Сергей Скурихин
Мама, я мыл полы в ракете!

Ночью рядовому Синицыну приснился кошмар, как будто ему, срочнику-первогодку, их не хватало наяву. Уже прошло полгода, как он попал служить на Байконур, на одну из дальних его площадок, где стоял военный городок. А рядом, на соседней площадке, в небо целился стартовый комплекс, который войсковой части нашего солдатика полагалось обслуживать и охранять.

Первые полгода были для Синицына серыми и длинными, словно полы солдатской шинели. Но сейчас в его армейские будни стали добавляться и цвета иные – это весна пришла в бескрайнюю казахстанскую степь. Повсюду сошёл тонкий смёрзшийся снег и обнажился красноватый песок, который быстро покрыла редкая «зелёнка». К маю же стало жарко так, как дома, откуда прибыл Синицын, случалось лишь редким летом.

Но жара теперь растекалась не только в воздухе, горячо было и по службе. В военном городке всё чаще встречались гражданские, а офицеры по делу и без дела стали гонять своих солдат. Основные подразделения были приказом переведены на усиленный режим несения службы, и все в части – от полковника до последнего новобранца – знали, что готовится запуск ракеты!

Наверное, это обстоятельство и навеяло содержание синицынского сна, пребывая в котором тот метался головой по спрессованной годами подушке. Надо сказать, что на гражданке космические сюжеты, будь то в книгах или в фильмах, Синицыну нравились, но сейчас он бы с большей охотой посмотрел видеоанонс какого-нибудь журнальчика типа «Плейбоя».

А снилось нашему рядовому, что стоит он на самом краю замкнутой кольцеобразной платформы. Под ним, внизу, в центре открывающейся панорамы, раскинулся бугристый мрак – этакий пульсирующий «комок» из чёрных дыр, в котором каждая пыталась разорвать и поглотить другую, и из этого тёмного вневременного НИЧТО расширяющимися к своим концам протуберанцами выходили то ли галактики, то ли целые вселенные. Они закручивались вихрем, ускоряясь, и Синицыну казалось, что он через стекло дверцы смотрит на работающую стиральную машину исполинских размеров, вот только бельё в её барабане состоит не из хлопка или бязи, а из космического вакуума и звёздного вещества!

Что это – Центр Всех Вселенных или Пуп Мироздания – у Синицына не было ни малейшего представления. Это кручение вокруг своей оси колоссальных объёмов материи и пространств находилось за гранью любого человеческого понимания. Но оно гипнотизировало. Оно заставляло испытывать крайние по накалу эмоции: на пике ужаса Синицын испытал безграничный восторг, а на пике восторга ощутил гибельный ужас! Он понял, что является атомом, винтиком, случайно вылетевшим из механизма этой чудовищной карусели, и ему во что бы то ни стало нужно вернуться обратно, нужно встать в строй на положенном и без веских на то оснований покинутом месте!

Страха у Синицына больше не было, точнее этот страх стал для него таким же желанным, как и для экстремала-адреналинщика! Рядовой выпустил одеяло из сжатых кистей и сделал во сне шаг вперёд. А потом он закричал, падая в пустоту морока!..

Проснулся Синицын под утро. Он ещё какое-то время лежал неподвижно, приходя в себя и прислушиваясь к храпку сослуживцев. Когда же он окончательно понял, что это был всего лишь сон и что он не разбудил никого из старослужащих, то наш рядовой расслабленно выдохнул. Так, уставившись в потолок, он и встретил команду дневального: «Подъём!»

***

Всеобщее возбуждение, охватившее часть перед близким уже стартом, привело к тому, что солдаты, в основном первогодки, все как один принялись строчить письма домой. Офицеры на этот массовый эпистолярный приступ реагировали иронически: «Что, боец, пишешь маме, как полы в ракете мыл?» – частенько подкалывал кто-нибудь из отцов-командиров. Почему-то в офицерской среде эта шутка, адресованная солдатам, была очень популярна, видимо, они находили её остроумной. Но Синицын на подобное не обижался. Во-первых – не положено, а во-вторых – в последнее время его чувство юмора и само слегка притупилось, будто бы подзачерствело.

Он с трудом накропал полторы страницы, в которых не столько рассказал о себе и своей службе, сколько расспросил родных об их житье-бытье. Лишь в конце, в последней строчке перед подписью, Синицын коротко добавил: «Готовимся к пуску». Этот довесок придал письму солидности, несмотря на всё ещё по-детски размашистый почерк автора. Перечитав послание домой ещё раз, Синицын удовлетворённо кивнул, подавил желание нарисовать маленькую ракету после «к пуску» и сложил листок в уже надписанный конверт. И как только он это сделал, раздалась команда на построение – их опять выгоняли на очередную уборку территории…

Весь военный городок был вытянут вдоль одной улицы: с одной её стороны шли казармы групп и штабное здание, а с другой – пожарка, солдатская и офицерская столовые, клуб и медсанчасть. На этот раз синицынское отделение бросили на «наведение марафета» возле штаба. Старшина обозначил фронт работ, распределил солдат по зонам ответственности и увёл остатки подразделения на другой участок. Но не успел Синицын сделать и маха метлой, как прямо на него из здания штаба вышел носатый подполковник:

– Боец, МИК на сорок второй знаешь?

– Так точно, товарищ подполковник!

– Давай туда! Спросишь у дежурного, как найти Веселова. Передашь ему вот этот пакет. Выполняй!

– Есть!..

Кто же в части не знал про МИК – монтажно-испытательный корпус, который находился в полукилометре от военного городка? Это был огромный капитальный ангар высотой с десятиэтажный дом и площадью больше, чем футбольное поле. Ангар был сердцевиной всего комплекса, его, словно котлету в тесте, охватывал пристрой из технических и административных помещений.

Синицын вышел из штаба, пересёк автомобильную дорогу, разделявшую две площадки, и запылил по степи к громаде, которая отличалась от зданий его части и размерами, и новизной. Там он зашёл вовнутрь и у солдата на вахте, такого же первогодка, справился про Веселова. Потом через небольшой холл со стендами на стенах вышел в неприметную боковую дверь. А далее, следуя загнутым коридорчиком, Синицын неожиданно «выпал» в огромное помещение, где, кажется, можно было спокойно проводить соревнования по футболу, да ещё и со зрителями! В этом супер-ангаре он в нерешительности замер, ошарашенно озираясь по сторонам.

В полу ангара параллельно друг другу лежали две железнодорожные ветки: ближняя была пуста, а на дальней стояла платформа с ракетой, зафиксированной ухватами держателей! Сама ракета как бы состояла из двух неравных частей: нижняя, заканчивающаяся воронками четырёх сопел, была длиннее, а верхняя, увенчанная конусом обтекателя, короче. Остриё ракеты, покрашенное красным, делало её похожим на гигантский карандаш с грифелем красного цвета, а по белому ракетному боку шли надписи и какие-то полоски.

Сам ангар, светлый и чистый, под потолком имел несколько кран-балок, стены же его были обрамлены ярусами, которые соединяло множество лестниц, а внизу у стен располагались узлы, агрегаты и механизмы непонятного Синицыну назначения. Потрясённый увиденным он даже не сразу заметил, что к нему направляется мужчина средних лет в синей гражданской спецодежде. Лишь на расстоянии десятка шагов наш рядовой увидел его и пришёл в себя:

– Здравия желаю. Вы Веселов?

– Да. Добрый день.

– Вам пакет из штаба.

– Ага, давайте. Спасибо…

В расположение части Синицын возвращался как будто в прошлый век. То, что он раньше видел только на почтовых марках, в журналах и по телевизору, стало реальностью, стало чем-то осязаемо близким. И пусть на нём был не скафандр, а камуфляжка и армейские ботинки, но именно сейчас он почувствовал, что впервые реально прикоснулся к Космосу!

***

День старта выдался ясным, солнечным. На время запуска всех военнослужащих части и гражданский персонал эвакуировали, кроме определённого командного состава и дежурных смен. Синицину повезло: его подразделение как раз заступило на дежурство, поэтому участь по лицезрению серой бетонной стены эвакуационного бункера его миновала. Правда, Синицын терялся в догадках, чем бы они, дежурные, могли помочь, если бы что-то пошло не так. Но армия тем и хороша, что на раз снимает лишние вопросы всего одной единственной установкой: что прикажут, то и делай!

В общем, задолго до того, как на командном пункте прозвучало слово «ПУСК», Синицын и сослуживцы высыпали на самую дальнюю точку периметра, с которой стартовый комплекс был виден как на ладони. Они прекрасно знали, что нарушают правила безопасности, но кто бы их стал соблюдать, имея ТАКУЮ возможность? К счастью, понимал это и сопровождавший их офицер, ему тоже хотелось посмотреть.

До стартового комплекса было километров пять, но на ровной, как блюдце, степи он просматривался прекрасно. Установленная ракета казалась Синицыну такой близкой, что протяни только руку. На этом импровизированном наблюдательном пункте собралась вся дежурная смена, включая дембелей, старослужащих и первогодков. Их глаза были прикованы к белому стволу ракеты. Вот-вот должно было произойти нечто неординарное, но ожидание, как и всегда, когда ждешь чего-то стоящего, затягивалось. Картинку со стартовым комплексом будто поставили на стоп-кадр. В голове у Синицына щёлкал свой обратный отсчёт, уже не по разу сбившись и принявшись заново.

И, наконец, началось! В тишине, которая казалась звенящей, из-под днища ракеты показался клуб пыли. Этот пылевой хвост вылез широким раструбом и, смешавшись с дымом и газами, быстро заволок нижнюю и среднюю часть ракеты, а через пару секунд, сквозь завесу, внизу пробилось пламя. До Синицына дошёл чудовищный рёв, кто-то из солдат даже присел от страха. Неудивительно, ведь это вырывалась наружу мощь в тридцать миллионов лошадиных сил – таких табунов местные пески не видели за всю свою кочевую историю ни с Чингисханом, ни без него!

Воздух вокруг начал дрожать, словно он состоял из какой-то желеобразной субстанции. Синицын задрожал тоже. Всеми органами чувств он впитывал этот стартовый рёв, это колебание воздуха, эту ярость пламени, прорывающегося сквозь клубы дыма! И для него это было как рождение – рождение то ли Бога, то ли дьявола, то ли чего-то нового в мире и в нём самом!

Тем временем ракета оторвалась и медленно, тяжело, пошла вверх, а пламя под ней стало вертикально вытягиваться. В какой-то момент она на полсекунды как бы замерла в одной точке, но это была лишь временная иллюзия, после которой разгон стал уже неотвратим. Пламя превратилось в широкий сноп, и ракета свечкой ушла в небо под гул своих сопел!..

Когда люди пусть на миг, но становятся свидетелями чего-то неординарного, даже величественного, то всё мелкое, суетное и наносное в их жизни отходит на второй план. Так и в эти минуты среди сослуживцев Синицына не было ни дедовщины, ни Устава, ни каких-то иных условностей. Раскрыв рты, они синхронно провожали взглядами яркую точку, пока та не исчезла с небосвода, и это чувство сопричастности чему-то грандиозному было общим на всех. А когда затихли последние громовые раскаты, Синицын уже твёрдо знал, что этот день он не забудет никогда!

***

На земле уже улеглась пыль, а в небе растаял ракетный след, солдаты возвращались обратно в казарму. Они и сопровождающий их офицер шли молча, каждый по-своему переживал увиденное. Синицына же не отпускало чувство потери: он понимал, что вряд ли когда-нибудь увидит подобное снова. Но вместе с тем он ощущал и какую-то неоправданную гордость, гордость за то, что просто был рядом. Синицын тут же решил, что при первой свободной минуте напишет домой подробное письмо про этот запуск, но по пути до расположения все правильные и точные слова куда-то подевались, а в голове остался один только сумбур из эмоций. А ночью Синицыну приснился ещё один космический сон:

В ослепительно белом, как предбанник рая, МИКе он стоял в строю из двух десятков парней, так же как и он облачённых в синие тренировочные костюмы. У ближней к ним стены располагался стол с выпуклой красной кнопкой посередине. За столом сидели двое: подполковник, очень похожий на того носатого из штаба части, и Веселов. А по центру МИКа в ожидании следующего смельчака замерла здоровенная центрифуга, от которой неровным шагом возвращался в строй белый как мел паренёк, – было понятно, что тот не прошёл испытание. Тут под сводами корпуса дикторским голосом громыхнуло: «Курсант Синицын!»

Синицын вздрогнул от неожиданности, но не от страха, – что ему этот «парковый аттракцион», после того как его повертело в самом Центре Мироздания!? Он вышел из строя и направился к центрифуге. Проходя мимо стола с кнопкой, Синицын бросил короткий взгляд на Веселова. Тот его узнал и подмигнул, чтобы поддержать.

Сколько прошло времени, перед тем как на внутреннем экране капсулы зажглась надпись «Выход», Синицын не знал, но чувствовал он себя превосходно. Легко выбравшись наружу, он уверенной походкой подошёл к столу и отрапортовался. Веселов снова ему подмигнул, а носатый подполковник встал и, скрепив памятный момент рукопожатием, торжественно произнёс: «Товарищ курсант, Вы зачислены в отряд космонавтов! Поздравляю!»

И вот уже Синицын поднимался по трапу ракеты. К скафандру он всё ещё не привык, потому двигался неуклюже, словно сквозь вату, – это передавалось даже во сне. Где-то на середине подъёма он медленно обернулся назад, на степь за стартовым комплексом. Там, всего в нескольких километрах, стояли сейчас солдаты из его уже бывшей дежурной смены, и все они ждали запуска, не отрывая глаз от белого ракетного ствола. Зная, что они не смогут его разглядеть, Синицын всё же поднял руку в приветствии, подержал её пару секунд, а потом продолжил путь дальше…

А дальше, уже в тесной кабине, были только вибрация и гул, гул и вибрация. Синицын одновременно ощутил себя и кем-то из богов, и песчинкой, которой играют боги! Те несколько минут подъёма в космос показались ему нескончаемо длинными. Но прошли и они, прошли в тот самый момент, когда на организм Синицына будто подействовала супер-таблетка, даровавшая необычайную лёгкость. Синицын связался с Центром управления полетами, исполнил штатные процедуры, а потом, отстегнув страховочные ремни, выплыл в отсек.

В отсеке царил страшный беспорядок: магнитные шахматы, тюбики с космической едой, какие-то короткие шланги и инструменты – всё это добро хаотично дрейфовало в пространстве жилого модуля. Синицын неодобрительно, как рачительный хозяин, осмотрелся, чтобы оценить масштабы «бедствия». Он хотел даже выйти на внеплановый сеанс связи с Землёй и пожаловаться на предыдущий экипаж, но передумал, решив, что это будет не по-товарищески.

Тут же в этой «солянке» плавал и бортовой журнал. Аккуратно отстраняя прочие предметы, Синицын дотянулся до него. Он попытался его открыть и пролистать, но в перчатках было совсем несподручно. Тогда он их снял, раскрыл журнал на нужной странице и карандашом, прикреплённым верёвочкой к корешку, размашисто написал: «План первоочередных мероприятий». Потом Синицын задумался и, забыв про шлем на голове, едва не почесал карандашом затылок. Спохватившись, он перелистнул несколько страниц назад и посмотрел имеющиеся записи там. А затем вернулся обратно, зачеркнул свой заголовок и, отступив строчку вниз, добавил: «Время начала – шестнадцать пятнадцать по Москве. Пункт первый – прибраться. Пункт второй – вымыть полы в ракете».