Название книги:

Синие цветы I: Анна

Автор:
Литтмегалина
Синие цветы I: Анна

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Полине-Мэрисан, которая так и не смогла снять заклятие.


Часть 1. Фрустрация

~ негативное психическое состояние, вызванное противоречием между желанием и невозможностью его удовлетворения. Сопровождается такими переживаниями, как тревога, раздражение, разочарование и отчаянье ~

1. Удовольствие и опасность

Do you believe I can make you feel better?

Madonna, “Get Together”


Даже если бы он приковал меня к батарее, я отгрызла бы себе ногу, как лисица, и сбежала. Тем более меня не могла остановить запертая дверь – я просто спрыгнула с подоконника. Замерла на секунду, обожженная осенним холодом. Пятница двигалась к полуночи, и все мои чувства сжались в маленький пульсирующий комок.

Ночь была очень тихая. «Как будто все звуки выморозило», – подумала я и представила россыпь обратившихся в льдинки звуков, сверкающих на растрескавшемся асфальте. В науэлевской манере сунув руки в карманы, я пошла по темной улице, сначала тихо, словно опасаясь, что меня еще могут услышать в покинутом мною доме, потом быстрее, и мои каблуки застучали громко и радостно.

Иногда, обычно во вторник или среду, я готова была кричать от нетерпения: «Когда же, наконец, я увижу его!» А сейчас, когда истекали последние минуты ожидания, мне хотелось бежать со всех ног, приближаясь к счастью, или идти как возможно медленнее, оттягивая момент возможного разочарования. Мой восторг был сладким, как вишневый сироп, но страх – острым, как красный перец, и, смешиваясь, они образовывали странный вкус. Что, если я не увижу Науэля на нашем привычном месте в кругу тусклого света? Ведь так случалось прежде, много раз. Чувствует ли он хотя бы призрак той боли, что раздирает меня, когда я не нахожу его? Вряд ли. Ведь он как кубик льда – блестящий и холодный.

«Он должен появиться, – подбодрила я себя, помедлив возле двухэтажного облупленного дома. – Он же приходит почти каждую пятницу с тех пор, как начал жить с тем парнем, психиатром». Решившись, я стремительно свернула за угол и увидела Науэля, залитого серебристо-белым светом. Руки в карманах, спина сгорблена, голова опущена. Узнав мои шаги, он выпрямился и улыбнулся мне – одними губами, не открывая зубов. Но все же это была улыбка, и внутри меня растеклось горячее тепло.

Я остановилась на невидимой границе в двух шагах от Науэля – расстояние, ощущающееся ужасающе огромным. Он мог бы преодолеть его, просто протянув мне руку, но он этого, конечно, не сделал. Только констатировал удовлетворенно:

– Пятница, – и рассматривал меня с тем непроницаемо-вежливым выражением, которое я никогда не понимала.

Он выглядел особенно стройным и элегантным в своем темном пальто. Его светлая кожа и волосы, теперь меловой белизны, сияли, и я привычно поразилась, как удалось природе создать кого-то, столь близкого к внешнему совершенству. Впрочем, стоит учесть и работу пластических хирургов… При таком освещении мне было сложно рассмотреть, какого цвета его глаза сегодня. Темные, с оттенком синевы. Присутствие косметики на лице едва различимо, что мне понравилось. Никаких накладных ресниц, блесток и цветных пятен на веках, придающих ему неестественный, причудливый вид.

– Пойдем, – позвал он, разворачиваясь.

– Куда мы?

– В отель.

Хотя я промолчала, Науэль уточнил, не глядя на меня:

– А у тебя есть другое предложение?

– Нет, – я покачала головой. – Нет.

«Мой наркотик, – подумала я зачарованно. – Мой наркотик…» Даже то, что он зависим от настоящего наркотика, в эту секунду меня почти не беспокоило. Сровнявшись с ним, посматривая на его белеющий в темноте профиль, я задумалась, что сказать. Так много фраз теснилось на языке… «Я словно провела эти дни под толщей темной, темной воды, а ты поднял меня к поверхности, и, как воздух, я вдохнула тебя; ты нужен мне, как воздух». Ни одной, которую я решилась бы высказать. Только призналась:

– Я соскучилась.

Он неопределенно хмыкнул в ответ. Я заметила, что сегодня из четырех сережек в его ухе были только две – маленькие гвоздики с прозрачными камушками.

Мы вышли из такси на пару кварталов раньше, чтобы прогуляться. Накрапывал дождь, и его капли вспыхивали на волосах Науэля крошечными искорками. Ощущение ирреальности, до того сжатое в маленький плотный шарик, высвободилось, раскрылось, окутало меня, как тонкая шелковая ткань – и мне не требовались стимуляторы, ничего, кроме этого человека, чтобы почувствовать себя запредельно.

Фонари, выстроившиеся шеренгой вдоль подъездной дорожки к отелю «Хамелеон», излучали разноцветные ореолы света. Все как обычно, видено много раз, но эта привычность не радовала и даже угнетала.

Во взгляде флегматичного портье лениво шевельнулся все тот же осторожный интерес. Должно быть, портье любопытствовал, какие отношения связывают такую невзрачную женщину, как я, и роскошного холеного красавца (может быть, он даже узнал Науэля). Мы приходим ночью, уходим с рассветом, выглядя расслабленными и немного усталыми, но мы не похожи на любовников. Не касаемся друг друга. Держим дистанцию. Не обмениваемся лукавыми взглядами. Понял бы портье эту странную дружбу, попытайся я объяснить?

Мы встретились с ним глазами (его темные, как и весь он был темным – одежда, черные, с ярким блеском, волосы, смуглая золотисто-коричневая кожа), и что-то заставило его улыбнуться мне – с сочувствием. Затем он придвинул к нам регистрационную книгу. Мы написали наши имена. То есть я написала свое, а Науэль, как всегда, глупое имечко персонажа из мультфильма – что портье замечал, но никак не комментировал.

– Какой номер предпочитаете? – вопрос пустая формальность, так как в ответе – всегда одинаковом – портье нуждался не больше, чем мы в его дальнейшей инструкции: – Поднимайтесь на второй этаж.

Получив ключи, мы направились к лестнице. Портье наверняка проводил нас взглядом.

Каждый номер в «Хамелеоне» отличался стилем обстановки и цветовым оформлением. Некоторые комнаты, насколько я могла судить по иллюстрациям в каталоге, были очень уютны, другие созданы с расчетом на любителей странностей и извращений. Если номер 25 («Небесно-голубой») был занят, мы просто уходили. Не знаю, чем эта комната так привлекала Науэля. Может быть, ему нравилось окружать себя мертвенно холодным цветом. Или же его притягивала странность обстановки, словно привидевшейся во сне. Одна стена была полностью зеркальной, что создавало иллюзию простора. Темно-синий ковер на полу, разрисованный под поверхность моря. Мебели мало: пара кресел, невысокий столик между ними – всё того же ледяного оттенка голубого, что и стены. И широкая кровать в центре комнаты, единственное отступление от общей цветовой гаммы. Из темного дуба, без спинки, застеленная коричневым постельным бельем, что придавало ей сходство с плотом.

Я сняла пальто и бросила его на кресло, нервничая, как новичок. Науэль аккуратно повесил свои вещи на вешалку в углу. Дрожь в пальцах мешала мне, когда я расшнуровывала ботинки. Оставшись в колготках и черном шерстяном платье, я почему-то почувствовала себя раздетой догола, при том, что раздевать меня дальше в принципе никто не собирался. Неуместные интимность и взволнованность – в довесок к легко объяснимой тревоге.

(потому что Науэль забывает меру)

Я подошла к постели, легла на спину (затылок погрузился в подушку), слегка согнула ноги в коленях – неуверенная, напряженная, точно на кушетке врача в ожидании неприятной процедуры. Науэль опустился рядом беззвучно, как нечто невесомое. «Какая нелепость», – мелькнуло у меня в голове. Я, женщина, которая шесть лет не трахалась, и он, самый доступный мужчина в этом городе, лежим поверх одеяла в номере отеля. И будем так лежать до рассвета. Даже не притронувшись друг к другу.

(нет, не просто нелепо; противоестественно, неправильно)

Мне всегда становилось стыдно от подобных мыслей… у меня краснели щеки, и я начинала бояться, что Науэль, заметив, догадается обо всем…

(о чем «обо всем»? только о моей похоти, да, только)

Я моргнула, успокаивая себя, останавливая слезы, которым не терпелось пролиться. Сегодня я слишком чувствительна, в этом все дело. Повернувшись на бок, я посмотрела на Науэля. Его профиль выглядел слегка размытым в приглушенном синеватом свете настенных ламп. На лоб спадала прядь волос, вытравленных до безупречной белизны.

– Тебе идет этот оттенок.

– Ага. Я наконец-то нашел свой.

– Смотрится просто изумительно.

Я продолжала пожирать его глазами. Излишняя красота, ранящая, пробуждающая жадность. В ней было что-то, что я могла обозначить только как «душераздирающее». Теоретически, я могла бы устать от этого подавляющего внешнего совершенства. Но наши встречи с Науэлем случались в лучшем случае раз в неделю – более чем достаточно времени, чтобы затосковать по возможности его разглядывать. Мне пришло в голову, что, видь я Науэля чаще, одного этого мне хватило бы для счастья. А может, я грустила бы больше. Сладкая и болезненная зависимость…

Если бы…

Науэль приподнялся, извлекая из узкого кармана маленький аптекарский пузырек.

– Тебе не обязательно, – сказал он.

– Я хочу, – возразила я, но мы оба понимали, что я лгу. Я их не хочу. Я их ненавижу.

Его взгляд выразил сомнение. Я упрямо протянула ладонь.

– Дай.

Он кивнул, и мне показалось, что я заметила мелькнувшее в его глазах виноватое выражение. Не знаю, зачем я повторяю это неприятное и опасное переживание снова и снова. Чтобы оставаться рядом с Науэлем, куда бы его ни унесло? Или я надеюсь, что Науэль, пусть не ради себя, но ради меня, сможет остановиться? Хотя у меня не было уверенности, что я для него ценнее маленьких гладких синих таблеток, которые он высыпал на ладонь.

 

– Две, – попросила я.

– Одну, – он был категоричен. Протянул мне таблетку на ладони.

Я взяла таблетку, пару секунд рассматривала ее, держа перед глазами, и хмурилась. Синий кружочек в моих пальцах, над ним – небо, клубы облаков, нарисованные на потолке масляной краской. Дурацкая комната… хотя… проблема не в ней. Проблема в том, что с нами в ней происходит.

– Сколько ты возьмешь?

– Их было пять. Одну отдал тебе. Осталось четыре.

Я тяжело вздохнула, пытаясь не замечать холод страха в кончиках моих пальцев.

– От них умирают, Науэль.

– Я еще и не такое выдерживал, – беспечно отозвался он.

Мне хотелось спорить с ним до крика, слез, хрипоты. Но я только стиснула зубы. Я всегда чувствовала, что мне позволено с Науэлем, а что – нет. Я поместила таблетку в рот, попыталась растворить ее в слюне, но во рту было сухо. С ним ничего не случится, он же так самоуверен, слишком самоуверен для этого. Таблетка все же медленно растворялась, растекалась сладостью с примесью кислятины, к которым тревога добавила горький вкус. Я смотрела на Науэля, пристально, долго, не уверенная, что найду его, когда все закончится.

В звенящей тишине это началось, и, вопреки моей воле, отвращение отступило уже после первой волны. Неестественное спокойствие, разливающееся озерцом внутри… Щекочущее тепло скользнуло по коже, как будто меня погладили чьи-то широкие ладони… Я прикрыла глаза на секунду… и затем увидела синий цветок, прогибаясь дугой, нависший надо мной, касающийся моей переносицы. Он был хрупким и пугающе реальным. Я потянулась к нему носом, пытаясь уловить его аромат, хотя знала, что у него нет запаха. Как настоящий… но не настоящий… не существующий вовсе… Мне стало не по себе. Я просто не могла поверить, что… Самое странное переживание в моей жизни. Синие бутоны поднимались из моего тела, тела Науэля. В глазах начинало темнеть. Прежде чем лицо Науэля скрылось во тьме, я успела заметить его улыбку…

Темнота сгустилась до непроницаемо черной. Меня точно замуровали в маленькой комнате, нет выхода, нет воздуха, и на меня накатила клаустрофобия. Кровь побежала быстрее… и еще быстрее… и бешено… По телу прошла первая судорога, затем вторая, и мое сердце выплюнуло кровь, содрогнувшись от боли. Науэль тихо застонал, на секунду всколыхнув мою тревогу за него, но мысли уже пропадали, вскоре исчезло даже его имя. Перед глазами бежали картинки – грязные улицы, задумчивые люди… все больше задумчивых людей… собака, глодающая кость. Она подняла голову, и я увидела, что вся ее морда в крови. Я дернулась, и еще раз, и еще. Сердце стучало: «бум, бум, БУМ, БУМ-БУМ-БУМ, БУУУУМ!» Я бежала изо всех сил, будто меня преследовало нечто невообразимо ужасное, самое худшее, что только может быть. Длинные круглые коридоры сосудов, развилки, повороты… Красные вибрирующие стены....

Когда я вернулась, имя Науэля зажглось в моей голове мигающей лампочкой. Он успокаивался. Его дыхание выравнивалось, тело расслабилось, вздрагивая все реже, но я все еще чувствовала липкий ужас, не могла отделаться от мысли, что, если он не убил себя сегодня, он добьется этого в следующий раз. Его лицо выглядело умиротворенным… И с острой, как в первый раз, неприязнью, я поразилась, что произошедшее ему понравилось. Крайняя степень мазохизма.

Цветы на покрывале увядали и гасли. Теперь они не казались мне красивыми, вызывали утомление, тревогу, раздражение. Мне хотелось, чтобы действие таблеток поскорее прекратилось. Бессмысленно принимать их в попытке стать ближе к Науэлю. Сейчас он далек так, что некуда дальше. Смотрит в себя, зажмурившись.

Я ждала. Тело тяжелое, ленивое. Возникло ощущение, что матрас глубоко продавливается под весом моих ладоней. Что гонит Науэля к границе жизни и смерти? Мне не понять. Я подозревала, что его влекут именно эти смутные, жуткие последние моменты, когда тебя точно окунают в кипящую ненависть. Этот побочный эффект, от которого едва не взрывается твое бедное тело. Я спрашивала Науэля об этом, но он ответил, что не видит никаких жутких картинок, только темноту и вспышки, хотя это и сопровождается неким невнятным физическим дискомфортом. Все же для него приятные ощущения перевешивали. Я же после череды отвратительных видений не могла вспомнить ничего хорошего, и потом, когда все заканчивалось, меня неизменно обволакивала мокрая простыня уныния.

Я повернулась на бок, потрогала Науэля за плечо. Синие цветы, распустившиеся в его мозге, еще оставались в силе, и Науэль был лишен осязания, зрения и слуха. Он не ощущал моих пальцев, и оттого я сама не воспринимала это прикосновение как настоящее. Оно не приносило мне радости, не умаляло мой голод. Гладкая поверхность шелковой бледно-серой рубашки Науэля оставалась прохладной, сквозь ткань не проходило слабое тепло его тела.

Долгое время я отказывалась признать правду, не замечала, если он опять приходил «странным», не задумывалась о его случайно оброненных фразах. Но два года назад, когда он явился передо мной после полуторамесячного отсутствия, не способный даже замолчать свои полеты – кожа да кости, ввалившиеся щеки, синева под мутными глазами, – мне пришлось сказать себе, а потом ему: «Ты наркоман». Он посмотрел на меня с широкой улыбкой: «Ну что ты, я просто любопытен. Пробую одно, другое, пока не переберу их все». Я была почти уверена, что он шел по второму или третьему кругу, давно пропустив сквозь свой организм всё что можно и нельзя. В тот период он зависал на чем-то очень тяжелом. Он не утратил свою обычную надменность, но я впервые смогла заметить его внутренний надлом, живущее в нем ощущение тщетности его самого и его существования. Расставаясь с ним, я как будто отрывала себя от него. Мне казалось, я кровоточу. Я боялась, что следующей встречи не будет. Он доведет себя. Но он приходил, и я прыгала вокруг него радостная, как щенок. Такая же преданная и безмозглая…

Впрочем, то была крайняя, острая ситуация. Сейчас Науэль предпочитал убивать себя медленно, сохраняя внешнее благополучие. Подавив желание прижаться к нему всем телом, я отстранилась и свернулась клубочком. Закрыла глаза, пытаясь спрятаться от неуютной действительности, но под сомкнутыми веками метались серые тени. Тревога и раздражение спутались в нечто совсем мерзопакостное. Тогда, в попытке отвлечься, я впилась взглядом в лицо Науэля, его обожаемое лицо, в котором порой ему было все ненавистно.

– Ни к чему пялиться так пристально, – прошептал Науэль неотчетливо, медленно, как он всегда разговаривал после этой дряни.

Он открыл глаза, но сомневаюсь, что мог видеть меня сквозь еще не угасшие видения. Все-таки мог, потому что сказал:

– Ты грустная, – не спросил, почему, и не посочувствовал, только констатировал факт.

– Ты пришел ко мне, но мы потратили столько времени на эту чушь, – я моргнула, чтобы не заплакать. – И так три последних месяца. Как будто мы и вовсе не виделись.

– Он всегда догадывается, всегда. Однажды я передознулся при нем, и он пообещал, что, если это повторится, он меня выставит. Но мне хочется подзадержаться. У него отличная библиотека, – Науэль говорил про своего любовника, психиатра. – Так что на его территории не повыпадаешь. У него слишком много требований. Зачем я вообще его терплю? Странно, – он изобразил свою кривую ухмылочку.

У меня выступили слезы.

– Плакать совсем не обязательно, – бесстрастно произнес Науэль.

– Я беспокоюсь о тебе. Ты забрасываешь себя этими мерзкими таблетками.

– От них не возникает физической зависимости.

– Какая разница, когда ты просто повернут на них. Они уже убили многих.

– «Многих» – это сильное преувеличение. Если только тех, кто и так соскальзывал в могилу. Твоя тревога за меня безосновательна. Я живучий, как сорняк. Проверено.

Одновременно с последним словом я всхлипнула.

– Я боюсь, что ты не сможешь их бросить.

– Я могу завязать в любой день.

– Ты всегда так говоришь. Но продолжаешь травиться. И не только таблетками. Неужели даже страх смерти не может остановить тебя? – горько осведомилась я.

– Страх смерти, – Науэль растянул эти слова, точно пробуя на вкус. – Что это? Я никогда его не чувствовал. Моя жизнь как перышко. Почти невесома. Даже слабый порыв ветра способен унести ее. Одна синяя таблетка весит больше. Страх смерти – это просто боязнь боли. Но меня и боль не слишком пугает.

– Удивительное безразличие. Неужели тебя действительно не волнует, что все может оборваться в любой день?

– Может, так было бы даже лучше.

– Почему – лучше?

Он не ответил.

– Почему – лучше? – настойчиво повторила я.

– Ну, может, бабочке проще мгновенно сгореть на лампадном огне, чем медленно увядать с наступлением осени.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Он вздохнул, как будто объяснял что-то элементарное ребенку-тугодуму.

– Мне двадцать шесть. Не так плохо, но молодость иссякает. Через десять лет мне стукнет тридцать шесть. Не знаю, как буду ощущать себя, наблюдая свое старение. Еще через десять мне будет сорок шесть… и для меня это уже даже не финал. Это жизнь после смерти. Призрачное существование среди людей, для которых ты прозрачен и незаметен.

– Сорок шесть – далекий от старости возраст.

– В сорок шесть я буду никому не нужным, точно древний старик. Видишь ли, специфика моей деятельности предполагает, что я симпатичен и относительно молод.

– Мне будешь…

Он посмотрел на меня, слегка повернув голову – взгляд немного печальный, но больше насмешливый.

– Полагаю, я генетически не запрограммирован для столь длительных отношений. Так что к тому времени, как мне исполнится сорок шесть, ты будешь где-то очень далеко от меня, припоминая наши встречи разве что с чувством легкой гадливости. Как и все остальные, кого угораздило со мной связаться.

Эта фраза задела меня, но я не подала вида.

– Тебе только двадцать шесть. Еще не поздно все изменить. Ты умный. Справишься, если захочешь. Вместо того, чтобы спускать деньги на шмотье, ты мог бы откладывать их на черный день… или купить квартиру… заняться учебой… получить стабильную профессию… найти хорошую работу.

– В смысле нормальную работу, где не придется предоставлять в пользование свою задницу и прочие части тела?

– Да, – твердо подтвердила я, хотя грубость его слов меня покоробила.

– Ну что ты, – произнес он с той похабной интонацией, которую я всегда ненавидела. – Это же придется действительно работать, а не просто ебаться.

Между нами повисла напряженная пауза. Науэль каждой порой источал недовольство. Я уже пожалела, что решилась-таки поднять эту тему. Сейчас я словно шла по битому стеклу.

– Ты говоришь, я могу изменить свою жизнь, а думаешь – «должен», – начал Науэль, и я заранее напряглась, предугадывая его следующие слова. – Но то же относится к тебе. Моя жизнь помойка, признаю. Но твоя не лучше. Ты живешь со свиночеловеком, которого ненавидишь, в доме, где тебе все омерзительно. Заставляешь себя искать работу и увольняешься почти сразу, как находишь.

– Я же рассказывала: гребаный начальник прикапывался ко мне.

– И на предыдущей работе. И в той кафешке. Да везде. Твоя типичная история. Либо все начальники сволочи, либо с тобой самой что-то не так.

– Я…

– Скоро ты вернешься домой, запрешься в ванной, и он будет орать на тебя сквозь дверь. Считаешь, это нормальное существование?

Я нахмурилась.

– Не знаю.

Науэль поднял руки, сцепил пальцы в замок и потянулся.

– О, ты прекрасно все знаешь. Я ничего не делаю, чтобы изменить свою жизнь и измениться самому. Ты ничего не делаешь. Видимо, нас все устраивает. Такой вывод напрашивается, разве нет?

– Да, это выглядит именно так. Но мы не…

– Мы живем как нас научили жить. Твой отец орал на твою мать, твой муж орет на тебя. Это нормально, это так, как было всегда. Ты знаешь, что тебе делать. Я знаю, что мне делать. Но как только наше привычное безобразие прекратится, мы окажемся в окружении неведомого. Ничто не пугает человека больше неизвестности. В незнакомом лесу любой предпочтет идти по тропинке.

– Мне неприятны твои рассуждения, хотя я признаю, что в них есть доля правды, – выговорила я сквозь собственное сопротивление. – Но если так считать, то мы просто напуганные идиоты.

– А разве нет? – фыркнул Науэль. – Чтобы измениться к лучшему, ну или сдохнуть окончательно, нам нужен большой взрыв. Протоптанные до нас дорожки будут уничтожены, и нам придется прокладывать собственные. Впрочем, скорее всего, мы просто изо всех сил будем пытаться восстановить то, что было.

Меня затопила усталость. Может, действительно, мы не способны ничего изменить, потому что даже настоящего желания попытаться – и того у нас нет? Наверное.

– Он не сердится, когда ты возвращаешься под утро? – спросила я.

– Нет. Он знает про тебя.

 

– Знает? – удивилась я. Своим предыдущим Науэль про меня не рассказывал. – И как он к этому относится?

– Как и ко всему остальному – адекватно.

– Ты уже почти два года с ним, – «…и шесть лет со мной», – добавила я мысленно. – Рекорд. У него так много книг, или ты так медленно читаешь?

Науэль приподнял брови. При мне он ни с кем другим не протянул дольше месяца. Видимо, тот психиатр действительно хорошо ориентировался в темных закоулках человеческих душ, если смог сладить с неуживчивым Науэлем. Их отношения были особенными, они пошли Науэлю на пользу, что поначалу меня радовало, а потом начало вызывать гложущее беспокойство. Как будто мое пребывание в жизни Науэля теперь под вопросом.

– Который час? – я приподнялась, как всегда после «цветов» ощущая себя совершенно разбитой.

– Почти пять, – Науэль не носил часов, но внутреннее чувство времени его редко подводило.

До смерти хотелось курить. Я села на кровати и застегнула на груди платье, которое, должно быть, расстегнула сама в агонии прорастающих цветочков. Наверное, оголись я полностью, Науэль и тогда не обратил бы внимания. Когда я наклонилась обуться, в голове качнулась боль. Я ощущала себя помятой, как лист бумаги, брошенный в мусорку.

Свет в вестибюле был приглушен. Портье отсутствовал, и Науэль оставил ключ на стойке. Я посмотрела на настенные часы. Без десяти пять.

– Как тебе это удается? Ты же почти всю ночь провалялся среди синих видений.

– Жизнь уныла. С тоски отсчитываю минуты.

Его шутка мне не понравилась. Любой момент этой ночи был лучше пустых дней, ей предшествующих, но это не отменяло мое разочарование. Науэль говорил, что я отношусь к тем немногим людям, в компании которых ему удается ослабить свою бдительность и опьянеть. Наверное, поэтому при мне он норовил закинуться синими таблетками – они торкали его по полной. Пока он сидел в зрительном зале, наслаждаясь галлюциногенным спектаклем, я за сценой вдыхала столетнюю пыль и глупо моргала от обиды.

Мы вышли на улицу, и я съежилась от промозглого холода. Науэль спрятал руки в карманы. Он выглядел сонным, двигался и говорил медленно, но в целом казался вполне довольным жизнью. Досада, поселившаяся в моей душе несколько месяцев назад, пробудилась и царапнула меня изнутри.

– Ты как будто нарочно, – произнесла я с раздражением, сорвавшись на противоестественную для меня наглость. – Придумал, как занять себя, лишь бы не обращать на меня внимания.

«Я надоела тебе?» – хотелось мне продолжить, но я закусила губу. Что я буду делать, если получу утвердительный ответ? Мне достаточно только представить себе это, чтобы впасть в панику.

Науэль как будто не слышал. Мимо проехало пустое такси, но он и его не заметил, поглощенный своими размышлениями. Он думал не обо мне.

– Его жена все-таки редкостная тварь. Порой подозреваю, что еще большая, чем я. Недавно свезло встретиться. В магазине одежды, ага. Моем любимом. Надо же, у нее имеется подобие вкуса. Она начала вопить на меня. Мне это быстро надоело, и я сказал: «Отвали, сука». Она в ответ назвала меня блядью. Точнее, раскрашенной блядищей, – голос Науэля тек медленно, расслабленно, в нем искорками поблескивала ирония.

Я представила себе эту сцену – скандал среди шмоток, которые стоят столько, что я не могу себе позволить даже видеть их во сне. Эта тетка кричит на Науэля… все на них смотрят… Уверена, он наслаждался каждым моментом. Она напала не на того.

– И я сказал ей: если она сука, а я блядь, какие у нас могут быть друг к другу претензии? Или это внутривидовая конкуренция?

Я отстала от него, чтобы прикурить. Светало… Пятница ушла, и началась суббота, пустая и белая, как поляна, засыпанная снегом. Я не любила субботы. Вот бы в неделе остались одни только пятницы…

Науэль оглянулся и наморщил нос.

– Это выглядит так, будто не ты куришь сигарету, а она тебя. Держит до упора, пока не обожжет тебе губы.

Я затянулась с болезненным удовольствием.

– Молчал бы.

– Я брошу свое маленькое развлечение. Как только ты бросишь свое.

– Ты никогда не завяжешь, – возразила я с унылой обреченностью.

– А ты всегда будешь пахнуть как пепельница, – копируя мой замогильный тон, заявил Науэль.

Мне не хотелось разговаривать. Я переживала завершение встречи, оставившей неутоленную тоску, и горло спазматически сжималось. Наверное, мне было бы лучше, будь я уверена, что увижу Науэля снова.

– Она приезжает к нему и скандалит. Они уже два года в разводе, а она до сих пор убеждена, что имеет право решать, что ему делать со своей жизнью. Он, видите ли, позорит ее своим поведением, – Науэль усмехнулся. – Тупая, ожиревшая стерва. Да она одним своим видом позорит себя больше, чем он ее, даже если б попытался отсосать собственный член посреди белой улицы. Когда он, несмотря на все вопли, перестал впускать ее в дом, она начала приводить с собой дочек. Их-то он не станет держать у закрытой двери. Девочки прелесть. Все в мамулю. Уже – вот такие жопы, – Науэль закатил глаза. – Все это лишний раз доказывает: лишние связи – лишние проблемы.

Я не была готова в тысячный раз выслушивать рассуждения Науэля на тему «семья как абсолютное зло». Слезы подступили совсем близко. Как бы не разрыдаться перед ним – прямо здесь, прямо сейчас.

– Давай по домам, – вдруг выпалила я. Стоило этим словам сорваться с моих губ, как я сразу пожелала взять их обратно, но Науэль уже кивнул:

– Хорошо.

Один за другим гасли фонари. Их бледно-розовые плафоны своей формой напоминали бутоны. Свет скользил по гипсовым завитушкам, украшающим гладко оштукатуренные белоснежные стены домов. Это был респектабельный район, квартиры в нем стоили бесконечно дорого. Когда я оказалась здесь впервые, меня поразил контраст этих элегантности и чистоты с серой неряшливостью закоулков, привычных мне. Я всегда жила в бедности; выросла в разваливающемся домишке, таком тесном, что в нем мы ощущали себя как в обувной коробке, и таком ветхом, что странно, как крыша не обрушилась нам на головы. Дом Янвеке, хотя и двухэтажный, был далек от роскоши. Как всегда на белых улицах, я ощутила себя неуместной и никчемной, и была рада спрятаться в такси, которое подозвал Науэль.

Мы ехали тихо, без тряски, словно парили над ровным асфальтом. Сидя на заднем сиденье, я смотрела в окно, отвернувшись от пушистого затылка Науэля, сидящего впереди. К белизне неба добавился розовый – тусклый грязноватый оттенок. Я не понимала, почему у меня глаза на мокром месте. Когда-то встречи с Науэлем делали меня счастливой… почему теперь нет? Произошедшее сегодня я не могла ни разжевать, ни проглотить. Оно жестким комом застряло у меня в горле. Белые изящные дома сменились серыми коробками без изысков. Дорога сузилась, показались облупленные заборы. Какое преображение. Я невесело усмехнулась.

– Остановите здесь, – обратилась я к таксисту.

Выбравшись из машины, я оглянулась на Науэля с отчаянной надеждой, что он попытается уговорить меня остаться. Но он только флегматично посмотрел на меня, опустив стекло. Мы как будто бы уже расстались, и здесь присутствовал не он, а лишь воспоминание о нем.

– Мне нужно пройтись, – объяснила я и нервно скрестила руки на груди.

– Понятно, – взгляд Науэля проваливался сквозь меня. – Пока.

– Пока, – ответила я, чувствуя, как в груди раскрывается рана, но такси уже отъехало.

Я постояла немного. Мысли уносились прочь от меня, оставляя голову совершенно пустой. Было влажно и холодно. Дрожа, я медленно побрела к дому. Несмотря на раннее время, уже просыпались люди, хлопали двери, доносились обрывки фраз. Я никого не видела – все закрыла бело-серая пелена.

Дверь оказалась распахнутой настежь. Обычно к моему прихожу Янвеке уже уходил на работу, и я избегала угнетающей встречи с ним. Мне стоило подумать об этом. Я вошла крадучись, словно пробираясь в чужой дом (хотя он чужой и есть). Свет в прихожей не горел. Я не стала включать его. Не потому, что боялась привлечь к себе внимание, нет. Просто хотела отсрочить этот момент хотя бы еще на секунду. Ругнулась, шумно споткнувшись обо что-то. Все, поймана…

Растворилась дверь ванной, и Янвеке высунул в коридор большую безобразную голову. Недавно его неудачно подстригли, и седеющие волосы топорщились, жесткие, как проволока. Окинув меня тяжелым, пустым взглядом, Янвеке втянул голову обратно.


Издательство:
ЛитРес: Самиздат
Книги этой серии:
Поделиться: