Литтмегалина
Омут

1. Силена

Что заставляет человека выбрать одиночество, разрушить себя и убить себя? Мне никогда не понять самой. Он мог бы объяснить, но предпочитал молчать. Я не могу и не хочу представлять, как он упал в холодную осеннюю воду, но мне нужно знать, что толкнуло его в спину. Я измучила себя, но тайна оставалась тайной.

И вот теперь разгадка в моих руках. Я не решаюсь в эту минуту, но решусь в следующую прочесть неровные, усталые строки.

Делеф приехал за три недели до того, как я обнаружила его красную записную книжку в почтовом ящике. Он так и не рассказал мне, что его погубило, но, если он положил книжку в почтовый ящик, прежде чем уйти навсегда, значит, он все-таки хотел, чтобы я узнала эту историю.

Его поезд прибыл вечером; против обыкновения, без опоздания. Немногочисленные сошедшие в нашем захолустье пассажиры как-то сразу все разошлись, и Делеф в одиночестве дожидался меня на платформе, вымощенной разноцветными мраморными плитами. Он стоял, опираясь на трость и широко расставив ноги, словно опасался, что резкие порывы ветра, снующие по платформе, могут его опрокинуть. Ветер развевал и пытался сорвать с его шеи бледно-зеленый шарф. Хотя на лице брата было обычное для него непроницаемое выражение, мне подумалось, что он выглядит потерянным и несчастным.

Заметив меня, Делеф поднял руку в приветствии и неуверенно зашагал мне навстречу. Он упоминал в письме, что теперь ходит с тростью и немного прихрамывает. «Однако, – он уверял, – скоро все пройдет». При виде его истаявшей фигуры я поняла, что вряд ли перелом был таким пустяковым, как он пытался его представить.

Я подбежала к Делефу и обняла его, ощутив выступающие ребра свозь тонкий, не по погоде, свитер. Первое и последнее прикосновение. Максимум, что мой брат был согласен выдержать.

– Делеф…

– Нет, – оборвал он все грозящие обрушиться на него вопросы. – Домой.

Он всегда говорил так, что его сложно было ослушаться.

Как только мы сели в мою машину, хлынул дождь. Делеф попытался улыбнуться.

– Если бы ты только знала, как я хотел оказаться дома.

– Знаю, – ответила я. Во мне радость смешивалась с грустью.

Я повернула ключ, и двигатель тихо заурчал. Пять минут от вокзала мы плавно скользили по гладкому асфальту, затем свернули на грунтовую дорогу, и машина запрыгала по колдобинам. Чудные провинциальные дороги, но я знаю: Делефу здесь нравились даже они. На него летели капли дождя. Он не замечал их. Его глаза были прикрыты. Я потянулась через него и подняла окно до упора.

– Делеф, если бы тебя не тревожила моя реакция при встрече, ты вообще рассказал бы мне о своем увечье?

– Не думаю, что это важно.

– Будь мне известно, в каком ты состоянии, я бы приехала к тебе на помощь.

– Ты была занята разводом, и потом, твои цветы не могут без тебя.

– Не то чтобы действительно занята. Мы решили разойтись мирно, так что все прошло без проблем. И я бы нашла кого-нибудь присмотреть за оранжереей, хотя бы на пару дней, – возразила я.

Делеф не ответил, потому что знал все это сам, так же как я знала, что у его молчания были другие причины, нежели желание уберечь меня от лишних забот.

Я посмотрела на дорогу. Размытая дождями, она убегала в сгущающуюся темноту. Лужицы поблескивали, как осколки потускневших зеркал. В преображающих сумерках деревья казались синими. Я представила Делефа, заточенного в белую больничную палату, в которой никто не навещает его, и нахмурилась.

Дыхание Делефа было тихим, осторожным, словно каждый вдох причинял ему боль.

– Что с тобой? – спросила я. – Ты болен?

– Здоров.

«Ну конечно», – подумала я. Хромота была лишь внешним выражением его травмы. Было что-то еще. Что-то, что простиралось глубоко внутрь. Во мне раскручивалось тревожное чувство. Я хотела бы игнорировать его, но оно требовало себе все больше пространства с каждым новым витком.

Делеф коснулся висков кончиками пальцев. Я заметила, что от манжеты рукава тянутся нитки. Еще одна странность в этот жутковатый вечер – мой брат был из тех, кто следит за своим внешним видом в любой ситуации и в любом состоянии.

– Я устал. Но здесь мне вскоре станет лучше, я уверен.

– Ты скверно выглядишь, – указала я. – У тебя даже щеки впали. Неприятности на работе?

Где еще у него могли быть неприятности.

– На работе, – медленно повторил Делеф, как будто вспоминая, где это вообще. – Нет, нет. Я ушел с работы.

Нас занесло на повороте. Солнцу легче было начать вращаться в другую сторону, чем Делефу бросить его работу. Я выровняла машину и растерянно сцепилась взглядами с собственным отражением в зеркальце, прикрепленном над ветровым стеклом.

– Что? Ты уволился?

Делеф, не отрываясь, смотрел в окно, в холодный октябрьский вечер, сменяющийся ночью.

– Ты можешь хотя бы… – начала я и замолчала, вдруг осознав, что Делеф меня не слушает.

***

Утром, когда Делеф спустился в кухню к завтраку, он выглядел несколько лучше, но все равно взъерошенным и нездоровым. На нем был старый бежевый свитер, чьи длинные растянутые рукава закрывали его худые руки едва ли не до кончиков пальцев.

На правом предплечье, с внутренней стороны, у Делефа был шрам. Я никогда не спрашивала брата, как шрам появился у него, зная, что это связано с его работой. Однажды, когда я еще не уяснила, что работа – это закрытая (вернее, запертая на семь замков) тема, Делеф сказал мне: «Ты имеешь право задавать мне вопросы, но я не имею права на них отвечать». Вроде бы он являлся кем-то вроде следователя, но больше я ничего не добилась и, смирившись с тем, что Делеф – крепость, оставила попытки прорваться сквозь его каменные стены (как все смирялись, я думаю). Я бы заподозрила, что он ввязался во что-то нечистое, но он был слишком щепетилен для этого.

Делеф сел за стол, и я поставила перед ним чашку кофе и гренки.

– Спасибо, – голос Делефа прозвучал так мягко в моей крошечной кухоньке.

Я ощутила прилив нежности к брату. Хорошо, что он снова со мной. Мне не хватало его каждый день, когда его не было рядом. А порой и когда был.

Делеф мягко накрыл чашку рукой, чтобы тепло поднимающегося от кофе пара согрело его пальцы. В старом ветхом доме было холодно, почти так же, как на улице.

– Тебе не бывает одиноко? – спросил Делеф.

Два месяца назад моя дочь Митра уехала в университет в Торикине. Она выбрала геологию. Предмет, казавшийся мне столь же скучным, как дочери мое увлечение цветами.

– Нет, – я рассеянно улыбнулась, – У меня слишком много подруг с их вечными проблемами, которые необходимо обсудить. Митра звонит два раза в неделю. И не забывай про клиентов. Людям мало купить красивые цветы. Они жаждут пообщаться, пока я составляю для них букет. Некоторые приходят дважды в неделю. Особенно пожилые. Подозреваю, в разговорах они нуждаются больше, чем в цветах. Так что одиночество для меня – в некотором роде роскошь.

Делеф кивнул с видом человека, сомневающегося, что для кого-то одиночество может быть роскошью. Для него оно было обыденностью. Подобно воздуху, оно всегда незримо окружало его. Я никогда не понимала брата хорошо, а лишь настолько, насколько он позволял себя понять. Едва ли у меня был другой человек, столь близкий и столь далекий одновременно. Однажды он попытался объяснить мне свою жизнь: «Я холоден». Я сомневаюсь, что он приводил кого-либо кроме меня в свою маленькую квартирку в Торикине. В ней было две комнаты. Одна совершенно пустая. Сесть в ней можно было только на пол. Украшали ее только пузырящиеся обои и крюк для люстры. С его заселения десять лет назад и до настоящего времени комната так и оставалась пустой.

Иногда я пыталась представить себе один день из жизни моего брата: чем он занимается; куда идет; с какими людьми общается; о чем он думает, прежде чем уснуть. У меня никогда не получалось. Если ему и доводилось испытывать привязанность, влюбленность, хотя бы более приземленные физиологические страсти, мне об этом было неизвестно.

Делеф безразлично жевал гренок. Он не демонстрировал свое отчаянье, но оно истекало из него мутным потоком.

– Делеф, что ты ешь?

Он опустил взгляд на гренок.

– Гренок.

– А если бы ты не посмотрел, ты смог бы ответить?

– В любом случае я уже посмотрел.

Мне лучше бы было не спрашивать, однако я все-таки спросила:

– Почему ты ушел? Надоело?

Делеф пожал плечами. Воспринимай это как хочешь.

Я догадалась. Просто вдруг выступило из общей неясности, будто встречный прохожий из тумана.

– Ты где-то ошибся?

Брат долго, пронзительно посмотрел на меня. Хотя в кухне горел яркий электрический свет (утро выдалось пасмурное), зрачки Делефа были расширены, как плошки, оставляя лишь тоненькую синюю кайму его радужек.

– Нет, – после ощутимой паузы ответил он. – Правильнее объяснить это тем, что я допустил неосторожность.

– Что за неосторожность?

Делеф жевал все тот же гренок, заторможенно двигая челюстями. Мне захотелось подойти, схватить его за плечи и трясти, заставить говорить до тех пор, пока моя тревога не рассеется, как сигаретный дым. Впрочем, у меня есть сомнения, что его рассказ смог бы меня успокоить. Скорее уж наоборот.

– Я не могу это обсуждать, – механически выдал Делеф свою неизбежную фразу и встал из-за стола.

Я в бессилии закрыла глаза. Когда я открыла их, длинная фигура брата переместилась к окну. Делеф приблизил лицо к стеклу так близко, что почти коснулся его носом. Мне не обязательно было смотреть, чтобы видеть знакомый пейзаж. Столь привычная картина: грустный, мокрый в этот сумрачный день садик, несколько яблонь с потемневшей и изрядно поредевшей листвой, кусты шиповника, клумбы с умершими цветами (хм, давно пора бы убрать эти бурые стебли), дорожка, посыпанная песком и кирпичной крошкой. Но таким это видела я. Не знаю, что представало взору Делефа.

Когда он заговорил, его голос был бесцветен и вязок, как глицерин.

– Здесь все по-другому. В нашем доме, вокруг него. Даже воздух другой. Настоящий покой. У меня появилась надежда. Здесь мне станет легче. Уже легче. Может быть, я даже совсем излечусь.

«Совсем излечусь».

Он повернулся ко мне.

– Прогуляемся?

Я согласилась. Делеф поднялся в свою комнату переодеться. Через десять минут я зашла к нему. Делеф все еще возился. Его чемодан был раскрыт, вещи переворошены. На кровати валялся скомканный темно-синий свитер, в котором он прибыл вчера.

– Кажется, у меня нет чистой рубашки, – объяснил Делеф, не оборачиваясь.

Процесс осознания произошедших в нем грандиозных перемен завершился. И это Делеф, который менял носки дважды в день, аккуратно вешал одежду на вешалку, всегда клал вещи на места и никогда не оставлял в раковине грязную посуду.

Размышляя об этом, я стояла возле его чемодана. Флакон из коричневого стекла блеснул среди груды разномастных носков. Я наклонилась и взяла его. Внутри просматривались продолговатые таблетки. Я посмотрела на этикетку. Знакомое название. Где я могла его слышать?

Делеф не нашел чистую рубашку и натянул синий свитер поверх несвежей вчерашней.

– Что это?

Он оглянулся. На свитере сбоку мохрился шов.

– Свитер наизнанку. Переодень. Что это за лекарство?

Делеф потянул свитер вверх. Сквозь ткань его голос звучал приглушенно.

– Просто… что-то вроде витаминов.

– Я вспомнила, – сказала я. – Моя подруга это принимала после смерти ее матери. Это антидепрессант.

– Нет, – возразил Делеф. – Легкое успокоительное, всего-то.

Я нахмурилась. Делеф делал вид, что заблудился в свитере.

– Она говорила, это сильное рецептурное лекарство. Зачем оно тебе?

Делеф наконец справился со свитером и проковылял к выходу из комнаты, оставив мой вопрос без ответа. Я последовала за братом. Неуклюже спустившись по лестнице, он распахнул дверь и в той же осторожной манере одолел ступеньки крыльца. Мне было больно наблюдать его скованные, неловкие движения.

Я прикрыла за собой дверь, не запирая ее, и привычно, не задумываясь, сунула пальцы в прорезь почтового ящика. Ежедневная газета, профессиональный журнал «Розовая оранжерея», письмо – не от Митры. Она не писала писем, предпочитая позвонить, а Делеф наоборот.

Я заберу почту, когда мы вернемся.

Трость Делефа проминала круглые выемки на мокрой размякшей дорожке. Я посмотрела в его сутулую спину, и он неосознанно дернул плечом, почувствовав мой взгляд.

– Поэтому у тебя такие расширенные зрачки, – догадалась я. – Сколько таблеток ты принимаешь в день?

– Пять, может быть шесть, – неохотно признался Делеф.

Моя подруга принимала одну утром. Происходящее с моим братом пугало меня все больше. Я сровнялась с ним и взяла его за локоть. Делеф упорно глядел только себе под ноги.

– Я не думаю, что нам следует продолжать этот разговор, – сказал он виновато.

В который раз за свою жизнь я подумала, что его скрытность мучительна.

– Но я хочу поговорить об этом, – резко возразила я, и Делеф все-таки, пусть мимолетно и искоса, посмотрел мне в глаза.

Он сдался сразу. Это было совершенно ему не свойственно, но он был слишком изнурен.

– У меня было что-то вроде долгого приступа плохого настроения. Потом ситуация усугубилась, и я понял, что лучше прибегнуть к помощи медикаментозных средств.

– У тебя был нервный срыв?

– Да, – сонно согласился Делеф.

– После увольнения?

– Нет. Да. Из-за этого я ушел.

– Почему ты не рассказал мне?

– Я способен самостоятельно решать свои проблемы. Незачем попусту тебя тревожить.

– Кто назначил тебе лечение?

– Я сам его себе назначил.

– С каких пор ты разбираешься в психиатрии, Делеф?

– В собственных ощущениях разбираюсь только я, – в интонациях Делефа сквозило раздражение.

– Когда все это началось? – спросила я мягче, чтобы не провоцировать конфликт.

– Смотря что считать началом. В начале лета? В сентябре?

У меня разболелась голова. Я едва удерживалась, чтобы не закричать на брата. Его бессмысленное упрямство доводило меня до белого каления.

– Почему ты такой, Делеф? Почему не можешь признать, что у тебя неприятности? Зачем доводишь себя до критического состояния?

Делеф мотнул головой.

– Ты не понимаешь. Мне удалось в какой-то степени справиться с этим. Таблетки хорошо помогают, Силена, надо только иногда увеличивать дозу.

– Хорошо помогают? Это, по-твоему, улучшение?

– Ты же не видела, что творилось со мной прежде, – возразил Делеф.

Как будто подобные заявления способны меня успокоить…

– И сколько еще ты намерен увеличивать дозу? Вот именно, что это таблетки, а не конфеты. Ты можешь умереть из-за них, об этом ты подумал?

Он не нашелся, что ответить. Голый прут кустарника царапнул мое бедро, и я осознала, что мы давно покинули пределы сада и бредем по мокрой траве, не думая куда… Я вдохнула холодный влажный воздух и подняла воротник плаща. Конечно, я держала подобные опасения при себе, но иногда мне приходило в голову, что с моим младшим братом в принципе что-то серьезно не так.

Мы шли, держа дистанцию там, где позволяла ширина пути. Думаю, мы были обижены друг на друга. В битве за понимание мы оба проиграли. Под травяным ковром хлюпала грязь. Делеф сгорбился еще больше и казался ниже ростом.

– Я же приехал. Значит, я хочу, чтобы мне стало легче, – тихо произнес он спустя несколько натянутых минут.

– Да, хочешь, – примирительно согласилась я. – Но одного желания мало. Ты должен обратиться за помощью к специалистам.

– Ты не понимаешь. Никто не может помочь мне.

Мы прошли мимо полуразрушенной каменной стены. Я была задумчивой и грустной, Делеф мрачен. Вдруг я остановилась как вкопанная.

– Куда это мы забрели? – пробормотала я, осматриваясь.

Тоскливое место. Дальше от стены оставались лишь разбросанные по земле каменные блоки. Среди блоков поблескивали темно-зеленые бутылочные осколки. Разросшиеся кусты, преградившие путь, походили на странных, теряющих бурую шерсть зверей, выбравшихся из земли в последние дни их жизни.

А в тот день они были полны сил…

Чувство узнавания сопровождалось холодком, пробежавшим вниз по позвоночнику.

– Я помню это место, – застыв, медленно произнес Делеф. – Мы играли здесь в детстве.

– Повернем обратно. Там…

Но Делеф уже торопливо продирался сквозь заросли.

– Нет, Делеф! – позвала я. – Вернись! Там омут!

Еще мгновенье я видела его синий свитер, мелькающий за темными ветками. Потом Делеф исчез. Я бросилась за ним, царапаясь и пачкая плащ. Я всегда чувствовала, что моему брату не следует приближаться к омуту. В тот день тоже. Но я не смогла остановить его, хотя ему было семь лет, а мне уже двенадцать, поэтому просто побежала за ним, как сейчас.

Делеф стоял на берегу и смотрел в воду, всю засыпанную листьями со склоненных над омутом деревьев.

– Уйдем отсюда, – попросила я.

– Подожди немного. Все-таки мы так давно здесь не были. Двадцать семь лет. Почти жизнь.

– Не уверена, что я соскучилась.

У Делефа было странное выражение на лице. Ненавидящее, испуганное, зачарованное. Он стоял слишком близко к краю.

– Лучше тебе отступить на шаг, – сказала я. – Берег скользкий.

– Он выглядит таким безмятежным, мирным. Омут, – прошептал Делеф. – Он снился мне пару раз, – опасно наклонившись, Делеф попытался дотянуться до воды тростью.

– Что ты делаешь? – воскликнула я, вцепившись в него и оттаскивая. – Хочешь окунуться?

Он все-таки коснулся поверхности тростью, и там, где он это сделал, листья разошлись и открыли воду, такую же черную, как расширенные зрачки Делефа. Мне даже померещилось, что я увидела в них отраженные листья.

– Уйдем, пожалуйста. Я не знаю, зачем тебе понадобилось приходить сюда. Ты же всегда ненавидел омут, Делеф.

– Ты помнишь, как я свалился? – спросил Делеф, не слушая меня.

Я не могла забыть. Если бы я не решилась броситься вслед за братом, если бы я не справилась, он бы утонул. Я хорошо умею плавать, а Делеф совсем не умеет и до самой смерти так и не научится. На секунду я увидела ту несчастную себя, что потенциально могла существовать – сначала девочку, плачущую на берегу, затем молодую девушку, оставшуюся в старом, продуваемом сквозняками доме в полном одиночестве, последняя из семьи. Я поспешила прогнать ужасные видения.

– Омут будто бы звал меня. Вода была гладкая, ни единой морщинки, плотная. Казалось, можно шагнуть на нее и пройти до другого берега, а она даже не качнется под ногами. Я стоял на берегу, а момент спустя понял, что я уже в воде, что я погрузился с головой. Омут обманул меня. Он не был надежным. Он схватил меня за ноги и потащил вниз. Он хотел проглотить меня. Я чувствовал абсолютную беспомощность. Понимаешь, как это?

Я сама в воде омута не ощутила ничего сверхъестественного. Только холод и страх, вгрызающиеся до самых костей.

– Я… я не знаю. Может быть, тебе почудилось. Ты был испуган.

– Я не был испуган.

– Ну, не знаю… Существуют подводные водовороты? Ты попал в течение. Твое детское воображение внушило тебе, что омут пытается тебя утопить. Уйдем отсюда, – я потянула его за руку.

На этот раз Делеф не пытался сопротивляться или спорить.

Мы оба были подавлены. На тусклое солнце наползла огромная, напитанная водой туча, и стало темно, как в сумерках. Мы продрогли до костей, пока добрались до дома. У Делефа сильно разболелась поврежденная нога.

Дома я сварила Делефу кофе, принесла ему плед, и он закутался в него до носа, все еще дрожа от холода. Он попросил принести ему какую-нибудь книгу, и я долго выбирала что-нибудь повеселее. Делефу как будто бы стало лучше, но за обедом я заметила, как он украдкой проглотил таблетку и запил ее соком из своего стакана. Я подумала, не развилась ли у него уже физиологическая зависимость.

Вечером позвонила Митра.

Делеф поднял трубку и прежде, чем передать мне, поговорил с Митрой некоторое время. Они не были близки, только я их и связывала. Хотя оба теперь проживали в Торикине, они ни разу не встретились пообщаться, но в целом относились друг к другу доброжелательно.

Делеф разговаривал совершенно нормальным тоном.

– Мама, – услышала я жизнерадостный голос Митры, когда взяла у Делефа трубку. – Нам сказали, что летом мы отправимся в настоящую экспедицию!

Мы проболтали с ней минут двадцать. О почте, оставшейся в ящике, я так и не вспомнила.

***

За последующие пять дней Делеф сократил количество принимаемых в день таблеток до трех. То есть так он сказал мне. Я надеялась, что ему стало лучше, но не могла отделаться от сомнений.

Прежде он умел передвигаться по дому совершенно бесшумно, ни одна рассохшаяся половица не скрипнет («Ты призрак, Делеф, а не человек», – говорила я ему). С травмированной ногой он, конечно, утратил эту способность. По тихому постукиванию его трости я могла понять, в какой из комнат он бродит сейчас. Обычно он проводил время в библиотеке. Нашел почти все наши детские книжки.

В моей оранжерее Делеф помогал мне с цветами. Он знал название каждого из них – не потому, что интересовался ими, а потому, что они были столь важны для меня. Среди цветов он сам казался уязвимым и хрупким, как орхидея.

Порой у меня возникало ощущение, что мы вернулись в прошлое, когда ничто не разделяло нас. Не в прозрачные, как просвеченные солнцем лепестки, времена, когда наши родители были еще живы, а в год после их внезапной смерти…

В тот вечер, закончившийся нашим сиротством, папа и мама по обыкновению пошли прогуляться перед сном. К десяти они должны были вернуться, но задерживались. Мне было тогда двадцать, а Делефу пятнадцать. Мы сидели на подоконнике, смотрели в окно (темнота была темно-фиолетовая, на небе черными полосами виднелись облака) и ждали, а родители не возвращались.

В час ночи мы взяли папин фонарь и пошли искать их. Безуспешно. Делеф заплакал – это был последний раз, когда я видела его слезы. Ему было очень стыдно, ведь он мнил себя взрослым, но мы оба уже понимали к тому моменту, что случилось что-то очень плохое. Я не знала, что нам делать, поэтому позвонила друзьям родителей, вытащив их из постели. Они приехали и, в свою очередь, вызвали полицию.

Папа и мама были обнаружены утром. Далеко от их обычного маршрута. Что увело их с привычного пути? Они спокойно лежали на траве, рядышком. Их глаза были открыты, в них – ни боли, ни страха.

При вскрытии обнаружились повреждения внутренних органов, что могло быть следствием тупой травмы, но ничто больше не указывало на насильственную смерть. Полиции не удалось выяснить обстоятельства произошедшего, и со временем я смирилась с мыслью, что, видимо, никогда не получу ответов. Делефу же не давала покоя тайна гибели родителей, она терзала и жгла его изнутри еще много лет. Он немного успокоился, только когда сам обзавелся тайной – его засекреченной работой.

Когда мы – скорбная уполовиненная семья – остались вдвоем с Делефом, дом начал казаться нам слишком большим. Я до сих пор помню ту особенную гулкость комнат и нас, маленьких и притихших в ней. До трагедии мы с братом не были особенно близки, но общие печаль, потеря и тревога связали нас накрепко. К тому же, лишившись родителей, люди оказываются перед необходимостью резко повзрослеть и отныне отвечать сами за себя. Я, как старшая сестра, стала для Делефа последним тонким заграждением от враждебного внешнего мира, требовавшего от него решительности и смелости, на которые в тот момент у него не находилось сил.

Никто не любит меня больше Делефа, даже Митра, и дело не в том, что наши с ней отношения недостаточно близкие – но Митра кроме меня любит своего отца, своих друзей и своего мальчика. Делеф… иногда я чувствую эгоистичную гордость, и все же… мне бы хотелось, чтобы он любил хоть кого-то еще.

Ощущение близости к Делефу и робкий мир в моей душе были разрушены вечером среды, когда Делеф спустился в кухню, взвинченный и мрачный. Я испугалась, что опять у него все пошло наперекосяк, и быстро спросила:

– В чем дело, Делеф?

– Она что, совсем исчезла? – спросил Делеф. – Я не могу найти ее. Книгу. Там на обложке нарисована синяя лошадь.

Я рассмеялась.

– Сам ты синяя лошадь, Делеф.

– Я сказал что-то смешное? – удивился он.

И тут я заметила, что его глаза черны, как ночные озера.

***

В то финальное утро я увидела Делефа уже одетым, стоящим у распахнутой двери с висящим за ней зыбким белым туманом.

– Куда ты? – спросила я.

– Прогуляться, – безмятежно ответил Делеф.

– Дождь собирается, – возможно, его ранняя прогулка и удивила меня, но мне требовалось его отсутствие. Я собиралась кое-что проверить.

Делеф вышел на крыльцо и скептически посмотрел в закрытое тучами небо.

– Я успею вернуться до начала. Дождливое лето, дождливая осень, – рассеянно пробормотал он и, сунув руки в карманы брюк, ссутулился.

– Ты же любишь дожди.

«Уходи, – думала я. – Дай мне возможность проверить, действительно ли тебе лучше».

– Да, – равнодушно согласился Делеф. – Мне нравится дождь.

Хромая и опираясь на трость, он пошел прочь по посыпанной красноватым песком дорожке.

Позже я пожалела, что наши последние слова друг другу были столь пусты. В пижаме я стояла возле дверного проема и смотрела брату вслед. Опасные мысли звучали в моей голове: бессмысленно останавливать его, как бы мне этого ни хотелось. Если ему стало лучше, он вернется. Если его внешнее улучшение было лишь внешним, он уйдет не сегодня, так завтра. Я не смогу сберечь его.

Мой брат был из тех людей, которые, не умея плавать, даже не предпримут попытки научиться. А я всегда была для него старшей сестрой. Я слишком опекала его, так же как прежде наши родители. В этот раз я должна была позволить ему самому принять решение.

Я поднялась в комнату Делефа и вытащила из-под кровати его чемодан. Копаться в вещах в отсутствие владельца – несомненно непорядочный поступок, но Делеф никогда не был искренен со мной, и я чувствовала, что заслужила реванша. Но чемодан оказался пуст. Конечно, Делеф уже давно разложил свои вещи в шкафу, как я не подумала об этом сразу.

Я принялась обшаривать ящики. Знакомый флакон из коричневого стекла лежал в самом нижнем, поверх стопки маек. Мне показалось, что на гладком стекле еще сохранилось тепло пальцев Делефа. Я заплакала. Три таблетки в день, Делеф? Прошлый раз флакон был практически полон. Сейчас в нем осталось не больше десятка таблеток. Громко всхлипывая, я перевернула весь ящик и нашла еще два початых флакона. Пряча, Делеф запихнул их в носки.

***

Я все-таки побежала за ним. Но его уже не было на берегу омута. На этот раз я не успела. Вновь сойдясь, опавшие листья закрывали воду.

Возвращаясь к дому, я сильно замерзла, так как, выбегая, только накинула плащ поверх пижамы. А на ногах у меня домашние шлепанцы, обнаружила я с удивлением. Должно быть, я выглядела как беглая пациентка психиатрической клиники, но это было последнее, что меня волновало.

Я взяла книжку для записи телефонных номеров. Почти все ее страницы были заполнены, но мне не были нужны номера, написанные карандашом. Я набрала один из напечатанных красной типографской краской на первой странице.

– Да, – произнес прохладный официальный голос.

– Мой брат совершил самоубийство, – сказала я в трубку таким ровным тоном, как будто уже давно знала, что этот день настанет, и была в некоторой степени готова. Затем я продиктовала свой адрес.

Мне задавали вопросы, но не слишком много. Я отдала им три флакона с таблетками. На этикетках флаконов стоял штамп аптеки, и я мстительно подумала, как засыплется теперь тот, через кого Делеф достал эту дрянь.

Его тело не смогли отыскать, до самой темноты провозившись у проклятого омута, оказавшегося глубоким, как бездна. И Делеф был там, на самом дне, куда его утащили подводные потоки.

Так завершилась история моего брата.

Я вспомнила о «Розовой оранжерее» и о письме только тогда, когда почтальон, не сумевший впихнуть в переполненный почтовый ящик очередную ежедневную газету, положил ее на коврик перед дверью. Опустошая ящик, я извлекла записную книжку и, узнав мелкий угловатый почерк Делефа, прижала ее к груди. На секунду меня ослепило видение черной воды, глянцевито поблескивающей, как нефть.

2. Делеф

[Первые двадцать – тридцать страниц записной книжки вырваны.]

…что смогу продолжать это долго.

Как я устал от боли. Обезболивающие не снимают ее полностью, лишь снижают интенсивность. Но ее постоянство вкупе с ощущением, что никуда мне от нее не деться – это самое худшее. Неужели когда-нибудь закончится? Проще умереть, чем поверить.

Жара доконала. Такая сильная – это дикость для Ровенны. После короткого дождя с земли пар.

Ненавижу.

12 сентября

Вынужденное бездействие не пошло мне на пользу. Я окончательно одичал и стал горьким, как хина. Одна мысль, что придется снова вступать в социальные взаимодействия, вымучивая из себя вежливость и хотя бы минимальную вовлеченность, вызывает тошноту.

Утром я разговаривал с Матиушем и пытался отказаться от вызова. Я сказал, что все еще не чувствую себя в достаточной степени восстановившимся.

В ответ Матиуш сослался на заключение врача СЛ, согласно которому я уже настолько здоров, что мог бы отправиться на соревнование по бальным танцам.

Я указал на свою трость взглядом, сочащимся сарказмом.

С заметным усилием Матиуш подавил свое желание высказаться. Тем не менее его мысли были практически зримы, витая над его головой: «Ты сам виноват в произошедшем, Делеф. Не обстоятельства, а твои безответственность и рассеянность позволили этой зверюге вывести тебя из строя на столь долгое время как раз в период, когда на нас навалилась лютая дичь. Это был рядовой случай, и все шло как обычно, а ты работаешь в отделе уже двенадцать лет. Ты облажался».

– Доктор настаивает, что у тебя нет никакой физиологической причины, чтобы продолжать хромать.

– Не иначе как меня заставляют мои собственные извращенные предпочтения, – язвительно фыркнул я.

– Тебе же выплатили компенсацию за увечье, – напомнил Матиуш, пытаясь меня утихомирить.

А существует ли компенсация за боль, за бессонные ночи и ночи, полные кошмаров, за неподвижные дни и тошноту, вызванную интоксикацией печени обезболивающими?

– Порой компенсация не компенсирует, – бросил я.

Матиуш решил, что мое недовольство вызвано малыми размерами суммы, и разразился занудной речью на тему нехватки финансирования. Мог бы и не распыляться. Все, что он мог сказать по этому поводу, я давно знал наизусть. Я выслушивал подобное каждый раз, как обращался к нему с жалобой, что после очередного ливня на стол в моем кабинете капает вода. Все проклятое здание СЛ трещит по швам.

– Тем не менее я похлопочу, чтобы тебе повысили зарплату, – торжественно завершил свою тираду Матиуш, видимо, пытаясь убедить меня, что ради столь ценного сотрудника он готов пойти на невиданные подвиги.

– Мне все надоело, – огрызнулся я.

Глаза Матиуша раскрылись шире.

– Надоело, – покорно согласился он. – Я выбью тебе отпуск, Делеф, я обещаю. Возвращайся, и я переговорю с Медведем. Но ты поедешь, да? Сейчас у нас нет возможности отправить другого.

– Неужели все заняты?

– Все заняты.

– Что случилось?

– Ты знаешь, у нас настала черная полоса… – промямлил Матиуш, отводя взгляд.

– Киношник вернулся? – перебил я его.

– Да, – неохотно подтвердил Матиуш.

– Сколько на этот раз?

– Молодая пара. Семья с ребенком. Все в один день.

– И как долго он продолжит убивать?

– Мы пытаемся остановить его.

– Поэтому ты отсылаешь меня, Матиуш? – осведомился я. – Чтобы я не вмешивался в расследование?

– Существует одна веская причина, по которой тебе не позволено участвовать.

– Даже две. Мой отец. Моя мать.

– Ты знаешь правила. Никакой личной вовлеченности в следствие.

Что может быть более личным, чем месть. Когда я только заступил на свою должность в СЛ, мною владела юношеская убежденность, что однажды я заставлю убийцу моих родителей понести наказание. В последующие годы не всегда успешной работы моя наивность сползала с меня, как кожа с линяющей змеи. В итоге от меня остался один скелет.

– Впрочем, какая разница, – горько бросил я. – Вы ничего не добьетесь. Руки коротки.

– У тебя упаднические настроения, Делеф. Видимо, тебе действительно необходим дополнительный отдых.

– А что, есть основания для оптимизма? Посмотри, что происходит в последнее время. На каждое чудовище, что мы одолели днем, за ночь нарождается три новых.

– «Серебряная Лисица» справлялась в течение многих веков и…

– Она не справлялась. У нас просто нет ресурсов. От вычерпывания моря ложками оно не уменьшается.

– Делеф…

– Признайся себе. У нас нет контроля над этой страной. Наша деятельность ничего не меняет. Она бессмысленна.

– Делеф, я понимаю, что тебе не хочется ехать. Но это уже чересчур. Возьми себя в руки. Сконцентрируйся. Поезжай и выполни свою работу.

Я кивнул, без энтузиазма признавая его правоту.

Матиуш передал мне материалы по делу, и мы обсуждали их некоторое время. В моей груди не таял ком льда. Нет, я стремился избежать этой поездки вовсе не по причине моего скверного физического состояния или паршивого ментального. Пожалуй, я определю свои ощущения как дурное предчувствие.

Поколебавшись, я все же высказал свои опасения Матиушу. Он рассмеялся и ответил, что я проникся мистикой. Я спросил его, как в моем случае не проникнуться мистикой. Матиуш запнулся. Я попытался объяснить ему (он идиот, но неплохой парень): от меня отвернулась удача, меня одолела апатия. Иногда мне ничего не хочется знать, не нырять снова и снова в эту воду, она слишком глубока для меня. Хочу просто жить в неведении, как все – это понятно? Меня сорвало.

Матиуш, хоть и оторопел от такого потока слов с моей стороны, все же выдавил из себя неискреннюю сочувственную улыбку. По его глазам я понял, что подобное он слышал уже раз сто, и оно все меньше и меньше его трогает. Выгорают все. Это просто вопрос времени. У Матиуша свои обязанности и свое начальство, которые заботят его больше заморочек подчиненных.

– Пойми, Делеф, если бы у нас была возможность отправить кого-то другого, мы бы так и сделали. Но сейчас ты единственная кандидатура. Работы много – вас мало. Вот так обстоят дела, господин Управомоченный.

(Вечер.)

Выезжаю в четыре утра. Я мрачен и зол.

Я должен бы собираться в дорогу, а вместо этого лежу, отмокая в ванне, и читаю газету. От воды поднимается пар, увлажняя страницы. Знакомое тесное помещение окружает меня, как кокон, успокаивая мои истерзанные нервы.

Захватывающие новости о завершении какой-то никому не нужной дипломатической миссии. Статейка о задержании очередного кшаанского освободителя с его устрашающей армией из пятнадцати человек, вооруженных обломками своих разваливающихся от древности идолов, не иначе (будь кшаанцы организованнее, нам зажилось бы поинтереснее, но…). Еще какая-то ерунда в том же духе. Далее литературные обзоры, советы по садоводству (кому это нужно, да еще осенью?) и в финале экспертиза чистящих средств. Докатились.

В Ровенне тишь и покой, которые глупые обычные людишки принимают как должное. Если бы они знали, чего нам стоит их спокойствие. Проживать в этой стране – это как жить на поверхности моря, но, пока нет шторма и дома стоят более-менее ровно, обывателей ничего не заботит. Впрочем, я могу преувеличивать опасность, глядя сквозь темные линзы своей профессиональной осведомленности.

13 сентября

В вагоне тяжелый, затхлый воздух. Я пытался открыть окно, но оно заклинило и не поддается. Нога ноет, да и все остальное тоже от желания выбраться отсюда. Терпеть не могу долгие поездки.

Все, это последнее дело, с которым я разбираюсь. Потом я складываю с себя обязанности и беру время, чтобы прийти в себя – столько, сколько потребуется. Отправлюсь зализывать раны к Силене. Я давно не видел сестру.

К середине дня я прочитал все газеты, книгу, и мне надоел пейзаж за окном: поля и деревья, деревья и поля. Небо тяжелое, набрякшее тучами. Трава уже по-осеннему тусклая. Лето закончилось, хоть что-то радует. Я не люблю лето. Нет, я ненавижу лето. Его яркость и свет дисгармонируют с моим самоощущением. На его фоне я кажусь себе бледным, как моль.

Вот сейчас начался мелкий дождь, оставляя на стекле косые полосы. Может быть, я все же не решусь окончательно порвать связи с СЛ. Мне хватит отпуска, чтобы съездить к Силене и немного прийти в себя. Особенно если договориться на длительный, за свой счет.

Меня беспокоит мое состояние. В последние пару месяцев я постоянно раздражен и мрачен, что чересчур даже для меня. Депрессия? Сама моя должность предполагает, что я не из тех, чья психика сдается так легко. Нет, это просто хандра. Мне следует быть осторожнее с ней, она затягивает. Вероятно, это означает, что что-то притягательное в ней все-таки есть.

(Вечер.)

Отчет об осмотре тела, составленный полицейским из близлежащего городишки, весьма невнятен. Ненавижу косноязычие. Тем более на бумаге, пусть она и все стерпит. Если отбросить лишнее и бессмысленное, в сухом остатке остается немного.

Тело обнаружено третьего сентября лежащим навзничь на тропе к лесу. Подросток, шестнадцать лет. Кожа покрыта многочисленными кровоизлияниями. На запястьях, щиколотках и коленях ссадины от веревок. Сами веревки не найдены. На одежде убитого кровь, натекшая из носа и ссадин. Повреждений костей нет. Никаких признаков сопротивления убийце. «На лице ужасное выражение». Очаровательно изложено. Автор сего опуса мог бы найти себя в написании третьеразрядных ужастиков.

Ну ладно. Надеюсь, сложностей не возникнет и удастся разобраться с делом по-быстрому. У меня ни сил, ни желания работать.

За окном совсем стемнело и все так же моросит. Мне нравится дождливая погода, но в этом году изобилие льющейся с неба воды уже вызывает ощущение, что я с июля не могу высохнуть. Продолжаю раздумывать, уходить ли мне из СЛ. Пока получается, что вроде нет, хотя все осточертело.

Прибываю около полуночи.

14 сентября, день (для меня это утро)

Замечательная ночь. Не знаю, как по итогам я не слег с воспалением легких.

На вокзале меня ожидал угрюмый юноша сельского вида. После полутораминутного молчания, пока он рассматривал меня, а я, утопая в дождевых потоках, в ответ уныло взирал на него, он таки осведомился:

– Вы господин Делеф?

Я кивнул, подтверждая свою личность, и только после этого он соизволил меня поприветствовать – видать, слова свои он ценил и как попало не тратил. Несмотря на физиономию, настолько простецкую, будто он был рожден от союза мужчины и овцы, произношение у него было чистое.

– Пройдемте к лошадям.

– Лошадям? – переспросил я, не веря своим ушам.

Юноша невозмутимо подтвердил, что да, к лошадям.

– Дорога через лес, – объяснил он. – Автомобиль там не проедет. Ни у кого из нас нет автомобиля.

Я по-прежнему надеялся, что он издевается надо мной, но мы прошли от фонаря в темноту, и там действительно обнаружились две упитанные лошади, чьи шкуры тускло поблескивали от капель воды.

– Думаю, нам лучше переночевать в городе, – сказал я, указав на отдаленные огни освещенных окон, немногочисленные в это позднее время. – В деревню отправимся утром.

– Нет, – возразил юноша. – Придется ехать сейчас.

– Но дождь идет. И темно.

– Ночь достаточно лунная, – сухо возразил юноша.

– Достаточно для чего? – осведомился я, мгновенно вспыхивая раздражением. – Чтобы осветить мой холодеющий труп, после того, как я сломаю себе шею, налетев сослепу на ветку?

– В городе нет гостиницы. Нам негде остановиться.

– Нет?

В самом захудалом городишке есть гостиница, весь вопрос – какая.

– Нет.

Странно.

В последний раз я ездил на лошади лет в десять. В парке. Может, это вообще был пони, не помню. Какой из меня всадник, особенно с тех пор, как порождение больного человеческого воображения перегрызло мне кость ноги, последствия чего все еще весьма ощутимы.

Держа мой чемодан, юноша спокойно наблюдал, как я пытаюсь взобраться на проклятую кобылу, которая, к счастью, стояла как вкопанная.

– Вам помочь? – не шелохнувшись, вяло поинтересовался он, когда мои попытки очевидно затянулись.

– Что вы, я прекрасно справляюсь, – грубо бросил я и все-таки рывком взобрался на проклятое животное. Лошадь всхрапнула, то есть заржала, так это у них называется, и внезапно шагнула вперед. Я качнулся, стискивая коленями ее скользкие, неприятно мокрые бока, нервно вздохнул и подумал: как в прошлые века. Никогда не завидовал людям из прошлого. Необходимость путешествовать на глупых непредсказуемых животных, оставляющих груды навоза, была только одним из множества неприятных аспектов их дискомфортного существования.

Юноша прикрепил мой чемодан к седлу своей лошади и легко оседлал ее.

То, что он назвал дорогой, оказалось тощей тропинкой среди деревьев. Как он ее различал в темноте, мне не понять. Капли дождя на нас не падали, но падали на листья и с них уже струйками стекали на нас, в основном прицельно за шиворот. Длился этот кошмар три или четыре часа (ближе к сотне по ощущениям), точно не знаю, потому что мои часы с синим светящимся циферблатом запотели изнутри и остановились. У меня затекло все тело, я промок и продрог до костей, и вообще было невероятно мерзко. Юноша молчал, и я тоже, потому что вежливость заставляла меня сдерживать теснящиеся на языке ругательства, а гордость удерживала от нытья.

Наконец мы выехали из леса на какую-то узкую длинную улицу без единого фонаря, вдоль которой смутно виделись невысокие дома.

– Прибыли, – объявил юноша, что было и так понятно. Он потратил зря одно слово.

Когда я кое-как спустился с лошади, левой ноги я совсем не чувствовал, а правую лучше бы не чувствовал – ее пронзала тысяча игл.

Проводив меня до дома, где мне предстояло расположиться, юноша оставил меня, не удосужившись даже показать, где в прихожей выключатель. После недолгих поисков в кромешной тьме я сдался, вдоль стены прошел в комнату и ощупью, как слепец, отыскал кровать. При моем чистоплюйстве немыслимо, чтобы я позволил себе завалиться спать, не отскоблившись предварительно от дневной грязи, но вчера был именно такой случай.

Проснулся поздно. Комнату заливали солнечные лучи – погода наладилась. Поднявшись, первым делом я осмотрел дом и несколько успокоился. Не похоже на бывший свинарник. Просторный дом, недавно выстроенный. Вполне приятно пахнет древесиной. С кухни доносился звон посуды. Юноша упоминал, что мне предоставят служанку. Он называл ее имя, но оно не удержалось в моей памяти.

Не обнаружив в доме ванной комнаты, я прошел в кухню и осведомился у хлопочущей там смуглой угрюмой особы, где могу привести себя в порядок. В ответ служанка выдала мне большое корыто и кусок коричневого мыла с горьким, дерущим ноздри запахом.

Пришлось мыться прямо посреди комнаты. Какая потрясающая необычность ситуации. Чихая от резкого запаха мыла и расплескивая воду на пол, я рассматривал комнату, впервые заприметив масляную лампу на столе и отсутствие выключателей на стенах. Быть такого не может…

Одевшись и зачесав волосы назад в своей обычной манере, я отправился расспросить служанку, что за ерунда с этим домом. Она ответила, что электричества и водопровода нет во всей деревне. Дикость. И это в наше время, когда у всех в домах телевизоры, у некоторых даже цветные. Еще начиная с лошадей, не оставляет ощущение, что меня отбросило на несколько веков назад. В кухне допотопная плита – музейная реликвия, требующая растопки дровами. Впрочем, служанка с ней управляется неплохо, судя по завтраку, который она мне принесла.

Ладно, смирюсь с неудобствами. Всего-то несколько дней. Не успею привыкнуть к корыту, как уже вернусь в свою маленькую спокойную ванную, чьи белые кафельные стены надежно прячут меня от людей, мира, всего.

(Дописано утром следующего дня.)

Денек выдался сильно так себе.

Едва я успел подсушить волосы, как заявился староста деревни. Староста – слово-то какое. Я как будто из вагона вышел непосредственно в машину времени. Предупредить о своем визите он не удосужился, как и постучаться. Явись он на полчаса раньше, и я был бы застигнут в корыте, с торчащими из воды коленями и пеной, стекающей с волос в глаза.

Старосту зовут Грольве Лаош. Ему около пятидесяти лет, и в его внешности, как и в имени, роанское сочетается с кшаанским: хищный крючковатый нос, блеклые узкие зеленоватые глаза и угольно-черные в прошлом, теперь высеребренные сединой жесткие волосы. Наличие в его жилах крови сразу двух враждебных нам наций делает сам факт того, что ему удалось возглавить хотя бы крошечное, затерянное в глуши ровеннское поселение, удивительным. Если в его характере слились роанская расчетливость и кшаанская хитрость (а так оно, вероятно, и есть), тем, кто не относится к его подданным, следует держать с ним ухо востро. Интересы деревни – его маленького королевства численностью в сто двадцать шесть человек (сто двадцать семь минус один) – он наверняка защищает хорошо. Предварительно сам же их определяя.

В нашем кратком разговоре мне с самого начала дали понять, что деревенского радушия надолго не хватит, поэтому мне следует продемонстрировать моментальные и эффективные методы работы и убираться. Что конкретно от меня требуется, он обозначил прямо:

– Изгоните ее.

– Ее? – вцепился я в слово.

– Призрака, – уточнил Лаош.

– Призраков не существует, – заметил я с кроткой интонацией санитара психиатрической клиники, беседующего со склонным к приступам буйства пациентом.

– Прекратите, – грубо прервал он меня. – Я живу не первый день. И я слышал о таких, как вы.

Признаться, его замечание застало меня врасплох. До сих пор «Серебряной Лисице» удавалось сохранять факт своего существования в секрете, то ли по причине высокоэффективных мер безопасности, то ли вследствие немногочисленности ее сотрудников (склоняюсь к последней версии).

– Таких – каких? – уточнил я, состряпав недоуменное выражение лица.

– Вы не из полиции, – отрезал Лаош.

– Откуда же я?

– Вам лучше знать, господин Управомоченный, – с нахальной усмешкой Лаош уставился на меня.

Прицельного столкновения взглядов я никогда не выдерживал, поэтому отвел глаза.

– Почему вы сказали «ее»? – вернулся я к заинтересовавшему меня моменту.

– Я сказал так, как мне было удобно, и не собираюсь отчитываться за каждое свое слово ни перед вами, ни перед кем-либо еще.

– Почему вы заранее уверены, что действует призрак?

– Кому такое под силу? – Лаош говорил, как рычал. – Точно не человеку.

– А любой призрак, вы полагаете, на это способен? – фыркнул я.

Лаош молча, с ледяным презрением посмотрел на меня. Я почувствовал, как во мне шевельнулась злость.

– Ладно, предположим, это действительно призрак, – я дернул уголком рта, демонстрируя, с каким презрением отношусь к этой абсурдной идее. – Я не могу просто взять и изгнать ее. Как вы это себе представляете: раз, два, три, пошла вон – и полный штиль? – я начал разговаривать резко, собеседнику в тон.

В глазах Лаоша мелькнул если не страх, то опасение. Не стану отрицать, мне это понравилось.

– То есть вы позволите этой опасной твари бродить здесь и дальше? А она бродит. Вчера в мое окно влетел камень и разбил его. В другом доме окно лопнуло без всяких видимых причин. Осколком стекла едва не ранило маленькую девочку. И в деревне стало слишком тихо. Ни одна собака не залает. Местное зверье прячется.

Я сделал вид, что пропустил мимо ушей все, кроме упоминания о брошенном в окно камне, и выдвинул предположение, что происшествие могло быть результатом личной инициативы кого-то из сельских.

– Вы считаете, у селян есть мотивы швыряться камнями в мои окна? – спросил Лаош очень тихим и очень яростным голосом.

– Нет. Я считаю, что вы должны позволить мне действовать так, как я считаю нужным, – спокойно объяснил я.

Несколько секунд Лаош ненавидяще рассматривал меня своими ледяными глазами, потом процедил:

– Допустим, я предоставлю вам свободу действий. Что вы намерены делать, если изгнать ее вы не способны? Тот мальчишка, которого нам прислали из города, только взглянул на убитого, позеленел и удрал.

– Ну я-то еще не позеленел, и я не говорил, что не могу изгнать ее вообще. Это невозможно сделать прямо сейчас. У меня недостаточно сведений.

Из того, как я формулировал фразы, следовало, что я уже признаю возможность существования призрака. Непозволительная прямолинейность. Впрочем, очевидно, что попытки заморочить Лаошу голову не пройдут. Он знал больше, чем следует, задолго до нашей встречи.

– Какие сведения вам нужны?

– Трудно указать, какие конкретно. У вас есть что еще сообщить мне по делу?

– Нет.

– Я расспрошу селян.

– Я уже поговорил с ними. Им нечего вам рассказать.

– Моя работа не предполагает посредников.

– Моя работа не предполагает, что я позволяю чужакам расхаживать по деревне, подвергая допросу ни в чем не повинных местных жителей, не выражавших на то согласия.

Лаош не нравился мне все больше и больше. Я уже не надеялся, что он отступит от своих намерений всячески мне препятствовать, что бы за этим ни скрывалось.

– Мне нужен тот, кто обнаружил тело.

– Он уехал по делам.

– Уехал? Как вы могли его отпустить, если ожидали приезда следователя? Лаош, вы вообще заинтересованы в расследовании?

За непроницаемым выражением на физиономии старосты могло скрываться все что угодно. Я подавил желание досадливо плюнуть на пол.

– Предоставьте мне лошадь. Я еду в город. Мне нужно осмотреть труп.

– Вам никуда не придется ехать, чтобы осмотреть его.

– Что? – оторопел я. – Труп хранится в деревне? С начала сентября? В местных условиях?

– Мы положили его в погреб. Это самое прохладное место, которое мы смогли найти.

– Почему тело не было перевезено в городской морг?

– Мы отказались выдать его.

– Что значит «отказались», Лаош? Я понимаю, что вы тут застряли в своей дремучей сельской утопии, но есть обычный нормальный цивилизованный мир, и вы обязаны подчиняться его законам. Криминальный труп должен был быть передан на осмотр, вскрытие и хранение.

Лаош угрюмо молчал.

– Все ясно, – бросил я. – Я извещу вышестоящие службы о сговорчивости местной полиции, уж будьте уверены. А сейчас ведите меня в свой погреб.

И мы устремились.

На месте я быстро осознал, что завтракать мне не стоило.

Во-первых, прежде чем тело обнаружили, оно успело поваляться на солнышке, что само по себе не идет мертвецам на пользу, даже если не принимать во внимание тот факт, что на открытом природном пространстве труп мгновенно привлекает внимание насекомых. Во-вторых, погреб при довольно высокой температуре снаружи тоже не обеспечивал достаточной прохлады. Так что тело я осматривал, зажимая нос и рот полотенцем и непрерывно отмахиваясь от мух. Лаоша, который все это время не отходил от меня, пристальным взглядом отслеживая каждое мое движение, я запряг держать фонарь.

Вероятно, квалифицированный судмедэксперт и сумел бы выжать какие-то сведения из этой груды гниющей плоти, для меня же тело в таком состоянии уже не представляло никакой ценности. Из-за скопившихся внутри газов труп раздулся до невероятной степени, что, в сочетании с личинками мух, копошащимися в глазницах, ноздрях и на поверхностях ран, создавало впечатление, будто тело в любой момент готово лопнуть, извергнув миллионы наполняющих его насекомых. Обычно отвращения к трупам я не испытываю. Мертвая человечина немногим отличается от приобретенного в магазине куска говядины. Не мертвее (хотя, конечно, поджарить на ужин филейную часть трупа из морга мне не пришло бы в голову). Да и процессы разложения совершенно естественны. И все же в данном случае я не мог подавить брезгливость. Хотелось закончить это неприятное дело побыстрее, удержавшись от рвоты в присутствии недоброжелательного очевидца.

Стряхнув личинок, я вооружился лупой и изучил ссадины. Никаких волокон веревки, но это-то как раз вполне объяснимо.

– Лаош, помогите мне перевернуть труп.

Староста неуверенно приблизился.

– Смелее, – подбодрил его я. – Это все лишь человек, хотя и мертвый. Однажды и ваше тело окажется в подобном состоянии, Лаош.

Некоторое время я продолжал осмотр, подавляя спазмы в глотке и жалея об отсутствии нормального электрического освещения. Не вытащить ли тело наверх, чтобы продолжить осмотр при дневном свете? Впрочем, уж начал здесь и завершу здесь. Организовывать явление мертвеца миру мне было откровенно лень. Как и разбираться с публикой, которая обязательно соберется посмотреть.

Когда от легкого нажатия смердящая черно-зеленая плоть лопнула, оросив мои пальцы, к счастью, защищенные перчаткой, я решил, что с меня хватит, и выскочил из погреба на поверхность, жадно глотая свежий воздух. Лицо поднявшегося вслед за мной Лаоша имело отчетливый серый оттенок.

– Принесите мне вещи погибшего, – потребовал я.

Устроившись на траве, подальше от сочащегося зловонием входа в погреб, я быстро осмотрел одежду покойника. Старомодного покроя рубаха и штаны с заскорузлыми пятнами, оставшимися, видимо, с обеда. Нижнее белье. Все пропитано мочой, непроизвольно излившейся в момент смерти. После обонятельной пытки в подвале аромат застарелой мочи я практически не воспринимал. Ничего не порвано, все пуговицы на месте. Занятно.

– Что мне делать с телом? – хриплым голосом осведомился Лаош.

– Для таксидермии уже поздно. Попробуйте смастерить кубок из его черепа.

Он дернулся, как будто я ударил его под дых. У некоторых людей совсем нет чувства юмора.

– Могу я отдать распоряжение о захоронении? – злобно уточнил он.

– Конечно, можете. Если только естественное природное любопытство не заставляет вас пронаблюдать процесс разложения до самой скелетизации.

Побросав одежду в мешок, я поднялся и похромал к себе. Некоторое время за мной следовал Лаош, затем отвязался. В доме я приказал служанке нагреть воды еще раз – мне для умывания и ей для стирки моей одежды. На этот раз купание заняло больше времени. На фоне прущего от меня аромата мертвечины терпкий запах мыла меня не беспокоил.

Закончив с водными процедурами, вторыми за день, я облачился в белую рубашку, серые брюки и жилет в тон и вытянулся на диване. Прохаживаясь по ногтям пилочкой, я попытался обдумать ситуацию. В совокупности с данными полицейского отчета пока все выглядит так, будто парень шел себе по тропе, никого не трогал, затем внезапно опрокинулся на спину, начал кровоточить изнутри и умер. Не знаю, какими сведениями о способностях привидений располагает Лаош, но мне не доводилось сталкиваться с экземплярами, способными нанести столь значительный ущерб человеческому телу. В условиях современного общества, менее склонного к мистическому мышлению, чем пятьдесят-сто лет назад, привидения крайне редко достигают степени воплощения, достаточной для того, чтобы оказать хоть какое-то физическое воздействие на людей, не говоря уже о том, чтобы представлять реальную опасность.

С другой стороны, твердая убежденность старосты, что действует призрак, наверняка на чем-то основывается. Тогда где знак? Он должен быть. Это живые люди убивают просто так, мертвые – никогда. Так какова мотивация этой сущности?

Вялый поток моих размышлений прервал Лаош, пришедший разузнать о моих дальнейших планах и напомнить о категорическом запрете на общение с местными жителями. Я настаивал на необходимости поговорить с людьми. Но он отказывал мне с каменным лицом. Мутят они в этой деревне, мутят. Я чувствовал, как ко мне стекаются грязные потоки.

После того как Лаош удалился, сочтя, что достаточно осадил меня, чтобы я не смел и икнуть без предварительного согласования с ним, я немного выждал и поднялся с дивана. В моей холодной, малоподвижной крови сложно разжечь огонь азарта, но Грольве Лаошу это удалось. Подумав, я достал из чемодана пистолет. Как и все сотрудники СЛ, я использовал кобуру исключительно скрытого ношения. Проверив предохранитель, я закрепил пистолет слева на груди, прикрыл сверху курткой и вышел за дверь.

Деревушка источает благополучие. Аккуратные, просторные разноцветные дома. Интересно, на чем базируется это благосостояние. Жители прилично одеты, проще, чем в городе, но опрятно. Они слонялись, как мне показалось, без дела, но готовности со мной побеседовать не выражали, и в их взглядах даже я, с моей нечуткостью к людским эмоциям, заметил враждебность. Впрочем, чего ожидать от людей, согласных жить в такой глуши без электричества и водопровода. Этот факт уже предполагает наличие психических отклонений.

Мои попытки вступить с кем-нибудь в разговор ни к чему не привели. Люди шарахались от меня, как от чумного. Я даже поднял руку и принюхался к рукаву. Возможно, от меня все еще исходит трупный запах? Нет, дело было не в этом. Решив идти напролом, я постучался в ближайшую дверь.

На стук вышла хмурая женщина. Вдоль лица свисали выбившиеся из пучка спутанные волосы. Уже выражение ее лица не оставляло мне надежды, что разговор пройдет гладко.

– Меня зовут Делеф, – сказал я, хотя она наверняка уже слышала мое имя. – Я расследую дело об убийстве мальчика. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

– У меня нет на них ответов, – заявила женщина и захлопнула дверь перед самым моим носом, да с такой силой, что с ее дома чуть крыша не слетела.

«Хорошо, – подумал я, направляясь к ее соседям. – Отлично».

Первые полтора часа я был настроен оптимистично. Затем мой оптимизм начал стремительно убывать, пока от него не осталось и капли на донышке. Когда стемнело, я вернулся в свой дом с ворохом разорванных надежд, голодный и злющий. Нечего и упоминать, что к тому же я был насквозь промокший, потому что начался дождь.

В том, что они знают много интересного, можно не сомневаться. В том, что ничего мне не расскажут, тоже нет сомнений. Жаль, что СЛ не практикует пытки. Они бы очень помогли следствию. Сколько я тут пробуду, я предполагал? Пару дней? Ну-ну. Я успею привыкнуть к корыту.

Я съел остывший ужин и выпил чашку как бы чая – по сути, просто чуть теплую воду с плавающими на поверхности чаинками (служанка ушла, а возиться с плитой, чтобы вскипятить чайник, мне не хотелось). Дрожа от холода, ополоснулся ледяной водой и лег в кровать.

«Сколько непредвиденных трудностей возникло за один день, начавшийся в полдень. Страшно представить, что бы было, если бы я проснулся на рассвете – проблем успело бы скопиться вдвое больше», – думал я, лежа под одеялом и все никак не согреваясь. И столько вопросов. Но не следует формулировать их точно. Я давно усвоил – точность всегда подразумевает некую ограниченность. Ограниченность вопросов – ограниченность ответов, следовательно, легко пропустить что-нибудь важное, но изначально будто бы не относящееся к делу.

Моему унынию было достаточно и незначительного повода, чтобы затопить меня с головой. После столь неудачного дня поводов было предостаточно, особенно если учесть, сколько я пробродил, расспрашивая этих сволочных людей и слыша в ответ только презрительное молчание. Как будто это мой призрак и мои проблемы, в самом деле. И снова, как во множество дней и ночей прежде, я утонул в глухом, черном отчаянье, которое не мог объяснить и из которого не мог выплыть.

15 сентября

Проснувшись, я прокрутил в голове события вчерашнего дня. Что известно этим людям, которые упрямо молчат, прибегай я хоть к мольбам, хоть к угрозам? И лично Грольве Лаошу? Например, почему призрак для него она – кто «она»?

Хорошо. Пока они будут молчать, они будут умирать. Уверен, что первый труп – это только предвестник череды ожидающих их похоронных процессий. Хотя это не моя забота. Моя забота – как разобраться в происходящем, если для этого мне требуется информация, которую мне отказываются предоставить.

Для очистки совести я склеил из нескольких листов бумаги один большой, взял из очага уголек (карандаша не было, а стержень ручки писал слишком тонко и бледно) и начеркал им: «Если вам известно что-либо, что поможет расследованию, расскажите мне». Затем я приклеил лист снаружи входной двери. Его будет сложно не заметить.

Позавтракав в кухне, я крикнул служанку, прибирающуюся в комнатах, и велел ей приготовить самый лучший обед, какой она только умеет. «Да, господин Делеф», – ответила служанка. Я отпустил ее величественным жестом.

Первую половину дня я провел, заполняя различные бумаги. Почему значительная часть их столь откровенно бессмысленна? Зачем вообще нашему начальству столько бумаг? Что оно с ними делает? Ест их? Если не применяет как-нибудь иначе. Я подумал, что сегодня еще подожду, вдруг у кого-нибудь из селян проснутся мозги, а завтра точно придется отправляться в город – позвонить Илии и попробовать разузнать у него о кровоизлияниях у жертвы. Возможно, что-то подобное уже где-то случалось.

Никто не пришел.

Обед превзошел мои ожидания. Я похвалил служанку, но так и не вспомнил ее имя. Мне всегда сложно запоминать имена, особенно женские. С другой стороны, если учесть, что ни служанка, ни я не стремимся даже к минимальному общению, ее имя мне и не требуется. Эта хмурая и погруженная в себя женщина в некотором роде является для меня идеальной прислугой. Что важнее, во время обеда в моей голове материализовалась не самая глупая в данной ситуации идея. Я застрял в мертвой точке, и мне необходимо сдвинуться с нее, неважно, насколько нелепыми или беспринципными методами. У меня нет таланта разговаривать с детьми, но в условиях столь острого дефицита информации он у меня появится.

Я подошел к окну и прислушался ко звукам с улицы. Действительно, слишком тихо. Ни одна собака не гавкнет, хотя здесь их по две на каждый двор. Только издалека доносились детские голоса. Вот туда и отправлюсь.

(Добавлено позже.)

Я недооценил здешних деток. Все они уродились в своих папочек и мамочек. Они будут молчать, даже если вбивать в них гвозди. Хотя кое-что мне таки удалось разузнать.

Бесполезно расспрашивать мальчишек, которые, не глядя на тебя, прыгают в реку, выходят из реки, снова прыгают в реку. И это в середине сентября. Их дубленые шкуры не чувствуют холода? Хотя чем еще заниматься местной детворе. Телевизоров у них нет, и не факт, что они обучены чтению. До моего появления они плескались переговариваясь, смеясь и иногда переругиваясь, после – молча.

– Вам лучше уйти отсюда, – с ледяной вежливостью заявил мне один из тех, что постарше, и напомнил мне собой юношу, встретившего меня на станции в ночь моего приезда. – Господин Управомоченный, – добавил он, демонстрируя осведомленность.

– Это замечательно, что ты знаешь, кто я. Родители объяснили?

Он не посмел ответить, молча прошлепав мимо меня к реке, и это хорошо. В мои планы на сегодня не входили склоки с деревенскими мальчишками. Маленький мальчик вышел из воды и побрел к дереву, где закутался в покрывало, чтобы согреться. Кто-то позади меня сиганул в реку, и мои плечи обдало брызгами. Я уверен, это было сделано нарочно. Я раздраженно оглянулся и с ликованием осознал, что мне представился шанс: все мальчишки были в воде, и их маленький соплеменник остался мне на растерзание.

Не теряя времени, я направился к беззащитной жертве.

– Ну что, малыш, – произнес я неискренне доброжелательным голосом, – поболтаем немного?

Мальчик с упреком посмотрел в сторону ненадежных приятелей большими карими глазами.

– Родители велели с вами не говорить, – пропищал он, втягивая голову в плечи.

Я ласково улыбнулся. Это мне и так понятно, малявка. Сейчас явится кто-нибудь постарше, и я попрощаюсь с возможностью вытрясти из тебя информацию.

– Конечно. К сожалению, иногда взрослые бывают неправы. Им кажется, что они правы, но это не так. Здесь, в вашей деревне, стряслась очень плохая вещь. Ты не боишься, что плохое может случиться с кем-нибудь еще? Может быть… с твоим папой? Или мамой?

Карие глаза выразили страх и неуверенность. Я довольно вздохнул. Почти готов.

– Это будет ужасно, если призрак нападет на твою маму. Он такой злой. Хлоп – и мамы нет.

Вздрогнув, ребенок втянул голову в одеяло.

– Хотя ее можно спасти. Всех можно спасти. Но чтобы помочь вам, мне нужно понять, что происходит. Я чувствую, ты хочешь рассказать мне, малыш. Было что-нибудь странное, пугающее?

– Девушка приходила, – выпалил мальчик, виновато покосившись на реку.

«Колись, наивное дитя», – мысленно подбодрил я.

– Девушка, – повторил я. «Она». Я прямо-таки расцвел. – И что же она делала?

– Плакала.

– Она говорила что-нибудь?

– Нет. Только плакала.

– А откуда она пришла?

– Из леса.

– И где она теперь? – осторожно поинтересовался я.

– Вам лучше уйти отсюда, – услышал я голос, полный злости, и оглянулся.

Вот и папа кутенка подоспел – угрюмый мужик прямоугольных очертаний. Кареглазый мальчик неожиданно заревел во всю силу легких. Что ж, признав, что мелкий для меня потерян, я поспешил ретироваться, пока большой не приступил к рукоприкладству.

Я не успел дойти до дома. Меня встретили и развернули в противоположную сторону. Новое убийство. Направляясь на место происшествия, я чувствовал, как мои губы растягивает широкая улыбка. Если вы отказываетесь предоставить мне сведения, об этом позаботится ваш недруг.

Дожидаясь моего прихода, тело трогать не стали (хоть что-то сделали как полагается). Пока меня искали, здесь успела собраться почти вся деревня. Кто-то истерически рыдал, детей разгоняли по домам. В общем, все как обычно. Лаош, конечно, был на месте и не позволял никому прорваться в дом. Только его авторитет удерживал толпу. Другого бы просто сбили с ног. Никогда не понимал этой людской склонности смотреть на умерших. К чему сбиваться в галдящие толпы, наступая друг другу на ноги и толкаясь локтями, если однажды всем представится возможность взглянуть на мертвое тело – собственное, медленно отдаляясь от него подобно легкому облачку…

– Расходитесь, расходитесь! – крикнул Лаош, заметив меня в людской гуще.

Толпа с неожиданной покорностью отхлынула, едва не опрокинув меня, проталкивающегося вперед. Я добрался до крыльца и первым вошел в дом. Лаош последовал за мной.

Женщина лежала на полу кухни своего дома, раскинув руки и уставившись в потолок широко раскрытыми глазами. Пахло едой. Никакого беспорядка, если не считать труп на полу беспорядком. Рядом стоял взъерошенный мужик с вытаращенными ошалевшими глазами и повторял:

– Она только отошла поставить тесто. Только отошла поставить тесто.

– Это кто? – спросил я, показав на мужика.

– Муж, – ответил Лаош.

– Отодвиньте его. Он мешает мне произвести осмотр.

– Феверуш, – мягко обратился к мужику Лаош и, обхватив его за предплечье, потянул к стулу в углу кухни. – Сядь.

Я опустился на колени возле тела. Моя поврежденная нога протестующе заныла.

– Когда это случилось?

– Минут двадцать назад. Вышла в кухню. Почти сразу супруг услышал крик. Прибежав, застал жену уже в конвульсиях.

– Что-то видел?

– Говорит, мелькнуло большое пятно. И все.

Я кивнул. Вид жертвы прояснял причину сумбурности полицейского отчета. Вероятно, местный увещеватель горьких пьяниц и вороватых подростков был потрясен до глубины души. Да и я сам такое видел впервые за двенадцать лет службы в «Серебряной Лисице». Осмотренный мною разложившийся труп подростка представления о виде свежей жертвы не давал. В отчете упоминались многочисленные кровоизлияния, но не говорилось, что тело походило на кусок фарша. А именно такое зрелище, по видимости, и предстало глазам полицейского.

Я заглянул в широко раскрытые от ужаса и боли глаза женщины. Естественно, не уцелело ни единого капилляра. Ноздри все еще кровоточили. Наверняка изнутри жертва такая же, как и снаружи. Превратилась в один большой синяк.

Меня отвлекла стенающая нога. Если я простою в этом положении еще немного, самостоятельно мне уже не подняться.

– Положите ее на стол, – приказал я. Никто не отреагировал, поэтому мне пришлось повторить громче: – Положите ее на стол!

Очистив столешницу от хлебницы и прочей кухонной утвари, Лаош поманил к себе трясущегося полчаса-назад-мужа-а-теперь-вдовца и с его помощью водрузил убитую на стол. Предстояло избавить тело от одежды. Мне было бы неприятно снимать одежду и с живой женщины, а с мертвой тем более. Впрочем, нигде в моей должностной инструкции не указывалось, что я лишен права свалить эту неприятную обязанность на кого-то другого.

– Снимите с нее все.

Возникла неприятная пауза. Лаош и Феверуш посмотрели друг на друга. Лаош кашлянул.

– Феверуш, это необходимо для осмотра, – сказал он успокоительно. – Полагаю, лучше, если ты сделаешь это сам.

Новоявленный вдовец послушался. Я отвернулся и взглянул на свои наручные часы. После попадания под дождь в ночь прибытия в деревню они не ходили, и я надевал их по привычке, но сейчас увидел, что секундная стрелка движется.

– Сколько времени, Лаош?

– Полчетвертого.

Я подвел часы. Медлительный Феверуш все еще возился с тряпками своей жены. Я зевнул.

– Вам лучше выйти, – сказал я, когда он завершил процедуру. Его всхлипывания и причитания уже начинали меня раздражать.

– Проверь, как там дети, – посоветовал Лаош.

Безутешный Феверуш только и ждал возможности смыться. Лаош остался, но с его присутствием на осмотре я не спорил, хотя бы потому, что это совершенно бесполезно. Он отступил к стене и, скрестив на груди руки, наблюдал за моими действиями ледяными, сверкающими глазами.

Из вагины покойницы сочилась кровь, стекая прямо на кухонный стол. Я медленно втянул носом воздух, пытаясь вернуть себе душевное равновесие. «Труп в идеальном состоянии, – приободрил я себя. – Это очень хорошо». Мне нравятся свежие трупы. Возможно, это звучит ужасно, но, поскольку в моей работе трупы не редкость, пусть они лучше будут свежими, чем провалявшимися две недели в сточной канаве. Ничто на работе не является для меня большей проблемой, чем мое обоняние. Да и выглядят свежие намного лучше. Если труп при незначительной степени развития гнилостных процессов еще и мужской, работа с ним не представляет для меня хоть сколько-то напрягающего процесса.

К сожалению, этот был женский, и его свежесть играла против меня, потому что тело еще не успело приобрести успокоительное сходство с вещью, продолжая источать живое тепло. Я испытываю дискомфорт, прикасаясь к людям и в особенности к женщинам. Возможно, иногда мне и приходит в голову, что женщины по своей природе – вместилища какой-то невероятной мерзости, но я не женоненавистник. Просто они никогда не привлекали меня.

Я холоден. Думаю, это главная причина моей отчужденности.

Я внимательно рассмотрел ее руки, ноги, живот, растекшиеся по грудной клетке груди, искаженное лицо; заглянул в распахнутый рот. Кончик языка откушен. Под лупой я изучил отметины на запястьях и щиколотках. И снова никаких волокон. Чистые раны.

– Что вы делаете? – с нескрываемым отвращением осведомился Лаош.

– Ищу.

– Что ищете?

– Вы же здесь специалист по призракам, Лаош. Ответьте сами на этот вопрос. Помогите мне перевернуть ее.

Лаош неохотно приблизился. Вместе мы перевернули тело. Оно казалось тяжелым, как мешок с цементом, но еще оставалось гибким. Я не сразу заметил знак, а затем едва не вскрикнул от радости.

– Вы видите?

– Нет.

– Приоткройте окно. Нужно больше света.

Лаош раздвинул белые занавесочки.

– Теперь видите?

– Нет.

Я указал ему на тонкие линии на спине жертвы.

Лаош наконец-то разглядел. Линии были едва различимы, будто бы выдавлены на коже. Наверняка на теле мальчика они тоже были, но его гнилостное состояние не позволило их рассмотреть. Кроме того, темный погреб, освещенный лишь колеблющимся огнем масляной лампы да просачивающимся из дверного проема над лестницей блеклым дневным светом, менее удобен в качестве помещения для осмотра, чем просторная светлая кухня с большими окнами. «Нарушение с моей стороны», – подумал я виновато. Провести осмотр в неподходящих условиях и пропустить важную деталь… Хотя тело было такое черное. Все равно я бы не смог найти знак, слишком уж он… неявный.

Я достал из кармана блокнот, ручку, придвинул стул к столу и сел. Линии переплетались, образуя причудливый символ.

– Лаош.

– Да?

– Кто же она была, девушка, пришедшая из леса? И куда сгинула? – осведомился я без нажима, с той же спокойной интонацией, с какой раньше спрашивал о времени. Я знал, что правды мне не дождаться, но все же смутно надеялся.

– Может быть, ее никогда и не существовало, – скопировал мой тон Лаош. – Она просто однажды была здесь и здесь же сгинула. Кто рассказал вам о ней?

– Ребенок.

– Дети часто придумывают.

– А взрослые часто лгут.

– Мы все говорим правду, пока не доказано обратное.

– Ладно, – только и произнес я. Мы двое отлично понимали друг друга, однако находились по разные стороны баррикад. – Прикажите, чтобы для меня подготовили какую-нибудь смирную лошадь. Я отправляюсь в город.

Лаош кивнул и вышел.

(Дописано утром следующего дня.)

Я засек время – до города я добрался за три с половиной часа, включая тридцать минут, потраченные на препирательства с лошадью. Хотя в целом я управлялся с ней неплохо. Ближе к концу пути нам удалось достичь понимания, следовательно, обратно доедем быстрее.

Увидев параллельные линии рельсов вдали, я слез с лошади и, как меч, вытащил трость – продетая сквозь шлёвку брюк, она всю дорогу болталась, действуя мне на нервы. Лошадь спокойно смотрела на меня своими фиолетовыми глазами, производя впечатление здравомыслящего животного. Пожалуй, я ее уже почти не ненавидел.

– Жди меня, – строго, чтобы она не смела ослушаться, приказал я. – Скоро вернусь.

Лошадь как будто бы все поняла. Ну я надеюсь, что она все поняла: мышление бессловесной скотины для меня – темный лес.

Я перешел через рельсы, сверкающие, словно отлитые из серебра, прохромал мимо голубого двухэтажного вокзала, и первое же здание, которое я увидел – увенчанная большими золотистыми буквами гостиница «Остров». Я был весь в смутных надеждах на скорое разрешение дела и даже не разозлился на нагло солгавшего мне юношу, утверждавшего, что гостиниц в городе нет. Только удивился – почему «Остров»?

Дома были в основном бледно-зеленые, голубые или розовые, каменные, двух– или трехэтажные. Сразу чувствовалось, что городок маленький и сонный. Зеленых аллей отсюда хватило бы и на два таких города, но так оно лучше. Людей встречалось немного, на меня с моей дергающейся походкой они не обращали внимания.

Телефон не пришлось искать долго. Сгорбившись, я втиснулся в телефонную будку, насобирал в кармане мелочи и набрал номер нашего архивного червя.

– Илия?

Вместо бодрого голоса Илии мне ответил прозрачный женский.

– Это Мариза, – вроде бы она назвала такое имя, не уверен, не важно.

– А где Илия¹? – спросил я нетерпеливо. Илия появился в «Серебряной Лисице» относительно недавно, но, взаимодействуя с ним по работе, я решил, что от него можно добиться толку. Чего не могу сказать о многих других.

– У него выходной. Я его заменяю.

– Сидишь на его стуле, хочешь сказать? Мне он нужен. Узнай его домашний телефон.

– А кто вы вообще такой? – неприязненно спросила девушка. Очевидно, мой холодный приказной тон ей не понравился.

– Меня зовут Делеф.

– А-а-а… – протянула она. Наверное, что-то слышала обо мне. – Сейчас.

В динамике зашелестело и тихо стукнуло, когда девушка положила трубку на стол. Я ждал около трех минут, подбрасывая в щель телефона монетки.

– Делеф, пишите, – снова раздался голос Маризы. Она продиктовала мне домашний номер Илии.

– Спасибо, – буркнул я и нажал на рычаг сброса.

Мне повезло, и больше не было никаких девушек.

– Да?

– Привет, это Делеф. Я хочу опознать один символ.

– Опознавай, – великодушно разрешил Илия пьяноватым веселым голосом.

– Не могу. Впервые такой вижу, – не без ноты раздражения объяснил я.

– Нет, – простонал Илия. – Не говори, что тебе нужна моя помощь.

– Отвлекись, это не смертельно. Всего-то на несколько часов.

– После трех кошмарных недель я выпросил выходной, и ты отправляешь меня на работу! Мы с моей девушкой собирались…

Я выслушал его в полном молчании, позволяя ему прочувствовать, насколько мне плевать и на его планы, и на его девушку.

– Ладно, – сдался Илия. – Что там у тебя?

Я достал блокнот и посмотрел на старательно перерисованный символ.

– Справа шесть круглых завитушек, слева – семь. А центр… ну, знаешь, вроде как образован из сплетения петель. Ты запоминаешь?

– Я зарисовываю. Центр какой по очертаниям? – спросил Илия. Теперь его голос звучал совершенно трезво. Видимо, то, что я принял за последствие употребления алкогольных напитков, было проявлением приподнятого настроения в связи с выходным. К счастью, радость способна выпариться моментально, в отличие от алкогольного опьянения. – Овальный?

– Нет, ближе к ромбу.

Я так подробно описал ему символ, как только смог.

– Когда мне позвонить тебе?

– Через полчаса буду на месте… еще полтора на поиски… Через два часа.

– Хорошо. Да, еще посмотри про синяки, то есть про один кровоподтек, но по всему телу.

– По всему телу? Что у тебя там происходит?

– Не знаю. Символ – моя единственная подсказка. Есть еще какая-то девица, что приходила, да сгинула, но с ней вообще все неясно. Надеюсь, ты найдешь что-нибудь.

– Постараюсь.

После разговора с Илией я прогулялся до местного отделения «зеленых», показал им мои документы и потребовал предоставить все сведения о пропажах девушек за последние полгода. Девушка пропадала всего одна, шестнадцати лет, и та нашлась через две недели. Притащилась, заявила родителям, что их ненавидит и все равно уйдет, затем попросила денег. Денег ей не дали, поэтому она осталась дома.

Зевая от скуки и поглядывая на часы, я просмотрел все случаи пропажи людей в городке за полгода, за год, за два года. Небогато и с моим делом очевидно не связано. С другой стороны, я и не надеялся. Кто ее знает, откуда она взялась, эта девушка, и где пропала, и пропала ли вообще. Может, это была местная, которую папаша выдрал за аморальное поведение, вот она с расстройства и решила удрать в леса. Набрела случайно на деревню, взбаламутила людей, а в итоге наревелась и пошла домой. Если она в принципе существовала. В конце концов, я опираюсь на свидетельские показания пятилетнего ребенка. Хотя Лаош в ответ на расспросы о девице начал напускать туману, что подозрительно. Попрошу Илию сделать запрос об исчезнувших по стране, но, чувствую, результатов это не даст. Но вот что деревенские так упорно скрывают? И как это связано с убийствами?

За пятнадцать минут до истечения двухчасового срока ожидания я вышел из участка. «Зеленые» проводили меня заинтригованными взглядами. Впервые видите господина Управомоченного?

На улице стемнело. Окна сияли мягким электрическим светом, просачивающимся сквозь занавески. Фонари походили на маленькие маяки, но светили они не для меня, а сквозь меня. Я должен был вернуться в деревушку, отделенную от города лесом и, по ощущениям, сотней лет. Там я ощущал себя совершенно чуждым, как, впрочем, и где угодно еще. «Я как призрак среди людей», – подумал я. Застрявший между временем и пространством, лишенный большинства чувств, но с избытком заполненный тоской. У меня нет ничего, потому что я бесплотен и не могу ни взять, ни дотронуться. В моей памяти зияют пустоты. Все, чего я хочу, – это покой, но я не знаю, как мне его достигнуть. Мои воспоминания – как разрозненные строки, и в них подсказка, но я забыл, как прочесть их, и забыл родной язык.

Мне нельзя думать об этом, моему отчаянью достаточно повода. Я не хочу погружаться в него снова. Я человек, а не призрак. Нужно хвататься за то, что еще могу ухватить.

Я остановился под фонарем. У меня есть мое место, у меня есть дом, напомнил я себе. Перетерпеть несколько дней, и я разберусь со всей этой ерундой и уеду к Силене. При мысли о сестре в моей мутной душе посветлело.

Тем временем незаметно для себя самого я подошел к телефонной будке.

– Вынужден тебя разочаровать, – сразу объявил Илия. – Пока мне не удалось обнаружить дела с аналогичными повреждениями у жертв. Похоже, тебе достался уникальный случай. Свезло так свезло.

Я тяжело вздохнул.

– А символ? – напомнил я с угасающей надеждой. – Ничего?

– Совпадений нет, – сочувственно подтвердил Илия. – От себя выскажу предположение, что он, судя по очертаниям, кшаанский. Я видел подобные, когда мы изучали кшаанскую храмовую архитектуру в университете.

– И что он может означать?

– Если он действительно один из тех, что выбивают на стенах храмов, то самое логичное, что можно предположить – это имя.

– Чье имя?

– Бога какого-нибудь. Всяких подпольных культов в Кшаане полторы тысячи, и у всех свои боги. Я попробую покопаться в книгах и опознать его. Но успеха не обещаю.

За дверью в глухой стене обнаружилась та же стена.

– Ясно, – протянул я.

Вероятно, Илия расслышал глубокое разочарование в моем голосе, потому что спросил:

– Делеф, почему тебе так важен этот символ?

Натянув телефонный провод, я развернулся к стеклянной двери будки и посмотрел в темноту.

– Илия, как долго ты работаешь в СЛ?

– Почти два года.

– Какой у тебя уровень доступа к информации?

– Третий.

Уровень ожидаемо низкий. Пусть даже на меня вдруг накатило желание обсудить текущую ситуацию, я не имел права трепаться с Илией на закрытые для него темы. Я смотрел в темноту. У меня было странное ощущение. Как будто тьма присосалась к моему сознанию, вытягивает его, словно сок через трубочку.

– Я знаю, что происходит в стране, – тихо произнес Илия после паузы. – Я все разузнал.

– Каким образом?

– Не спрашивай. Не думаю, что тебе удастся меня шокировать, Делеф. Так с чем ты столкнулся?

Я прикрыл глаза, перекрывая темноте доступ к своему разуму. Потом раскрепил замки внутри и позволил себе высказаться.

– Призраки существуют, Илия. Конечно, они не совсем такие, как их описывают в художественной литературе. По одной из версий, интенсивные негативные переживания способны оставлять оттиски, которые не угасают долгое время, существуя отдельно от человека-источника. По другой версии, некоторые чувства достигают такой силы, что не утихают и после смерти их носителя, и тогда его дух становится призраком. В любом случае призраки представляют собой тень тени человека. Почти лишенные разума, сохранившие лишь клочья воспоминаний, они не являются полноценными личностями и не способны внятно рассказать о своих потребностях. Мы называем такие сущности «саморазрушающиеся», потому что основное их стремление – это выплеснуть страдание, составляющее их существование, и исчезнуть. Все их примитивное, ограниченное поведение определяется как раз теми чувствами, от которых они навязчиво стремятся избавиться.

– Какими именно чувствами?

– Обычно это ненависть, боль. Сущности жаждут успокоения и не знают, как его достигнуть. Со временем они озлобляются и могут стать агрессивными. Фрагменты воспоминаний, соединить которые они не способны, заставляют их оставлять знаки. Знаки могут подсказать нам, с кем мы имеем дело.

– Тогда эти знаки… что-то вроде просьбы о помощи?

– Может быть, – с легким удивлением ответил я. – Никогда не задумывался об этом. Мне просто не было до них дела. Теперь ты понял, почему мне так важно разгадать значение символа?

– Я постараюсь помочь тебе. Сделаю все, что могу, – пообещал Илия.

– Спасибо. Я рассчитываю на тебя, – устало сказал я. – Выполни еще кое-что, раз уж ты все равно на работе, и будешь свободен.

Я попросил его оформить запрос касательно случаев исчезновения людей за последний год, обращая особое внимание на пропажу девушек в приближенных к деревне местностях, и он обещал, что все будет «сдл» («сделано»). Затем мы распрощались. Илия получил возможность вернуться к его кобылке, а я поплелся к заскучавшей своей.

Лошадь хорошо знала дорогу, и мне оставалось только не мешать ей и удивляться, как мы до сих пор в потемках не врезались в какое-нибудь дерево. Черные деревья, сквозь раскинутые ветви которых просачивался бледный свет истончившегося месяца, наводили прямо-таки мистический ужас.

Было уже жутко поздно. О холодном ужине я даже не вспомнил и, бесконечно усталый, упал на кровать, коротко охарактеризовав день как «безрезультатный». Но к усталости у меня не было претензий, она много лучше моих депрессивных приступов и позволяет, скользнув мимо них, сразу забыться глухим сном. Что я и сделал.

16 сентября

Я вдруг обнаружил, что стою возле кровати, моя кровь горит, и я готов бежать куда-то, хотя секунду назад крепко спал. Я остро ощущал присутствие призрака, уже не сомневаясь, что девушка была здесь, в этой маленькой деревушке, и с ней сделали что–то такое, после чего она стала безжалостной и бестелесной.

Мне припомнилось ощущение, разбудившее меня, – как будто холодное дыхание коснулось лица. В вязком сером сумраке передо мной никого не было, и я медленно оглянулся. Первое паническое чувство прошло, и теперь я быстро успокаивался, остывал.

Я напомнил себе, что амулет всегда со мной, кроме того, моя работа давно должна была приучить меня к подобным ситуациям. Основываясь на предыдущем опыте взаимодействия с призрачными сущностями, я сомневался, что их можно считать живыми – даже только в альтернативном смысле. Возможно, они представляли собой лишь визуальные образы, действующие по определенной, весьма примитивной программе. Но в этот раз все ощущалось по-другому. Девушку я все еще не видел, но ясно осознавал, что она смотрит на меня в упор и может прикоснуться ко мне в любое мгновенье. У меня слегка звенело в ушах – мертвое всегда так или иначе воздействует на живое.

– Это же ты? Что они с тобой сделали? – громко спросил я, не понимая сам, зачем пытаюсь заговорить с существом, едва ли воспринимающим речь. Звон в ушах нарастал, и я едва слышал собственный голос.

Она метнулась от меня и снова ко мне, что я уловил по движениям холодного воздуха, затем замерла и пропала. Звон сразу стих.

«Символ на спине – не знак», – размышлял я, спешно набрасывая на себя одежду, и, запутавшись в брюках, едва не упал. Поддавшись импульсу, я схватил кобуру с вложенным в нее пистолетом и нацепил на себя. Я должен был сразу понять, что, будучи слишком нечетким, символ не является знаком. Сомнение возникало, но я не стал на нем фиксироваться. Нужно найти знак, быстрее, иначе в этой деревушке начнется что-то совсем дикое!

Я схватил трость, прогрохотал по ступенькам крыльца с поспешностью, весьма опасной в моем состоянии, и выскочил на улицу. Если бы не нога, я бы побежал. Я готов был закричать от ярости. Если я не успею, все закончится провалом! Дело пустяковое, я уверен, особенно если закрыть глаза на несколько неясностей. Но они, эти мерзкие люди из деревни, дурят меня, издеваются надо мной и мешают мне. Я должен опередить их. «Я доберусь до их грязных секретов, и они ответят за то, что сделали. Клянусь», – мысленно обратился я к призраку, вопреки собственным установкам признавая в ней личность.

В тот момент я не сомневался, что она понимает меня, слышит и видит, отслеживая мои перемещения на расстоянии.

Небо было еще фиолетовым, но быстро светлело. Значит, кто-то из местных уже проснулся – здесь встают невероятно рано. Широкая улица (вся деревня и состояла из единственной длинной улицы) текла прямо, как река, и затем, словно в море, впадала в лес. Мальчишка лет девяти, промчавшись меж бревенчатых стенок соседних домов, вылетел на дорогу и, увидев меня, попытался тут же впрыгнуть обратно в проем, но я успел схватить его за плечо и затряс так, что он заклацал зубами.

– Где? – прорычал я, сжав челюсти.

– За домами, – и по его гаденькому взгляду я понял, что меня все-таки опередили. Я отшвырнул паршивца. Он упал на землю и тут же вскочил на ноги.

– Не успеешь!

Его вопль трижды повторился в моей голове, пока я, спотыкаясь и хромая, полулетел-полубежал меж домов.

Раскинув руки, вытянув одну ногу, согнув другую, мужчина лежал возле колодца, а рядом с ним, на боку, опрокинувшееся ведро. Выплеснувшаяся из ведра вода смочила землю, забрызгала убитого, осталась на траве сверкающими чистыми каплями. Возле тела стоял Лаош и с ним еще двое.

– Лаош, отдайте это мне, – потребовал я с тихой угрожающей интонацией.

Он выпрямился и посмотрел на меня одновременно отчужденно, досадливо и встревоженно.

– Отдать вам что, господин Управомоченный?

– То, что вы держите в руке.

Лаош переглянулся с остальными. У меня в голове взорвалась горячая кровь, и я выхватил из кобуры пистолет.

– Как должностное лицо, наделенное властью, я требую, чтобы вы передали мне то, что подняли с тела и пытались утаить! – можно было выразиться и повнушительнее, но на репетиции и черновики у меня не было времени.

Лаош посмотрел прямо в направленное на него дуло. Несмотря на его смуглый цвет кожи, я заметил, как он побледнел.

– Прятать улики – это подсудное дело, Лаош. К тому же это косвенное подтверждение вашей вины, – объяснил я своим обычным тоном, тем не менее продолжая держать Лаоша на прицеле. – Обещаю, я устрою вам такие неприятности, что мало не покажется. Я переворошу весь ваш проклятый муравейник.

– Это просто растение, – медленно произнес Лаош. – Самое обычное растение, случайно оказавшееся здесь.

Подчеркнуто неспешно опустив пистолет, я взял с его ладони плотное, нисколько не увядшее растение и бережно спрятал его в карман. Прежде чем развернуться и уйти, я бросил последний внимательный взгляд на присутствующих. Физиономии двоих незнакомцев выражали откровенный страх, и только на лице Лаоша я увидел обреченное спокойствие.

Идя к конюшням, я спросил ее: «Этого ты от меня добивалась? Знак у меня».

Но ее уже не было поблизости. Исчезла.

Поехал я на той же пегой, взяв ее без разрешения, можно сказать, украв, если бы не собирался вернуть ее обратно. Пока я добирался до города, на небе собрались тучи, и в пробивающемся сквозь них слабом, безжизненном свете, голубое здание вокзала выглядело заброшенным и печальным.

Оставив лошадь, я прошел мимо вокзала, миновал гостиницу («Остров», – прочитал я снова; это слово из золотистых букв меня просто гипнотизировало) и направился по аллее к телефонной будке, сильно прихрамывая. Нога болела немыслимо, боль, начавшись ниже колена, уже добралась до бедра. Самое противное, что нельзя ее взять и выключить, надоела она мне смертельно или дважды смертельно.

Илия взял трубку на второй звонок.

– Это опять ты, Делеф?

Я слышал по голосу, что он улыбается. Илия вообще был скор на улыбку. С его щенячьими карими глазами и чрезмерным, на мой взгляд, дружелюбием, он должен бы был меня раздражать, но не раздражал.

– Нашел что-то еще?

– Я ошибался насчет символа. Он не являлся знаком. Сейчас знак у меня. Это какое-то растение, и если его нет в нашей базе данных, я пойду и утоплюсь в реке, потому что устал от этого дела, – заявил я.

– Не надо самоубийства. Это печально и необратимо, – произнес Илия, как мне показалось, на полном серьезе. – Опиши свое растение.

Достав из кармана растение, я повращал его в руке.

– Темно-зеленое, на листьях фиолетовые мелкие пятна.

– Пятна, говоришь? А листья длинные?

– Длинные.

– Они еще должны быть слегка зубчатые по краям.

– Да, – взволнованно подтвердил я. – Что это, Илия?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Правда не знаешь? – удивился Илия.

– Нет, – обозлился я, – я знаю, но как последний недоумок три часа тащился сюда на дурацкой кобыле, чтобы спросить тебя про то, что знаю.

– Извини, – смутился Илия. – Это дальминис. Сегодня с утра я решил почитать о местечке, куда тебя занесло. Дальминис произрастает только там.

– Впервые слышу.

– Тебе же выдали сведения о местности?

– Не упоминался там никакой дальминис.

– Это должно быть на последней странице, в графе «Специфические природные характеристики местности».

– До последней страницы я никогда не дочитываю, – последние пять лет информацию о местности я вообще не читал. Какое мне дело, что почва у них черноземная и что среди деревьев преобладают тополя?

– В следующий раз будешь дочитывать, – оптимистично предположил Илия. – Дай мне минуту. Где-то среди завалов на столе у меня должен быть справочник «Травы Ровенны». Твой звонок как раз застал меня в процессе поисков.

«Не будет следующего раза, Илия», – угрюмо думал я, пока он копался в поисках справочника. Все, ухожу, ни месяца больше на этой работе. Я стал ветхим, как прогнившая бумага.

– Нашел, – раздался в трубке голос Илии. – Итак, дальминис является чудом природы с уникальными лечебными свойствами. Входит в состав многих лекарств. Полноценных синтетических аналогов до сих пор не создано. Более того, когда проанализировали его химический состав, получилось, что магический дальминис – трава травой, и ничего необычного в нем нет. Хотя эффект доказан лабораторными исследованиями. Ареал обитания ограничен небольшим лесным участком. Расти где-либо еще отказывается.

Я вспомнил добротные деревенские дома. Теперь источник процветания деревни стал мне понятен. Как и привязанность ее жителей к затерянному в глуши месту.

В трубке запищало, извещая, что пора кинуть очередную монету. Мелочь у меня была на исходе.

– Спасибо за сведения. Надеюсь, я соображу, что с ними делать.

Я уже вешал трубку, когда Илия спросил:

– С тобой… все в порядке? У тебя больной и грустный голос.

Искреннее участие Илии задело струну внутри меня, и секунду я балансировал на грани решения выплеснуть все свои тревоги. С усилием я заставил себя проигнорировать его явный призыв поговорить.

– Все в полном порядке, – отрезал я и бросил трубку на рычаг.

Только я дошел до станции, как ударил чудовищный ливень. Сплошной стеной. Всё против меня. Я беспокоился за лошадь и поковылял через рельсы проведать ее. Увидел ее не сразу – она отступила глубже в листву, насколько ей позволяла привязь. Ливень доставал ее и там, и по гладкой шерсти бежали ручейки воды. К моему удивлению, раскаты грома и вспышки молний лошадь воспринимала неожиданно спокойно. Наверное, у нее просто другие фобии. Мне не хотелось дрожать с ней рядом в мокрой зелени, и я вернулся к зданию вокзала.

Толкнув синюю дверь, я вошел и сразу оказался в зале ожидания, где было совершенно безлюдно. Должно быть, поезда здесь ходят с большими интервалами, город-то совсем маленький. Кажется, я слышал шум уходящего поезда во время разговора с Илией. Я встряхнулся, как собака, и провел ладонью по всклоченным волосам, снимая капли воды и заглаживая пряди назад в их обычное положение. Обведя взглядом ровные ряды зеленых жестких кресел, придирчиво выбрал себе одно, хотя все они были совершенно одинаковые, и сел.

Если бы я заговорил, мой голос отдался бы эхом. В больших окнах напротив я видел телеграфные столбы, но не только железнодорожной линии, но даже и леса за ней не сумел бы рассмотреть сквозь обрушивающиеся с неба потоки. Нечего было и думать о том, чтобы возвращаться в деревню при такой погоде. Желто полыхнула молния. «Бедная лошадь, как она там одна», – подумал я и почувствовал себя пленником этого большого холодного зала. Вытянув ноги, я попытался расслабиться, но тело оставалось напряженным и твердым, как доска.

Смотреть на ливень не было сил. Я любил дожди раньше, но теперь устал от них до боли. Уверен, в день моей смерти будет идти дождь – он начнется с утра и закончится только поздней ночью. Я закрыл глаза и теперь видел тьму. Стоило мне отвлечься от внешнего мира, как распахнулись люки памяти, и голоса Илии, Лаоша, маленького замотанного в полотенце мальчика зазвучали в моей голове, перебивая, заглушая и споря друг с другом.

– Это просто растение.

– Чудо природы с уникальными свойствами.

– Она пришла из леса.

– Изгоните ее.

– Может быть, ее никогда не существовало. Она просто однажды была здесь и здесь же сгинула.

– То есть вы позволите этой опасной твари бродить по деревне?

– Она ничего не говорила. Только плакала.

– Чье имя?

– Бога какого-нибудь.

Голоса звучали быстрее и быстрее, все выше, превращаясь в визг. Я зажал уши, хотя не мог закрыться от происходящего в моем собственном разуме. Мне надо подумать, но так я думать не способен. Усталость обрушилась на меня, словно каменная стена, и придавила собой. Я больше не могу все это терпеть.

Мне нужно успокоиться.

Мне вдруг представилась Силена, и голоса в моей голове утихли на минуту. Я должен разобраться со всем этим как можно быстрее. Мне надоели трупы, призраки, чудовища, прочие мерзости. Когда я уеду к Силене, в наш родной дом, все это перестанет мучить меня.

Я достал флакон с таблетками. Все это время он был здесь, в кармане. Нельзя сказать, что это лекарство досталось мне законно. Как нелепо. Моя главная тайна, которой я так стыжусь: «Господин Делеф, кажется, больше не может контролировать свое психическое состояние, и это ужасно его пугает». Рано или поздно практически каждый из сотрудников «Серебряной Лисицы» начинает испытывать приступы уныния, дезориентации и страха. Я мог бы сообщить об этом, и мне предоставили бы помощь. Система отработана.

Но я не могу решиться признать, что у меня есть проблемы, и уже очень давно. Нет, не могу позволить кому-то увидеть, кто я в действительности. Сравнение с нормальностью отравляет мою жизнь, но я не могу не сравнивать. Как будто только пластиковая маска нормального человека, за которую я так отчаянно цепляюсь, и удерживает меня на поверхности. Отказавшись от нее, я безвозвратно рухну в пучину. Плавать я не умею и сомневаюсь, что когда-нибудь научусь. Ненавижу воду. В любой глубине скрывается ужас. Душа человека – это тоже глубина.

В любом случае они не смогут мне помочь. Дело не в пагубных последствиях влияния моей работы на психику. Во мне был маленький дефект с самого начала.

Я отвинтил крышечку флакона, высыпал на ладонь сразу три таблетки и проглотил их. Когда они начнут действовать, мои причиняющие боль мысли отяжелеют, замедлятся, опустятся к самому дну. Иногда я думал о наркотиках. Были бы они более эффективны? Но в Ровенне достать их почти невозможно, да и лезть в эту грязь я не намерен. И все сопутствующее: зависимость, проблемы… слишком сложно для меня.

Когда меня принимали на работу в СЛ, я прошел батарею тестов. Я выглядел холодным и спокойным, самым здравомыслящим человеком на свете. Я был совершенно невозмутим, рассказывая о смерти родителей – что я делал в ту ночь, когда они не вернулись, как я себя чувствовал и что думал потом, когда их нашли. Мои собеседники пытались понять, какой след это оставило в моей душе, и не видели в ней никаких шрамов. Но они не знали, что разговаривают с одним мною, тогда как другой, которого я всегда прячу, наблюдает за ними из моих бесстрастных глаз.

Таблетки действовали. Мой разум стал как пустая книжная полка, и я неспешно расставлял на ней мысли, словно книги, и каждый раз придирчиво выбирал следующую, прежде чем поставить ее рядом с предыдущей. Лес. Девушка. Ее исчезновение. Призрак. Символ на спине убитой (убитых). Дальминис. Имя бога. Лаош. Молчание. Утаивание знака.

Спустя полчаса мне все было ясно. Я наслаждался этим пониманием. Спокойствие – это просто отсутствие тревог. И теперь я так близок к нему. Почти достиг.

Дождь утихал. Скоро можно будет отправляться в путь. Если я буду действовать быстро, завтра днем, а то и утром я отбываю. Финал этой проклятой истории.

Одно продолжало скрести и царапать меня: я ни на шаг не продвинулся к выяснению личности девушки. Финализация… первое правило… Я позвоню Матиушу. Возможно, он все-таки выдаст разрешение. Хотя бы завтра вечером убраться отсюда… Я глубоко, устало вздохнул. Пожалуй, следует сразу отправиться к Силене.

Я согрелся. Прошлой ночью я спал всего несколько часов, и это ощущалось по полной. Кроме того, я недооценил действие таблеток. Прежде я никогда не принимал больше одной одновременно. Дремота укутала меня, как одеяло.

Меня разбудила темноволосая женщина, коснувшись моей руки.

– Послушайте, вы не пропустите поезд? Он прибывает через семь минут.

Я сонно вылупился на нее.

– Я не жду поезда, – мой голос прозвучал резко и грубо, но какая мне разница. Мне не нравится, когда ко мне прикасаются. А дотронуться до спящего человека – это низость, как напасть со спины.

Женщина отстранилась и пожала плечами, явно удивленная моей грубой реакцией. Я встал и увидел, что в зале собралось человек десять. За большими окнами было светло, но серовато, приглушенно. Неужели сумерки? Я посмотрел на часы и поразился тому, как долго я позволил себе спать.

Прохладный воздух снаружи показался очень свежим. Лошадь спокойно ждала меня. Потрясающее терпение. Я хлопнул ее по круглому боку. Когда исчезает страх упасть и мышцы адаптируются к нагрузке, лошадь начинает казаться не таким уж плохим способом передвижения.

Спустя пару часов я все еще оставался сонным и вялым и думал, что три таблетки – это все же слишком много. Все то, что мне предстояло сделать, чтобы завершить это мерзкое дело и с чистой (ладно, почти чистой) совестью уведомить начальство об уходе, тяготило меня, поэтому мыслей этой направленности я стремился избегать, сосредоточившись на мечтаниях о том, насколько легче мне станет после увольнения. Необходимость поиска новой работы пугала меня меньше, чем вероятность остаться. Некоторое время ничего вообще не буду делать. Только слоняться по дому и надоедать сестре. Разве что помогу ей немного с оранжереей, если буду в настроении. Я уже не сомневался, что решения не изменю и уйду, что бы ни говорил Матиуш.

– Матиуш! – воскликнул я.

Совсем забыл о необходимости с ним связаться. Но мы уже уехали слишком далеко, чтобы возвращаться, да и я был не в том состоянии. А что, если я все-таки проведу финализацию, пусть и нарушив первое правило? Я так устал… Сомневаюсь, что сам Лаош имеет хотя бы отдаленное представление, откуда девушка появилась и кем была. Может быть, данные, необходимые для проведения финализации соответственно всем требованиям, невозможно получить в принципе. Я выругался. И за что эти проблемы на мою голову? Что говорил Медведь касательно несоблюдения правила? «Существует вероятность, что ситуация начнет развиваться непредсказуемо…» Хотя наличие вероятности не означает, что что-то обязательно пойдет не так. Быстро закрыть дело, и потом я увольняюсь. В документах напишу что требуется. Никто не станет проверять.

Лошадь вдруг взвилась на дыбы. Я вцепился в нее мертвой хваткой и все равно не знаю, как удержался.

– Успокойся! – взбешенно заорал я.

Передние копыта опустились на землю. Я выпрямился и огляделся, пытаясь увидеть в темноте, что испугало животное, и в одну секунду осознал, что слышу слабый, но быстро нарастающий звон и падаю, тогда как лошадь налегке уносится от меня и исчезает среди деревьев. Слишком много событий для одной секунды, по моему мнению.

Мне повезло – ударился я сильно и, кажется, даже вырубился на минуту или две, но ничего себе не сломал, только стекло часов треснуло, когда я стукнулся рукой о выступающий корень дерева. Мои несчастные часы – вся эта история далась им нелегко. Очнувшись, я почувствовал сильную боль и, хотя помнил о том, что не следует после подобных падений сразу двигаться, перевернулся на бок. Звон пульсировал в ушах, будто колеблющиеся струны. Я хотел встретить ее на ногах, а не лежа на спине. Я встал, прислонился к дереву и перевел дух, что отозвалось внутри болью.

– Зачем ты это сделала? Напугала мою лошадь. Как мне теперь добраться до деревни? Мне трудно ходить. Я же поклялся тебе, что разберусь с ними, и я не отступлю, – я старался, чтобы мой голос звучал искренне, но не знаю, насколько это у меня получалось. – Я нашел твоего убийцу. Я не пожалею его. Он ответит за свое преступление. Даже если деревенские встанут вокруг него живой стеной, они не смогут спасти его от правосудия, – я говорил ей еще какие-то пафосные глупости в том же духе. Интуитивно я выбрал сочувствующую интонацию, как с существом, доведенным до крайности, сжигаемым такой болью, что оно готово наброситься и на протянутую для помощи руку. Моей целью было заставить ее слушать, потому что пока она слушает, она не нападет.

Я различил ее вздох среди звона, затем она появилась в шаге от меня. Девушка с длинными спутанными волосами. В темноте она виделась очень четко, хотя ни ее кожа, покрытая фиолетовыми разводами, ни волосы не были светлыми. Я почувствовал, как амулет, вшитый под кожу предплечья, испускает волны жара.

Некоторое время она реяла в воздухе передо мной, затем пропала.

После ее исчезновения я дал себе пять минут на успокоение, в течение которых неподвижно лежал, вытянув ноги и положив голову на жесткий корень, глядя, как лунный свет оседает на ветках, словно тающий снег. Затем я ощупью отыскал трость и потащился в деревню, ругая трусливую кобылу. Куда она ускакала? Где мне теперь ее искать? Лень и сонливость пропали бесследно. Все-таки встреча с привидением бодрит, даже если она далеко не первая.

Дела мои оказались не так уж и плохи. На остатках бурлящего в крови адреналина я за час бодро дошагал до деревни, почти не ощущая боли в ноге. Лошадь, по собственному разумению вернувшись домой, ждала меня у конюшни. Я отвел ее в стойло и направился к своему дому – пора завершить этот утомительный день.

Проходя мимо дома Лаоша, я заметил, что одно из черных глянцевых окон его дома слабо светится, как будто за ним горит свеча. Пусть была поздняя ночь, я поднялся по ступенькам крыльца и постучал. Дверь распахнулась почти сразу, и я понял – Лаош ждал меня.

«Не стоило сразу бросаться к нему со своими озарениями», – запоздало опомнился я. Следует поставить в известность о происходящем Матиуша и быть крайне осторожным в действиях. Хотя бы потому, что невозможно предсказать поведение людей, над которыми нависла угроза разоблачения и наказания.

Лаош посторонился. Осознавая всю глупость своего поступка, я все же вошел в темный дом и оказался в просторной комнате. От единственной горящей свечи Лаош разжег еще несколько. Стало достаточно светло для того, чтобы я мог хорошо видеть его глаза, умные, холодные и хищные, как у того большого бесхвостого волка, которого отряд лучших охотников отлавливал две недели. Я видел волка в клетке, где он беспокойно метался из угла в угол. Клетка стояла на белом кафельном полу лаборатории, куда волка привезли для изучения. Позже волка умертвили и извлекли из его желудка множество доказательств вины. Кольцо, металлическую пуговицу, острую обломанную пластину от заколки для волос, которая наверняка повредила бы обычному животному, но не ему.

– Расскажите мне о жертвоприношении, – приказал я и, сев на стул в углу комнаты, вытянул больную ногу. По привычке выражаться точно, выработанной в процессе заполнения тысячи документов сообразно всем требованиям, я пояснил: – Которое было совершено вами или по вашей инициативе предположительно во второй половине августа.

Что-то в этом деле задевало меня, пробуждало любопытство, требующее, чтобы ни один из моих вопросов не остался не отвеченным.

Лаош качнул головой:

– Я думаю, будет лучше, если я начну с самого начала. Это произошло очень давно, в те времена, когда в Ровенне было ощутимо чужеземное влияние. Главным образом Кшаана. Однако здесь, ближе к северной границе, людей со смуглой кожей было немного. Одним из них, – ухмыльнулся сам себе Лаош, – был мой прапрапрапрапрадед. Прежде, в Кшаане, он был верным приверженцем одного таинственного культа, и, перебравшись в Ровенну, уже не связанный с культом, все же сохранил свою веру. Он прожил в Ровенне десять лет и сумел подняться до должности старосты в крупной деревне. Впоследствии деревня выросла в городок – тот самый, который вы посещали сегодня.

Жизнь в деревне протекала мирно и благополучно, но однажды грянула беда: селяне начали умирать один за другим, сраженные неизвестной болезнью. Болезнь распространялась очень быстро и действовала жутко: сначала на теле появлялись темные пятна, потом оно раздувалось, как бочка, что причиняло невыносимые страдания, затем наступала мучительная смерть.

То же самое происходило и в других областях Ровенны. Люди погрузились в пучину отчаянья и страха. Все, чего хотел мой прапра… прадед – остановить эпидемию. Ему было бесконечно горько видеть, как она опустошает страну, частью которой он стал, и селение, за которое он был ответственен.

Когда число умерших в его деревне достигло половины от общего числа жителей, он решился. Созвав тех, кто еще не подавал признаки заражения, он отвел их в глубь леса, где они организовали новое поселение, в котором намеревались переждать мор. Но болезнь настигла их и там. Смерти возобновились.

И тогда мой предок, впавший в отчаянье, решился на крайние меры. С помощью нескольких селян он провел в чаще леса обряд, не совершаемый прежде никем. У них было мало надежды на успех, но что-то определенно произошло. Вспыхнул странный огонь и выжег всю траву на месте обряда.

Утром селяне увидели, что на обугленной поляне проклюнулись маленькие зеленые ростки. Они росли с невероятной скоростью и к вечеру стали взрослыми растениями. Иначе как божественной силой это было объяснить невозможно. Люди сорвали листья растения, разжевали их, и все больные, даже самые безнадежные, излечились. В ход пошел каждый листочек до последнего, остались лишь торчащие из земли голые стебли.

Однако растения не погибли. На их верхушках образовались плотные бутоны, раскрывшиеся фиолетовыми цветами. Потом созрели семена и упали на землю. Божественные растения выросли снова и всходили девять раз за одно лето. Люди из селения собирали листья, сушили их и изготавливали из них порошок, который распространяли по остальным зараженным областям Ровенны. Мор в стране удалось победить.

Семена переждали под снегом зиму, и на следующий год зазеленели нежные ростки. Теперь они росли с обычной скоростью, но часть их чудесной силы сохранилась. Та ужасная болезнь была побеждена навсегда, но выяснилось, что божественное растение помогает и от многих других.

– Как звучит имя бога? – спросил я.

– Джаа. «Рмаих» – это «дар» по-древнекшаански. Название растения «джаармаих» под влиянием ровеннского языка все больше искажалось, и таким образом получился «дальминис».

– Тем не менее это был вовсе не божий дар. Кшаанские боги ничего не дают просто так. Они идут на сделку – их услуги в обмен на свежую кровь. Несложно предположить, что именно было самой важной частью обряда. Кого же умертвили первым?

– Моего прапрапрапрапрадеда. Он вызвался сам, – ответил Лаош и плотно сжал губы.

Моя усмешка устало погасла.

– Сколько прошло времени до того, как бог появился вновь и затребовал повторной платы за однажды данное?

– Полгода. Ему попытались предложить животное, но он требовал человека. Получив, что хотел, бог исчез. Люди надеялись, он не вернется.

– Пустые надежды.

– Спустя еще полгода бог в третий раз явился на поляну. И с тех пор продолжается так. Он появляется в первые дни весны, когда семена дальминиса в земле еще погружены в зимнюю спячку, и в конце лета, когда они уже осыпались на землю.

– И каждый раз он уходит только после того, как вы отдадите ему человека? – уточнил я.

– Да. Благодаря изолированному образу жизни нам удавалось удерживать происходящее в секрете.

История, которая раскрылась мне, была невероятной. Мрак, пронесенный сквозь века. Сотни смертей. И все это происходило в тихой деревушке неподалеку от ничего не подозревающего городка. Я не знал, что мне чувствовать и что думать, поэтому и не чувствовал, а думал только о работе, которую обязан выполнить.

– Кто были эти жертвы? – спросил я.

– Мы не прибегали к насилию, – резко возразил Лаош. – Жертвой всегда был кто-то из села. Все решал жребий. Это честно, это судьба. Иногда кто-то вызывался сам, – он смотрел в сторону.

– А как же девушка, Лаош? – презрительно сказал я. – Она тоже сама попросила, чтобы вы отдали ее вашему кровожадному богу?

Обернувшись, Лаош взглянул на меня устало и зло, и я снова вспомнил волка.

– Вы не понимаете, – сказал он, – как это. Знать, что он близок, что он жаден, что он способен все уничтожить. Что мы должны выбрать одного из нас, который расплатится за всех, как прежде другие. И еще раз выбрать спустя полгода. И еще раз. Снова и снова. Это маленькое село. Все друг другу соседи, родственники, друзья.

Мне не хотелось слушать его.

– Это проблемы вашей деревни. Девушка не была одной из вас. Она не имела отношения к вашему договору с демоном. Вы не имели права ее трогать.

– Как вы бы поступили? – прорычал Лаош. – Ей… просто не повезло. Она оказалась не в том месте, не в то время.

– Да, – медленно выговорил я. – Конечно, это случай виноват, что вы ее убили.

– Если выбирать между своим человеком и чужим, кого вы отдадите на смерть?

Я перебил его.

– Расскажите мне о ней.

– Она пришла из леса, но не со стороны города, где лишь лесная полоса, а с противоположной, западной стороны, где чаща простирается бесконечно. Она была странная. Не говорила, а только выла, как зверь. Одежда на ней была разорвана, но не так, как если бы она разорвала ее, блуждая в лесных зарослях, а как будто ее кто-то разорвал на ней.

Мы приняли ее, успокоили. Кажется, она обрадовалась людям. Она уснула и спала почти сутки. За это время мы узнали, что Он вернулся. Это так совпало… возвращение… и девушка. И мы были бы избавлены от тяжести выбора, хотя бы на полгода. Как будто сам бог послал ее к нам.

– Бог! – процедил я сквозь зубы. – Вы определитесь в отношениях с богами. Вы еще верите, что они вам покровительствуют?

– Никто не знал, кто она, откуда она, как оказалась в лесу, что с ней произошло. Никто не знал даже ее имени. Мы решились отдать ее. Прежде жертвы умирали тихо… Совсем тихо. Бог вдыхал их жизнь, как пылинку, в одно мгновенье. Но эта девушка… она не только сама была странной… она и умирала странно. Долго… Она кричала, умирая, и от ее криков мы все сходили с ума.

– Она кричала, – сказал я с внезапной горечью, – потому что она не умирала. Ее убивали.

– Я был там, у поляны, за деревьями, – продолжил Лаош. Его глаза, застыв, слепо смотрели в одну точку. – Я стоял, и слушал, и бесконечно сожалел о том, что мы сделали. Я не мог видеть, но чувствовал, как бог борется с ней, чтобы забрать. Он рывками вырывал душу из ее тела.

– Достаточно, – произнес я ледяным тоном.

Секунд тридцать мы молчали. Лаош выглядел взволнованным и жалким.

– На рассвете отправляемся на изгнание. Ее отчаянье растет, и медлить нельзя. Вы отправляетесь со мной, только вы один. Принесите веревки, которыми вы ее связывали, – я поднялся на ноги и направился к выходу.

– Веревки там, на поляне, – блекло произнес Лаош. – Возле камня. Как вы узнали о жертвоприношении?

Я остановился.

– Мне подсказал символ, проступивший на спине убитой женщины. Имя бога. Оно было вырезано на жертвенном камне, и его контуры отпечатались на коже девушки во время жертвоприношения. Вы поняли, как она убивала? Она только заставляла ощутить то, что она сама испытала во время смерти. Вот и все. Символ, следы от веревок, полопавшиеся сосуды. Загипнотизировав человека, можно внушить ему, что на его ладони раскаленная монета, и круглый ожог останется, хотя никакой монеты на самом деле не было. Это схожее воздействие, но оно в тысячу раз сильнее.

– Как вы намереваетесь поступить с нами? – спросил Лаош.

– Мои намерения не имеют значения. Намного важнее, как ваши действия оценит закон.

– Мы же все замешаны в этом. Никого чистого. Вы добьетесь ареста всех?

– Я сделаю все, что смогу, – угрожающе пообещал я.

– А как вы определите, кто виновен в большей, а кто в меньшей степени? Нас будут судить только за девушку или за всех жертв в период двухсот пятидесяти лет? Тогда это обещает стать процессом века. И вам так сразу поверят, вам одному? Мы все будем всё отрицать. Вам придется вызвать мертвую девушку, чтобы хотя бы она подтвердила ваш рассказ. Но она немая! – Лаош издевательски рассмеялся.

– Прекратите кривляться, Лаош. Я сумею собрать достаточное количество улик. Каждая обугленная травинка будет свидетельствовать против вас, – я толкнул дверь и вышел на крыльцо. – Здесь все переменится. Эта сумрачная история с богом в лесу закончится.

Я едва расслышал вопрос Лаоша. Он прошелестел, как высохший осенний лист, на который наступили ногой. Я раздавил его. Вчера я гордился бы собой, но не сегодня.

– Что значит – «закончится»?

– Мы сделаем так, чтобы он не возвращался.

– Вы о нашем боге?

– Да. Вовсе не бессмертном и всемогущем, что бы вы там ни думали.

– Это будет ужасной ошибкой.

Я не оглянулся.

– Почему же?

– Вся сила дальминиса – это сила бога. Вы не можете избавиться от бога, не лишившись при этом его чуда.

Я знал, как мне ответить. Знал заранее.

– Пусть так. Но позволить вам продолжать делать то, что вы делаете, я не могу. Это преступление. Вы что, действительно рассчитываете, что я разрешу вам прикармливать вашего бога смерти и далее?

– Но дальминис – сама жизнь. Каждый год он спасает жизни стольких людей. Даже если мы совершаем преступление, мы идем на это ради благой цели. И если вы убьете бога, вы будете намного хуже нас.

– Если только в собственной совести. Фактически я никого не убью. Просто зачистка очередной нечисти. Даже если бы я разделял ваш взгляд на ситуацию и испытывал к вам сочувствие, существуют законы, по которым преступник должен быть наказан.

– Вы не измените свое решение?

– Нет, – ответил я. – Я не меняю своих решений. И всегда завершаю то, что начал.

И тогда Лаош закричал.

– Вы даже не пытаетесь услышать, понять меня, господин Управомоченный! Вы заслоняетесь от меня кодексом законов, чтобы не позволить всей этой ситуации достигнуть вашего сердца. Вы все разделили надвое – черное и белое, правильное и неправильное, нормальное и ненормальное, и, выбрав одно, вы отвергли другое! Почему вы не понимаете, что нет ничего абсолютного, что нет решения, состояния, эмоции, ничего, что было бы единственно верным? Почему вы не понимаете, что бессмысленно отвергать половину целого? Жизнь не существует без смерти, свет без тьмы. Невозможно взять только одно. Вы не позволяете им смешиваться, как это происходит и происходило всегда. Вы продолжаете тупо разрывать одно надвое. Поймите, это возможно лишь в вашем воображении, господин Управомоченный, где все ваше и где вы можете все изуродовать, но у вас не получится отрицать реальный мир, обратив глаза в собственный череп, как бы вы ни пытались. Вы боитесь жизни со всеми ее противоречиями и сложностями. Да, вы отвергаете жизнь!

Внутри меня были только злость и страшный холод, и все мои мысли разбились, как льдинки. Мне хотелось исчезнуть, пропасть без следа, только бы не слышать его слов. Я устал, устал, устал, почему все это происходит со мной!

– Хватит, Лаош! – вскрикнул я.

Он не молчал, и даже его изменившийся, печальный голос продолжал мучить меня.

– Я уже наказан. Я не знал, что это будет так тяжело, отнять ее жизнь. И она отомстила мне. Первой ее жертвой стал мой младший сын. Его мать… она замужем. Но нам с ней было известно, что этот ребенок мой. Подарок на старости лет. Единственный оставшийся со мной. Каким-то образом эта призрачная тварь сумела проведать… должно быть, прочла в моих мыслях.

– Я бы вам посочувствовал, но мне совершенно вас не жалко, Лаош. Вы посеяли зло. Пожинайте урожай. На этот раз он менее удачен.

Лаош не отреагировал на мой выпад, сосредоточенный на собственных мыслях.

– Мне семьдесят семь лет, моя жизнь подходит к финалу. Я не мог себе представить, что закончу вот так. Полный сожалений.

Я пристально посмотрел на него.

– Семьдесят семь?

– Да, я моложе снаружи, – усмехнулся Лаош. – Но внутри я развалина, господин Управомоченный, внутри мне двести лет, – стоя на крыльце, он обвел взглядом темноту. – Все здесь наше. Сбереженное нами, не испоганенное цивилизацией. Выкупленное нашими жизнями – и одной не нашей, я услышал вашу мысль. Мы сохранили дальминис, уже за это мы можем гордиться собой. Но бог заставляет людей делать то, что он хочет. Мы не знаем, что из случившегося произошло по нашей воле, и никогда не узнаем. Мы утонули в этом омуте покоя. Но на его дне столько тревоги. Многие покинули это место за последние годы, но, знаете, из тех, кто видел бога, никто не ушел. Не смотрите на меня таким обвиняющим взглядом, господин Управомоченный. Я согласен ответить за все. Только скажите мне: будь вы частью всего этого, как бы вы поступили, когда бог опустился на лесную поляну?

– Я не часть этого в любом случае, – ответил я. – Я не часть чего-либо вообще.

И медленно пошел по темной улице.

Придя в дом, я отыскал сведения о местности и прочитал про дальминис. Краткий перечень его полезных свойств занимал собой почти всю страницу.

Всходит ранней весной, едва сойдет снег. Цветет уже в начале лета, вскоре сбрасывает семена и высыхает. Утром сентябрьского дня я держал свежайший побег дальминиса, цвести еще и не собирающийся. «Обычное растение, попавшее сюда случайно», – сказал Лаош.

Оно выросло в тепле от огня ее отчаяния.

Меня ждет долгая ночь.

[Страницы вырваны.]

15 октября

[Несколько густо зачеркнутых предложений в начале страницы, прочесть невозможно.]

Как бы ни было мучительно вспоминать об этом, но необходимо поставить точку в этой истории. Я всегда заканчиваю то, что начинаю. По крайней мере, сейчас я в состоянии это сделать. Не то чтобы мне стало лучше. Я просто научился с этим существовать. Хотя не уверен, сколько еще продержусь.

Итак, 17 сентября…

Ночью накануне изгнания мне с трудом удалось заснуть. Несколько часов я лежал под одеялом, обхватив ладонями затылок, упершись выпрямленными ногами в спинку кровати, и думал об одном и том же: как мне поступить? Смогу ли я нарушить клятву, которую дал жертве? Какое решение является верным? Вероятно, следствием всех этих переживаний стал явившийся мне совершенно нездоровый сон.

Мне приснилось, что я лежу на широком холодном камне, чувствуя спиной символ, вырезанный на его поверхности. Светало. Проникая сквозь ветки, лучи солнца падали на меня полосами, косо. Прямо надо мной висело что-то туманное и серое, как туча. Не колыхаясь, совершенно неподвижно. Оно не дышало и не мыслило, жило без жизни, но все-таки жило; необъяснимо и страшно. Я хотел вскочить и бежать, но мои руки и ноги были связаны. Длинные веревки тянулись к деревьям, обвиваясь вокруг столетних стволов. Я мог извиваться и рваться, раздирая кожу, но не мог освободиться, не способен был даже просто скатиться на землю с проклятого камня. Туча опускалась на меня, и я почувствовал ужасную боль всем телом. Боль расцветала во мне, поднималась изнутри, как будто из меня вдруг начали прорастать кошмарные растения. И я закричал. Вокруг меня была одна туча. Потом у меня закончились силы и голос, и я умер, потому что боли было так много, а я уже не мог выплеснуть ее с криком.

Я проснулся, встал с кровати, еще чувствуя в теле эхо боли, наглотался таблеток и снова уснул, но очень скоро меня разбудил стук в дверь. Я оделся очень неторопливо, словно Лаош не ждал меня на крыльце, положил в карман маленький нож с выдвижным лезвием и вышел.

Первое правило финализации: не проводить финализацию, если хотя бы один из основных пунктов характеристики сущности неизвестен.

Лаош выглядел так, будто не спал никогда в жизни.

– Это далеко? – спросил я. – Если не очень, лошадей лучше не брать.

– Около сорока минут, – Лаош покосился на мою трость. – Для вас это нормально?

– Нормально, – отрезал я.

На молочно-белом небе мерцали оранжевые облака. Мы шли мимо беззвучных домов, жители которых спокойно спали – последние минуты до начала дня. И я решал, оставить им их призрачный покой или отнять его.

– Красивое небо, Лаош, – сказал я.

Он кивнул.

– Почему вы сказали «единственный сын, оставшийся со мной»? – спросил я. – Были еще дети?

– Они уехали. Шум Торикина показался им притягательнее, – кратко объяснил Лаош.

– Но вы говорили, что те, кто видел…

– Да. Но я запретил сыновьям смотреть на него.

– Вы хотели бы, чтобы они вернулись?

– Нет. Я сказал им, что, если они приняли такое решение, пусть убираются навсегда.

Я посмотрел на Лаоша и понял, что он действительно старый. Что его глаза не всегда были блекло-зелеными, они выцвели. По их выражению я не мог понять, солгал ли он, заявив, что больше не желает видеть своих детей, но я заранее знал, что он солжет, каков бы ни был его ответ.

Мы вошли в лес. С этой стороны он был не тем светлым лиственным лесочком, что разделял город и деревню. Больше елей. Мрачнее и сумрачнее. «Ровеннские леса, – подумал я в странном упоении. – Никто не может вообразить всего, что в них случается и случится».

– Как это будет происходить? – спросил Лаош.

– Как обычно, я надеюсь, – уклонился я и перешагнул выступающий из земли корень. Я знал, Лаош хочет спросить меня о принятом мною решении, однако он молчал, а сам я не хотел говорить об этом.

Лес потемнел, казалось, мы зашли в глухую-глухую чащу, хотя до деревни было недалеко. Под ногами все чаще мелькали фиолетовые ломкие стебли дальминиса.

«Бедная девушка. Я бы многое отдал за то, чтобы узнать, кто ты и что с тобой стряслось до того, как ты попала в деревню», – подумал я.

Пункт первый: предыстория сущности.

– Это здесь, – сказал Лаош и неуклюже, как слепой, побрел меж еловых веток.

Вслед за ним я вышел на маленькую поляну. Дальминис здесь вытеснил все другие травы, окрасив поляну в фиолетовый цвет. Жертвенный камень был широкий, гладкий, белый. Опаленные растения окружали его черным кольцом. Я представил себе – хотя мне было достаточно вспомнить свой сон – как это: лежать на этом камне, умирать на нем, опутанный веревками, как паутиной. Я пожалел, что перед выходом не позволил себе принять еще пару таблеток – они замедляют реакцию, а мне для процедуры требовалась определенная ловкость. Сожженные стебли, черные, негибкие и хрупкие, превращались в пепел, когда я наступал на них. Мне стало как-то особенно неприятно от этого. Длинные иглы сосен, подступающих близко к жертвенному камню, словно оплавились. Когда я ухватил несколько игл и потянул, они отделились без всякого усилия, уже практически отмершие.

– В таком месте, как это, мгновенно обретаешь истинную веру, – я сжал иглы в кулаке, они сломались, и на ладони остался темный след.

– Все восстановится со временем, – заметил Лаош.

– Чтобы быть испоганенным вновь.

Лаош взглянул на меня безгневно и просяще.

Мне было жаль поляну. Еще больше жаль девушку тяжелой, душащей меня жалостью – я больше не мог игнорировать это чувство. Что-то действительно происходило со мной. Никогда прежде я не жалел ни одну блуждающую душу. Они умерли, и я должен сделать так, чтобы они ушли и не причиняли вреда живым. Просто сделать свою работу. Все было нормально, пока я рассуждал таким образом. Но кто знает, что происходит с ними над или за пределами нашей реальности. То, что мучило их, находится в этом мире, и то, что способно спасти, тоже здесь. Не значит ли это, что, изгоняя их, мы отбираем у них возможность найти умиротворение?

Неужели за те несколько месяцев, когда, удалившись от дел, я лечил свою ногу, я стал таким мягкотелым? Не то качество, которое я хотел бы иметь.

«Я должен работать», – напомнил я себе. Я собирался нарушить главное правило, но не был уверен в том, что у меня вообще оставался выбор – нарушить его или нет.

Веревки лежали возле камня; другие, провиснув, тянулись к нему от деревьев.

Я достал нож. На веревках были заметны следы крови, до которых я дотрагивался с волнением. Ее кровь; мне было почти больно осознавать это. Я начал распутывать тугие узлы, поддевая их кончиком ножа. Лаош отстраненно смотрел на камень.

– Ровенна всегда останется страной богов, – сказал он тихо, почти шепотом. – На ее земле с равным успехом взрастают чудеса и чудовища.

– Иногда чудовища прибывают к нам извне, – заметил я враждебно. – Это вы дали ей снотворное?

– Да.

– Вы связали ее?

– Да.

– И она увидела ваше лицо, когда очнулась и обнаружила себя лежащей на камне?

– Да. Я еще раз проверял веревки. Я делал все это, потому что я должен, потому что я главный.

Я распутал несколько обрезков веревки, длины которых хватало для моих целей. Затем связал их так, чтобы получились три кольца, большое и два поменьше. Большим я окружил жертвенный камень, одно из меньших колец положил рядом, второе зажал в руке.

– Лаош, встаньте в пределы кольца, – приказал я. – Не покидайте кольцо до тех пор, пока я не скажу вам.

Лаош встал рядом с камнем. Казалось, он приблизился к нему через силу.

– Я сожалею о том, что мы сделали.

– Вы способны только сожалеть за своих, – огрызнулся я. – Но умереть за ваших пришлось другому человеку.

Лаош зажмурился. Его лицо застыло. Не знаю, с чем он справлялся за закрытым веками – с гордостью, яростью, страхом. Когда он открыл глаза, я увидел в них одну лишь опустошенность.

– Вам еще кажется, вы знаете все, господин Управомоченный? – он мягко улыбнулся. – Кто вы такой, чтобы заглянуть в мои мысли. Здесь лежал мой дед и мой отец, множество мужчин из моего рода. Нам известно, что такое ответственность. И однажды здесь буду я, уже совсем скоро – мой сын мертв, теперь мне незачем тянуть. Кроме того, я начал терять прежнюю хватку и скоро перестану быть полезным для селения. Уже в следующий раз… если вы позволите, конечно.

Лаош насмехался надо мной, но не только.

– Я только хочу завершить все это, Лаош. Вытяните руку над камнем.

Лаош протянул руку. Я увидел его сухую кожу с просвечивающими синими венами, снова подумал: «Он старый», а после ударил ножом по его ладони. Лаош не вскрикнул, даже не дернулся. Он наблюдал с грустным удовлетворением, как его кровь падает на белый камень.

– Она появится?

– Появится. Не заметить такое не в ее силах.

Я перешагнул веревку, отступая от Лаоша.

– Она не нападет на вас?

– Нет. Ее враг – вы. Вы обманули ее. Кроме того, мой амулет всегда со мной.

– Он точно сумеет защитить вас?

– Да. Как и всегда.

Пункт второй: способности сущности.

Прошло около четверти часа. Я только ждал и, наверное, совсем ни о чем не думал.

Все последующее длилось не более нескольких минут.

Я догадался о ее появлении по легкому звону в ушах. Одновременно с этим Лаош вскрикнул. Он стоял спиной ко мне, глядя на что-то возле своих ног. Шагнув в сторону от заслоняющего обзор Лаоша, я увидел, что веревка перед ним натягивается и дергается.

Пункт третий: обстоятельства зарождения сущности.

Она смогла прикоснуться к веревке? «Это невозможно, – подумал я, инстинктивно пятясь. – Разве такое бывает?» Это с самого начала было неправильное дело.

Веревка вот-вот могла разорваться; вся фигура Лаоша выражала ужас. У меня не было времени на другой план, и, уже ясно понимая, что это не сработает, я вслепую бросил третье веревочное кольцо, и оно легло, пересекаясь с дугой большого кольца. «Покажись, покажись», – мысленно приказал я. Лаош отступал. В своей панике он уже шагнул спиной вперед за пределы защитного круга.

– Не пересекайте веревку! – напомнил я криком и после этого понял – она попалась: брошенное мною кольцо, несколько секунд пролежав неподвижно, теперь судорожно дергалось.

Мое сердце билось с сумасшедшей силой.

Я бросился к Лаошу. Он был как деревянный. Рана на его ладони еще не закрылась. Я резанул по ней снова, гораздо глубже, и кровь сразу наполнила его ладонь.

– Брызните на нее! – крикнул я, не слыша себя среди звона.

Лаош не понимал или не разбирал слов.

– Брызните на нее кровью!

Лаош взмахнул рукой, и капли крови полетели в извивающееся кольцо, но не упали на черную траву, на полпути растворившись в воздухе.

«Покажись».

Я оттолкнул Лаоша и встал возле кольца.

– Кровь врага, которую он отдает тебе сам, на тебе, уходи. Ты потеряла право мести. Кровь врага на тебе, уходи, уходи!

Но кольцо рвалось. Я опустил взгляд и увидел, как натягивается и лопается веревка. В следующий момент сущность пересекла разрушенный барьер и явила себя передо мной. Она посмотрела в мои глаза своими, красными от крови.

«Почему она не исчезает? Почему?»

– Делеф, убегайте! – закричал Лаош.

Убежать? От нее?

– Это просто смешно, Лаош, – сказал я тихо, и время, которое неслось, как стремительная река, остановилось. Оглушающий звон сменился полным беззвучием; я смотрел на девушку. Я понимал – это мой последний провал. Также я понимал, что это самый страшный момент в моей жизни. Меня не пугала кожа ее лица и обнаженного тела, черная от разлившейся и застывшей под ней крови – меня пугало выражение ее глаз.

Если пункт второй неизвестен, третий также считается неизвестным. Если неизвестен первый, неизвестны все пункты.

Она оказалась слишком сильной. Неестественно сильной, раз смогла разрушить путы, задействованные в ее убийстве.

Почему я считал, что все пройдет как обычно? Разве у меня было хоть одно основание для этого? Почему я не ждал от нее большего, чем от обычного призрака? Они все были людьми в прошлом, но кем была эта одинокая девушка, в один странный день будто бы возникшая из ниоткуда среди мрачных деревьев? (Откуда ей было прийти? Бесконечный лес, легче умереть в нем, чем пересечь его). Возможно, своего происхождения не знала даже она сама. Никто не может вообразить всего, что случается в ровеннском лесу… Кроме того, я нарушил данную ей клятву. Я принял сторону ее убийц и, вознамерившись позволить им уйти от возмездия, предал ее. Я стал ее врагом. Я сам спровоцировал ее напасть на меня.

Почему все это пришло мне в голову только тогда, когда уже было поздно хоть что-то исправить?

Я смотрел в ее глаза с такой же жадностью, с какой смотрел в черную воду омута. Мне было семь, и я, конечно, понимал, что то, чего я хочу, смертельно опасно. Но мой другой «я», изломанная и грустная половина моей души, внушал мне: «Ты сможешь пройти по воде, словно по льду, от одного берега до другого». Это я обманул себя, потому что хотел погрузиться в темноту как возможно глубже, хотел спрятаться во мгле.

Я снова оказался в том дне. Один шаг – и меня окружила тьма. Я падал, не сопротивляясь. Я сопротивлялся позже, когда Силена поднимала меня к болезненному свету, и позже, кашляя и дрожа, когда она заставляла меня выбрасывать воду из легких.

Я годами отрицал себя настоящего, тень своей тени, но истинное желание всегда возвращалось, как бог, снова и снова, и требовало жертвы. Вернулось в то странное утро на фиолетовой поляне, и я с готовностью отдал ему себя. Можно сказать, я вызвался добровольно.

– Прости меня, – сказал я, чувствуя, как во рту расплывается соленый вкус. – Я не хотел стать тебе врагом. Так получилось. Здесь не было по-настоящему правильного решения.

Кровь хлынула из обеих ноздрей сразу, заливая губы, стекая по подбородку и капая на рубашку. Амулет был сильным, но все же не настолько, чтобы защитить от того, от чего защитить невозможно, и рвал изнутри кожу. Зрачки девушки были темные, как омуты, и она затягивала меня в них, глубже и глубже, на самое дно.

Ее лицо и тело светлели; белки глаз из красных стали розовыми, затем белыми. Ее радужки оказались красивого светло-серого цвета. Это немного странно, что я отметил их красоту в ту минуту. Амулет разорвал кожу, оставляя тело, которое не мог хранить больше. За годы, что он был во мне, я забыл, как он выглядит. Маленький зеленый гладкий камушек.

Я отчетливо помню девушку за секунду до ее исчезновения. Белокожую, нежную. Она выглядела живой и телесной, но, если бы я прикоснулся к ней, я ощутил бы пустоту под пальцами.

Я упал на камень и увидел раскачиваемые ветром лохматые ветви и серую тучу над собой – не тело туманного бога, привидевшееся мне в кошмарном сне, а вместилище осеннего дождя. Но боль во мне была почти такой же сильной.

2 ноября

Она не хотела отомстить. Как я узнал на собственной шкуре, все желания отступают пред одним, и всё, что ей было нужно – освободиться от нестерпимой боли, оставленной ей мучительной смертью. Люди, с их немногим количеством жизненных сил, умирали прежде, чем забирали хотя бы сотую часть этой боли, чем успевали ощутить ее по-настоящему. А я выжил. Амулет защитил меня от того, что считается самым худшим – от смерти, но для меня самое худшее – боль. Я хотел никогда не чувствовать ее. Это наказание за мою глупость, что теперь она со мной постоянно?

Я стал как они. Мои воспоминания рассыпаются пеплом, будто сожженная трава, и я не способен на что-либо, кроме того, что боль мне позволит. Это самое ужасное, когда она всегда, в каждом вдохе и в каждом движении. Я думаю иногда, что эта минута – предел, и в следующую я просто исчезну, потому что не могу существовать так дальше. Но продолжаю. И мне сложно не кричать.

Хотя не уверен, что раньше в моей жизни было по-другому.

Сейчас очень рано, ты спишь. Я проглотил четыре таблетки антидепрессанта, и мне не так плохо, как обычно. Обезболивающие здесь не помогут – эта боль в душе, а не в теле. В самой сути моей души. За окном серо-розовое небо, набухающие тучи, и я уйду, когда почувствую, что дождь готов пролиться. Я так счастлив быть рядом с тобой, в этом доме, рад осознавать, что, когда я уйду, ты останешься, и дом останется тоже. Что мир существует помимо меня, что я не могу потерять его, даже если потерялся сам. В этом мире ранней весной – снег в лесу не успеет стаять – Лаош ляжет на жертвенный камень, и в этом же мире над черной землей поднимутся зеленые ростки. Потому что, даже если кто-то выбирает смерть, большинство предпочтет жизнь.

За чередой губящих решений рано или поздно следует спасительное. Не знаю, почему не додумался до этого раньше. Я не хочу повеситься на крюке для люстры в пустой комнате своей квартиры и потом блуждать по Торикину тенью, чтобы меня изгоняли бывшие коллеги – так оно и будет, я же разбираюсь в подобных вопросах.

А омут глубокий. Ты удивишься, насколько он глубок, Силена. Его хватит, чтобы мои боль и отчаянье растворились без остатка.

Есть лишь один омут глубже, и вода его черна, так что, стоя на берегу, невозможно увидеть то, что, поднявшись снизу, утянет на дно. В нем смешалось множество чувств и желаний, которые сами по себе ни безобразны, ни красивы, ни ложны, ни верны. Они такие, какими станут в нас. Ни одно из них не существует отделенным от других; и желание смерти существует потому, что существует желание жизни.

Давным-давно на темной лесной поляне (я уверен, это было ночью, в обнимающем нежном мраке) люди призвали бога. Они хотели спасения от смерти, которая окружала их, охотилась на них каждый день, и вместе с этим их души, усталые от страданий, потерь и страха, желали смерти как избавления. И родившийся бог внял их просьбам, высказанным и невысказанным, и дал им и то, и другое.

Все получили то, что хотели.

Я хочу, чтобы тебе не было грустно, Силена. Для кого-то жизнь – бесценный дар, а для кого-то – сомнительный подарок. Но, вытащив меня из воды в тот день, ты дала мне шанс на спасение, и это лучшее, что ты могла для меня сделать, даже если в конечном итоге я им не воспользовался.

Еще одно, о чем я не могу не думать. Это так странно… не знаю… и все же, возможно, я сам срежиссировал все то, что со мной случилось? Потому что прежде утонул в себе.

[Оставшиеся страницы пусты.]

Информация о дальнейших релизах цикла: https://vk.com/club191961989

Примечания

1

Илия впервые появляется в истории «Острые камни», в которой его внимание привлекает дело об убийстве девочкой-подростком своей одноклассницы. Вопреки обличающим уликам виновная была оправдана. Илия начинает собственное расследование, по итогам которого многое узнает о «Серебряной Лисице», своей стране и самом себе.

Вернуться