая практически перегородила ему проход.

– Гуляете? – несомненно, девица обращалась именно к Леше. Люда услышала в этом слове не вопрос, а предлог для начала разговора.

– Да, – неопределенно ответил Леша, притормозив.

Люда не имела манеры лезть в чужие разговоры. Она отошла на несколько шагов. И остановилась. Уходить из праздничной компании одной – это необычно. А провожаемой девушке терять провожатого по пути – полный нонсенс. А провожатый застрял, словно забыл про свой червовый интерес. А для червовой дамы, унизительно стоять на обозрении посторонних в ожидании, когда ее спутник наговорится со случайно подвернувшейся девицей. Но пришлось остановиться, развернуться и ждать. Слух у Люды был прекрасным.

– А я видела вас в коридоре, – сказала девица.

– Кого нас? – спросил Леша.

– Тебя, – уточнила девица, – И вот эту девушку, – Люду покоробило, что рыжая при этих словах даже не повернула в ее сторону голову.

– Мы тут группой собрались. Наши девочки тут живут, – сказал Леша, словно оправдываясь.

– Я знаю. А почему рано уходите?

– Попросили проводить.

Люде не понравилась безличная форма его ответа. Мало того, показалось, что в Лешиных словах прозвучали нотки сожаления. А рыжая теперь бросила на Люду совсем не любезный взгляд. Люда демонстративно поглядела на часы. Она видела, как Леша, краем глаза державший ее в поле зрения, сделал было полшага в ее сторону, но остановился.

– А я искал тебя в колонне. Но не мог отойти. А потом уже вообще не видел, пока с транспарантом разобрался, – сказал он.

– Ну, сейчас-то ты без транспаранта. Хотя…

Последовавшая усмешка разозлила Люду окончательно. Все можно простить, но не насмешки. Она даже не знала, что лучше, уйти с гордо поднятой головой, или подойти и оторвать Лешу от этой мерзавки. Пока она решала, помощь подоспела с неожиданной стороны. От той самой группы, где сначала стояла Ира, отделился молодой человек.

– Ну, кто тут у нас девушек переманивает? – молодой человек, высокий и узкоплечий, похожий на отточенный карандаш, подошел к Ире и игриво приобнял ее за плечо.

Его слова были обращены не Ире, а Леше. Его улыбка должна была показать, что это, конечно, шутка, но в каждой шутке есть доля шутки. Но самое обидное, что Ира не сбросила с плеча худую тонкую руку узкоплечего.

– Ну ладно, – сказала она, – Еще увидимся.

К ночи нагнало тучи, и пошел ноябрьский коктейль: дождь со снегом. Люда подняла высокий пушистый воротник своей дубленки, придерживая его одной рукой, и стоя у обочины, принялась голосовать.

– Я угощаю, – предупредила она.

Леша в Москве на такси ни разу не ездил, но знал, что сегодня таксисты будут заламывать цену. Ну, раз она не хочет ехать, как все, и угощает, кто против? Ему, положим, в центр без надобности. Он ради Ганиной даже ушел в разгар танцев. И ненужный крюк сделает. И, главное, разговор с Ирой был оборван на самом важном месте. Она сказала, еще увидимся. И, кажется, она тоже была не рада тому, что узкоплечий оборвал их разговор. Ганина, конечно, в этом не виновата. Хотя, и она своим поглядыванием на часы давила на психику. Раз давила, пусть угощает.

В темноте в длинной расклешенной дубленке Ганина смотрелась. Таксисты уважают девушек в таких дубленках. Такие не крохоборятся. И первое же свободное такси остановилось.

Ганина не назвала таксисту адрес, а сказала ехать пока вперед, к центру. Опытный таксист знает, если такая фартовая девушка голосует, значит, одетый победнее, молодой человек рядом с ней, он ей не пара, а временное недоразумение. Хоть, по всему видно, едут из компании, и, наверное, в другую. Все равно, недоразумение. Когда девушка придет в разумение, появится другой, который будет сам командовать, куда вести машину. Таксист, как гадалка, догадывался, что было, что будет. Если девушка, садясь, не называет адрес, значит, у нее есть выбор на праздничный вечер, и она пока не определилась.

Таксист был близок к истине. Но той тайны, что таилась, как кощеева смерть, за железными воротами, за замком с секретом, не знал. Люды были ключи от замка с секретом на железных воротах папиного гаража. Но то, что у нее есть ключи и она знает секреты замка, это было ее большим секретом. Как-то с год назад подруга Таня поделилась с Людой своей тайной. Она умыкнула у отца дубликат ключей от гаража. И вечером в отцовской «Волге» очень приятно провела время со своим тогдашним молодым человеком. Отец ничего не узнал. Его возят на служебной машине. А «Волга» в гараже только для дачи. Конечно, Танин молодой человек был порядочным. Он знал правила и касающиеся того, чтобы не оставлять следов в машине, и касающиеся того, чтобы не оставлять следов, о которых придется жалеть. Он делал вид, что посягает на самое сокровенное, но покорно удовлетворялся тем, что Таня ему позволяла.

Долго слово дубликат не давало Люде покоя. И у Людиного отца «Волга» в гараже. И тоже только для дачи. И гараж находился недалеко от дома. И Люда знала, где дубликаты ключей. А отец машину в гараже не запирает. Она нашла слесаря, сделавшего копию ключей. Только Люда была не так глупа, чтобы делиться с подругой своими техническими достижениями. К сожалению, технические достижения не гарантировали гуманитарных. Их пока не было. Ключ в кармане, а приличного поклонника в кармане не было. Люда уже не в первую компанию ходила с ключом от папиного гаража. На всякий пожарный. Взять с собой ключ от гаража стало обычным, как взять ключ от квартиры, подкраситься и подушиться. Но все как-то ситуация до гаража не дотягивала. Кавалеры казались ей, то слишком ушлыми, то слишком пошлыми. И вот подвернулся Леша, закомплексованный, но не ушлый и не пошлый. Родители в гостях, будут поздно. Отец выпьет. В гараж не попрется. Люда колебалась. Даже забавно посмотреть, на что способно это провинциальное чудо. До квартиры он не дорос. Но и вести его в гараж может выглядеть очень вульгарно.

Вот уже пересекли Кольцо. Люда пришла к выводу, что Леша и до папиной «Волги» не дотянул, и назвала адрес дома. Окна темные. Родители еще не вернулись. Да и понятно, она ведь уехала со Стромынки в пионерское время. Леша был удивлен, когда у двери подъезда она полезла в карман, достала ключ и вставила в замок. Он прежде не видел, чтобы подъезд запирался на замок.

– Это чтобы всякие не шастали, – объяснила Ганина, – И подъезд чистый.

– А как же, если к вам гости приходят? Как им в подъезд зайти?

– А у нас звонки вниз выведены.

– Что же, если позвонят, нужно спускаться вниз, открывать?

– Ничего не нужно.

Она произнесла это так обыденно, как будто в этом нет ничего удивительного. Они поднялись на третий этаж. Ганина остановилась, оперлась спиной о стену и слегка потянула Лешу на себя, скорее показала ему, что сейчас следует делать. Или его еще и этому учить? Что-то он очень напряжен. Решает ту би, ор нот ту би? Она решила его успокоить.

– Тут мы в полной безопасности. Как на необитаемом острове. На этой площадке в одной квартире вообще не живут, они за границей работают, а в другой старики. Вечером никогда не выходят. Мы живем на четвертом, над ними. Так что, на второй ходят пешком, на третий ходить некому, а на четвертый – на лифте. А если кто-нибудь будет пешком подниматься, слышно.

Леша никак не мог сосредоточиться на Ганиной. Сначала из его головы не выходила Ира, с которой, к великому сожалению, так ничего не завязалось. Потом его мысли занял замок на двери подъезда. Потом он сосредоточился на лестничной площадке. Очень ярко освещенная, с розоватым кафелем по стенам, чистым полом. Не площадка, а операционная. Потом дверь квартиры, где хозяева уехали работать за границу. Он стоял спиной к этой двери. Но при беглом взгляде ему показалось, что дверь выглядит не так, как простые двери. А как? Повернуться и рассмотреть внимательнее он уже не мог. Он был во власти Ганиной. Но главное, что потрясло его, как, походя, между прочим, упомянула Ганина о соседях, работающих за границей. Никто из тех, кого он знал, кого знали его родители, его родственники, не то, что не работал, никогда не бывал за границей, и не знавал тех, кто бывал за границей.

Поняв, что он витает где-то далеко, Ганина стала возвращать его к реальности. Самый действенный метод – искусственное дыхание изо рта в рот. Она властно притянула витающего в облаках к себе, к объекту, так сказать, к телу, и полонила теплыми ухоженными, но настойчивыми, руками. Притянула нежно, но напористо, одурманив ароматом заморских духов. Разве ее большие синие глаза, густая тушь на ресницах, аккуратно выщипанные брови, гладкая светлая челка, душистая алая помада на сочных, как черешня, губах и нежный дымчатый мех на воротнике дубленки – разве этого всего мало, чтобы пленник выполнял ее желания?

Слух пленника был напряжен. Вдруг кому-нибудь вздумается подниматься пешком. Но, за время пока он чувствовал нежность ее губ и ментоловый холодок жвачки, он слышал только стрекот лампы дневного света, и хоть пару раз хлопала дверь подъезда, но затем гудел лифт и поднимался куда-то выше.

Самая большая доля информации к человеку приходит посредством зрения. Второе место занимает слух. И только на третьем месте осязание. Лешин обзор был ограничен стенкой и воротником. Да и слушать в подъезде нечего. Оставалось довериться осязанию. После того как Ганина распахнула свою дубленку, его руки неторопливо поднялись от ее поясницы к тому месту, где смыкаются лопатки. Там они лениво затихли на тонкой вязаной импортной кофточке, не проявляя никакой охоты к перемене мест.

Ганина, видно, ожидала более раскованного поведения. Вместо заранее заготовленной фразы «ух какой ты быстрый», она назвала его, нецелованным мальчиком. Леша подхватился доказывать, как она заблуждается, но, наверное, перебрал в рвении и торопливости, и Люда, слегка оттолкнув его, сказала:

– Осторожнее, ожерелье мне не порви. Оно дорогое.

Дорогое ожерелье осталось целым. Люда, убедилась, что напрасно она в самый разгар веселья уехала со Стромынки. Оставаться на площадке – воду в ступе толочь. Оставались два варианта. Первый – все-таки повести его в гараж. Слишком вульгарно. Так он может о ней черти что подумать. Второй – пригласить в квартиру. Посмотрим, как он на ключи отреагирует, подумала Люда. Если собаке показать кусочек сахару, у нее потечет слюна. А потекут ли у него слюнки, если при нем начать открывать дверь? Если кто-либо, перед дверью, достает ключи, а не звонит, следовательно, в квартире пусто. А если после поцелуев с молодым человеком на лестничной площадке, девушка не прощается, а достает ключи? Что это должно сказать молодому человеку? Люда чуть отстранилась, порылась в сумочке достала зеркальце, поглядевшись, вытерла платочком губы, и достала ключи. Не все же ему объяснять, как в школе. Но, как видно, Леша на своей периферии застрял на октябрятском уровне. Если бы Люда заметила, что он при виде ключей хоть как-то возбудился, завелся, что ли, она бы … Она могла допустить, что на самый короткий момент потеряет голову, или сделает вид, что потеряла самоконтроль. Но соло нежного мурлыкания замка его не тронуло. Он не встрепенулся, не услышал в этих звуках обещания радостей рая. Дверь открылась, как бы говоря: финита ля комедиа.

Люда бросила долгий прощальный взгляд на своего провожатого и, поняв, что ничего дальше не произойдет, закрыла дверь. Щелчок английского замка, короткий, как выстрел не убил ее, но зацепил. Она минуту-другую стояла у двери, прислушиваясь. Пошел на выход? Шагов не слышно. Она плавно отжала язычок замка и открыла дверь. Площадка была пуста. Казалось бы, после того, как замок щелкнул, разъединив молодых людей по разные стороны двери, а тем более, повторно щелкнул, после того, как Люда убедилась, что провожатый ушел и говорить не о чем. Однако! Жизнь продолжается. И она полна неожиданностей.

На столе в гостиной лежала мамина записка: «Мы останемся на даче у Мартыновых. Приедем завтра. Не скучай». О, черт! Теперь заламывай руки: а счастье было так близко, так возможно. Если бы родители хотя бы предупредили, что едут на дачу к Мартыновым. Все было бы иначе. Люда бы знала, что если они и вернутся, то поздно. Тогда бы Люда вела бы себя не столь прохладно. А они не только поехали на дачу, а еще и с ночевкой. Кто они после этого? Если бы мама, хотя бы положила записку в коридоре перед зеркалом, Люда успела бы ее вовремя прочитать, пока Леша не успел уйти. Все бы было прекрасно.

А она все делала не так. Она боялась, если родители вернутся, такой и застегнуться по-человечески не успеет. А мама, едва взглянув на его башмаки в прихожей, поняла бы, что у дочки в гостях совсем не то, что надо. Люда тоже была привередлива в одежде, но более демократична, чем мама. А если бы мама увидела, из каких ботинок гость перекочевал в чистые теплые тапочки, ее бы удар хватил. И Люде бы потом не поздоровилось. Мама часто повторяла, что квартира начинается с вешалки. А значит и с тапочек. Мама говорила, что пусть она консервативна в вещах, что пусть в Америке тапочек не знают, но она привыкла к тапочкам. К хорошим тапочкам. Тапочки дают отдохнуть и ногам и паркету. Надо же, в конце концов, уважать труд домработницы. Лешины башмаки не стоили самых плохоньких тапочек в их доме. И пальто годилось только что для пугала на их даче, но не для вешалки в их коридоре. Но, если бы Люда знала, что родителей не будет, вешалка, и даже их шикарный диван, Люду бы не выдали.

И еще пишут, не скучай?! Хорошо сказать, не скучай. Как тут не заскучаешь среди маминых тапочек? Завоешь. Если бы на Люду не давили мамины установки, или хотя бы мама положила записку, на тумбочку в прихожей, а не на стол, вечер мог пойти иначе. Люда первым делом обиделась на маму, потом на Лешу. Мог быть и напористей. Но и редкое для нее чувство осознания собственного промаха и сожаления тоже имело место. А когда ты чувствуешь, что виноваты не все кругом, но и ты немного, какой уже тут праздник?

Все-таки нужно было его пригласить. Приступ одиночества заставил ее еще раз изучать себя в зеркале. Тщательно, как астроном изучает звездное небо. Сначала – в большом зеркале в прихожей. Она смотрела в зеркало, морща нос от запаха какого-то пахучего средства, которым всякий раз домработница протирала мебель, а перед праздником, постаралась на всю катушку.

На пятерку с плюсом, поставила Люда себе оценку. Но эта оценка не была окончательной. Она прошла в ванную и стояла пред зеркалом, закрывая то один глаз, то другой, прищуриваясь, то надувая, то втягивая щеки. Наконец, сняла кофточку. У Ганиных полнота была семейной напастью. Но зеркало в ванной находилось на уровне головы и груди. Чтобы увидеть ниже, нужно было потянуться. А Люду и не тянуло увидеть ниже. Грудь на пятерку, даже на шестерку. Прекрасная белоснежная грудь с красивыми сосками персикового отлива. Пикантная родинка как пограничный пункт. Как раз по ней обозначала Люда границы дозволенного при первом близком контакте. И лицо – картинка. В самом соку бабенка! Как говорит мама, хоть сейчас на бал невест.

Но бал невест в этот раз для нее не заладился. Лешу она, конечно, могла бы и впустить. На ее мягком диване целоваться куда приятнее, чем в подъезде. Она могла бы даже напоить его чаем. Но он какой-то потусторонний. Одно слово – провинциал.

А что, если позвать его на день рождения? День рождения у нее скоро, в начале декабря. В прошлом декабре, на первом курсе, почти год назад, она никого из группы к себе не звала. Только школьных подруг. Для этого были причины. Когда Люда провалила вступительные экзамены во второй раз, папа сделал выводы: достаточно отдохнула после школы. Диплом и в Африке нужен. И на третий раз папа подключился. Люда поступила, но оказалась старше всех в группе. Разница в два года несущественна на лекциях и в лабораториях. Но даже для невинного флирта это серьезно. А для серьезных отношений – пропасть. Неприятно чувствовать себя старухой. Люда вспомнила девицу в коридоре общаги. Привлекательна, нельзя отрицать. Но главное – пышет юностью. И тут ничего не исправишь. Никакой тушью не замажешь.

С этими грустными мыслями Люда включила телевизор. «Ленин в Октябре» Что они там обалдели? В то время как в праздник душа требует чего-нибудь веселого. Издевательство! Люда имела свой ответ на издевательство. Нагрела чаю. Подошла к огромному, как шкаф, импортному холодильнику, в отражении на белом лаке которого она выглядела стройнее. Извлекла «Наполеон», купленный к празднику мамой, не в магазине, а у женщины, которая печет прекрасные торты. Люда отрезала большой шмат. Да грянет пир у голубого экрана! Она принципиально не станет убирать за собой. Хотя бы чем-то она должна ублажить себя? Как-то нарушить заведенный ход вещей. Положили записку в комнате – так получите два съеденных куска и немытую посуду. И Люда отрезала второй кусок. Она думала о Наполеоне, не торте, а о настоящем. Могла бы она очаровать французского императора? А почему бы и нет? Ну ладно, наполеон из другого столетия. А могла бы она очаровать кого-нибудь из той прослойки, куда немного вхож ее папа. Конечно, не стариканов, о которых он иногда говорит маме, а их детей. Даже скорее внуков. Нет, у них там своя компания. Одно дело, что папа иногда бывает на совещаниях вверху, и совсем другое дело, чтобы они с ним дружбу водили. Она пыталась представить, как выглядят молодые люди из этих семей. Конечно, они прекрасно воспитаны, красивы и элегантны. И Люда забыла о том неэлегантном гражданине, который довел ее до двери. Какими дорогами он добирается до дома, ее не волновало.

Проснулась она поздно, когда приехали родители, и некоторое время, лежа в постели в своей спальне, обдумывала вчерашнее. Родители не входили. Не трогали ребенка. Мама увидела крошки на диване, увидела изрядно похудевший торт, разобрала, внимательно осмотрела сброшенную в ванной дочкину одежду, и даже понюхала в некоторых местах, и поняла, что праздничный вечер у дочки не удался. А ведь отговаривала она ее ехать в общежитие. Что общего может быть у Люды с общежитием.

Когда за Людой закрылась дверь, Леша не стал прислушиваться, что там в квартире. Ему не было необходимости вычеркивать Люду из памяти. Она, если и была прочерчена, то едва видимыми штриховыми контурными линиями. Он спустился и вышел под холодный дождь. Что теперь? Ехать обратно на Стромынку никакого смысла. Нужно бы конкретно поговорить с Ирой. Без свидетелей. А то все не получается, то транспарант, то Ганина, то узкоплечий. Но сегодня для этого поздно. Значит, домой.

Ему не повезло. Проходя в темноте мимо разрытой траншеи, он поскользнулся и упал. Мало того, что выпачкался порядочно, так еще и еще поранил руку. В комнате еще никого не было. Он, как мог с раненой рукой, выстирал и повесил сушиться брюки. И лег спать. Он думал о завтрашнем дне. Если завтра приехать на Стромынку, можно увидеть Иру.

Человек строит планы. Краткосрочные и долгосрочные. И на день, и на неделю, и на месяц, на год, и даже на жизнь. И все это планы будних дней: буду учиться, закончу учебу – буду трудиться. И нет в его планах, по крайней мере, в планах советского человека, такого: буду ничего не делать и плевать в потолок. Праздник не продолжается все его жизнь. Поэтому он знает, те праздники, что обозначены в календаре он проведет, как давно заведено, как встречали их его родители, его старшие братья и сестры. В отличие от западного, наш советский человек знает, что два праздничных утра в году он отдаст прогрессивному человечеству, демонстрации трудящихся. И это прогрессивной общественностью ему зачтется. А после демонстрации праздник перекатывается в личную колею. Какие тут планы? Планы яркие. Но праздник оказывается коварнее будней. Он непредсказуем, часто поворачивается совсем не тем боком, не так, как планируется, и выходит боком.

Пьянице проще. Он знает, что в праздник напьется, и распустятся перед его очами яркие цветы, а по углам запрыгают зеленые человечки. Он выпьет и увидит то, что ждал увидеть: цветы и человечков. А если ты не пьяница, ждешь большего, чем человечков. Тогда сложнее. Праздник зависит от многих слагаемых: что за компания, о чем в компании говорят, кто тебе улыбнется, и с кем ты потанцевал. Увы, эта мозаика нечасто слагается в прекрасную картину. Хочется необычного, волшебного, а получается заурядное.

Наступил второй день праздников. Люду разбудил приезд родителей. Она не торопилась встать, давая им время, чтобы привести себя в порядок с дороги. А родители не тревожили ее. Если у дочки не задался первый день праздника, не нужно портить второй.

Приводя себя в порядок в ванной, и вглядываясь в зеркало, Люда подумала, что еще полпраздника впереди, что все поправимо. И даже к лучшему. Леша рядом с ней все-таки не будет смотреться. А вчерашнее приключение ровно ничего не значит. Все вчерашнее в мусор, как крошки от вчерашнего торта. Вчерашнее – это каприз, прихоть, как торт. Каприз, который ни к чему не обязывает. Более того, как торт вреден для здоровья, так и вечер с провинциалом. И дуля этому Леше с маком, а не приглашение на день рождения.

Время шло, за окном было сыро, телефон молчал. Никто о ней не вспоминал. Она сама позвонила своей школьной подруге. Девочка серенькая, но повезло, сразу после школы поступила в МГУ и обскакала Люду, училась теперь на четвертом курсе. Подруга сообщила, что предки вечером отвалят, а к ней подвалят ребята из ее группы. То есть, с четвертого курса МГУ! Звучало заманчиво, и Люда, можно сказать, напросилась.

Леша проснулся первым. Его планы на день были туманны. Во-первых, Рогов так и не приехал. Девочки обещали на ночь пристроить на Стромынке. Наверное, пристроили. Отсутствие Рогова мешало Леше определиться, что делать в этот день. Он ушел с Ганиной рано и не знал, на чем остановились. Может быть на Стромынке сегодня продолжение банкета? Стоит ли теперь ехать? Брюки еще не высохли, штанину, нужно еще подшить, рука болит, вспухла, хлябь за окном, да и Иру вряд ли найдешь. И все это отбивало желание ехать. О Ганиной он и не вспоминал.

А вот Рогов, появившийся только вечером, первым делом спросил о Ганиной. Лешин ответ, что он только проводил Ганину и вернулся домой, Рогова разочаровал. Вчерашний побег Леши и Ганиной активно обсуждался.

– Кстати, Ира, ну помнишь, рыженькая, сегодня встретила меня в коридоре и спрашивала про тебя.

Перед праздниками в трудовых коллективах принято подводить итоги, отчитываться об успехах. А итоги праздников подводятся сразу после того, как их отметили. И, нужно сказать, редко можно отчитаться об успехах. И потом, твои праздничные успехи мало кого интересуют кроме тебя самого. Ну, разве что еще комсорга. Комсорг обязан реагировать. Комсорг обязан знать, чем дышит и коллектив, и каждый отдельный комсомолец. Знание – сила Прошедший праздник был отмечен подчеркнуто наплевательским отношением к коллективу, вызывающе дерзким уходом с мероприятия и не появлением на догуливаниии. Тут, комсоргу и следует впрягаться. Но сколько Полина ни впрягалась, ни напрягалась, не наскребла ничего интересного. Ганина, утвердившаяся во мнении, что Леша – глухомань провинциальная, в последующие дни не подарила ему ни одного теплого взгляда. Леша, убедившийся, что уехав с Ганиной, он сделал ошибку, тоже не источал радости. И Полина, напрасно ожидавшая бури и натиска, увидела штиль и убедилась, что работа в комсомольской массе требует терпения, выдержки, хладнокровия и глубокого знания человеческой природы. Каждый утвердился в своих убеждениях.

Время от времени Леша встречал Иру в коридоре института. И она так же, как раньше, приветливо улыбалась. Ни меньше, но и не больше. Он вспоминал о незаконченном разговоре в коридоре Стромынки, и уже готов был подойти, чтобы довести разговор до конца. Но вспоминал об узкоплечем, и о том, как узкоплечий тогда обнял Иру, и как она не сняла с плеча его руку. И словно колючая проволока вырастала между ним и Ирой. Узкоплечего он тоже видел в институте. но ни разу вместе с Ирой. Узкоплечий Лешу словно не замечал. И тогда Леша думал, может быть, узкоплечий, не препятствие? Ведь Ира спрашивала о нем у Рогова уже после объятий узкоплечего. А почему она, вообще, подошла к нему в коридоре, когда он уходил с Ганиной? И вдруг ему приходило в голову, что Ира, возможно, так же, как он про узкоплечего, подумала про Ганину. Вопрос запутывался, требовал решения. Но Леша с этим тянул. Как с зубом, который периодически ноет, но не так сильно и не так часто, чтобы им заняться всерьез. И вот спустя целых два года злые или добрые, но потусторонние, силы в лице горбатой Любы с овощной базы подводили его к двери зеленоглазой Иры. Целых два года! Нужно быть реалистом. Это много. За это время и зуб либо заставит пойти к врачу, либо сгниет.

– Кажется тут, – Роберт указал на дверь, – Ну, как будем действовать? Заходим? – Леша пожал плечами и предложил компромиссный вариант:

– А ты не знаешь, где живут какие-нибудь мальчики?

– С мальчиками проблема. С нашего института тут никто не живет. Я не слышал. С других институтов – пожалуйста. Но, они нас вообще не знают. Ничего. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство… Ну, что заходим?

– Ты сюда рвался, ты и заходи.

Преодолеть небольшой участок пространства оказывалось непросто. Лорьян посерьезнел, посмотрел на дверь, как на проем в самолете для прыжков с парашютом. Осторожным движением он потянул дверь. Та неожиданно легко подалась. Не запираются. На новый вопросительный взгляд Лорьяна Леша ответил бодающим движением головой. Перемахнуть через забор с пиками проще, чем войти в девичий заповедник.

– Ну, хорошо, ты стой тут на стреме, – шепнул Лорьян.

Он приоткрыл дверь еще немного, достаточно, чтобы просочиться. В коридоре хоть и было темновато, но не такой мрак, как в комнате. Теперь, когда в комнату проникла полоса света, Леша успел бросить робкий взгляд. Даже близко ничего похожего на « она лежала на спине, нагие раздвоивши груди». Какие-то темные контуры. Лорьян вошел.

Капля упала на нос Барашкину. Этого еще не хватало. Дождь ставил его в незавидное положение. Укрыться негде. А если уйти от дождя, как друзья найдут его? А переться домой с арбузом – это уж слишком. До дома далеко. А бросить арбуз после всего жалко.

Он стал ближе к стволу дерева, надеясь, что оставшиеся на ветках редкие листья защитят его от дождя. Вскоре он увидел трех молодых парней. Они шли вдоль решетки. Кому не спится в ночь глухую? Барашкин подумал, что не может представлять собой объект грабежа. Денег у него не густо. Одежда простенькая, для базы. Даже нож, которым они резали арбуз, остался у Лорьяна. Ценность представлял только арбуз. Но арбуз – общественное достояние. И тут Саша позорно ощутил, что он согласится на безоговорочную капитуляцию, и что, как это ни низко, для собственного спасения он пожертвует общественным достоянием. Душа ушла в плоскостопные пятки.

Лорьян вернулся в коридор достаточно быстро. За ним следовала Надя. Одна из тех самых девушек, которым, Леша два года назад в читальном зале объяснял начерталку. По ее поджатым губам Леша понял, что девушка гостям не рада. Лорьян, надеявшийся на более теплый прием, вынужден был объяснять извиняющимся тоном: они не нарочно, так получилось, им бы приютиться где-нибудь. А у них с собой арбуз, но, он по ту сторону забора. Про Барашкина Лорьян умолчал. Барашкин только отягчал ситуацию и был менее ценен, чем арбуз. С распущенными волосами, без очков, в халате Надя, показалась Леше симпатичнее, чем средь бела дня в институте. Она как-то недоверчиво щурилась. Может быть, не узнала Лорьяна. Но Лешу, того, кто вдалбливал в них начерталку, должна была узнать. Возможно, ей мешало отсутствие очков и притушенный свет в коридоре. Она зыркнула на него, как на врага народа. Вот какова человеческая благодарность. А им всего-то нужен совет, где приклонить голову до утра. Глядя на Надю, зябко поводившую плечами, и зевая, прижимавшую ворот халатика, Леша подумал, что шансов найти приют намного меньше, чем расписывал Лорьян.

– Ничего себе, поспать им, – сурово сказала Надя, – Где я вам найду?

– Я не первый раз тут ночую. Всегда находил место. Знаю, что можно найти, – сказал Лорьян.

– Знаете? Так чего вы от нас хотите? Вы, интересно, чем думали, когда шли сюда?

– Мы думали, что тут не перевелись милосердные люди, – сказал Лорьян, – В этой комнате наши девочки до вас жили, так они…

– Перевелись! – перебила его Надя, – Милосердные люди перевелись в другое общежитие. Мы, к счастью, не ваши девочки. К сожалению, не знаю, чем вам помочь.

Леша не встревал в разговор. Но ему показалось, если бы сюда вышла Ира, она бы, как добрая фея, решила все проблемы.

– Что же нам тут в коридоре загнуться? – с трагическим надрывом спросил Роберт.

– А тут не гостиница.

– А если в читальный зал? – предложил Леша.

– Там иногда до утра занимаются, – сказала Надя, потом пожала плечами и добавила, – Ну, давайте посмотрим.

Она повела их по пустому коридору. И тут из-за угла появился Барашкин. С арбузом. Он сиял. Он узнал великую тайну Стромынки, коей не знали ни Лорьян, ни Леша. А может быть и Надя, потому что Наде такая тайна без надобности. Такие, как Надя, ходят через проходную.

Те трое парней, что сначала так напугали павшего духом Барашкина, отодвинули блок в высоком, с метр, фундаменте под решеткой, нырнули в проем и поставили блок на место. И так у них ловко получилось, что Барашкин восторжествовал. Он выждал, когда они ушли, и попробовал повторить трюк. И удалось! Бетонный стеновой блок на проверку оказался муляжом, деревянным ящиком, покрытым штукатуркой так, что в фундаменте под оградой он выглядел близнецом каменных. Все гениальное просто! Он не знал, где искать Лорьяна. Помнил только, что тот упоминал третий этаж. Он бродил по длинному коридору с арбузом и снова готов был отчаяться. Но снова удача. Он вышел прямо на ушедших в разведку друзей. А они еще и в сопровождении девушки. Вот они первые возбуждающие мгновенья ночного загула!

Ободренный таким успехом, сменив уныние на радостное возбуждение, Барашкин готов был к подвигам. Но зевающая пигалица в халате остудила его, заявив, что нечего тут орать посреди ночи. Барашкин повиновался. Пигалица привела их к двери, открыла ее и щелкнула выключателем. Застигнутые врасплох тараканы ринулись к плинтусам. Три овощебазовских богатыря осматривались в помещении.

– Приветствую тебя, пустынный уголок, – произнес Лорьян, оглядывая стены с портретами Маркса и Брежнева, – Вот это и будет нашей сегодняшней усыпальницей.

Размерами комната на титул зала не тянула. Но то, что им было нужно, присутствовало. Рабочих столов было достаточно, чтобы из них составить три ложа в полный рост. Помещение служило одновременно и красным уголком. На этажерке в углу лежали подшивки газет, которые могли им заменить матрасы.

– Спокойной ночи, – сказала Надя.

– А арбуз? Чего мы арбуз перли? – залепетал Барашкин, – Просто так? Самое время его приговорить.

– Вот и приговаривайте, – ответила Надя, – Кто ест арбуз среди ночи? Это противоестественно.

– Очень даже естественно! Что с ним церемониться? Зови девчонок, – Барашкин сделал последнее отчаянное предложение.

– Ну, если вам естественно, – Надя не скрывала раздражения, – Я иду спать и никого звать не собираюсь. Туалет в конце коридора.

– Ну, ты хоть тарелку принеси, а то арбуз течет.

– Обойдешься, – отрезала Надя, – Вон, пристрой его в кадке.

Надя ушла. Они пристроили арбуз в кадку с большим комнатным растением. Темно-зеленые арбузные полоски попадали точно в цвет с широкими лоснящимися листьями. Барашкин заканючил. Он не привык ложиться на пустой желудок. Дома перед сном он обычно хоть что-нибудь да перекусит. Иначе не заснуть.

– Нужно было попросить у нее хоть пиченюшку, – предложил он, – Может, сходить? Да я не знаю, в какой они комнате.

– Ешь свою луковицу, которую ты для мамы приханырил, – посоветовал Лорьян.

– Какой дурак на ночь ест луковицу? – изумился Барашкин.

– Ты будешь первым.

Этот совет стал последней каплей разочарования Барашкина. Его мечты о стромынковском разгуле вспыхнувшие, было, с новой силой после того, как он нашел лаз. остывали. И арбуз не помог.

– Возьми яблоко, – понимая, что Барашкин не успокоится, Леша дал ему свою заначку.

Пока Барашкин жевал яблоко, усилиями Леши и Лорьяна столы превратились в кровати. На них уложили стопки подшивок. Леше достались подшивки «Правды», Лорьян выбрал «Комсомолку», объясняя, что с ней ему мягче и теплее. Барашкину остались «Известия». Газеты большого формата стелить удобнее.

Ожидая Лорьяна в коридоре перед дверью девочек, Леша почему-то не сомневался, что из комнаты выйдет Ира. А вышла Надя. Ну что же, вышло не то, на что загадывал. Конечно, было бы неплохо увидеть Иру именно сейчас. Все те мгновенные встречи в коридорах института не в сумме не стоят одной такой. Сейчас самый раз. Самое время. Они таким необычным образом оказались, здесь. А ночь – самое подходящее время для волшебных встреч. Утром волшебство ночи развеется. Будет кругом полно любопытных глаз. И Ире будет не до него, когда все торопятся на занятия. И в голове у нее будет институт.

Но все пошло не так. Конечно, сейчас он не отправится поднимать с кровати Иру. Это вы мне все время улыбались и махали рукой на демонстрации? Вы обо мне спрашивали у Рогова? Так вот он я. Конечно, не пойдет, если он даже не решился спросить о ней у Нади. А ведь стоял в двух шагах от заветной двери. И возможно, Ира проснулась. Просто вышла к ним Надя. А если бы спросил? Положим, Надя не отшила бы его, не подняла бы на смех. Положим, разбудила бы Иру? Положим, Ира бы даже вышла бы к нему. Нет, едва он позволял себе вообразить, как она стоит рядом посреди ночного коридора и пронзает его своими удивительными глазами, дальше мозги работать отказывались. И остановившись на этой виртуальной картине, Леша, утомленный ночными работами на базе и пешим переходом, стал засыпать. Убаюкивали шелестящие по окнам капли дождя. Из тех самых газет, на которых он сейчас лежал, Леша знал, что неграм в Америке приходится довольствоваться скамейками под открытым небом. По сравнению с неграми, ему грех жаловаться. Как минимум, сухо. Стал посапывать Лорьян. Леша слышал, как Барашкин ворочается, кряхтит и ноет, что ему жестко. Арбуз – священный залог их пребывания здесь, не ведающий о собственной важности, источал усыпляющие ароматы.

Утро разбудило их шумом в коридоре. Народ проснулся. Зашла Надя, уже собранная для института. Барашкин подхватился, засуетился. Где тут телефон? Ему нужно позвонить домой, чтобы мама не волновалась. Но куда девать арбуз? Времени на то, чтобы его съесть за завтраком не было.

– А если мы оставим арбуз до вечера у вас в комнате? – предложил Лорьян.

– Оставляйте, мне то что, – пожала плечами Надя, – Только имейте в виду, у нас и так тесно.

– А вечером мы его съедим.

– Ешьте, мне то что.

– А ты есть не собираешься? – удивился Лорьян, – Он треснутый, долго не простоит. Мы его приперли, рассчитывая на вас. В качестве гостинца.

– Гостинца? – усмехнулась Надя, – За гостинец спасибо. Но учтите, дорогие гости, что тут не гостиница. У нас Лариса болеет.

– Вот больной-то как раз арбуз полезен, – ухватился Лорьян, – Он мочегонный, он все бактерии убивает.

– Впервые слышу насчет бактерий. Может, ей арбуз и полезен, а ваша компания ей вредна. А арбуз, конечно, можете до вечера поставить. Даже до завтра. Его никто не тронет.

Гордо и торжественно, как знамя на параде, Лорьян нес арбуз по коридору. Молодой арбузоносец искал в глазах проходящих интерес и удивление. И нужно сказать, находил и интерес и удивление. И, конечно, хотелось думать, что интерес и удивление вызывает не столько арбуз, сколько джигит, несущий арбуз. Джигит и арбуз смотрелись как цельная картина. Жаль, что никто не знал, что джигит не купил этого красавца, а лихо перебросил через забор? Украл? На то он и джигит. Государство не обеднеет, а джигиту почет и слава. А если бы люди узнали, что джигит перебросил не один, а два …это вообще была бы песня.

– Подожди, я посмотрю, можно ли тебе входить, – остановила их Надя перед дверью.

Она зашла и затем позвала Лорьяна. Леша, сопровождавший Лорьяна, остался в коридоре у полуоткрытой двери. Все же он разглядел в комнате двух девочек. Одна лежала в кровати, укрытая одеялом. А другая, Ира Карасик, прихорашивалась перед зеркалом, вставленным в дверцу шкафа. Ира поглядела сначала на Лорьяна с арбузом, а потом дальше за приотворенную дверь, то есть, на Лешу. Леша смотрел именно на нее. И опять в нем пробудилось сожаление, что вчера он не решился, не набрался смелости. Не заикнулся насчет Иры.

– Вот сюда ставь, – Надя указала на свободное место у боковой стенки шкафа.

– А это откуда? – спросила Ира.

– Это они ночью притарабанили. Ты чего не слышала? Вошкались тут. Меня с постели подняли,– сказала Надя. Она стояла у открытой двери и выметающими движениями руки показывала, что гостям пора валить.

– Да, я ночью слышала, копошатся, – понимающе качнула головой Ира, – Жаль, что тебя не спросила, не поняла, какие к нам гости.

Эти слова заставили Лешу откровенно затосковать. Оказывается, все было на расстоянии вытянутой руки. Она, оказывается, слышала. Мало того, открытым текстом говорит, жалко, что не подняли. Хотя, нужно признать, что эти слова к Леше конкретно не относились. Но, как говорит Полина, мечтать не вредно.

– Арбуз остается до вечера, как заложник, – провозгласил Роберт.

– Идите, идите, – заторопила их Надя.

Общагу Леша и Роберт покинули как белые люди, через проходную. Более того, понимая, что Ира Карасик уже на выходе, Леша не торопился и рассчитал верно: Надя с Ирой их нагнали. И к остановке они уже шли не то, чтобы вместе, но рядом. Собственно, что тут идти? Рукой подать.

Леше, с еще затекшей после жесткой ночевки на газетах спиной, дыхнуло в лицо сырое, холодное, неприятное утро. Все кругом было мокрым. А все, что поближе к мостовой – грязно-мокрым. И как назло, именно у остановки на мостовой расплылась огромная лужа. Ожидающие не рисковали подходить близко, опасаясь, что их может окатить брызгами от колес. Работа остановки в качестве элемента транспорта, напоминала пульсацию сердца, перекачивающего пассажирскую массу. Пассажирская масса, представлявшая собой в основном студенчество, накапливалась на остановке, потом, вталкивалась в подошедший автобус и перемещалась по транспортным артериям. Студенческая пассажирская масса эластина и гибка. Автобус способен вместить гораздо больше студентов, чем аспирантов, тем более, доцентов, а тем более, профессоров. Тем более, что не каждый профессор ездил общественным транспортом. У некоторых есть личный транспорт.

Судя по всему, автобус недавно ушел. Значит, придется ждать. Сколько? Во время дождя вопрос не праздный. Тем более что и на площадке остановки сплошные лужи, и почти все сухие возвышенности в округе заняты. Лешины туфли мокли в момент. Ира и Надя, нашли сухой асфальтовый бугорок, каждая под своим зонтом. Леша остановился недалеко. Леша, конечно без зонта, – зонта у него вообще не было, – искал место без луж. Его предательские старые туфли дали течь еще до того, как он подошел к остановке. Он выбирал не залитое место. Но не хотел упускать из виду Иру. И краем глаз увидел, а может ему показалось, что Ира махнула ему рукой, приглашая под свой зонтик. На его удивленный взор она ответила улыбкой и снова махнула, приглашая. Она чуть выдвинула зонт, чтобы накрыть и его. И он подвинулся ближе под зонт. Человек с мокрыми ногами неулыбчив. Но от взгляда девушки, тем более от такого взгляда, от ее теплой улыбки, в груди его теплело.

Но вот по ожидающей массе пошла волна – верный признак, что грядут перемены. Подходил автобус. Зонты складывались, студенты готовились к штурму. Портфели сжимались в ладонях. Тубусы выставлялись в позицию «на караул». Шла подготовка к схватке за жизненное пространство. Автобус был уже и без них полон, но вместил почти всех ожидавших.

Леша не сопротивлялся сдавливающему напору. Он не искал, куда в толчее отнесло Роберта. Роберт потерял значение. Но он двигался так, чтобы оставаться рядом с Ирой. Автобус тронулся. Его прижало к Ире. Или ее к Леше? Ира, не в силах в такой давке поднять свободную руку, чтобы схватиться за верхний поручень, ухватилась за него. Он стоял спиной к движению автобуса. Если автобус тормозил, его заваливало на спину. И ухватиться не за что. Вот тут его надежно поддерживал коллектив.

Теперь их лица находились друг от друга на расстоянии не больше половины логарифмической линейки. Так близко, что когда автобус вдруг дернуло, капли с его мокрого вихра упали ей на нос, и это ее рассмешило. А Леша перестал замечать что-либо вокруг, кроме ее улыбки. Да и что замечать? Ничего замечательного. Окна автобуса снаружи грязные от дорожной слякоти изнутри запотели. За запотевшими окнами, проплывала еле распознаваемая промокшая Москва. И одновременно, словно по другую сторону стекла растворялись те два года, которые он так бестолково растратил. Все за эти годы случалось. Но случалось вразброс, по отдельности. И на Стромынку он ездил, и Иру видел, и ездил от Стромынки автобусом, и дожди в Москве были, но чтобы так все совпало, такого везения не было.

– От тебя арбузом пахнет, – сказала Ира

– Ничего удивительного. Арбуз треснутый. Я, пока его с базы тащил, весь в соке измазался.

– У нас там дома арбузы выращивают. Но первый раз встречаю товарища, так пропахшего арбузом. А что это вы вдруг решили с арбузом явиться?

– Это длинная история.

– И жуткая?

– Ужасно жуткая.

– Ладно, расскажешь вечером. Вы же приедете за арбузом?

– Если только там, на Стромынке его и съесть, с вами за компанию. А ты не боишься жутких историй на ночь?

– Я смелая.

– А арбуз на ночь есть не боишься?

– Я же тебе сказала, я смелая. Я даже страшных сказок на ночь не боюсь.

– А Надя против арбуза.

– Надя всегда против. У нее характер такой. А потом она отходит и очень даже за. Все будет хорошо.

Поскольку сквозь окна толком ничего не было видно, чтобы не проморгать «Сокольники», нужно было отсчитывать остановки. Леша остановок не знал, и, доверившись Ире, ждал ее отмашки. Когда на одной остановке народ повалил из автобуса, Леша готов был выходить. Но Ира не торопилась на выход.

– Выходим? – спросил Леша.

– Можно доехать автобусом до «Комсомольской», а там пересесть на другой, – сказала она, – Одинаково: что так, что в метро.

Леша вверил свою судьбу девушке. Чем выходить в метро, приятнее стоять рядом с нею насколько это возможно дольше. У автобусной остановки на «Комсомольской» стояла такая толпища, что Леша для безопасности, заходя в автобус, заранее взял ее за руку. А может быть наоборот, она заранее ухватилась за его руку. Этот автобус был набит не меньше. Зато он останавливался практически у центрального входа в институт.

– Та-ак, посмотрим, что там у нас сегодня, – сказала Ира, подходя к доске с расписанием занятий, висевшей в центральном вестибюле. Словно забыла, какие пары у нее в этот день.

Леше был знаком этот взгляд. Так въедливо еще вчера вечером он рассматривал решетку общаги в поисках лазейки. Ира, искала брешь в расписании занятий. Он стоял рядом, не вмешиваясь. Вопрос, какие пары можно пропустить, ему случалось решать многократно. Это вопрос индивидуальный. Тем более, четверокурсник, не имеет права в таком серьезном деле совращать третьекурсницу

– Как назло ничего пропустить нельзя. Хотя настроение такое, пропускное, – она посмотрела на Лешу, словно ища его поддержки. Леша молчал, – Пропускать нельзя, но, если хочется, то можно? – скорее спросила, чем сказала, Ира, пытаясь получить отпущение грехов.

Но Леша ждал. Как она решит, так и будет. Он, кстати еще не завтракал, и если Ира все же решит что учеба важнее, он рассчитывал купить в буфете пирожок. А в это время по широкой мраморной лестнице мимо доски с расписанием и объявлениями двигался студенческий поток. За знаниями. Вот прошел Рогов. Прошла мимо Люда Ганина. Скользнула взглядом по Леше и Ире, как по пустому месту. Прошел узкоплечий и едва задержался на них взглядом. А вот Полина Гринблат подошла. А как же может быть иначе? Если комсомолец из ее группы стоит у доски объявлений, значит, ему что-то неясно.

– Вопросы? – подойдя, спросила Полина. Она жила теперь на Соколе, и естественно, не знала, что Леша едет со Стромынки.

– У матросов нет, вопросов нет, – заверил ее Леша.

– Так, то у матросов, – сказала Полина и ловким мягким движением циркового иллюзиониста поднесла руку к его шее и сняла с воротника длинный волос, – Какого, парень года, с какого парохода, и на каких морях ты побывал, моряк?

Она держала волос двумя пальцами, рассматривая на свет, как сыщик улику. Сомнений быть не могло – это был волос редкой золотистой окраски, волос Иры Карасик. Но во взоре Полины сквозил не вопрос, каким образом волос попал на Лешину куртку, а приговор. Ира этот приговор прочитала, и небрежно бросив, «ладно, я пошла», оставила Лешу с Полиной, а Полину со своим волосом.

– Ты не думай, что она ангел, – сказала Полина.

– А я и не думаю.

– Не думаю, что ты не думаешь, – сказала Полина, – Но думать нужно правильно. Ставить правильные вопросы и находить правильные ответы.

На первой паре не оказалось ни Лорьяна, ни Барашкина. Ну, Барашкин, со своими метаниями, мог опоздать. А куда делся Лорьян? А Леше не терпелось обсудить, каковы перспективы на вечер. Рассчитывать на вечер с арбузом или нет? Если допустить, что в автобусе он услышал приглашение, так ведь не от всех из их комнаты. Позвала только Ира, и только его. А девочек в комнате как бы ни пятеро. Но, в любом случае, у него имеется очень весомое, стопудовое основание посетить Стромынку. После первой пары появились Барашкин и Лорьян.

– Ну, что вечером идем на арбуз? – Леше не терпелось выяснить это.

– А на базу? – спросил Роберт, – Мы ведь вчера не работали.

– Но ведь на Стромынке ждет арбуз.

– А на базе их больше.

– Дело не в арбузе, а в компании, – Барашкин поймал Лешину волну.

– Считай, что этот арбуз пал смертью храбрых, – сказал Лорьян

– Ты же утром говорил, что вечером едим арбуз, – настроение у Леши стало портиться, – Жертву приносят ради чего-то. А мы ради чего?

– Во-первых, я не говорил, а делал прогнозы. А ты сам слышал, у них Лариса больная. Во-вторых, задабривать подарками женщин нужно медленно и последовательно. Арбуз, еще арбуз, конфеты, брильянтовое ожерелье…

Барашкину разговор на материальную тему не нравился. Целью Барашкина пока было не бросить якорь на Стромынке, а скорее прощупать дно. И дно это вдруг показалось неприветливым, где могут найти могилу все его трудовые накопления. Он понимал, что собственно говоря, для того и работал на базе, чтобы были деньги на разгульную жизнь. Но когда после слов Лорьяна стало очевидно, что разгульная жизнь потребует затрат, он заколебался. Ему, жившему на мамины подачки, собственные деньги в виде купюр представлялись не меньшей ценностью, чем кутеж на Стромынке.

– И что теперь, едем на арбуз или нет? – растерянно спросил Барашкин.

– Арбуз будет съеден, – бодро отрапортовал Роберт, – Наш скорбный труд не пропадет.

– А Ира, вроде не против, – нерешительно заикнулся Леша.

– Не против чего?

– Не против того, чтобы съесть его вместе с нами, – уточнил Леша.

– Не сомневаюсь, что Ире съесть арбуз вместе с тобой – раз плюнуть. Только косточки выплюнет, сначала арбузные, а потом твои. А я жить хочу.

Полина не раз говорила, что только сплоченный, правильно направленный коллектив может достичь поставленных целей. А буквально сегодня она правильно заметила, что нужно ставить правильные вопросы и находить правильные ответы. И Леша, кажется нашел верные слова. Из лексикона той же Полины.

– Это попахивает оппортунизмом, – сказал он.

– Давайте, на перемене найдем их и выясним, – предложил Барашкин.

– Хотите? На здоровье, выясняйте! Но, навязываться – это мелко, – усмехнулся Лорьян, – Девушки не любят навязчивых. Девушки не любят жмотов. Девушки ценят красивые жесты.

– Какие, например? – спросил Барашкин.

– Например, расставаться с арбузом нужно легко.

– Почему с ним обязательно нужно расставаться? – не соглашался Барашкин.

– Потому что арбуз – не марксизм, он не вечен. Но, как и марксизм, арбуз даст свои семена. Считайте, этим арбузом мы кинули семена, которые…

– И когда же они прорастут? – печально спросил Барашкин.

– Это зависит от обстоятельств. Нужно время на прорастание. Почву нужно удобрять.

– Ну, так можно поехать типа удобрять, – предложил Барашкин.

– А каким добром? – спросил Лорьян, – Арбуза мало. Нужно еще поработать, чтобы удобрить.

Барашкин замок. Лорьяну было проще. Он сразу пускал свои овощебазовские по ветру. Леша тоже быстро их тратил и был небогат. А у Саши заначка пухла. Но расставаться с ней не хотелось.

Вопрос о вечере на Стромынке, поднятый на повестку, был спущен на тормозах. Это означало, как понял Леша, что каждый решает самостоятельно.

Когда Леша подошел к проходной, увидел, что запомнившаяся ему с ночи вахтерша, перекрыв проход специально предназначенной для этого палкой, удерживала Лорьяна. Образовался небольшой затор, и Лорьяну пришлось отойти в сторону. Сфокусировавшись на Лорьяне, вахтерша пропустила Лешу вместе со сгрудившимися остальными входящими. Леша, как видно, ей не запомнился. И воспользовавшись этим, он прошел. Да, он не бросился выручать товарища. И не мог выручить. И какой после этого Лорьян товарищ. Сначала агитирует не ехать на Стромынку, а сам втихую едет. Разве так товарищи поступают?

Леша для себя имел полное оправдание. Он имел моральное право ехать. Он никого не убеждал не ехать. Он был даже за то, чтобы поехать. Он был приглашен. А поехал после мучительных сомнений. Он честно пытался найти Иру и уточнить планы на вечер. Но Иры он не нашел. Оказалось, он не знает в какой она группе.

Зато с недавних пор точно знает, в какой комнате она живет. Комнатой уж ошибешься. Леша поднялся на третий этаж, но в заветную дверь сходу не постучал. Он решил подождать, вдруг на его удачу в коридоре появится кто-то из ее комнаты. Но вместо этого из-за поворота прямо на него выплыл Барашкин.

– Все дороги ведут к арбузу, – кисло усмехнулся Барашкин, увидев Лешу.

– Вот уж, действительно. Видел, Роберта на проходной задержали?

– Нужна мне проходная. Я через дырку пролез, – Барашкин произнес это с неожиданным для него самого ощущением превосходства над теми, кто не знает тайных ходов, – А почему тогда его задержали, а тебя пропустили?

– Я неприметный.

Леша вспомнил, что Барашкин ночью присоединился к ним, когда они уже шли с Надей к читальному залу. А проснувшись, он рванул звонить мамочке. Поэтому он не знал, в какой комнате живут девчонки. И как теперь спросить? Девочки с третьего курса и с другого факультета. Он их не знал. И теперь, запутался, терял время и злился. Знание тайного прохода в общежитие, как оказалось, далеко не все. Нужно знать дверь. Когда Барашкин увидел Лешу, обрадовался. Леша знал дверь. И узнав, что Лорьян застрял на проходной, стыдно сказать, тоже обрадовался. А почему бы не позлорадствовать, если застрял тот, кто агитировал не ехать, а сам поехал?

Но бросать друга в беде, все же, не по-людски. Леша отправился на спасение. Но Лорьяна на проходной уже не было. Ушел? Ну что же, видать, ему не судьба. Леша вернулся, но и Барашкина на прежнем месте тоже не оказалось. Куда делся? А арбуз взывал. Не столько арбуз, сколько приглашавшая на арбуз. Ее комната впереди за поворотом коридора. Так, вперед? Но он прошел немного и остановился. На площадке сразу за поворотом стояла Ира и разговаривала с узкоплечим. Леша остановился вовремя. Они его не заметили. Он отступил и шагнул к стене, так что, он их мог видеть, а они его нет. Слышать, о чем они говорят, он не мог.

Первым делом Леша разозлился на Лорьяна. Потом на исчезнувшего Барашкина. Потом на принципиальную Полину, которая своим выискиванием волос испортила его утренний разговор с Ирой. Что теперь делать? Прятаться за углом? Двигать по коридору дальше, как ни в чем, ни бывало? И Леша выстроил следующую матрицу поведения: он пришел ради арбуза. Он его принес и имеет на него законное право. Нужно вернуться немного назад до предыдущей лестницы, их тут не одна, спуститься или подняться на этаж, пройти параллельный пролет коридора этажом ниже или выше до следующей лестницы, там снова выйти на нужный этаж и вернуться к нужной комнате, уже в обратном направлении. Крюк не беда. Ноги не отвалятся. Так он и сделал.

И вот он постучал в заветную дверь.

– Ну, просто день открытых дверей, – с удивлением произнесла открывшая дверь незнакомая Леше девушка.

За столом шло пиршество. Ели арбуз. Пировали хозяйки комнаты и два неизвестных Леше молодых человека. Лорьян и Барашкин стояли сбоку у стола, держа в руках каждый по тонкой скибочке. На них уже места за столом не хватало. На газетах, разложенных на столе, лежали арбузные корки и в беспорядке, как погибшие солдаты на поле боя, черные арбузные косточки. Две нетронутые скибки еще оставались на столе. Но Леше ничего не предложили. Сразу предупредили, что это оставили для Иры и Юры. Они пока заняты. Леша догадался, что это для узкоплечего. На то, чтобы выделить дольку Ире, он не возражал. Но для узкоплечего? Ему стало смертельно обидно и одновременно смертельно захотелось арбуза.

Леша глотал слюнки и ждал своих товарищей. Они не торопились. Лорьян пробовал сосредоточить внимание публики на том, что это он перебросил через забор арбузы, но его никто не слушал. Какой еще забор? Наконец, Лорьян положил на стол обглоданную арбузную корочку, взял кусок газеты и стал тщательно протирать сладкие ладони, ожидая, когда Барашкин доест. Барашкин тоже сознательно затягивал удовольствие. Из чувства протеста. Пусть сегодня выдался не его день. Пусть это совсем не тот великолепный кутеж, какого ждала его мятежная душа. Пусть на него сейчас смотрят как на непрошенного гостя. Плевать! Именно он, персонально он пронес арбуз в общежитие. Он имеет право, хоть одну дольку есть так медленно, как душа пожелает. Но всему приходит конец. Барашкин доел и так же, как Лорьян, стал тщательно вытирать руки газетой. Ладони почернели. В этот момент в комнату вернулась Ира.

– Мы тебе приберегли, – сказала ей Надя, указывая на дольку арбуза на столе, – А где Юра? Ему тоже выделили.

– А он перебьется, не заслужил,– ответила Ира, – Отдайте Леше.

– Кому? – спросил один из сидящих за столом парней.

– Вот ему, – Ира взяла двумя руками за концы дольки и вручила Леше, словно она подносит ему братину с медом, – Он заслужил. Он его сюда нес.

– Хоть кто-то заметил, Мы тоже, между прочим, – напомнил Лорьян.

– Ну, между прочим, вы свое съели, – заметила Надя.

– Так тебя ждать, пока доешь? – спросил Лорьян.

– Не ждите, – ответила за Лешу Ира, – Он мне сегодня обещал по изгибу балки помочь. Я его за это премирую и своей долькой.

– Ну, интересно. Когда только наобещать успел? – протянул Барашкин, который считал себя достойным внимания хотя бы за то, что, в отличие от подавляющего большинства, и Леши в том числе, закрыл все семестры сопромата на пятерки.

– За одни такие обещания ему, ему ясное дело, положена его сладкая долька. Как аванс, – согласился Лорьян.

– Даже две, уточнила Ира.

–Ладно, – Лорьян уже шагнул к двери, – Смотри не перегни балку. А если задержишься надолго, знаешь где ночевать. Там пресса еще не остыла. Пошли, Саня.