Историческая справка

В сентябре 1941 года адмирал Канарис совершил инспекционную поездку на Восточный фронт. Увиденное им убедительно доказывало, что военная машина вермахта, столкнувшись с невиданным героизмом бойцов Красной Армии, начала буксовать и что необходимо, как можно быстрее вносить коррективы в задачи и организацию разведки. Взяв на себя ответственность, Канарис принимает решение скорректировать указания руководства вермахта. Подобная поправка, как считал он, позволила бы совершить определенный поворот в использовании сил и средств немецкой разведки. Вскоре им был издан приказ, обязывающий все подразделения Абвера принять меры по наращиванию разведывательной активности за пределами прифронтовой полосы и перенести ее на всю глубину советского тыла. Фашистская разведка ускоренными темпами приступила к созданию школ и курсов с массовым обучением курсантов шпионажу, диверсиям и радиоделу для заброски их в наши тылы в составе разведывательных и диверсионных групп на более длительные сроки. Особое значение немецкая разведка уделяла крупным городам Поволжья: Казани, Горькому, Куйбышеву, Ярославлю, где были сконцентрированы основные оборонные предприятия, поставляющие на фронт самолеты, боеприпасы и другую технику, а также амуницию.

В начале 1942 года обстановка резко изменилась. Немецкому генеральному штабу требовались все новые и новые разведывательные данные о состоянии Красной Армии, о ее резервах, о производственных мощностях по выпуску вооружения. Гитлер был в бешенстве от того, что Абвер не может предоставить подобные сведения в полном объеме, как требовал генштаб вермахта. С подачи рейхсфюрера СС Гиммлера, фюрер высказал Канарису свои претензии в довольно жесткой форме. После чего отдал приказ о подключении к разведывательной деятельности службы СД и политической разведки Германии. С этого момента в отношениях между Канарисом и Гиммлером пробежала черная кошка. Вскоре по приказу рейхсфюрера СС была создана специальная разведывательная структура под названием «Цеппелин», деятельность которой была направлена против Красной Армии, ее Верховного командования, высших политических и военных руководителей.

В отличие от 1941 года, когда Абвер бросал в тылы Красной Армии наспех завербованных шпионов, диверсантов, распространителей провокационных слухов и пропагандистов «силы и мощи германской армии», в 1942 году Абвер стал уделять подготовке шпионов и диверсантов большее внимание. При наборе курсантов в разведшколы особое внимание стало уделяться умственным способностям, образованию, связям этих людей. Количество забрасываемой агентуры начало медленно смещаться в сторону их деловых качеств.

Часть первая

Адмирал, ехал в машине и уже в который раз, анализировал выступление рейхсфюрера Геринга: тот медленно взобрался на высокую трибуну и, положив рядом с собой жезл, с которым он практически не расставался в последнее время, начал выступать. Сначала он говорил довольно тихо и медленно, словно с трудом подбирая нужные слова, а затем голос его окреп. Он стал говорить громко, размахивая при этом, то одной, то другой рукой. Лицо покраснело, что было очень заметно на фоне белоснежного кителя.

– В то время, когда немецкие солдаты умирают и замерзают в русских полях во имя великого рейха, отдельные генералы продолжают жить, словно и не идет война: вкусно пьют и едят.

Канарис покосился на сидевшего рядом с ним генерала Гудериана, который что-то записывал в небольшой инкрустированный красным деревом блокнот.

«О чем говорит этот жирный боров? – с неприязнью подумал адмирал. – Кого он пытается научить жить, ведь все сидящие тут генералы хорошо знают, как живет он. Какие приемы он устраивает в своих охотничьих владениях».

Буквально на днях адмирал получил письмо одного рабочего, ветерана национал-социалистической партии, который писал ему следующее:

– Геринг живет в роскоши, он уже перестал здороваться и приветствовать старых членов партии… Он погряз в роскоши…

Канарис снова посмотрел на Геринга, так как тот стал обвинять Абвер в недостоверности информации. Дальше он обвинил разведку в том, что она до сих пор не может решить поставленную фюрером задачу – уничтожить Казанский пороховой завод, который производит заряды для реактивных установок.

Все повернулись в сторону адмирала, стараясь увидеть его реакцию на эти слова рейхсфюрера. Однако всех ждало разочарование: лицо Канариса было абсолютно спокойным, словно эти слова относились к кому-то другому.

После возвращения с совещания адмирал связался с полковником Шенгартом.

– Карл, – обратился он к нему по имени, – меня интересует работа твоей агентуры в Казани. Насколько я помню, ты обещал уничтожить там пороховой завод. Что мешает тебе это сделать? Сейчас декабрь 1941 года, все сроки прошли.

– Господин адмирал! НКВД удалось ликвидировать практически всю нашу агентурную сеть в этом городе. В настоящий момент мы анализируем причины провала.

– Я думаю, что это не займет много времени. Задача остается прежней. Мне, не хотелось бы снова выслушивать упреки руководства рейха по этому вопросу.

– Я все понял, господин адмирал.

– Я жду твоего доклада по уничтожению данного объекта. Удачи тебе, Карл.

Полковник положил трубку и вытер носовым платком вспотевший лоб.

***

Тарасов шел позади Проценко. Иногда он останавливался и оборачивался, чтобы убедиться в отсутствии погони. Неожиданно темноту ночи прорезали пулеметные трассы. Пули сбивали с деревьев ветки и снег, которые падали им под ноги.

– Саша, я больше не могу идти, – обратился к нему Иван. – Давай, остановимся и передохнем немного. Ноги ничего не чувствуют, словно чужие. Не отморозить бы.

– Останавливаться нельзя, иначе нас догонят. Похоже, они уже обнаружили наше отсутствие и попытаются нас перехватить или уничтожить. Иван, скажи мне, где твои немцы? Ты же уверял меня, что они буквально в полукилометре от наших позиций. Мы давно должны были выйти к ним.

Тарасов замолчал и посмотрел на измученное лицо Проценко. Тот тяжело дышал и то и дело хватался рукой то за одно, то за другое дерево.

– Откуда я знаю, – тихо произнес Проценко. – Утром они были где-то здесь. Я видел их в бинокль. Может, к ночи они отошли?

– А тебе не кажется, что мы просто заблудились? Всю ночь покрутимся на одном месте, а к утру окажемся опять около своих позиций. Вот обрадуются сотрудники НКВД, когда увидят нас с тобой.

Вдруг темноту нарушили десятки вспышек. Это немцы, встревоженные пулеметным огнем русских, решили ответить им. В черном небе зажглось с десяток ракет, и в этой небольшой лесополосе, по которой они двигались, стало светло как днем. Теперь уже трудно было понять, кто стрелял по ним: то ли русские, то ли немцы. Снег вокруг закипел от сотен пуль.

– Ползи, – закричал Тарасов Ивану, – а иначе они покрошат нас!

Тот активно заработал локтями, быстро отползая в сторону ближайших кустов. Вслед за ним пополз и Тарасов. Где-то вдали ухнул миномет. Мина с воем упала в метрах тридцати от них. Вслед за первой миной рванула вторая, третья.

«Надо же, как лупят, словно нас не двое, а целая рота», – подумал Александр при очередном взрыве мины.

Проценко прижался к нему спиной. От каждого взрыва мины он ойкал и вздрагивал всем телом. Тарасов посмотрел на растерянное и перепуганное лицо своего напарника.

– Не дрейфь, Иван, прорвемся! – произнес он. – Не будут же они вечно палить по нам.

Раздался душераздирающий вой очередной мины.

«Неужели моя?» – подумал Александр.

Мина ударилась в землю и зарылась в снег в метре от них. Почему она не взорвалась, оставалось лишь гадать. Внезапно стрельба прекратилась, словно солдатам с обеих сторон надоело палить друг в друга. Стало так тихо, что они услышали немецкую команду, которая прозвучала буквально в метрах десяти от них.

– Слышал? – спросил Александр. – Вот сейчас включи все свое обаяние, а иначе немецкая разведка расстреляет нас на месте.

–А что я должен сделать? – спросил Иван растерянно. – Я же по-ихнему не особо.

Ну, скажи им что-нибудь по-немецки, ты же должен что-то знать?

– Не стреляйте! Не стреляйте! – закричал Проценко на немецком языке. – Мы – свои!

Немцы, залегшие недалеко от них, стали кричать им и махать рукой.

– Что они хотят от нас? – спросил Тарасов Ивана. – Может, зовут к себе, то есть сдаться? А вдруг они посчитают нас разведчиками и откроют огонь?

– Хрен его знает, что у них на уме! Похоже, требуют, чтобы мы позли к ним.

Они отбросили винтовки и медленно поползли в сторону немцев. Русские, словно догадавшись об их намерениях, снова открыли по ним ураганный огонь. Пули, словно толстые шмели, роем неслись над их головами, заставляя прижиматься к земле.

– Они же убьют нас, – снова зашептал Проценко, уткнувшись головой в снег. – Боже праведный, спаси!

Александр приподнял голову и увидел, что немцы тоже немного отошли и сейчас находились в небольшой низине в метрах пятнадцати от них. Пуля ударила в шапку Тарасова и отбросила ее в сторону. Из раны на голове обильно потекла кровь, оставляя на белом, чистом снегу красные пятна. Александр достал платок из кармана полушубка и приложил его к ране. Ранение оказалось неопасным: пуля по касательной задела голову.

«На сантиметр ниже – меня бы уже не было на этом свете», – подумал он.

Тарасов громко выругался и еще интенсивнее заработал локтями и коленками. Через мгновение он оказался рядом с немцем, который что-то стал ему говорить и показывать рукой в сторону опушки леса.

– Иван, что он говорит? – спросил Александр у Проценко, который оказался рядом с ним.

– Похоже, предлагает нам ползти в сторону леса, – ответил тот.

Развернувшись на месте, они поползли в сторону немецких позиций. Когда добрались до траншеи, их тут же обыскали и, отобрав табак и спички, повели вглубь обороны. Вскоре они оказались в небольшом лесочке.

– Курт! Погоди! – выкрикнул какой-то гитлеровский солдат, сидевший на снарядном ящике около дерева. – Ты куда ведешь этих русских? Смотри, какие у них теплые полушубки. Пусть снимают, думаю, что они им уже не понадобятся.

Под смех и шутки солдат их заставили снять полушубки, валенки, а взамен бросили какие-то старые вещи.

– Давайте, быстро одевайтесь, русские свиньи, – выкрикнул конвоир на ломаном русском языке.

Они быстро надели на себя все это рванье, чем снова вызвали дружный хохот у немцев.

– Смотрите! Они оба похожи на клоунов из цирка, – выкрикнул один из солдат и швырнул в их сторону пустую банку из-под консервов.

Конвоир толкнул их в спины стволом автомата и повел дальше.

– Вот тебе, Иван, и теплый дружеский прием, – проворчал по-стариковски Тарасов, шагая по утоптанной десятками немецких сапог дороге.

***

– Как ты думаешь, немцы нас не расстреляют? – поинтересовался Александр у Проценко. – Видишь, как они смотрят на нас, особенно этот долговязый?

– А за что они должны нас расстрелять, Саша? Ты не комиссар, не еврей и не командир Красной Армии, а я – тем более. Мне бы только увидеть офицера и передать ему весточку для полковника.

Тарасов, словно не слыша ответа Ивана, продолжил:

– Ну, мало ли за что они могут это сделать. Что для них человек? Нажал на курок, и нет человека. И твой полковник не поможет нам в этой ситуации.

– Ты не бойся, Саша, я тебя не брошу. Главное – мы уже у немцев.

Сильный удар прикладом по спине заставил Проценко замолчать. Для большей убедительности солдат передернул затвор винтовки.

– Сволочь! – с нескрываемой злостью произнес Иван и сплюнул на снег. – Попался бы ты мне в другом месте, посмотрел бы я, чего ты стоишь.

Холод все больше начинал донимать их, заставляя все быстрее двигаться по дороге. В какой-то момент Александр заметил, что не чувствует ног. Шерстяные носки, в которых он шел по снегу, стали мокрыми и уже не грели. Их подвели к штабному автобусу.

– Вы, кто такие? – на ломаном русском языке спросил у них лейтенант.

Проценко сделал шаг вперед.

– Господин офицер, мы – перебежчики. Мы добровольно перешли на вашу сторону. Вы должны сообщить обо мне полковнику Шенгарту. Я его человек.

Офицер удивленно посмотрел на Проценко.

– А кто такой полковник Шенгарт? Из какой он части?

– Это начальник Варшавской разведшколы Абвера. Передайте ему, что линию фронта перешел человек, который называет себя Пионом.

Офицер усмехнулся и дружески похлопал его по плечу.

– Погрейтесь немного, а я пока свяжусь со штабом корпуса и доложу командованию о вашем переходе. А этот русский тоже сотрудник разведки?

– Нет, господин офицер, это мой напарник. Но он тоже хочет служить великой Германии.

Офицер перевел взгляд на Тарасова.

– Что у него с лицом?

– Шрам от ранения, господин офицер.

Офицер вызвал конвоира, а сам вышел из автобуса. Солдат, молча, бросил на пол старые армейские шинели и стоптанные солдатские ботинки. Когда они оделись, их снова повели куда-то. В темноте они не заметили, как подошли к деревне. Ни огонька, ни лая собак, лишь одинокие фигуры часовых около крестьянских домов. Конвоир, взяв у часового ключи и открыв замок сарая, толкнул их в спины.

***

Всю ночь Проценко и Тарасов не спали, так как боялись замерзнуть. Эта зимняя ночь показалась им вечностью. Они ходили внутри сарая, махали руками, но это мало помогало. Стоило им остановиться, как холод снова проникал под ветхие шинели. Наконец, на востоке зарозовело небо, и на улице послышались гортанные немецкие команды. Они приникли к щелям в стенах сарая и стали наблюдать за тем, что делают немцы. Вскоре неподалеку остановилась полевая кухня, около которой выстроились солдаты. Тарасов почувствовал запах пищи и сразу понял, как давно он не ел горячего. Они, словно по команде, отошли от стены и сели на кучки соломы, которые были разбросаны по всему сараю.

– Саша! Ты есть хочешь? – спросил его Иван.

– Что за вопрос? Я бы сейчас и от гнилых сухарей не отказался.

Около дверей раздались голоса. Глухо звякнул о металлическую накладку замок, и темноту сарая разорвал солнечный свет. Их повели в большой дом, который до войны, похоже, был правлением колхоза. Тарасова и Проценко развели по разным комнатам. В комнате, в которую зашел Александр, находился офицер в черной форме СС. На рукаве его кителя серебряным шитьем сверкала нашивка службы безопасности. Около офицера стоял мужчина преклонных лет в больших роговых очках. Он был одет в костюм неопределенного цвета явно с чужого плеча. Он то и дело поправлял галстук и причесывал редкие светлые волосы.

– Садись! – приказал Тарасову мужчина и посмотрел на офицера.

Вопросы, которые задавал ему через переводчика офицер, следовали один за другим. Иногда они повторялись, что заставляло Александра снова и снова произносить уже данные ранее ответы. Переводчик, похоже, неплохо владел немецким языком и бегло переводил слова Александра офицеру. Тот иногда просил его повторить перевод, чтобы записать ответ Тарасова.

– Почему вы решили перейти линию фронта и сдаться немецким властям? – спросил переводчик. – Что вас толкнуло на это?

Прежде чем ответить на вопрос, Александр задумался. Однако возникшая пауза была столь естественной для допроса, что на нее никто не обратил особого внимания.

– А что мне оставалось делать, господин офицер? Я дезертировал из действующей армии, был осужден особой «тройкой» на пятнадцать лет с поражением всех гражданских прав. Гнить в сибирской тайге на лесоповале? Мой товарищ предложил рвануть к вам, ну я и согласился. Другого выхода из сложившейся ситуации я не видел.

В этот миг Тарасов понял, каким мудрым человеком оказался майор Лаврентьев, заместитель начальника одного из отделов разведки, который предложил ему пользоваться не выдуманной легендой, а своим настоящим именем и биографией. Сейчас ему не нужно было ничего придумывать, он просто и обстоятельно отвечал на все вопросы офицера СД.

– Скажите, а вы знали, что ваш товарищ работал на немецкую разведку? – последовал очередной вопрос. – Он вам об этом рассказывал?

– Нет, я не знал. Иван никогда не говорил мне об этом. Я всегда считал его самым обыкновенным блатным, каких в России много. Только здесь, после перехода линии фронта, я узнал от него, что он был вашим разведчиком.

Немец снова старательно записал его ответ и неожиданно протянул ему пачку сигарет.

– Курите, Тарасов, – перевел слова офицера переводчик. – Вот, видите, как солдаты немецкой армии относятся к русским пленным?

– Спасибо, господин офицер.

Александр прикурил от зажигалки офицера и, втянув приятный табачный дым, закрыл от удовольствия глаза. Он не сразу понял, что произошло дальше. Сильный удар в лицо отбросил его в угол комнаты. Из глаз Тарасова полетели искры, и он погрузился в темноту. Очнулся он от того, что кто-то вылил ему на голову холодную воду. Он попытался подняться на ноги. Однако ноги разъехались в разные стороны, и он снова рухнул на мокрый пол, больно ударившись головой о косяк двери.

– За что, господин офицер? – спросил он, пытаясь подняться на ноги. – Я же ничего плохого не сделал.

Немец подошел и сапогом надавил ему на лицо. Он что-то сказал на своем языке и отошел в сторону.

– Не нужно врать, Тарасов, – сказал переводчик. – Мы великолепно знаем, с какой целью вы перешли линию фронта. Вы – чекист! Хотите, я назову, какую разведывательную школу вы заканчивали? Мы все знаем о вас и вашем друге. Никакого полковника Шенгарта в немецкой армии не существует. Это вам понятно?

Переводчик еще что-то говорил, тряся корявым пальцем у него перед глазами, но он плохо понимал. Ужасно болела голова, и приступы рвоты стали подкатывать к горлу, словно морской прибой. С помощью двух солдат его снова усадили на стул.

– Может, вы и правы, господин офицер, но я вам ничего не говорил о полковнике Шенгарте, – еле шевеля разбитыми в кровь губами, произнес Тарасов. – Я никогда не видел этого человека и впервые услышал эту фамилию только здесь от своего товарища.

Он сплюнул на пол кровь и посмотрел на переводчика.

– И еще, если бы я знал, что меня так встретят, то я бы никогда не согласился на этот переход.

Офицер подошел к нему и, взяв его за подбородок, приподнял голову. Он пристально посмотрел ему в глаза, словно пытался отгадать, о чем он сейчас думает. Взгляд его голубых глаз был таким тяжелым, что Тарасову вдруг захотелось отвернуться в сторону. Но усилием воли он подавил в себе это желание и стал, не моргая, смотреть в глаза эсесовцу. Дуэль глаз продолжалась с минуту. Офицер не выдержал первым и отвел их в сторону. Затем, резко развернувшись, снова ударил Тарасова кулаком в лицо. Когда тот, словно пушинка, слетел со стула, немец начал бить его ногами. Один из ударов угодил в печень. От сильной боли, сковавшей тело, Александр закричал, а затем потерял сознание. Ведро холодной воды, вылитое на голову, привело его в чувство. Немец нагнулся над ним и, увидев, что он пришел в себя, сел за стол.

– Цель вашего перехода? – донесся до Александра вопрос переводчика.

Голос этого человека прозвучал где-то вдалеке, и смысл его вопроса не сразу достиг сознания Тарасова.

– Я бежал к вам, чтобы сохранить свою жизнь. Другой цели у меня не было.

Солдаты подняли его с пола и усадили на табурет. Снова посыпались вопросы. Со стороны можно было подумать, что они задавались как-то бессистемно, однако это было совсем не так. Каждый вопрос встраивался в определенную систему, и ответы на них давали возможность судить об искренности допрашиваемого человека. Тарасов лихорадочно прокручивал в голове свои ответы и никак не мог понять, почему они не устраивают этого офицера в черном мундире. Наконец офицер замолчал и, собрав со стола исписанные листы, вышел из комнаты. Вскоре он вернулся в сопровождении грузного офицера вермахта. Тот внимательно посмотрел на окровавленное лицо Тарасова и, сев на краешек стола, задал вопрос:

– Скажите, Тарасов, почему вы не хотите помочь немецкой армии в борьбе с коммунистами? Вы – коммунист, еврей или ненормальный?

– Извините меня, господин офицер, но я не понимаю вашего вопроса, – ответил Александр, удивляясь тому, как хорошо этот немецкий офицер владеет русским языком. – Я уже ответил на все вопросы вашего офицера. Что вы еще хотите от меня? Я больше не хочу воевать ни за красных, ни против них. Я просто хочу жить, господин офицер. Неужели вы этого не понимаете?

Тот усмехнулся и посмотрел на офицера в черной эсэсовской форме.

– Так не бывает, Тарасов, – снова произнес он. – Как сказал кто-то из ваших классиков: тот, кто не с нами, тот против нас. Поэтому я хочу услышать от вас ответ, от которого будет зависеть, останетесь вы в живых или вас сейчас расстреляют как советского шпиона.

В комнате повисла тишина. Александр хорошо слышал, как хрипло дышит стоявший в стороне переводчик. Тарасов моментально вспомнил слова своего инструктора, что он не должен торопиться с ответом на подобный вопрос.

– Господин офицер, у меня в Казани семья – жена и ребенок. Что будет с ними, если они узнают, что я дал согласие помогать Германии?

Немец громко засмеялся и посмотрел на эсесовца.

– Если вы сами, Тарасов, никому не расскажете, то никто и никогда не узнает об этом. Вы меня поняли?

– Понять-то понял, вот смогу ли я? Вы знаете, образования у меня всего-то три класса. Вам ведь, наверное, нужны умные, грамотные люди?

Немец снова усмехнулся и что-то сказал офицеру в черной эсесовской форме. Лицо того сразу стало добродушным. Он достал из кармана кителя сигареты и протянул Александру. Но тот не стал их брать.

– Нам нужна ваша верность, а не образование, Тарасов, – продолжил офицер. – Так что, вы готовы?

– Мне надо немного подумать. Ведь это серьезный шаг в моей жизни.

– Хорошо. У вас будет время подумать. Мы вам покажем, что бывает с теми, кто не соглашается работать на великую Германию.

Прежде чем выйти из комнаты, он что-то бросил на своем языке офицеру в черной форме. Дверь за ним захлопнулась, и в тот же миг сильный удар заставил Александра согнуться пополам. Он упал на пол и потерял сознание. Немецкие солдаты отнесли его в сарай.

***

Тарасов очнулся от холода. Он попытался повернуть голову в сторону, но в какой-то момент понял, что не может этого сделать.

«Неужели парализовало?» – с ужасом подумал он.

Он сначала пошевелил пальцами рук, а затем поднял каждую из них вверх.

«Если руки действуют, значит, здесь что-то не так».

Он стал ощупывать голову и сразу все понял: пропитанные кровью волосы примерзли к земле. Вскоре ему удалось оторвать ее от земли. Вечером Александра втолкнули в колонну военнопленных и погнали по дороге на запад. Многие из красноармейцев были ранены, и тех бойцов, кто не мог двигаться самостоятельно, и падал в снег, добивал замыкающий колонну конвой из трех человек. Несмотря на адский холод, колонна все наращивала и наращивала темп движения, чтобы не замерзнуть в этой снежной пустыне.

Тарасов двигался чисто механически, шагая в плотной массе голодных и замерзших людей. Иногда ему казалось, что у этой дороги, покрытой телами убитых красноармейцев, не будет конца. Его охватывало отчаяние, и ему хотелось упасть в это снежное месиво и больше не двигаться. В один из таких моментов его под руку подхватил мужчина, одетый в серую солдатскую шинель.

– Не вздумай сдаваться, земляк. Они только и мечтают, чтобы ты упал, – прошептал он на ухо. – Держись! Подумай о семье.

Внутри Александра что-то щелкнуло, и он, мысленно поблагодарив этого человека за моральную поддержку, зашагал дальше. Вскоре они вышли к железнодорожной станции. На путях стояло несколько воинских эшелонов, с которых сгружались танки. Один из составов был санитарный, с красными крестами. В него медперсонал грузил раненых и обмороженных солдат вермахта. Заметив колонну с пленными, легкораненые немецкие солдаты бросились к ним и стали их избивать, пуская в дело палки и костыли. Потасовка стала медленно перетекать в обоюдную драку. Несколько автоматных очередей вспороли зимний воздух. Толпа моментально рассосалась, оставив на грязном снегу с десяток тел. Немецкий офицер что-то выкрикнул, и раненые немецкие солдаты потянулись к вагонам. Добив русских военнопленных, которые лежали на перроне, колонну погнали дальше. Миновав здание станции, военнопленные оказались в тупике, где их уже поджидали товарные вагоны, в которых раньше перевозился скот. Они погрузились в них, и состав медленно тронулся.

В вагоне, в котором находился Тарасов, было так тесно, что невозможно было присесть на пол. В таком состоянии они проехали около суток. За все время движения их ни разу не кормили. На вторые сутки состав остановился в пригороде Полтавы. Дверь вагона открылась, и послышалась команда к выходу. Александру пришлось пробираться через тела умерших товарищей, которые скончались в дороге от голода и холода.

Он выпрыгнул из вагона и, поскользнувшись, ударился о металлический уголок, торчавший из-под снега. Тело пронзила сильная боль. Он громко вскрикнул и, схватившись за бок, медленно поднялся с земли и двинулся в сторону строя. Кто-то из военнопленных подхватил его под руки.

– Держись, земляк, – произнес уже знакомый ему мужчина.

Прозвучала команда, и их под конвоем погнали по дороге в сторону города.

***

Немецкий фильтрационный лагерь, находившийся недалеко от Полтавы, имел дурную славу среди военнопленных. Про него говорили, что он имеет двое ворот: одни ведут в Первую русскую национальную армию, которую по приказу немецкого командования формировали из числа перебежчиков и предателей различных мастей. Вторые – в Освенцим или Бухенвальд.

Прошло несколько дней. Александр, обессиленный, с впалыми щеками на бледном лице, лежал на нарах, чувствуя, что его окончательно покидают силы. Боль в пояснице не давала ему возможности найти удобную позу на жестком, набитом прелой соломой матрасе. Ему казалось, что болят не только отбитые эсесовцем почки, но и все тело, так как любое движение вызывало нестерпимую боль.

– Ну, как ты, браток? – произнес склонившийся над ним мужчина с заросшим щетиной лицом. – Я думал, что ты вечером отдашь концы, а ты, я смотрю, очухался. Пить будешь? Утром к тебе, когда ты был в «отключке», подходил староста барака. Говорит, если ты не придешь в себя в ближайшие два-три дня, они переведут тебя в блошиный блок, а это верная дорога на тот свет.

Почувствовав у рта металлический предмет, Тарасов открыл глаза. Мужчина приподнял его голову и поднес к губам смятый котелок. Александр сделал два небольших глотка и отвел его руку в сторону.

– Если что, зови, я тут рядом, – сказал мужчина и отошел.

«Кто он, враг или друг?» – подумал Тарасов, невольно вспоминая слова инструктора:

– Тарасов, заруби себе на носу, что там, куда ты направишься, у тебя не будет друзей. Многие будут стараться залезть тебе в душу, клясться в своей верности, но если ты хочешь выжить, то никогда и никому не должен доверять, ибо среди этих людей всегда найдется, хоть один человек, который обязательно продаст тебя немцам. Я не буду рассказывать, что произойдет потом. Ты меня понял?

– Так точно, – звучал его ответ, хотя он тогда не совсем еще понимал своего инструктора.

Ему просто не верилось, что все эти люди, которые в прошлом с нескрываемым восторгом шли в праздничные дни под красными знаменами, могли оказаться подлецами и предателями.

– Извините, товарищ инструктор, можно задать вопрос?

– Что у тебя?

– Мне одно не понятно: ведь у нас миллионы честных людей, патриотов нашей Родины, а вы говорите, чтобы я никому не верил? А как же тогда жить?

Лицо инструктора вдруг стало красным и злым.

– О каких патриотах ты говоришь, Тарасов. Все патриоты сейчас на фронте, а там, на оккупированной врагами территории, таковых нет. Там одни приспособленцы, а иначе – враги, которые за паек из немецких рук обязательно предадут тебя. Уяснил?

– Так точно, товарищ инструктор.

– И еще: больше занимайся политическим образованием, читай газеты, изучай труды вождей мирового пролетариата. Ты – офицер, а задаешь такие провокационные вопросы. Ты же знаешь, что говорит о таких людях товарищ Сталин?

Инструктор повернулся и вышел из класса, оставив Тарасова один на один со своими мыслями.

***

Сильный организм Александра отчаянно боролся за жизнь. Утром следующего дня он уже смог подняться и выйти на перекличку. Несмотря на общую слабость, он выдержал эти полчаса и не упал на землю. Возвращаясь обратно в барак, он почувствовал, что ему очень тяжело идти. И снова, словно ангел-хранитель, около него оказался все тот же знакомый мужчина.

– Держись, земляк! Ты молодец, что смог выйти на перекличку, а то тебя хотели сегодня отправить в блошиный барак.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил его Тарасов. – Я еще немного поживу.

– Ты, Бога благодари, а не меня. Все в его руках: и жизнь, и смерть.

Войдя в барак, они разошлись в разные стороны. К вечеру среди узников пошел слух, что завтра утром в лагерь должна прибыть делегация из числа русских эмигрантов, которая начнет набирать людей в создаваемую немецким командованием Первую русскую национальную армию. Кто-то утверждал, что эти подразделения будут заниматься охраной коммуникаций, а также выполнять полицейские функции в борьбе с партизанами и подпольщиками. Эта новость вызвала неоднозначную реакцию среди военнопленных. Некоторые вслух выказывали свою готовность вступить в ряды этой армии, другие, а их было большинство, молчали, боясь различных провокаций. На нары Александра присел один из военнопленных.

– Слушай, братишка! А ты, что думаешь по поводу этой армии? Стоит записываться или нет? Не умирать же здесь от голода? Это же прямая дорога на волю. Главное – выйти, а там можно махнуть и к партизанам. А что?

– Ничего, – односложно ответил Тарасов. – Мне и одной армии оказалось достаточно, чтобы я оказался здесь. Больше я никуда не хочу записываться.

– Неужели ты хочешь подохнуть за какие-то Советы? Ты хоть знаешь, что говорит Сталин о военнопленных? Вижу, что не знаешь, если бы знал, то, не раздумывая, вступил бы.

Александр промолчал, ему не хотелось вступать в дискуссию с этим уже созревшим предателем Родины.

– Так вот, если не знаешь, – продолжил тот, – товарищ Сталин сказал, что у нас нет военнопленных, у нас есть только предатели. Понял? Предатели!

– Знаешь что, браток? Вали от меня, – сплюнув на пол, произнес Тарасов. – Да, да, вали, не порть здесь воздух.

Мужчина отошел в сторону и со злостью посмотрел на него.

– Черт с тобой. Решил подохнуть тут, подыхай, а я, в отличие от тебя, хочу жить.

– Сволочь! – выругался вслух Тарасов и еще раз сплюнул на пол.

***

Вечером его под конвоем двух автоматчиков вывели из барака и по заснеженной дорожке повели в административный корпус, в котором находился кабинет коменданта лагеря. Погода стояла холодная. Сильный северный ветер гнал по земле поземку, забиваясь под шинель и гимнастерку. Александр поднял воротник шинели и, натянув на голову пилотку, двинулся впереди конвоиров. Пройдя метров сто, понял, что окончательно закоченел. За ним, о чем-то разговаривая, шел конвой. Судя по сгорбленным фигурам, им тоже было некомфортно при этой погоде, и они, толкнув его в спину стволом автомата, потребовали, чтобы он ускорил шаг.

Его завели в кабинет помощника коменданта лагеря. Там находились два немецких офицера с нашивками СД на рукавах черных мундиров, а также мужчина в сером гражданском костюме. Тарасов принял его за переводчика.

– Заключенный 23765 по вашему приказанию прибыл, – произнес Александр.

Офицер с погонами гаупштурмфюрера махнул рукой конвою и вопросительно посмотрел на мужчину в гражданском костюме.

– Ваша фамилия? – на русском языке спросил мужчина.

– Тарасов.

– Расскажите мне, Тарасов, когда и при каких обстоятельствах вы перешли линию фронта?

– Я уже трижды рассказывал об этом, – сделав небольшую паузу, произнес Александр, не зная, как к нему обращаться. – Посмотрите документы, там все есть.

– Не нужно дерзить, Тарасов, – произнес молодой немецкий офицер. – Сейчас решается вопрос, оставить тебя жить на этой земле или нет. Если хочешь жить – отвечай на все поставленные вопросы. Господин майор желает знать о тебе все из твоего рассказа, а не из рапорта.

– Я уже рассказывал, что бежал из заключения. Был осужден на десять лет за дезертирство из действующей армии.

– Почему вас не расстреляли, Тарасов? Насколько я знаю, НКВД расстреливает людей, оставивших свои части. Вы можете ответить на мой вопрос?

– Я не знаю, почему они меня не расстреляли, я у них об этом не спрашивал. Наверное, потому что меня задержали не в прифронтовой полосе. На фронте с такими людьми, как я, не церемонились бы, пулю в лоб – и в овраг. Меня арестовали в Казани. Судили меня тыловики, которые не нюхали пороха.

Майор что-то записал в свой блокнот и задал новый вопрос:

– С кем вы переходили линию фронта? Где и при каких обстоятельствах вы познакомились с этим человеком?

– Я познакомился с ним в Казани, когда находился в «бегах». Познакомил нас мой однополчанин Романов Павел. Мне тогда нужны были деньги, а со слов товарища, этот человек мог предложить работу за неплохие деньги. Как я понял, он был «вором в законе». Мы встретились в определенном месте, но после разговора с ним меня «замели» чекисты. Я почему-то подумал, что это он сдал меня. Второй раз я встретился с ним случайно, в тюрьме города Чистополь. Я тогда за нарушение режима содержания был водворен в штрафной изолятор. Я не знал, кто сидит за стеной, но мы часто переговаривались ночью, когда засыпала охрана. Во время этапирования в Челябинск я принял решение бежать. Нас в машине было несколько человек, и мы дружно набросились на солдат конвоя. Разоружив их, мы побежали в сторону ближайшего леса. Сколько тогда нас смогло добежать до него, я не знаю. Конвой с других машин открыл шквальный огонь по бегущим зэкам, и в поле осталось много наших товарищей. Иван побежал за мной. Что его заставило это сделать, я не знаю. Мы добрались до Челябинска. Моя старая знакомая помогла укрыться от преследования. Она же «достала» нам из госпиталя документы, по которым мы и попали в маршевый батальон, идущий на фронт. Затем была передовая, и наш с ним переход через линию фронта.

Майор снова что-то записал в блокнот.

– Вы здоровы? У вас вид очень больного человека.

– Есть немного. Сильно болели почки, сейчас – легче.

Майор повернулся к офицерам и что-то сказал на своем языке. Один из них козырнул и вышел из кабинета.

– Скажите, Тарасов, вы знали, что ваш напарник Проценко работал на Абвер?

– Откуда, господин офицер? – удивленно произнес Александр. – Он никогда не говорил мне об этом. Я же вам уже рассказывал, что всегда считал его «вором в законе».

–Кто из вас предложил перейти линию фронта, он или вы?

Александр задумался, словно вспоминая, кто из них первым предложил это сделать.

– Не помню точно, наверное, он. Я хотел остаться у своей знакомой в Челябинске. Она работала в госпитале, и сделать для меня какие-либо документы не представляло особой сложности.

В кабинете повисла тишина. Было хорошо слышно, как тяжело дышит майор, который, склонившись над столом, что-то записывал в блокнот.

– А Проценко утверждает, что это вы предложили ему перейти линию фронта, – не отрывая взгляда от блокнота, произнес он. – Поэтому я снова хочу спросить вас, Тарасов, чья это была инициатива, ваша или его? Врать не советую.

– Да я и не вру, господин офицер. Я же сказал, что не помню. Неужели это так важно, кто из нас предложил перейти линию фронта?

– Теперь это не столь важно, – ответил майор и, закрыв блокнот, положил его во внутренний карман пиджака.

Он нажал кнопку, и за его спиной, словно из-под земли, вырос солдат. Александр встал со стула и направился к двери. Через полчаса он уже лежал на нарах в своем бараке.

***

Рядом с нарами прошел военнопленный в рваной грязной шинели. Он на секунду задержался и посмотрел на Тарасова изучающим взглядом, а затем направился в дальний угол барака.

«Интересно, почему он так посмотрел на меня? Может, с кем-то спутал? – подумал Тарасов, продолжая наблюдать за ним. – Сейчас многие из нас мечтают найти хоть одну родственную душу в этом человеческом муравейнике».

– Что задумался, земляк? – поинтересовался у него знакомый мужчина. – За кем наблюдаешь, может, знакомого увидел? Давай с тобой знакомиться. Меня звать Михаилом. Фамилия – Проскурин. Я из Вологды. А ты кто такой и откуда?

– Александр Тарасов. Я из Казани. Ты не скажешь, какой сегодня день?

– А Бог его знает, – ответил Михаил. – У меня все дни перепутались, да и какая разница, какой сегодня день.

– Если сегодня двадцать третье февраля, то я поздравляю тебя с праздником Красной Армии.

Михаил присел около его ног и тоже взглянул в дальний угол барака.

– Знакомый, что ли? – спросил у него Александр. – Странный он какой-то. Остановился около меня, посмотрел и, ничего не сказав, отошел.

– Да какой знакомый? Сволочь он! Я случайно услышал, что они хотят сообщить завтра немцам, что ты якобы был командиром роты в их батальоне.

– Вон оно что. А я-то подумал, что он меня перепутал с кем-то. Ты знаешь, Михаил, я никогда не был командиром, да и образование у меня всего-то три класса.

– Это не столь важно, немцы разбираться не станут, расстреляют и все.

– Что мне теперь делать? – спросил Тарасов. – Что посоветуешь?

– Давить его нужно, как вошь, другого выхода нет. Поверь, завтра будет поздно. У меня есть на примете два человека, которые готовы уничтожить этого предателя. Могу я рассчитывать на тебя, Саша?

– Конечно. Какие вопросы.

– Хорошо, тогда жди моего сигнала.

Проскурин встал с нар и направился к выходу из барака.

Все произошло ночью. Тарасова толкнул в бок один из заключенных, и они, осторожно ступая, направились вдоль нар.

– Вот он, – тихо произнес мужчина и указал рукой на спящего человека.

В бараке было темно, и Александр не сразу признал военнопленного, который подходил к нему.

– Держи его ноги, – полушепотом приказал ему напарник. – Держи крепче, чтобы не дергался.

Тарасов навалился на ноги спящего военнопленного. Тот попытался вскочить с нар, но Александр крепко держал его.

Он не сразу понял, что человек мертв.

– Все, уходим, – все также тихо прошептал ему на ухо мужчина, и они быстро и бесшумно растворились в темноте барака.

***

Александр открыл глаза. Перед ним стоял Проскурин и смотрел на него.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он Тарасова. – Ты всю ночь стонал и многим не давал уснуть.

– Значительно лучше. Боль постепенно уходит. Может, поправлюсь окончательно, ведь скоро весна.

Александр впервые за все это время улыбнулся.

– Спасибо, Михаил. Я тебе многим обязан.

– Ты не меня благодари, а господа Бога. Это он наградил тебя крепким здоровьем. Скажи, Саша, откуда у тебя шрам на лице?

– Шрам? Это – след молодости, – соврал он. – Любил драться, вот и заработал отметину.

Михаил усмехнулся. Он сразу понял, что Тарасов врет.

– Саша, можно я задам тебе еще один вопрос? – спросил он. – Ты согласился на сотрудничество с немцами?

Александр, молча, посмотрел на него.

«Почему он меня об этом спрашивает? – подумал он. – Неужели он провокатор? Ведь это фильтрационный лагерь, в котором основную массу составляют бывшие солдаты и офицеры советской армии, которые добровольно сдались на милость немцев».

– Тебя на днях водили к коменданту лагеря. Оттуда редко кто возвращается.

Он продолжал буравить его своим взглядом, ожидая ответа на свой вопрос.

– Ты, почему об этом спрашиваешь, Проскурин? Сам-то, какой путь выбрал? За то, что ты сделал для меня, я уже тебя поблагодарил. Что еще тебе надо? Ты хочешь, чтобы я с криком «За Родину!» или «За Сталина!» поехал в Освенцим?

Михаил выслушал его реплику.

– Я думал, что спасаю человека, а ты оказался самой обыкновенной сволочью, как и тот, кого мы задушили этой ночью.

Тарасов встал с нар и схватил Проскурина за грудки.

– Ты, Проскурин, выбирай выражения. Может, расскажешь, как ты попал в плен?

Они стояли друг перед другом, словно два петуха перед дракой.

– Ты, Михаил, не буравь меня глазами, на мне узоров нет. Ты не бойся: ни тебя, ни твоих товарищей я не выдам.

Он отпустил лацканы его шинели.

Проскурин сплюнул на пол и отошел в сторону. Он явно был огорошен этим ответом и, по всей вероятности, жалел о заданном Александру вопросе.

– Тарасов! Срочно в комендатуру, – громко крикнул старший по бараку. – Давай, поторапливайся. Господин комендант не любит ждать.

Александр натянул шинель и, шатаясь, медленно направился в комендатуру. Каково же было его удивление, когда в кабинете коменданта, помимо двух незнакомых ему офицеров в серо-зеленой армейской форме, он увидел веселое лицо Ивана Проценко. Тарасов хотел доложить коменданту о своем прибытии, но тот махнул рукой и молча, покинул кабинет. Александр переводил взгляд с одного офицера на другого, ожидая, кто первый из них его о чем-то спросит. Немцы внимательно смотрели на него, словно изучали какой-то исторический экспонат. Молчание прервал офицер небольшого роста с заметным животиком.

– Значит, это и есть тот самый Тарасов? – произнес он, то ли обращаясь с этим вопросом к Проценко, то ли непосредственно к нему.

– Да, господин майор, – произнес Иван, – это и есть тот самый человек, который помог мне бежать из заключения, а затем помог перейти линию фронта.

Один из немцев подошел к Александру и на ломаном русском языке задал вопрос.

– Нам стало известно от этого человека, что ваша жена работает на Казанском пороховом заводе. Это действительно так?

– Раньше работала, господин офицер, а сейчас не знаю. После моего ареста могло многое измениться.

– Скажите, Тарасов, что же все-таки заставило вас перейти линию фронта?

– Желание жить, господин офицер, и ничего более, – словно на экзамене, громко произнес Александр.

Немцы переглянулись между собой.

– Служба безопасности рейха считает вас русским разведчиком. Вы знаете об этом?

– Не знаю, господин офицер, они мне об этом ничего не говорили. Мне кажется, что они в любом русском видят врага. Это вполне естественно: идет война.

Один из офицеров открыл папку и протянул ее другому офицеру. Тот, прочитав документ, сказал:

– Тарасов, я сейчас ознакомился с документом, составленным службой безопасности. Ваша фамилия находится среди тех, кто подлежит ликвидации. Здесь написано, что вы командовали ротой.

Тарасов побледнел. На его лбу выступила испарина.

– Господин офицер, я не знаю, почему я оказался в этих списках. Я не враг Германии и переходил линию фронта с надеждой, что смогу сохранить свою жизнь, а выходит, я ошибся и опрометчиво поверил Ивану, который рассказывал мне о сытой жизни в Германии. Что ж, за ошибки нужно…

– У вас еще будет время переговорить на эту тему со своим товарищем. Если хотите жить, то подпишите вот этот документ. Это ваше согласие на сотрудничество с германской разведкой.

Александр взял ручку и, не читая, подписался.

– Теперь вы можете пообщаться с товарищем. Затем вас покормят и отправят в одну из наших разведшкол. Вы меня поняли?

Тарасов кивнул. Когда из кабинета вышел офицер, он обнялся с Иваном.

***

Проценко долго рассказывал Тарасову о своих приключениях: о том, как проходил проверку, как некоторое время сидел в гестапо. Из его рассказа Александр понял, что их переход через линию фронта был воспринят немецкой разведкой неоднозначно. Многие из Абвера считали, что их побег из заключения был спланирован и организован НКВД, а сам Проценко был перевербован советскими чекистами.

– Тебя, наверняка, тоже трясли, как грушу? – поинтересовался у него Проценко.

– Да. Сначала со мной мирно беседовали, а потом начался разговор с пристрастием. Били профессионально, как умеют бить в подобных учреждениях. Мне кажется, что отбили почки и сломали несколько ребер. Я и сейчас кое-как передвигаюсь.

– Ты действительно плохо выглядишь, Саша. Но сам знаешь, кто сильнее, тот и прав. Месяц назад меня перевели из Варшавской разведшколы в Борисов, в филиал нашей школы. Я работаю там инструктором, но думаю, что это временное явление и меня снова отправят в Россию. Хочу похвалиться: руководство школы представило меня к награде. Знаешь, я бы сейчас снова вернулся в Казань: красивые там места.

– Зачем? Что ты там оставил такого, чтобы вновь подвергнуть свою жизнь риску? Может, какие-то ценности?

Проценко вздрогнул и посмотрел на Тарасова.

– Может, и ценности, Саша, и притом – большие. Я там подготовил немного для будущей жизни, а вот вывезти не смог. Меня тогда чекисты повязали. Часть ценностей пропала, а вот другая, думаю, осталась и поджидает меня.

– А ты, Ваня, попроси руководство отправить тебя туда. Добровольцы и немцам нужны.

– У нас так не положено. Это сразу вызовет интерес у СД. Сейчас они все подбирают к своим рукам. Наш шеф, Канарис, уже не такой, каким был до войны. Самое главное – он потерял доверие фюрера.

– Откуда ты все знаешь?

– Да немцы сами об этом болтают. Но это только между нами.

В комнату заглянул солдат и махнул им рукой. Они вышли из кабинета и, продолжая непринужденный разговор, направились вслед за ним. Проценко открыл дверь и первым вошел в помещение. Тарасов не сразу понял, что это была солдатская столовая.

– Садись и ешь, – предложил ему Иван. – Да не зыркай глазами по сторонам, здесь чужих людей нет. Тут будущие курсанты нашей разведшколы.

Среди сидящих за столами Александр увидел и Проскурина. Тот, заметив на себе пристальный взгляд Тарасова, покраснел и отвернулся в сторону.

– Что, кого-то из знакомых увидел? – спросил Проценко и улыбнулся.

– Отгадал, – ответил Александр.

Проценко, сняв с головы каракулевую шапку, сел за стол.

– Видишь, Саша, что делают с людьми голод и холод? Ничего удивительного. Это единственная возможность каким-то образом выжить в этих непростых условиях.

– Слушай, Ваня, а как ты нашел меня?

Проценко громко засмеялся, чем привлек к себе внимание военнопленных.

– Эх, Саша, Саша. Германия, это не Россия. У немцев каждый человек на учете. А если честно, то я о тебе узнал, лишь за полчаса до нашей встречи. Этот фильтрационный лагерь является своеобразным инкубатором для нашей школы. Я случайно увидел твою фамилию в списке на уничтожение и уговорил своих немецких руководителей пригласить тебя для беседы. Вот так-то, Тарасов. Если бы не я и не этот счастливый случай, лежал бы ты завтра во рву с прострелянным затылком. Выходит у тебя сегодня второй день рождения.

Александр промолчал и с жадностью набросился на еду: такой вкусной пищи он никогда не ел.

– А теперь, Саша, слушай меня внимательно, – перейдя на шепот, начал говорить Проценко. – Сегодня вечером вас отправят в Борисов. Там находится наша разведшкола. В дороге ты ни с кем не знакомься и в разговоры не вступай. Наверное, понял почему? В школе веди себя также: там кругом люди, работающие на гестапо, так, что можешь сгореть без дыма. Старайся понравиться инструкторам из числа немцев. Их мнение – главное в школе. Понял? И еще, в школе держись подальше от меня. Что смотришь? Думаю, что так будет лучше и для тебя, и для меня.

Не дав Тарасову что-то сказать, Проценко встал из-за стола и направился в сторону выхода. Проводив его взглядом, Александр быстро доел и, собрав со стола хлебные крошки, кинул в рот.

– Быстрее, быстрее, – послышалась команда. – Закончить прием пищи!

Тарасов надел пилотку и направился к выходу.

– Александр! Как ты себя чувствуешь? – услышал он позади себя голос Проскурина.

– Лучше, Миша, чем ты думаешь, – коротко ответил он.

За дверью столовой выл ветер, от звука которого невольно стыла кровь в жилах. Пустые консервные банки, развешанные по колючке, гремели на разные голоса, вызывая у караульных собак приступы непрекращающейся злобы: они бегали вдоль рядов колючей проволоки и рвались с цепи.

Будущих курсантов построили на плацу и быстро пересчитали. В открытые ворота въехали два грузовика, покрытых тентом. Последовала зычная команда, и все быстро расселись в машинах.

«Выходит, много тех, кто изъявил желание служить немцам, – подумал Тарасов. – Если бы мне раньше сказали, что будет так много предателей во время войны с Германией, я бы никогда не поверил в это».

Несмотря на то, что тент машины едва сдерживал сильные порывы ветра, в кузове было заметно теплее, чем на плацу. Тарасов забился в дальний угол и, удобно разместившись на сиденье, закрыл глаза. От вкусной и сытной пищи его сразу потянуло в сон. Он, то открывал глаза, когда машина попадала в яму или наезжала на кочку, то снова закрывал их под тяжестью налившихся свинцом век. Сколько они ехали, он сказать не мог. От сильного толчка он открыл глаза. Машина, проехав еще метров сто, остановилась. Их высадили на перроне небольшой станции, окруженной лесом. Немецкие солдаты, закутанные в какие-то шерстяные платки, быстро построили прибывших военнопленных и погнали их к «теплушкам». Минут через пять раздался гудок паровоза, и эшелон тронулся.

***

Тарасов сидел в углу вагона с закрытыми глазами. Несмотря на позднее время, он никак не мог заснуть. За стенкой вагона завывал ветер. Дрова в печке-буржуйке почти догорели. Он встал с места и, подойдя к печи, сунул в топку два березовых полена. Вернувшись на место, он снова закрыл глаза.

«Половина задания выполнена. Дня через два я буду в разведшколе. Интересно, а что потом? Вдруг я не пройду по каким-нибудь данным, – подумал он. – Тогда останется лишь одно – возвращаться обратно через линию фронта. Погоди, Тарасов, не пори горячку. Как это так, не пройдешь? Ты забыл о приказе пробиться в школу и закрепиться в ней. Ты же сам знаешь, что бывает за невыполнение приказа».

Кто-то толкнул его в плечо. Он открыл глаза. Рядом с ним разместились двое одетых в шинели военнопленных.

– Слушай, Илья, – не обращая никакого внимания на Александра, начал шептать один из них. – ты никого из наших знакомых не заметил? А я вот срисовал одного из них. Это наш батальонный комиссар. Я хорошо помню, как он рвал глотку в клубе, доказывая всем нам, что немцы не нападут. А сейчас, по всей вероятности, хочет через них вернуться обратно к своим.

– Погоди ты, не трынди. Тогда все об этом болтали, кому не лень. А почему ты меня спрашиваешь?

– Я хочу об этом рассказать оберлейтенанту Крузе. Пусть проверят, с какой целью он затесался в наши ряды? Вот, поверишь этому человеку, а он тебе нож в спину.

Заметив, что к их разговору прислушивается Александр, они замолчали на какой-то миг, а затем начали рассказывать друг другу о том, что делали до войны. Александр сидел и, закрыв глаза, размышлял:

«Правильно говорил инструктор, что верить здесь никому нельзя. Основная масса людей, согласившихся присоединиться к немцам, являются предателями, продавшимися немцам за кусок хлеба. С другой стороны, погибнуть от голода в лагере проще простого, и наверняка среди этих четырех десятков людей есть те, кто мечтает с помощью немцев вернуться обратно на родину. Кто и как там примет, их волнует меньше всего. Наверняка они попадут в лагеря, но надежда выжить там гораздо выше, чем здесь».

– Эй, земеля! – обратился к нему один из мужчин. – Ты откуда будешь?

– От верблюда, – в рифму ответил Тарасов. – Что нужно? Ты, что людям спать не даешь?

– Слушай! Что-то лицо мне твое знакомо, – не обращая внимания на резкий ответ Александра, продолжил мужчина. – Ты случайно не из Москвы?

Тарасов промолчал, стараясь показать всем своим видом, что он не намерен продолжать разговор.

«Прощупывают, – решил он. – Сейчас начнут забрасывать вопросами».

– Я смотрю, ты пострижен не на ноль. Наверняка будешь из офицеров. Угадал?

– Да пошел ты… – выругался Тарасов. – Еще пару слов, и ряд зубов. Ты меня понял?

– Братишка! Неужели ты из блатных? И какой масти будешь? Вор, баклан или черт?

– Ты сам-то, фраерок, из каких будешь? – вспоминая рассказы Павла Романова о лагерях, спросил его Александр. – Может, мне западло с тобой тереть. Ты своим помелом поменьше здесь маши, а то нарвешься, отрежут тебе язык и засунут в одно место.

Мужчина улыбнулся, обнажив прокуренные желтые зубы.

– Вот, что, братишка. Держись нас, если хочешь выжить. Мы своих людей не бросаем.

– Да пошел ты со своими советами. Ты лучше держись от меня подальше, пока я тебе зубы не пересчитал.

Чтобы его не «раскололи», Александр решил больше не говорить. Он отвернулся лицом к стенке вагона и, поджав под себя ноги, попытался заснуть. Однако сон по-прежнему не шел.

«Не нужно натягивать на себя чужое одеяло, если не хочешь провалить задание. Всегда найдется понимающий в этом деле человек, который легко догадается, кто стоит перед ним, – вспомнил он слова инструктора. – Зря я поддержал этот разговор, какой из меня блатной?»

Похоже, состав поменял направление движения, и в щель стало сильно дуть. Минут через двадцать Тарасов почувствовал, что замерзает. Он попытался отодвинуться от стены вагона, но моментально понял, что этого ему не удастся сделать. Военнопленные лежали так плотно, что подвинуть кого-то не представлялось возможным. Встав в полный рост, Тарасов потянулся и, натянув на голову пилотку, снова лег. Вокруг него лежали люди: кто-то храпел, кто-то стонал, кто-то разговаривал во сне. Поезд все мчался и мчался, отсчитывая километр за километром. Тарасов закрыл глаза и незаметно для себя погрузился в тяжелый и тревожный сон.

***

Александр проснулся от зычной немецкой команды, которая раздавалась за стенкой вагона. Дверь лязгнула и широко открылась. В открытую настежь дверь теплушки виднелись какие-то полуразрушенные строения. В проеме показалась фигура переводчика, который был одет в немецкую форму без знаков различия и погон. Судя по его сгорбленной фигуре, он сильно замерз. Его большой, красный от холода нос был похож на огрызок моркови, торчавший из головы снежной бабы. Рядом с переводчиком стоял немецкий офицер в кожаном черном пальто с волчьим воротником. Офицер что-то сказал ему, и тот, набрав полные легкие воздуха, выкрикнул:

– Господин офицер приказывает вам выйти из вагонов и получить пищу. Никакой толкотни и скандала. В случае несоблюдения очередности весь вагон остается без еды. Всем все ясно?

Из вагона один за другим стали выпрыгивать люди, которые бегом устремились к полевой армейской кухне. Выстроившись в цепочку, они стали ждать, когда толстый немец в белом переднике плеснет в протянутые котелок или консервную банку черпак баланды. Наконец подошла очередь Тарасова. Он, молча, протянул помятую консервную банку. Повар посмотрел на него и, усмехнувшись, плеснул в нее какой-то жидкости, мало похожей на суп, а затем сунул ему в руку кусок черствого черного хлеба. Александр, стараясь не расплескать баланду, направился к своему вагону.

– Как дела, корешок? – обратился к нему незнакомый военнопленный. – Не расплещи пайку, а то останешься голодным. Здесь дважды не наливают.

Тарасов взглянул на него и, поставив на пол банку, стал забираться в вагон.

– Ты что, с голодухи язык проглотил? – снова услышал он все тот же голос у себя за спиной.

– Слышишь, отстань от меня, – произнес Александр и, взяв в руки банку, направился на свое место. – Ты что ко мне пристал? Нарваться хочешь?

– Я что-то тебя не понял? Это ты кому сказал? Мне, что ли?

В том, что будет драка, Александр уже не сомневался. Он отодвинул подальше банку и посмотрел на своего противника, который сбросил с себя шинель и расстегнул гимнастерку, обнажив синюю от наколок грудь.

– Чего смотришь? Испугался? – с угрозой в голосе произнес он. – Я сразу тебя раскусил, фраерок. Ты – офицер!

Шрам на лице Александра стал красным и похожим на высушенный стручок горького перца. Он вовремя успел увернуться от прямого удара противника. Блатной хотел еще раз ударить его, но Тарасов увернулся и от этого удара, а затем уже сам нанес сильный удар правой рукой в челюсть. Когда противник отлетел в сторону и попытался подняться на ноги, он снова ударил его ногой в пах. Мужчина тихо ойкнул и повалился на пол вагона.

– Кто еще чем-то недоволен? – обратился Тарасов к застывшим от удивления военнопленным. – Может, ты или ты?

– Нет, – дрожащим голосом ответил дружок поверженного врага и моментально исчез за спинами военнопленных.

***

Тарасов сел на пол и, пододвинув к себе банку с супом, начал есть. Он иногда бросал взгляд на корчившегося от боли мужчину, на низком покатом лбу которого блестели капельки пота. Тем временем на перроне послышалась команда, и вдоль вагона побежали немецкие солдаты. Дверь с лязгом закрылась, и в теплушке снова стало темно. Вскоре состав дернулся и стал набирать скорость.

Дорога от Полтавы до Борисова заняла около трех суток. Состав с прицепленной к нему теплушкой иногда останавливался среди поля и стоял часами, пропуская идущие из Германии поезда с техникой, а с востока – то, что оставалось от той техники, которая столкнулась с частями Красной Армии. От вида разбитой техники на душе у Тарасова становилось веселее.

«Значит, лупят вас наши солдатики, – думал он. – Выходит, научилась наша армия бить вас».

Февральским утром состав прибыл в Борисов, где его загнали в дальний тупик. Прошло часа три, прежде чем военнопленные услышали шум подъезжавшей грузовой машины. Раздалась команда, и дверь вагона открылась. Над Борисовым висело серое свинцовое небо, которое периодически изрыгало из себя, то белый пушистый снег, то дождь.

Машину подогнали прямо к дверям вагона, и под охраной немецких солдат началась выгрузка. Александр не спешил выходить из теплушки, так как, судя по габаритам грузовика, разместить их всех в одной машине было невозможно. Так оно и получилось. Машина с полным фургоном тронулась, а остальные военнопленные остались на перроне ждать другой автомобиль. К Тарасову подошел Проскурин и встал рядом.

– Что теперь скажешь, Миша? – поинтересовался у него Александр. – Я не ожидал увидеть тебя среди курсантов. Выходит, и ты променял свои идеалы на эту собачью жизнь?

Проскурин хотел что-то ответить, но прозвучавшая команда не дала ему этого сделать. Они быстро построились в небольшую колонну и двинулись вперед. Миновав окраину города, направились в сторону синеющего вдалеке леса.

Проскурин снова пристроился рядом с Тарасовым. Он явно хотел о чем-то переговорить, но, по всей видимости, не решался. Вскоре они поравнялись с опушкой леса. Только сейчас они заметили, что вся территория этого небольшого лесного массива огорожена колючей проволокой. Кругом висели таблички, предупреждающие о том, что это запретная зона и вход в нее запрещен: за нарушение приказа – смерть.

«Похоже, пришли», – подумал Тарасов, проходя через открытые ворота на территорию разведшколы.

– Стой! – скомандовал унтер-офицер, и колонна остановилась.

К ним подошел немецкий офицер и на русском языке приказал построиться в одну шеренгу. Когда они выполнили команду, он, молча, обошел строй. Неожиданно он подошел к Тарасову, внимательно посмотрел в глаза, а затем ткнул в его грудь стеком.

– Фамилия? – спросил он.

– Тарасов, – выпалил Александр на одном дыхании, вспоминая инструктаж Проценко.

– В каких частях служили до плена? – поинтересовался офицер.

– В пехоте, господин офицер.

– Хорошо. Водить автомашину можете? – продолжил спрашивать его немец.

– Нет, господин офицер.

Вскоре на плацу появились несколько человек в немецкой форме без погон, которые выстроились напротив их строя.

– Знакомьтесь, это ваши инструкторы, которые научат вас многому: профессионально убивать, радио и минному делу, а тех, кто не умеет водить машину, обучат и этому ремеслу, – произнес офицер и, повернувшись к ним, приказал разбить шеренгу на три группы. Когда его команда была выполнена, он приказал инструкторам, чтобы они отвели курсантов в баню и переодели их в чистую одежду.

Баня мало походила на ту, к которой привык Тарасов. Вода в кране была теплой, и он с большим удовольствием смыл с себя всю лагерную грязь. Переодевшись в чистое нательное белье, они прошли в соседнее помещение, где им выдали немецкую армейскую форму без погон и нашивок. Несмотря на внутреннее сопротивление, Александр натянул на себя брюки и китель. Получив пилотку и сапоги, он быстро оделся и вышел на улицу, где строились прибывшие в школу курсанты.

***

Вечером Тарасова под охраной автоматчика завели в кабинет, где за большим столом сидели четыре немецких офицера и человек в темном штатском костюме, которого он уже встречал в фильтрационном лагере. Именно он тогда интересовался его переходом через линию фронта. Солдат вышел из кабинета и плотно закрыл за собой дверь.

– Фамилия? – спросил знакомый немецкий офицер. – Воинская часть, в которой вы ранее служили? Причина вашего дезертирства из действующей армии?

Александр назвал свою фамилию, номер воинской части и командиров, а затем стал рассказывать причину, по которой оставил часть. Закончив рассказ, он посмотрел на майора, который делал какие-то отметки в блокноте.

– А сейчас расскажите о себе, – обратился тот к нему, – где и как жили, чем занимались до войны. Хочу предупредить вас, Тарасов, что все будет перепроверено нашими людьми, которые находятся в тылу советской армии. Если вы нас обманули, мы вас повесим. Вам понятно?

– Да, господин офицер, – ответил Александр.

– Тогда рассказывайте, – сказал майор и, удобно развалившись в кресле, закурил сигарету.

Тарасов рассказывал все, начиная со своего рождения и заканчивая переходом линии фронта вместе с Проценко. Его несколько раз прерывали и просили снова и снова рассказывать тот или иной эпизод из его биографии. Наконец, он закончил свой рассказ и замолчал.

– Выходит, вы перешли линию фронта, чтобы каким-то образом спасти свою жизнь, я правильно вас понял, Тарасов? – спросил его мужчина в штатском.

– Так точно. Никакой политики, только желание спасти свою жизнь.

– Вы хоть понимаете, где вы находитесь? Ведь после окончания школы вам придется вернуться в свою страну, придется общаться со знакомыми?

– Я знаю, – Александр сделал паузу. – Раз нужно вернуться назад, значит, вернусь. Я готов к этому, только вы научите меня всем вашим премудростям.

Майор улыбнулся, за ним стали улыбаться и что-то обсуждать между собой другие офицеры.

– Вы предельно откровенны, Тарасов, – произнес один из офицеров. – Скажите, вы всегда такой?

Несколько пар глаз буквально впились в него, следя за его реакцией. Майор в очередной раз что-то записал в свой блокнот и посмотрел на него. Александр замялся, не зная, что ответить.

– Мне трудно ответить на этот вопрос, господин офицер. Наверное, все зависит от обстоятельств, в которых оказывается человек. Сейчас я обстоятельно отвечаю на ваши вопросы, так как хорошо осознаю, где я нахожусь, и какие люди сидят передо мной. Зачем мне врать, ведь маленькая ложь всегда вызывает большое недоверие, тем более вы предупредили меня, что все, о чем я вам расскажу, будет перепроверено вашими людьми. Я не самоубийца, чтобы врать вам.

– Как вы смотрите, Тарасов, на то, что мы вас направим обратно за линию фронта? – снова спросил его майор.

– Без особой радости. Если честно, то я переходил ее не для того, чтобы вернуться обратно. Вы же сами знаете, что меня там ожидает. От добра добро не ищут. Но если нужно, то я готов это сделать.

– Вы правы, Тарасов, НКВД, наверняка, включило вас в черный список, и в случае задержания вас действительно ожидает смерть. Но и здесь вас тоже ждет смерть за невыполнение нашего приказа. Если там вы сами не проколетесь, то сможете спокойно прожить всю оставшуюся жизнь. Здесь же нет. Мы не собираемся вас кормить и холить.

Тарасов молчал. Сейчас, как ему казалось, нужно было выдержать определенную паузу.

– Я готов выполнить любое задание немецкого командования, – отчеканил Александр. – Двум смертям не бывать, одной не миновать. В концлагерь я не хочу, я уже был там и знаю, что меня ожидает.

– Вот и хорошо, Тарасов. Мне нравятся такие люди, как вы, им не приходится много объяснять. Вот здесь подпишите, – предложил ему один из офицеров и пододвинул отпечатанный на машинке текст.

Александр подошел к столу и, не читая, подписал бумагу. Он отлично понимал, какой документ подписывал, но другого выхода у него в тот момент не было. Он положил ручку на стол и посмотрел на офицеров. Они о чем-то говорили на своем языке. Кто-то из них нажал кнопку звонка, и в дверях появился автоматчик. Тарасов повернулся и в сопровождении солдата вышел из кабинета.

***

Александр вошел в казарму курсантов и, не снимая кителя, лег на койку. Прошел ли он отбор в разведшколу, он пока не знал. Ему было известно, что курсанты, не прошедшие в школу, отравлялись в полицейские подразделения для борьбы с подпольем и партизанами, а для него это означало провал операции.

«Вдруг не прошел? – размышлял он. – Тогда немцы точно отправят меня куда-нибудь в Белоруссию. Эх, жалко, не с кем посоветоваться, что делать дальше».

Он встал с койки и поправил подушку. К его ногам упал маленький листочек бумаги.

«Что это?» – подумал он и осторожно взял записку в руки.

– С прибытием, – прочитал Александр.

«Выходит, Проценко уже знает о моем прибытии в школу, – решил Тарасов. – Интересно, почему он все это делает? Ведь это большой риск для него. Если немцы узнают, ему точно не простят общение со мной».

В комнату вошли трое его соседей. Лица их были хмурыми.

– Слушай! Тебя вызывали немцы? – поинтересовался один из них. – О чем они спрашивали, что их интересует?

Александр смерил его взглядом с головы до ног.

– Ты, кто такой? – обратился он к мужчине. – Я тебя первый раз вижу. Если тебя это так интересует, то спроси у немцев, они все объяснят.

– А что я особенного спросил? – произнес мужчина и посмотрел на своих друзей.

– Их все интересует: от момента рождения до плена, – ответил ему Тарасов. – Еще вопросы есть?

Разговор явно не клеился. Мужчины немного потоптались в помещении, а затем вышли в коридор.

– Тарасов! – выкрикнул вошедший в помещение дежурный.

Александр встал с койки и, застегнув на груди китель, молча, направился вслед за ним. Они вышли из казармы и направились в небольшое здание, которое находилось среди высоких и стройных елей.

– Куда мы идем? – поинтересовался он у дежурного.

– Запомни, Тарасов. Здесь не принято задавать лишних вопросов. Когда придем, тогда все тебе и объяснят. Понял?

– Не дурак, понял, – коротко ответил тот.

Обогнув здание, они остановились около массивной деревянной двери, рядом с которой стоял часовой. На его бледном лице отчетливо выделялся большой крючковатый нос, покрасневший от холода. Часовой то и дело переминался с ноги на ногу, стараясь, таким образом, хоть немного согреться. Несмотря на небольшой по русским меркам мороз, на улице было достаточно ветрено. Они прошли мимо часового в здание.

– Стой здесь, – в приказном тоне произнес дежурный, – я сейчас доложу о твоем прибытии адъютанту начальника школы.

Он скрылся за поворотом коридора, а Тарасов подошел к окну и увидел, что пошел снег. Крупные снежинки медленно падали на расчищенные дорожки. За грядой зеленых елок были видны охранные вышки, на которых, словно оловянные солдатики, застыли фигуры немцев.

«Похоже, отсюда так просто не вырвешься, – невольно подумал Александр, наблюдая за разводом часовых. – Наверняка система охраны тщательно продумана и работает, как часы».

Услышав за спиной шаги, он обернулся и увидел дежурного, который направлялся к нему в сопровождении фельдфебеля.

– Тарасов! Следуй за ним, – скомандовал он, а сам направился к выходу из здания.

Александр с любопытством посмотрел на мощную фигуру немца. Его мышцы готовы были разорвать мундир, в который он был одет. Он махнул рукой, и Тарасов последовал за ним. Они прошли по коридору и остановились у двери, изготовленной из мореного дуба.

– Стоять! – скомандовал фельдфебель на ломаном русском языке и исчез за дверью.

Немец отсутствовал недолго. Он вышел из кабинета и, широко открыв дверь, жестом предложил зайти. В помещении царил полумрак: окна были плотно зашторены, и лишь в углу пылал огонь в камине. Тарасов не сразу увидел хозяина кабинета, который сидел в кожаном кресле напротив камина. На его коленях лежал клетчатый шерстяной плед.

– Проходите, Тарасов! – произнес полковник и повернулся в его сторону. – Присаживайтесь, я хочу с вами поговорить. Расскажите подробно о вашем городе, о ваших друзьях, о начальниках, с которыми вам пришлось работать и служить. Считайте, что это – неофициальная беседа. Чем подробнее вы мне расскажете, тем лучше. Я не ограничиваю вас во времени. Просто мне интересен ваш город.

Тарасов сделал два шага в сторону кресла и сел в него.

– Сегодня с вами беседовали мои подчиненные, – продолжил полковник. – Могу обрадовать, вы оставили у них неплохое впечатление о себе. Ну, так что, приступим?

Он сделал паузу. Только сейчас Тарасов заметил, что перед ним на столе лежит тот таинственный маленький блокнот, в котором майор делал какие-то записи.

Александр поборол в себе волнение и начал рассказывать полковнику о городе, о своих друзьях, о руководителях льнокомбината, о командире их батальона. Полковник Шенгарт внимательно слушал его.

– Тарасов! Расскажите подробнее о вашем товарище Князеве. Вы говорили, что он работает на пороховом заводе мастером вспомогательного цеха. Что он за человек, чем увлекается? Он любит выпить? Короче, об всех его пороках.

– Какой русский не любит выпить, господин полковник. Перед войной его задержала охрана завода при попытке вывезти с завода спирт. Если бы не его родственник в Москве, то он точно бы загремел в тюрьму. Но крайним сделали не его, а совершенно другого человека. А он прошел по уголовному делу в качестве свидетеля.

– Как вы думаете, он все еще работает на заводе?

– Ничего сказать не могу. Когда я был в бегах, то есть в Казани, мы с ним дважды встречались. Работает ли он сейчас, я не знаю.

Это была явная наживка для полковника, которую разработало НКВД. Они оказались правы: информация о заводе, которую Тарасов специально дозировал, немцев, несомненно, заинтересовала.

– Скажите, это правда, что ваша жена работает на пороховом заводе? – спросил его полковник.

– Да, работает. Ее перевели на завод в сентябре прошлого года. Ранее она, как и я, работала на льнокомбинате.

– Это очень хорошо. Со слов Проценко, вы человек умный, смелый и дерзкий. Вы действительно такой?

– Я не могу судить об этом, господин полковник. Вы бы мне не поверили, если бы я подтвердил эту характеристику.

– А вы не глупы, Тарасов. Я удовлетворен нашей беседой.

Тарасов вышел из кабинета и осторожно закрыл за собой дверь. В коридоре его ждал фельдфебель. Когда они с дежурным вышли из здания, тот поинтересовался у него.

– О чем ты так долго разговаривал с начальником?

Тарасов не ответил и лишь улыбнулся ему в ответ.

«Запомни одно правило, нашел – молчи, потерял – молчи. Молчание не только золото, но и жизнь разведчика», – пронеслись у него в голове слова инструктора.

***

На следующий день всех прибывших курсантов разведшколы, прошедших собеседование, разбили на группы по пять человек. Тарасов попал в одну группу с Проскуриным. Он был единственным курсантом, которого знал Александр. Дежурный по группе завел их в небольшую комнату, где на столе лежали макеты различных взрывных устройств. Курсанты стали рассматривать выложенные муляжи. К Тарасову подошел Михаил.

– Саша! Мне нужно с тобой поговорить, – тихо произнес он, стараясь, чтобы никто из присутствующих не услышал его слов. – Дело очень серьезное.

– Я не хочу вести с тобой никаких разговоров.

– Почему? – спросил его Проскурин. – Разве я что-то сделал тебе плохое?

Александр отошел от него, взял в руки муляж магнитной мины и стал с интересом рассматривать. В кабинет вошел инструктор, одетый в немецкую офицерскую форму, на которой не было знаков различия. По команде дежурного все встали по стойке смирно.

– Здравствуйте. Меня зовут Михаил Сергеевич. Я назначен руководителем вашей группы. Со всеми вопросами вам нужно будет обращаться только ко мне. Далее, – он сделал паузу и посмотрел на лица курсантов, – с сегодняшнего дня вы должны забыть все, что было с вами в жизни до плена: забыть не только своих родных и близких, но и свои фамилию, имя и отчество. Все вы сейчас получите псевдонимы, под которыми вам придется общаться между собой. Если кто-то из вас забудет об этом правиле, окажется в карцере за нарушение правил конспирации. Повторное нарушение их чревато возвращением в лагерь. Надеюсь, все вы это усвоили.

Он начал называть фамилии курсантов и сходу придумывать им псевдонимы. Услышав свою фамилию, Александр встал и застыл по стойке смирно.

– Теперь вы для всех будете Татарином. Псевдоним легок к запоминанию, и, я думаю, вы быстро привыкнете к нему.

Проскурин получил псевдоним Тихий. Александр невольно удивился прозорливости инструктора. Он, словно хороший психолог, смог легко прочитать внутреннее состояние Михаила, который, сидя в заднем ряду, действительно выглядел каким-то тихим и подавленным.

Тарасов, сидевший у окна, увидел, как во дворе остановился автомобиль, и из него вышел немецкий офицер. Он что-то сказал водителю и направился к учебному корпусу. Через минуту посыльный вошел к ним в аудиторию. Его красивое лицо было румяным от мороза, а светлые густые волосы были аккуратно зачесаны назад.

– Господин лейтенант, – обратился к нему инструктор. – Группа для прохождения курса взрывчатых веществ к занятиям готова.

Немец пристально посмотрел на курсантов. Взгляд его был таким проницательным и тяжелым одновременно, что моментально стер с лиц курсантов блуждающие улыбки. Он снял фуражку и положил ее на стол.

– Среди вас есть саперы или те, кому приходилось пользоваться взрывчатыми веществами? – спросил офицер на русском языке.

Курсанты молчали.

– Выходит, нет. Ну что ж, мы вас научим, как изготавливать взрывчатку из подручных средств, применять ее для подрыва мостов и других инженерных сооружений. А сейчас Михаил Сергеевич проведет с вами инструктаж, чтобы вы хорошо усвоили, что можно делать в классе, а чего нельзя.

Пока инструктор читал небольшую брошюрку по «Технике безопасности при обращении с взрывчатыми веществами», Александр смотрел в окно, где одна из групп курсантов готовилась к марш-броску: за спинами курсантов были массивные вещевые мешки, а в руках они держали оружие.

– Татарин! Вы, что рассматриваете во дворе? – услышал он голос инструктора.

Тарасов не сразу понял, что инструктор обращается к нему. Он вскочил со стула и вытянулся в струнку.

– Виноват, господин инструктор, – произнес Александр.– Больше подобного не повторится.

– Я тоже на это надеюсь. Эти правила я читаю, чтобы вы не подорвались при установке мин. Мне это самому не нужно, так как я все хорошо знаю. Если я еще раз замечу, что вы не слушаете меня, поедете обратно в лагерь. Вы поняли, Татарин?

– Так точно, господин инструктор, – ответил Александр.

– Садитесь, – скомандовал Михаил Сергеевич и продолжил читать инструкцию.

«Не расслабляйся, Тарасов, а то действительно можешь вернуться в лагерь», – подумал Александр.

Несмотря на то, что он все это проходил в советской разведшколе, он стал внимательно прислушиваться к глуховатому голосу инструктора. Наконец, тот закончил читать и отложил в сторону брошюру.

– А сейчас я хочу проверить, как вы усвоили то, о чем я говорил вам две минуты назад.

Он обвел курсантов взглядом и остановил его на Александре.

– Татарин, – скомандовал он.

Александр вскочил со стула. Инструктор улыбнулся. Он явно рассчитывал, что этот курсант, внешне напоминающий ему могучего медведя, едва ли ответит на его вопрос. Каково же было его удивление, когда тот без запинки выпалил ответ.

– Похвально, Татарин. Скажите, откуда вы так хорошо знаете эту инструкцию?

– У меня отличная память, господин инструктор.

– Хорошо, Татарин. Я доволен вашим ответом, однако это не дает вам права не слушать инструктора. Вы меня поняли?

– Так точно, господин инструктор.

– Тогда садитесь.

Тарасов сел на место и посмотрел на Проскурина, на лице которого промелькнула едва заметная ехидная улыбка.

***

За массивными дверьми кабинета полковника Шенгарта шло совещание. Полковник только что вернулся из Берлина, где встречался с адмиралом Канарисом. Сказать, что эта встреча сняла какую-то напряженность во взаимоотношениях двух старых друзей, было нельзя.

– Перед нами по-прежнему стоят задачи: наладить снабжение высшего политического и военного руководства информацией, которая позволила бы разгадать замыслы советского командования. Фюрер поставил перед разведкой дополнительную задачу, связанную с глубоким изучением перемен в инфраструктуре противника на большую глубину советского тыла. Нам необходимы сведения о мобилизационных и стратегических возможностях противника, о его моральном состоянии, о дисциплине и выучке.

Шенгарт сделал глоток воды из хрустального стакана и посмотрел на офицеров, которые не спускали с него глаз.

– Второе, о чем мы никогда не говорили ранее, это о взаимодействии с СД. В настоящее время эта служба обладает не меньшими возможностями, чем мы. Фюрер напомнил мне и Гиммлеру, что мы не должны забывать и о диверсиях на крупных промышленных объектах, транспорте с целью разрушения коммуникаций, транспортных узлов, вывода из строя шахт, электростанций, оборонных заводов, хранилищ горюче-смазочных материалов и продовольственных складов.

Полковник сделал паузу и вытер вспотевшее от напряжения лицо большим носовым платком.

– Господа офицеры! Адмирал мне снова напомнил о крупном нашем провале – уничтожении Казанского порохового завода, который снабжает всю армию противника порохом. Несмотря на то, что мне было неприятно слушать все это, но он прав. Завод до сих пор работает. Я несколько дней назад беседовал с одним из наших курсантов, который родом из Казани и имеет там множество знакомых. Скажу вам честно, он заинтересовал меня. Если с ним хорошо поработать, то из него выйдет неплохой агент-диверсант. Поэтому прошу вас, господа, внимательно приглядывайтесь к курсантам, которых вы обучаете в нашей школе. Тех, кто не способен мыслить, направляйте в диверсионные группы. Их потеря не столь ощутима, как гибель хорошего разведчика.

Полковник встал из-за стола, давая понять всем присутствующим, что совещание закончилось. Когда офицеры стали покидать кабинет начальника школы, полковник остановил одного из них.

– Лейтенант Хейг! Прошу вас задержаться.

Молодой офицер остановился и направился к полковнику.

– Я хочу поговорить с вами о курсанте Татарине, – произнес полковник и снова сел в кресло. – Это же ваш курсант?

***

Прошло около двух месяцев с того момента, как Тарасов попал в разведшколу. За все это время ему ни разу не удалось встретиться с Проценко с глазу на глаз. Тот словно специально избегал каких-либо контактов. Однажды вечером, когда Александр находился в учебном кабинете, в помещение вошел Иван. Он остановился в нерешительности в дверях, а затем, оглянувшись, вошел в класс.

– Будь осторожен. Прощай. Возможно, мы больше с тобой никогда не увидимся.

Александр не успел поблагодарить его: Проценко буквально исчез из помещения. Посидев, еще пять минут, он вышел из аудитории и направился в курилку.

« Интересно, о какой провокации говорил Иван? – с тревогой подумал Тарасов. – Наверняка немцы что-то придумали, а иначе бы он не стал меня об этом предупреждать».

Всю ночь он не спал. За окном завывал ветер, который гнал по земле поземку. От этих звуков становилось не по себе. Александр встал с койки и подошел к окну. Неожиданно для себя он почему-то подумал о доме, о жене и ребенке.

– Что не спишь? – услышал он за спиной чей-то голос.

Он резко обернулся и увидел стоявшего в дверях дежурного по группе.

– Не знаю, Бес. Что-то не спится. Вот, стою и думаю о семье. Как они там без меня?

– А ты о них не думай, так будет проще и для тебя, и для них. Кто ты для жены и родственников? Предатель. Это хорошо, что они не знают, что ты жив, а то чекисты их давно бы на Север отправили.

– Может, ты и прав. Пусть лучше думают, что я погиб. Так лучше для всех.

– Ты сам-то, откуда? – спросил дежурный.

– Неважно. Мы все – оттуда, – произнес Тарасов и махнул рукой в сторону востока.

Он снова лег на койку. Вскоре сон сморил его. Он спал беспокойно, скрипел зубами, словно старался перегрызть кому-то горло. Его разбудил голос дежурного, который поднял группу на утреннюю пробежку.

***

Александр бежал по извилистой лесной тропинке, стараясь не отставать от инструктора. Пот заливал глаза, и он иногда смахивал его рукавом нательной рубахи. С каждым минутой бежать становилось все труднее и труднее. В какой-то момент он понял, что вдоволь «наелся» воздуха, однако команды прекратить бег по-прежнему не было. Впереди Тарасова легкой трусцой бежал лейтенант Хейг. Глядя на него, можно было подумать, что он только начал забег.

–Все! – наконец выкрикнул лейтенант. – Финиш!

Курсанты, кто еще смог держаться за ним, словно снопы соломы, повалились на землю. От их тел шел пар, как от разгоряченных бегом лошадей.

Последние три дня Хейг плотно занялся физической подготовкой Александра. За этот небольшой период времени Тарасов успел совершить несколько прыжков с парашютом. Приходилось прыгать в разное время суток – утром, днем, вечером и ночью.

– Ну, как, Татарин? Ты готов еще бежать километра три?

– Как скажете, господин лейтенант. Прикажете – побегу.

Хейг громко засмеялся. Он видел неважное состояние Александра, и эта бравада невольно вызвала у него смех.

– Тяжело в ученье, легко в бою, по-моему, так говорил ваш полководец Суворов.

– Да, вы правы, господин лейтенант, хотя я плохо знаю, кто он.

Когда все отдышались, Хейг построил курсантов и повел их в казарму. Около здания он отозвал Тарасова в сторону.

– Следуйте за мной, – приказал он и направился к учебному корпусу. Они вошли в аудиторию и сели за стол.

– Татарин! Я внимательно наблюдаю за вашей успеваемостью, – произнес лейтенант глуховатым голосом. – У вас очень хорошие показатели по всем предметам, и я могу сказать, что вы являетесь одним из самых перспективных наших курсантов. Вчера вечером я получил приказ полковника Шенгарта о направлении нашей группы в тыл советских войск. Возглавлять группу, в которую, помимо вас, войдут еще три наших курсанта, буду я. Нашей группе необходимо будет взорвать железнодорожный мост и вернуться обратно. Задача довольно сложная, так как тот хорошо охраняется. Лейтенант разложил на столе карту и, склонившись над ней, стал показывать местонахождение этого моста.

–Господин лейтенант, можно один вопрос? Почему вы рассказываете мне о задании группы?

– Почему? Да потому что вы назначаетесь мои заместителем. Вылет завтра утром. На аэродроме мы получим все необходимые документы, снаряжение и вооружение. Вопросы есть?

– Есть, господин капитан. Кто эти люди, с которыми я должен выполнить задание? Я хотел бы познакомиться с ними. Поверьте, там нет дураков, и малейшая наша неточность может сорвать задание.

Лейтенант медленно достал из пачки сигарету и прикурил.

– Татарин! На все ваши вопросы могу сказать лишь одно: наше задание не предусматривает ведение разведки, только – диверсию. Нам необходимо взорвать мост и вернуться обратно. А это значит, что у вас не должно быть никаких контактов с армейскими частями русских. Может, я плохо говорю по-русски, и вы меня не понимаете? Во-вторых, кроме вас, никто не знает поставленную перед группой задачу, то есть, как говорят русские, все остальные идут «втемную». Теперь вам ясно?

– Да, господин лейтенант, – отчеканил Александр.

– Тогда свободны. Отдыхайте, у нас завтра тяжелый день.

Тарасов вышел из кабинета и направился в жилой корпус. Александр лег на койку и закрыл глаза. Где-то раздавались незнакомые голоса, слышались зычные немецкие команды. Он не заметил, как уснул.

***

Вечер прошел в штатном порядке. В двадцать два часа был объявлен отбой, и Александр с наслаждением вытянул уставшие за день ноги. Все началось около двух часов ночи. Его разбудил дежурный и приказал быстро одеться и выйти в коридор. Там его ждал лейтенант Хейг, около которого стояли два однокурсника Тарасова. Все, молча, вышли из здания и сели в автомобиль. Путь до аэродрома занял несколько минут. Они прошли в небольшое помещение и стали переодеваться в форму работников НКВД. Александру досталась форма капитана. Он посмотрел на себя в зеркало и остался доволен своим внешним видом.

– Кто пятый? – спросил Тарасов лейтенанта. – Вы мне вчера сказали, что нас будет пятеро.

– Пятого не будет. Руководство решило, что для выполнения этого задания достаточно четырех человек. Еще вопросы есть?

Александр промолчал. Ему не понравилось, что в самый последний момент план почему-то поменялся.

Надев на себя белые овчинные полушубки и валенки, и взяв парашюты, они по команде лейтенанта погрузились в кузов автомашины, которая направилась к стоявшему на взлетном поле «Юнкерсу».

Перед посадкой в самолет немец построил их и тщательно проверил экипировку: оружие, грузовой мешок с взрывчаткой. После этого он разрешил посадку в самолет, дюралевое тело которого через минуту-другую вздрогнуло и медленно тронулось с места. Вырулив на полосу, «Юнкерс» взревел моторами, начал разбег и плавно оторвался от земли.

Тарасов сидел напротив двери самолета, и ему было видно всех своих попутчиков: двое курсантов заметно волновались, а лейтенант был абсолютно спокоен и, похоже, даже дремал.

«Интересно, почему лейтенант включил в группу Токаря и Цветного, которые были неуспевающими на курсе? – подумал Александр, продолжая наблюдать за ними. – Задание важное, а исполнители – так себе».

Токарь и Цветной были из одной с ним группы и не особо выделялись умственными способностями. Как они прошли отбор в курсанты, для многих оставалось загадкой. Они явно не тянули на роль диверсантов, способных решить поставленную задачу. Насколько он знал, они были из одной деревни, служили в одном подразделении, и оба добровольно сдались немцам еще в начале октября сорок первого года.

Александр закрыл глаза и стал вспоминать правила, которые нужно соблюдать при ночных прыжках с парашютом. Ровный рокот двигателя за бортом самолета успокаивал его.

Сколько они летели, Тарасов не знал. Из кабины пилота вышел штурман и подошел к лейтенанту. Нагнувшись над ним, он толкнул его рукой в плечо и, когда Хейг открыл глаза, начал ему что-то говорить. Прошло несколько томительных минут, и над кабиной пилотов загорелась лампочка. Стрелок-радист открыл дверь самолета и, словно приглашая всех к прыжку, сделал галантный жест рукой. В салон самолета ворвались холодный воздух и рев моторов.

***

Они прыгали с интервалом в десять секунд. Несмотря на отсутствие сильного ветра, компактного приземления у них не получилось: их разбросало в разные стороны на довольно приличное расстояние. Александр приземлился на небольшую полянку среди высоких вековых елей и сосен. Выбравшись из глубокого сугроба, он быстро погасил купол парашюта и, собрав его, засыпал снегом. Поправив лямки вещевого мешка, он вытащил из кобуры пистолет «ТТ» и, передернув затвор, сунул его в карман полушубка. Осмотревшись по сторонам и сверив свое положение с картой, он направился к точке сбора, которая находилась неподалеку.

Тарасов шел по глубокому рыхлому снегу, который в отдельных местах был ему, чуть ли не по пояс. Снег набился за голенища валенок, от чего портянки стали мокрыми, и через некоторое время он почувствовал, как ноги стали понемногу замерзать.

«Если я не выйду до рассвета на дорогу, то придется весь день отсиживаться в лесу», – подумал он.

Вдруг среди темноты мелькнула узкая полоска света. Он затаился, прижавшись всем телом к дереву. Через минуту он услышал звук двигателя автомашины. В метрах сорока от него промчалась легковушка. Когда звук двигателя поглотила ночь, Александр достал из кармана полушубка небольшой фонарик и сделал несколько условных сигналов. Однако ответа на них не последовало.

«Почему они молчат? Может, их далеко разбросало при приземлении или их уже взяли в плен?»

Наконец кто-то мигнул ему из темноты красным огоньком фонарика. Он радостно вздохнул и направился в ту сторону. Он вышел на дорогу и, отряхнув с одежды снег, стал оглядываться, стараясь определить место, с которого дали условный сигнал. Тарасов был на сто процентов уверен, что сигналили ему со стороны дороги. Он еще несколько раз мигнул своим фонарем и, не получив ответного сигнала, направился по ней. Он прошагал метров сто, когда услышал за спиной хруст снега. Он выхватил пистолет и оглянулся. Перед ним стояли несколько красноармейцев с направленными в его сторону винтовками.

– Стой! – произнес один из них. – Предъяви документы!

– Я капитан НКВД, заместитель начальника особого отдела дивизии. У меня в двух километрах отсюда сломалась автомашина, и я вынужден был пойти пешком. Вы сами, из какой части, бойцы? Где ваш начальник, срочно позовите его сюда.

Неожиданно что-то с силой опустилось на его голову сзади. Дорога, на которой он стоял, вдруг стала кривой, и он, не удержавшись на ней, рухнул лицом в снег.

***

Александр очнулся от сильной боли в затылке. Он попытался потрогать это место рукой, но понял, что не может: его руки были связаны за спиной брючным ремнем. Повернув голову в сторону, он увидел двух своих бывших «попутчиков», которые сидели у стены и о чем-то негромко разговаривали.

– Ну, что? Очнулся? – с ехидцей спросил его Токарь. – Что будем делать дальше?

– Где мы? – тихо поинтересовался он у них. – И почему я связан?

– А ты что, не понял? У русских мы, у русских. Теперь, брат, у нас одна судьба, и ее называют не иначе, как стенка. А связали тебя, Татарин, за то, что ты пытался оказать им сопротивление и чуть не убил их командира.

«Не может этого быть!» – словно искра промелькнуло у Тарасова в голове.

– А где лейтенант Хейг? Что с ним?

– Нет больше твоего лейтенанта. Нам сказали, что он погиб при приземлении: запутался в стропах и замерз.

Тарасов напряг память, стараясь вспомнить, как он оказался в этом подвале. Последнее, что отчетливо запечатлел его мозг, – красноармейцы с винтовками. Затем сильный удар и провал.

– Токарь! Тебя уже допрашивали? – спросил Александр.

– Да, допрашивали, – односложно ответил тот. – А что тут крутить, они все о нас знают. Мне этот майор сразу сказал, какая у нашей группы была задача. Сказал и то, что ты у нас – командир. Интересно, откуда они все это знают?

– Да брось ты, Токарь! – произнес Цветной. – Я же тебе говорил, что нас сдал этот немец. Татарин сдать не мог, он только что очнулся.

– Но, лейтенант, же погиб, как они говорят.

– Да мало ли что они говорят, – возразил ему Цветной. – Говорят, в Москве кур доят. Ты этому веришь?

В подвале повисла тишина.

– Руки мне развяжите, – обратился к ним Тарасов. – Терпенья нет, затекли так, что не чувствую.

– Извини, брат, не мы тебя вязали, и не нам тебя развязывать.

– Если что, скажете, что я сам развязался, – снова попросил их Александр.

– Нет, брат, извини. Зачем нам лишнее. Ты уж сам выпутывайся из этой ситуации.

Их разговор прервал скрип открываемой двери. В подвал заглянул молоденький солдат в натянутой на уши пилотке. Заметив, что Тарасов пришел в себя, он передернул затвор винтовки и приказал ему следовать за ним. Александр шел по узкому коридору, стены которого были выкрашены в грязно-зеленый цвет. В спину ему упирался трехгранный штык винтовки. Стоило ему замедлить движение, как он больно впивался в нее.

– Стоять! – громко скомандовал солдат. – Лицом к стене!

Тарасов выполнил команду. Боец открыл дверь и с силой втолкнул его в какое-то помещение. В дальнем углу за небольшим столиком сидела женщина средних лет, одетая в военную форму. Синяя шерстяная юбка плотно облегала ее крутые бедра. Она повернулась к нему и смерила его презрительным взглядом. Напротив нее за большим столом сидел майор. Ворот его шерстяной гимнастерки был расстегнут. Первое, что бросилось в глаза Александру, была шея майора, а если вернее – ее отсутствие. Обвислые щеки офицера буквально лежали на петлицах его гимнастерки, закрывая знаки различия.

– Проходи, Татарин, проходи. Семенов, развяжи ему руки, – приказал он солдату.

Тот отставил винтовку в сторону и стал развязывать Тарасову руки. Офицер достал из лежащего на столе портсигара сигарету и закурил.

«Странно, – подумал Александр. – Почему майор курит сигареты, а не папиросы, которыми, как правило, снабжают офицеров наши тыловики? Впрочем, здесь фронт, и наверняка, курят то, что имеют».

От одежды солдата, что развязывал ему руки, тоже пахло знакомым запахом немецких сигарет.

«Может, мне все это чудится? – спросил он сам себя. – Давно не курил, и желание втянуть в себя табачный запах вызывает эти вкусовые галлюцинации».

– Садись! – приказал ему майор и указал на стоявший посреди кабинета табурет.

Тарасов сел и начал растирать затекшие руки.

– Нам все известно, Татарин, поэтому я рекомендую ничего не скрывать.

– А что вам известно, товарищ майор? – спросил его Тарасов.

Тот усмехнулся.

– Ты, наверное, шутник, Татарин. Я же сказал тебе, что все. Я знаю, что ты являешься заместителем командира немецкой диверсионной группы. Знаю твою кличку, которую тебе, как собаке, дали немцы. Знаю задачу твоей группы. Всего этого достаточно, чтобы поставить тебя к стенке. Мне все это рассказали твои подчиненные – Токарь и Цветной. Они, в отличие от тебя, поняли, что лучше все рассказать сразу, а не ждать, когда мы из них вытянем эти сведения клещами.

Он сделал паузу, стряхнул пепел от сигареты в массивную чугунную пепельницу, стоявшую на краю стола, и спросил:

– Что молчишь? Ты что, удивлен хорошей работой НКВД?

– Почему удивлен? Я сам являюсь сотрудником особого отдела. Людей, что вы назвали, я не знаю и никогда их не видел. Я вам еще раз говорю, что я капитан НКВД, сотрудник особого отдела 157-ой стрелковой дивизии, возвращался из госпиталя в часть, которая, по моим сведениям, сейчас отведена на отдых в пригород Ярославля. Воспользовался попутной машиной, которая по дороге сломалась. Пришлось идти пешком, а тут – ваши солдаты.

– Не нужно мне врать, Татарин! 157-ая стрелковая дивизия уже три дня назад передислоцировалась в город Рыбинск. Это для справки.

За разговором Тарасов не заметил, как в кабинет вошел еще один человек в форме НКВД и встал за его спиной. Когда майор закончил фразу, мужчина нанес ему сильный удар ногой в бок. Тарасов слетел с табурета и упал к ногам майора.

– Ты случайно не убил его? – спросил хозяин кабинета лейтенанта.

Тот нагнулся и, нащупав пальцами на шее Александра сонную артерию, улыбнулся.

– Живой, просто отключился, – коротко бросил он и, достав из кармана синих галифе носовой платок, вытер им свои пальцы.

Офицер выглянул в коридор и, заметив часового, приказал ему убрать неподвижное тело. Солдат закинул винтовку за спину и, схватив за ноги массивное тело Александра, потащил его волоком в камеру.

***

Тарасов открыл глаза и долго не мог понять, где он находится, сильно болела голова и бока. Откуда-то с потолка в помещение проникал серый дневной свет, от которого облупленные стены камеры делали ее мрачной и абсолютно безжизненной. Недалеко от него в углу сидела большая крыса и лапками мыла острую мордочку. Ее маленькие блестящие глазки сверкали, словно два драгоценных камня. Стоило Александру пошевелиться, как крыса с писком исчезла в норе. Он хотел приподняться, но сильная боль в левом боку заставила его ойкнуть.

«Кто же меня так сильно ударил?», – подумал он, стараясь восстановить последние события.

Тарасов с трудом приподнялся на локтях и осмотрел камеру. Она была небольшой: метра четыре в длину и два с половиной в ширину.

«Может, стоило представиться этому майору? Тогда я, наверняка, сейчас лежал бы в чистой палате госпиталя и пил горячий чай».

Эта мысль невольно развеселила его: он представил себе, как вытянулось бы от удивления лицо майора от его рассказа.

«Нет, я никому не должен говорить о своем задании. А вдруг это немцы? Ведь не зря же Проценко предупредил меня о провокации. Прежде чем раскрыться, нужно узнать, где я нахожусь».

За металлической дверью раздались гулкие шаги надзирателя, которые затихли около двери его камеры. Глазок открылся, и в отверстии сверкнул глаз охранника. Неожиданно с улицы донеслась немецкая речь.

«Откуда здесь немцы? – промелькнуло у Тарасова в голове. – Если нас выбрасывали далеко за линией фронта, то немцев тут быть не должно».

От этой мысли ему стало не по себе.

«Выходит, это все игра, и меня проверяют, сдамся я или нет, но почему именно меня? Если это так, то мне не только нужно включиться в эту игру, устроенную немцами, но и сыграть в ней одну из главных ролей».

Металлическая дверь со скрипом открылась, и в камеру вошел все тот же красноармеец, который поставил перед ним металлическую миску с едой.

– Слушай, земляк, – обратился к нему Александр, – меня действительно расстреляют без суда и следствия или передадут в военный трибунал?

Боец растерянно посмотрел на Александра: он явно не знал, что ответить.

– Скажи, а до города далеко? У меня там живет сестра. А то расстреляют, и никто не узнает, где могилка моя, – закончил он словами известной тогда песни.

– До какого города? – переспросил его боец. – Если до Смоленска, то не так далеко.

«Выходит нас выбросили не под Ярославлем, как говорил мне Хейг, а под Смоленском. Значит, я прав, это – игра».

– Слушай, брат, ты передай своему майору, что я готов рассказать все, что знаю. Пусть он меня вызовет на допрос.

– Хорошо. Передам, – произнес боец и направился к двери.

Через мгновение она закрылась, и в камере повисла мертвая тишина.

***

Ждать пришлось довольно долго. Серый свет, который был за окном камеры, исчез. Тарасов вытянул руку и вдруг почувствовал, что коснулся чего-то живого. В ту же секунду он ощутил сильную боль в ладони. По всей вероятности, он в темноте задел крысу, и та укусила его. Громко выругавшись матом, Александр оторвал полу от нательной рубашки и стал перевязывать укушенную ладонь.

«А вдруг она бешеная?» – почему-то подумал он, вспомнив соседа, который скончался от бешенства после укуса лисы.

От этой мысли ему стало не по себе, и он еще сильнее стянул рану куском ткани, словно это могло спасти его от этой болезни. Его слух в темноте обострился так, что он мог безошибочно сказать, в каких камерах сидели заключенные, а в каких нет. Он дважды попытался связаться с ними, громко кричал, но ответа не было. Засов на двери противно лязгнул, и она широко открылась. Яркий луч света заставил его зажмуриться.

– Вставай! – скомандовал боец и, пропустив его, двинулся за ним.

В узком коридоре горели тусклые электрические лампочки. Откуда-то потянуло запахом жареной картошки, от которого Александру сразу захотелось есть.

«Живут же люди», – успел подумать он, прежде чем боец приказал ему остановиться и повернуться лицом к стене.

Через мгновение он оказался в знакомом кабинете. За столом сидел все тот же майор. В этот раз он был лишь в белой нательной рубашке.

– Присаживайся, Татарин. Как я и предполагал, ты продержался не так уж долго. Это – закономерно. Предав один раз, несложно предать и в десятый.

Он сделал паузу и потянулся за сигаретой.

– И так, я слушаю тебя, Татарин. Меня интересуют следующие вопросы: когда и при каких обстоятельствах ты попал в разведшколу. Фамилии преподавателей и инструкторов, которые преподавали тебе специальные дисциплины. Самое главное – псевдонимы курсантов твоей группы, их приметы. Запомни, твоя жизнь зависит от того, как ты ответишь на эти вопросы. А сейчас рассказывай.

Он повернулся к секретарю, давая ей понять, чтобы она начала фиксировать все, что будет говорить этот человек. Майор радостно потер ладони и, взяв сигарету, закурил.

– Гражданин майор, вы правы. Я не капитан НКВД и не сотрудник особого отдела 157-ой стрелковой дивизии. Я хотел бы убедиться в том, что Токарь и Цветной действительно признались, что они – немецкие агенты, а также, что я являюсь заместителем командира их группы.

– Выходит, ты не веришь мне? Жаль, очень жаль. Я ведь тебя не обманываю.

Он усмехнулся и, порывшись в папке, достал из нее лист бумаги, который протянул Тарасову.

– Вот, держи, Татарин. Я надеюсь, что ты можешь читать, или мне самому зачитать их показания?

Александр взял в руки протокол допроса и углубился в чтение. Затем вернул его майору.

– Гражданин майор, я не уверен, что эти показания дал вам именно Токарь. Вы могли их специально сфабриковать. Пусть он сам, глядя мне в глаза, подтвердит это. И тогда я расскажу вам все, что знаю.

На лице майора снова заиграла снисходительная улыбка победителя.

– Торгуешься, Татарин? Зря. Все правильно, всегда легче осознавать свою ничтожность, зная о том, что окружающие люди стали таковыми намного, раньше тебя. Часовой! Приведи ко мне арестованного из второй камеры.

Минуты через две в кабинет ввели Токаря. Он заискивающе улыбнулся майору и встал рядом с Тарасовым.

– Расскажи все, что ты знаешь об этом человеке, – приказал ему майор, указав рукой на Александра.

То, что произошло потом, трудно пересказать: Тарасов схватил со стола массивную пепельницу и со всего размаха ударил ею по голове Токаря. Тот взмахнул руками и, как мешок, рухнул на пол. Часовой, стоявший около двери, растерялся. Он попытался передернуть затвор винтовки, но не успел. Удар пепельницей пришелся ему в висок. Выронив из рук винтовку, он тихо сполз по стене, оставляя за собой полосу яркой крови. Подхватив винтовку, Тарасов направил ее на майора.

– Не дергайся, майор! Шансов у меня нет, и поэтому я сразу же убью тебя и эту бабу. Отойдите от стола и встаньте лицом к стене.

Майор и женщина выполнили команду. Тарасов подошел к столу и вытащил из висящей на стуле кобуры пистолет. В этот момент дверь открылась и показалась фигура лейтенанта. В руке его был наган. Александр выстрелил первым. Лейтенант согнулся пополам и рухнул около двери. Вокруг его головы моментально образовалась лужа крови. В помещении запахло порохом.

– Татарин! Не стреляй, – раздалось из-за двери. – Это я, лейтенант Хейг. Ты слышишь меня?

– Откуда я знаю, кто ты? Ты меня больше не обманешь! Если ты действительно лейтенант Хейг, назови мою настоящую фамилию.

– Тарасов! – раздалось из-за двери.

Александр швырнул пистолет и винтовку на пол и сел на табурет. В кабинет осторожно вошел лейтенант и, увидев безоружного Александра, сунул свой «парабеллум» в кобуру.

Он подошел к Тарасову и остановился около него.

– Поздравляю тебя, Татарин, ты успешно прошел испытание. Руководство школы должно гордиться таким курсантом.

Он повернулся и вышел из кабинета.

***

Две следующие недели Тарасов провел в немецком армейском госпитале. Выписавшись из лечебного учреждения, он прибыл обратно в разведшколу. Представившись начальнику курса, он отправился к себе в казарму. Его остановил голос дежурного.

– Простите, Татарин, но по приказу начальника школы у вас сейчас своя комната. Давайте я вас провожу.

Они прошли до конца коридора и остановились около двери.

– Теперь это ваша комната.

– А кто здесь жил раньше? – спросил Александр.

– Говорят, что некто Пион, но я его никогда не видел.

Тарасов вошел в комнату и, бросив свой небольшой чемоданчик в угол, сел на койку.

– Свободен! – сказал он дежурному и стал расстегивать пуговицы на кителе. Достав из чемодана металлическую флягу со спиртом, он налил в граненый стакан граммов сто и залпом выпил. Запив водой, он лег на койку.

«Судя по тому, что немцы выделили мне отдельную комнату, значит, остались довольны результатами проверки. Выходит, я выдержал их первое серьезное испытание, – подумал Тарасов. – Спасибо Проценко, который вовремя предупредил меня о проверке».

После обеда Александра вызвал к себе начальник школы.

– Как твое здоровье, Татарин? Как отдохнул? – поинтересовался он у Александра.

– Не жалуюсь, господин полковник, и готов выполнить любое задание немецкого командования.

– Это хорошо, Татарин. Мы рассчитываем на тебя. Ты не стой, присаживайся.

Тарасов сел и снова ощутил, как мягкая кожа кресла буквально обволокла его тело. Полковник нажал на кнопку, и через секунду в кабинет вошел фельдфебель.

– Вальтер, прошу меня ни с кем не соединять. Я занят.

– Яволь, – громко выкрикнул тот и скрылся за дверью.

Полковник отодвинул в сторону чашку с остывшим чаем и посмотрел на сосредоточенное лицо Александра.

– Все, о чем я тебе сейчас расскажу, должно остаться между нами. В случае утечки, гестапо не оставит нам ни одного шанса на жизнь.

– Может, не стоит этого делать, господин полковник?

– Я не люблю играть «втемную» с людьми, которых посылаю в тыл врага. Ты должен знать все тонкости операции под кодовым названием «Лесники»: в феврале этого года сотрудниками «Абвер-104» была выброшена группа, численностью в девятнадцать человек, в районе города Ярославль. Основной ее задачей являлась разведка. Кроме этого, группе вменялись организация диверсий на железнодорожном транспорте и важных оборонительных объектах, убийство партийных руководителей и советских работников, а самое главное, что ранее никогда не практиковалось, это создание на территории Ярославской области антибольшевистского формирования. Для выполнения последней задачи командованием немецкой армии были направлены грузы с оружием, боеприпасами и деньгами.

Тарасов слушал полковника. Ему просто не верилось, что он становился одним из участников крупнейшей операции Абвера в этой войне.

– Высадка группы прошла, как никогда, удачно. Ей удалось покинуть зону приземления и уйти в лес. Через три дня группа вышла на связь и сообщила о своей первой потере. В ходе стычки с сотрудниками НКВД был тяжело ранен командир группы, которого пришлось добить на месте. Вот уже две недели, как с группой потеряна всякая связь.

Полковник пододвинул к себе чашку и сделал глоток холодного чая.

– Два дня назад нами была получена информация от ярославского резидента о том, что группа потеряла радиста.

Он замолчал. Похоже, он ждал от Тарасова какого-то вопроса, и тот, включившись в игру, спросил его:

– Господин полковник. У меня возник один вопрос: откуда у резидента подобная информация? Наверняка группа «Лесники» не имела никакой связи с ним.

– Хороший вопрос, Татарин. Ответа на него у меня пока нет. Теперь главное: ты обязан восстановить связь группы с Центром. Вместе с тобой на задание отправятся еще пять человек, один из которых – радист. Именно он должен будет выйти на связь с рации «Лесников». Не со своей рации, а именно с их рации, чтобы мы знали, что связь у них с нами есть. Позывной, с которым они выходили на связь, ему сообщишь лишь на месте.

– Как мы их найдем, господин полковник?

– Точку их последнего выхода в эфир тебе сообщит начальник отдела связи. Далеко они уйти от этого места не могли. Все остальные установки вы получите у инструкторов. Запомни только одно, я сделал на тебя большую ставку в надежде, что ты меня не подведешь. Я желаю тебе удачи.

Александр понял, что аудиенция с начальником разведшколы закончена. Он встал с кресла и, вытянувшись в струнку, развернулся и вышел из кабинета.

Часть вторая

Самолет болтало, как маленькое суденышко при хорошем ветре. Иногда «Юнкерс» резко падал в образовавшуюся воздушную яму, и пассажиры хватались за ручки металлической скамьи, еле сдерживая приступы рвоты и панического страха. Тарасову еще ни разу не приходилось испытывать подобной болтанки. Ему казалось, что его организм не выдержит, и в один прекрасный момент его просто вывернет наизнанку.

Из кабины вышел пилот и, увидев бледное лицо Александра, громко засмеялся.

– Что, плохо? – спросил он на ломаном русском языке.

– А ты, как думал? Ну, чего уставился? – с нескрываемой злостью произнес Тарасов. – Нашел над чем смеяться.

Пилот дружески похлопал его по плечу. Прежде чем вернуться обратно в кабину, он протянул ему флягу. Александр сделал два глотка и вернул ее обратно. Холодная вода несколько освежила его. Он закрыл глаза и попытался задремать.

Неожиданно самолет резко пошел вниз, стараясь вырваться из цепких когтей прожектора. Тарасов посмотрел в окно самолета: из темноты тянулись разноцветные трассы крупнокалиберных пулеметов. Где-то в стороне взорвались несколько зенитных снарядов, которые заставили заскрипеть металлический фюзеляж самолета. Вдруг один из парашютистов громко вскрикнул и сполз с металлического сиденья. Он широко открыл рот и стал жадно хватать им воздух. В уголках рта появилась кровавая пена. Его тело несколько раз дернулось, а затем вытянулось и замерло. Александр посмотрел в его сторону и увидел в борту самолета небольшое отверстие. Видимо, один из осколков зенитного снаряда, пробив обшивку самолета, застрял у парашютиста в легких.

«Пролетаем линию фронта, – подумал Александр. – Господи, лишь бы не сбили».

Сейчас все, кто находился на борту «Юнкерса», молили Бога, чтобы зенитчики не попали в самолет. Сделав какой-то немыслимый вираж, пилот смог вырваться из лучей прожекторов и уйти в темноту ночи. Из кабины вышел штурман и, посмотрев на тело убитого, направился к Тарасову. В этот раз лицо пилота было не столь веселым. Он жестом руки показал, что до выброски осталось восемь минут. Александр кивнул.

Над кабиной пилота вспыхнула красная сигнальная лампочка. Немец подошел к двери и открыл ее. В салон ворвались громкие звуки работающих моторов и поток холодного воздуха, который буквально прижал Александра к лавке.

– Пошел, – скомандовал пилот и рукой показал Александру на дверь.

Через секунду-другую Тарасов уже кувыркался в ночном небе, крепко сжимая кольцо запасного парашюта. Его резко дернуло вверх. Он посмотрел туда и увидел купол парашюта, который медленно покачивался в темноте ночи. Где-то внизу была земля, и сейчас, отбросив все, что крутилось у него в голове, Тарасов сосредоточился на приземлении. Он мягко коснулся носками валенок земли и повалился на бок. В рукава его полушубка забился снег. Он быстро вскочил на ноги, отстегнул парашют и стал гасить купол. Собрав шелк парашюта в охапку, он быстро закопал его в снегу. На это ушло всего несколько минут. Поправив на груди лямки вещмешка, он стал выбираться на дорогу, которая должна была находиться где-то рядом.

Выйдя на нее, он невольно присел на снег, заметив три человеческие фигуры. Он передернул затвор автомата и приготовился к бою.

– Где он, может быть? – произнес один из мужчин. – Я же видел, что он приземлился недалеко от места моей посадки.

– Здесь я, здесь, – прозвучал из темноты голос Александра.

Тарасов, отряхивая с себя снег, вышел на дорогу.

– Слава Богу, а то мы подумали, что с тобой что-то произошло. Давай, командуй, командир.

Тарасов вытащил карту, компас и быстро сориентировался на местности.

– Нам туда, – сказал он и рукой указал направление движения. – Где-то километра через три нас должны ждать.

Они шли около получаса, когда их догнала повозка. Александр вышел на середину дороги и поднял руку.

– Отец! Тебе, что не спится? Скажи, ты никого не встречал на своем пути? Ночью немецкий самолет гудел, может, опять парашютистов выбросил?

– Нет, сынки, никого не видел. Ночи сейчас темные и студеные.

Это был пароль. Александр улыбнулся и забросил автомат за спину.

– Ты прав, отец. В такую погоду хороший хозяин собаку на двор не выгоняет.

Теперь уже заулыбался старик, получив ответ на пароль.

– Здравствуй, Татарин. С удачной высадкой. Давайте, ребятишки, садитесь в сани. Нужно до рассвета добраться до выселок, там отдохнете.

Они быстро уселись, и старик, стегнув кнутом по крупу кобылы, погнал сани по дороге.

***

Старик вернулся вечером. Он снял у порога шапку и, перекрестившись, прошел в комнату и сел на табурет.

– Кое-как добрался, – выпалил он на одном дыхании. – Кругом воинские патрули, все дороги заблокированы, похоже, вас ищут.

– Пусть ищут! – с усмешкой произнес Космачев. – Ищи ветра в поле. Старик, пить будешь?

Тот снял с себя затертый до дыр полушубок и повесил его на гвоздь.

– Рано радуешься, соколик. Сегодня они заблокировали весь район, а завтра начнут шарить по деревням. Думаю, что вам нужно уходить отсюда как можно быстрее.

– Куда мы пойдем, старик? – спросил его Тарасов. – Сам говоришь, что дороги все заблокированы. Ты знаешь, где сейчас находятся «Лесники»?

– Нет! Откуда я могу знать?

– Ты здешние места знаешь хорошо, вот и подумай, где они могли укрыться от НКВД.

Старик протянул руку и взял рюмку мутного, вонючего самогона. Он опрокинул ее в свой беззубый рот и, отломив кусочек хлеба, начал жевать.

– Ну, что молчишь? Где они могли схорониться?

– Да не смотри на меня так, Татарин. Неужели, если бы я знал, тебе не сказал?

Старик встал из-за стола, снова надел полушубок и, взглянув на Тарасова, вышел из дома.

– Что будем делать, если они действительно начнут прочесывать деревни? В лесу в такую погоду долго не просидишь.

– Пока не знаю. Будем ждать, может, дед Тимофей что-то и придумает. Он здесь все места знает.

– Ты ему веришь, Татарин? – спросил Александра молчавший все это время Громила, мужчина внушительных размеров. – Вдруг он сам завтра приведет сюда НКВД?

–А что нам остается делать? Выйти на дорогу и принять бой, что ли? Да они нас постреляют за пять минут.

В избе снова стало тихо. Тарасов достал из самодельного портсигара папиросу и закурил. За окном было темно и тихо, и только вой голодных волков иногда доносился из леса.

– Это что – волки? – с испугом спросил Хворый. – Жрать, наверное, хотят, вот и воют.

– Не псы, – с усмешкой сказал Космач. – Только и ждут, когда ты выйдешь из дома. Конечно, волки.

Тарасов бросил полушубок на широкую лавку, положил рядом автомат «ППШ», пару гранат и лег, закрыв лицо шапкой.

– Вот тебе и командир! – со злостью произнес Хворый. – Он, вместо того чтобы думать, решил вздремнуть.

Александр приподнял шапку и посмотрел на него.

– Если хочешь, можешь думать за меня, а я немного посплю.

Кто-то из мужчин задул керосиновую лампу, и комната погрузилась во тьму.

***

Всю ночь под окнами выли голодные волки, лишь к утру их вой прекратился, и наступила тишина. Александр, разложив на столе оружие, чистил его.

На дороге, идущей в сторону их дома, показались сани. Тарасов быстро собрал автомат, вставил в него диск и передернул затвор. В дом вошел дед Тимофей. Он кнутом сбил с валенок снег и, сняв шапку, перекрестился.

– Здравствуй, дед! Какие новости привез? – спросил его Александр.

– Плохие, Татарин, плохие. НКВД шарит по деревням. Не ровен час, могут нагрянуть и сюда.

Их голоса разбудили спящих.

– Нужно уходить, пока есть время, – выпалил дед.

– Куда уходить? В лес? – спросил Тарасов.

–Есть одно место. Давайте, одевайтесь быстрее, уходим.

Пока они собирались, старик быстро прибрал посуду со стола.

– Готовы? Тогда пошли.

Старик явно торопился и сразу же погнал лошадь галопом. Минут через сорок они свернули на едва заметную дорогу и помчались по ней.

– Куда ты нас везешь? – поинтересовался Александр.

– Куда надо, туда и везу. У этого человека вчера вечером проверяли дом. Думаю, что сегодня НКВД едва ли будет проверять снова. Да ты не бойся, Татарин. Это надежный человек. Он тебе поможет связаться с «Лесниками».

– Он с ними связан?

– Считай, что я тебе ничего об этом не говорил.

Проехав еще километра два, они заметили небольшой дом, стоявший на поляне. Вокруг него, словно часовые, застыли ели и сосны.

– Вот и приехали, – произнес дед и остановил лошадь.

Набросив на круп лошади попону и бросив ей охапку сена, дед направился к дому.

– Хворый! Проводи деда, – приказал Тарасов.

Тот поднялся с саней и, прихватив автомат, пошел за стариком. Минут через пять на крыльце показалась фигура Хворого, который стал махать им рукой.

– Пошли, – коротко бросил Тарасов и, поправив автомат на груди, первым направился к дому.

Он вошел туда и увидел деда Тимофея и седого старика, который сидел за столом. Его большой с синими прожилками нос чем-то напоминал Александру баклажан. Взгляд старика был неприязненным и колючим.

– Здравствуй, – поздоровался с ним Тарасов.

Старик промолчал. Когда все вошли в комнату, он встал из-за стола и вышел.

– Что с ним? – спросил деда Тимофея Космач. – Что, не рад гостям?

– А чему радоваться? – произнес показавшийся в дверях старик. – Вчера здесь были из НКВД и все перевернули, а сегодня нагрянули вы, защитники. Вы, как надолго? Или тоже – чуть, что и в лес?

– Это зависит от многого, в том числе и от того, как примешь, старик. Накормишь, напоишь, может, и задержимся.

– Вот-вот, – прошипел старик. – Я так и думал. Все вы только пожрать.

– Татарин! Я поехал. Пора, – произнес дед Тимофей и, надев шапку, направился к двери.

– Располагайтесь, – приказал Александр мужчинам и первым стал снимать полушубок.

***

В натопленной избе было тепло. Космач и Хворый спали на печи, а Громила устроился на большой лавке. Из его широко открытого рта вырывался могучий храп.

За столом сидели Тарасов и старик, которого звали Охрим. Он был гуцулом, но всю свою сознательную жизнь прожил в Бессарабии. Он всегда был лоялен к любой власти, которая за время первой мировой войны и революции менялась неоднократно. В 1939 году в его деревню, где он владел небольшой винокурней, пришли русские солдаты. Он и сейчас не знал, чем он им не угодил. Красноармейцы отобрали у него лошадей, угнали скот, сожгли винокурню. На следующий день он вместе со старшим сыном поехал в город, где заседала власть. Разговора с ней у него не получилось. Старшего сына арестовали, а его и двух младших сыновей переселили в Ярославскую область. Вот с того времени он и жил в этом небольшом доме, который построил вместе с сыновьями. Когда началась война, один из сыновей исчез из дома, оставив записку, что хочет вернуться в Бессарабию. Что с ним стало и удалось ли ему добраться до дома, Охрим, не знал. В августе 1941 года его сын был арестован НКВД за профашистскую агитацию. Вместе с сыном были арестованы два эстонца, которые жили в соседней деревне. Помимо антисоветской агитации, их обвинили в том, что они входили в состав организации, которая нанесла значительный ущерб оборонной способности государства. Как было установлено следствием, один из арестованных эстонцев в мае 1941 года установил связь с сотрудниками германского посольства и во время одной из встреч получил обстоятельный инструктаж о самостоятельных действиях в случае войны. Вот этот человек и дал показания на его сына, что он и члены их организации собирали сведения о партийных и советских руководителях, активистах, а также разведывательные данные о частях РККА и военной промышленности, которые они якобы намеревались передать немецкой разведке. Их расстреляли в начале сентября, и с этого времени Охрим жил один под надзором местного начальника милиции, у которого он должен был отмечаться каждую неделю.

– Да, помолотила тебя жизнь, отец, – произнес Александр и, взяв в руки бутыль с самогоном, плеснул его в стаканы.

– А потом пришли ваши, то есть эти, которых ты называешь «Лесниками». Я сначала обрадовался им, думал, что они отомстят за моих детей, но не тут-то было. Первое, что они сделали, это попытались ограбить почту в соседней деревне. Вот там и подстрелил их командира охранник. Через полчаса в село нагрянули солдаты. «Лесников» как ветром сдуло. Они у меня здесь прятались две недели, боялись высунуть нос из леса: люди из НКВД хорошо знали свое дело и пообещали вознаграждение за их поимку.

Он замолчал и, взяв в руки стакан, опрокинул его содержимое в свой беззубый рот.

– Что было дальше? – спросил его Тарасов.

– А что дальше? Один из них оказался местным, вот и решил навестить своих родителей. А отец, царство ему небесное, не принял его. Говорит, мне стыдно, что мой сын – предатель. Когда мать вошла в горницу, оба они были мертвы. Отец ударил его ножом, а тот его – из пистолета. После этого «Лесники» ушли от меня.

– Куда они могли уйти, отец? – задал вопрос Александр.

– Да есть одно место, километра три отсюда. Там раньше была пилорама, а потом сгорела. Остался один барак. Вот в нем они и живут.

– Спасибо, отец. Завтра мы уйдем от тебя. Единственное, о чем я попрошу тебя, это показать нам дорогу.

– Покажу. Может, вы их заставите что-то делать, а не прятаться в лесу.

– Отец, сначала с тобой отправится один из моих людей. Пусть тот, кто остался у «Лесников» за командира, вернется с вами к вечеру. Здесь я с ним и переговорю.

– Как скажешь, Татарин.

Они еще поговорили немного и стали готовиться ко сну. Тарасов был рад, что ему удалось так быстро выйти на «Лесников».

***

Утро. Громила с Охримом отправились на базу «Лесников». Тарасов, чтобы не мучиться от безделья, весь день занимался домашними делами: наколол дров, вычистил хлев, отремонтировал просевшую входную дверь.

– Татарин, ты что пашешь, как трактор? – обратился к нему Хворый. – Для чего тебе все это? Может, зимовать здесь собираешься?

Александр промолчал. Ему не хотелось разговаривать с ним. С момента их высадки у него почему-то возникло навязчивое желание убить этого человека. С каждым часом оно становилось все сильнее и сильнее. Но убивать его было пока нельзя, так как он был радистом их группы. Сейчас, взглянув на него, Тарасов снова подавил в себе огромное желание всадить ему в голову пулю.

Перед самым вылетом Хейг завел его к себе в кабинет и положил перед ним четыре личных дела. Это были дела тех, с кем он должен был вылететь на задание.

– Вот, ознакомься. Возможно, это тебе поможет там, за линией фронта.

Первое дело, которое открыл Александр, было на Хворого. Он быстро пролистал его, так как практически все документы были на немецком языке. Лишь в конце он натолкнулся на рапорт командира роты полицейского батальона, в котором тот докладывал о действиях его подразделения при уничтожении деревни Гусево. В этом рапорте он описывал «подвиги» Хворого и просил командира батальона представить его к награде.

«Выходит, эта мразь заживо сожгла пятьдесят человек в забытой Богом деревне Тверской области, – подумал Тарасов, и его ладони непроизвольно сжались в кулаки. – Погоди, палач, настанет момент, и я с тобой рассчитаюсь за этих детей и стариков».

Остальные три дела не вызвали у него особого интереса: все эти люди добровольно сдались немцам, а в лагерях, в которых содержались, помогали немцам выявлять командиров РККА, евреев и политработников. Теперь Александр хорошо знал, с кем свела его судьба…

Хворый встал с крыльца и, посмотрев на Тарасова, зашел в избу. Там он развернул рацию и стал слушать эфир.

– Что нового в эфире? – поинтересовался у него Космач.

– Да ничего существенного, бои местного значения. Слушай! Что ты скажешь о Татарине? Не нравится он мне.

– Он не девушка, чтобы нравиться, – ответил Космач. – Он – человек проверенный и опытный. Говорят, что он уже ходил за линию фронта и успешно вернулся обратно.

– Откуда ты это знаешь?

–Мне по секрету рассказал один человек.

– Кто такой? Ему можно верить?

– Не знаю. Но раз сказал, значит, знает.

Космач подошел к окну и, отодвинув занавеску, посмотрел на двор. Александр по-прежнему убирал там снег.

–Хворый, а почему ты меня спрашиваешь о Татарине? Что у тебя с ним произошло?

– Ничего. Просто не нравится он мне и все.

– Интересный ты человек, Хворый. Ты живешь чувствами, а не головой. Посмотрим, насколько они у тебя верны. Вот приведет Громила с собой людей, и ты больше этого Татарина никогда не увидишь. Так что, побереги нервы.

Разговор прекратился. В сенях хлопнула дверь, и в избу вошел Тарасов.

***

Как только стемнело, и на небе загорелись первые звезды, в доме появились гости. Вместе с Громилой и Охримом в избу вошли трое мужчин. Они остановились у порога и посмотрели на Тарасова и Космача, которые сидели за столом и ели отваренную в чугуне картошку. Рядом с ними на лавке лежали их автоматы.

– Вечер добрый, – поздоровался один из вошедших: у него была большая окладистая борода черного цвета. На ремне висели две гранаты.

– Проходите, гости дорогие, – в ответ произнес Александр. – Садитесь, картошки хватит всем.

Бородатый мужчина посмотрел на своих товарищей и прошел к столу.

– Интересно, сколько стоят весной подснежники в этих местах? – произнес он первую фразу пароля и посмотрел на Тарасова.

– Здесь их никто не собирает, – ответил Александр второй фразой пароля.

Мужчина сел рядом с ним и взял в руки картофелину. Александр достал из портсигара папиросу, закурил и сказал:

– Руководство Абвера озабочено вашим молчанием. Вас сюда направили не для того, чтобы вы грабили почтовые отделения и бегали в гости к своим родственникам! Как так получилось, что погиб ваш радист? Разве вы не знаете, что он является чуть ли не Богом в подобном положении, в которое угодили вы?

Мужчина слушал, так как все высказывания Татарина были справедливы. Если в гибели командира группы его вины не было, то смерть радиста была на его совести: именно он разрешил ему посетить родственников.

– От вас ждали активных действий, а вы спрятались в лесу на пилораме, – продолжил Тарасов. – Может, решили сложить оружие и сдаться? Если так, то я вам не советую этого делать. Вас в лучшем случае ждет лесоповал на Колыме, а в худшем – расстрел!

Наконец, Александр замолчал и с укором посмотрел на собеседника.

– Оправдываться я не стану, вы – правы, – ответил тот. – Но поймите меня правильно, что я мог предпринять? Связи нет, продукты на исходе, кругом рыщут сотрудники НКВД и комсомольцы из истребительных отрядов. Ладно, дед Охрим помогает провизией.

– Передо мной оправдываться не нужно. Я человек, который выполнил поставленную задачу: нашел вас и привел к вам радиста. Сейчас, когда на улице зима, важно организовать разведку. Нужны сведения о передвижении воинских частей, об оборонных предприятиях. Впрочем, вы сами все это хорошо знаете. Нужно сделать так, чтобы под ногами коммунистов запылала земля. Если вы так и будете сидеть в этой глухомани, этого не произойдет. Нужно активно включаться в эти дела.

Тарасов замолчал. Рука его потянулась за новой папиросой.

– Мне нужно в Ярославль. Вы можете обеспечить меня квартирой и связным? Связь с Хозяином я буду держать через вас.

– Вы пойдете в Ярославль один?

– Да. Одному проще, предать будет некому.

Мужчина задумался.

– Хорошо. Я вам сообщу один адресок. Можете доверять этому человеку: его родной брат у меня в группе.

– Теперь вопрос с транспортом: не идти же мне пешком.

– И это обеспечим. Есть у нас на примете машина и водитель.

– Тогда договорились. Жду машину с утра через день. Мои люди поступают в ваше распоряжение.

Они пожали руки. Тарасов спросил у Хворого:

– Когда у тебя эфир?

– Через четыре часа.

– Ты знаешь, что делать дальше? Выйдешь в эфир с позывным «Лесников».

– Знаю, Татарин.

– Тогда я вас больше не задерживаю, – произнес Александр, обращаясь к мужчине.

Тот встал из-за стола и направился к выходу. Захватив вещевые мешки, вслед за ним вышли из дома и люди Тарасова.

***

Тарасов вышел из избы и направился по дороге в сторону города. Деда Тимофея он заметил издалека и помахал ему рукой. Когда сани поравнялись с ним, бросил в них вещевой мешок и сел рядом с ним.

– Татарин! А почему ты в сапогах, ведь не май месяц? – поинтересовался у него дед. – Сейчас весь комсостав ходит в валенках.

Александр усмехнулся. Он уважительно посмотрел на старика и пожалел, что тот почему-то встал на сторону врагов.

– Да я из госпиталя, вот поэтому и в сапогах. Приеду в часть, там меня переобуют, – произнес он и засмеялся. – А ты, дед, молодец, все приметил.

– Они, Татарин, тоже не дураки, – произнес он, намекая на сотрудников НКВД. – Там такие волкодавы работают, что просто так, на шермачка, от них не вывернешься: вцепятся, не отпустят.

– Хватит, дед, меня пугать. Мы тоже не лаптем щи хлебаем. У меня с собой все документы. А в отношении сапог, я думаю, решу, что сказать. Сейчас таких людей, как я, море.

– Дело твое, Татарин. Я просто предупредил тебя.

Он стегнул лошадь, и та, не торопясь, двинулась по дороге. Вскоре они выехали на тракт и увидели стоявший на обочине грузовик.

– Ну, что, дед, будем прощаться, – произнес Александр.

– Прощай, паря. Удачи тебе.

Они обнялись, и Тарасов, забросив вещмешок за плечо, направился к ожидавшей его автомашине. Он поздоровался с водителем и сел в кабину.

– Слава Богу, – тихо произнес мужчина. – Стою уже сорок минут, хотел уезжать.

– Как на дороге?

– Сегодня, похоже, НКВД сняло заслоны. Пока ехал сюда, всего два раза проверяли, и то какие-то комсомольцы. Солдат на дороге почти не видно.

Они проехали около часа, не встретив ни одного заслона.

«Повезло, – подумал Александр. – Посмотрим, что будет дальше».

Впереди показались пригороды Ярославля. Александр остановил машину. Закинув мешок за спину, пешком направился в город. Он долго плутал по улицам, пока не остановился у здания областного НКВД. Входить в него средь белого дня он не решился. Заметив неподалеку пивную, он направился туда. Спустившись по лестнице, он оказался в полуподвальном помещении. У потолка на электрических шнурах болтались две лампочки. Через минуту к нему подошла полная женщина с некогда белым передником на большом животе.

– Два пива, – попросил он ее.

– Есть астраханская вобла. Не желаете? – прошептала она тихо.

– Хорошо. Принесите и воблу.

Пиво было явно разбавленным, однако посетители пивной не возмущались по этому поводу. Сделав несколько глотков, Александр отодвинул кружку в сторону и начал разделывать воблу. Неожиданно стало тихо. Было слышно, как из крана текла вода. Тарасов оглянулся и сразу все понял: в пивную вошел военный патруль.

– Ваши документы? – обратился к нему офицер.

Тарасов расстегнул полушубок, достал из кармана гимнастерки документы и протянул лейтенанту. Он внимательно наблюдал за губами офицера, который читал его бумаги.

– Куда следуете? – поинтересовался тот у Тарасова.

– В Москву. Пока находился в госпитале, меня наградили Орденом Красной Звезды. Вот и вызывают в кремль, чтобы вручить награду.

– Поздравляю, – произнес офицер и, козырнув, вернул документы.

Патруль, проверив их еще у двух посетителей, покинул заведение. Александр посмотрел на часы и, оставив на столе недопитое пиво и воблу, вышел из пивной.

***

Александр после своего звонка в НКВД долго бродил по городу. Дважды его останавливал военный патруль, но все обходилось благополучно: сделанные специалистами Абвера документы не вызывали никаких подозрений и сомнений. Подойдя к небольшому скверу у старого храма, он заметил мужчину, который, похоже, ждал именно его.

– Скажите, как пройти на улицу Ленина. Я, видимо, заблудился.

Это был пароль для связи.

– С прибытием, товарищ Тарасов. Я представляю Главное разведывательное управление НКВД. Только что прибыл из Москвы, – произнес мужчина. – Следуйте за мной. За углом нас ждет машина.

Прежде чем направиться за незнакомцем, Александр по привычке бросил взгляд на улицу. Лишь где-то вдали он заметил двух одиноких прохожих, которые, подняв воротники пальто, спешили домой.

Машина, в которой они ехали, долго плутала по заваленным снегом улицам, пока не выехала на загородное шоссе. Дорога заняла немного времени. Они вошли в небольшой дом, где уже был накрыт стол.

– Как в отношении баньки? – спросил его сотрудник НКВД, а затем, немного смутившись, представился. – Капитан государственной безопасности Дронов Аркадий Павлович. Можно просто Аркадий.

Он протянул Александру свою суховатую ладонь.

– Баня подождет, сначала дело, товарищ капитан.

Тарасов долго рассказывал Дронову о разведывательной школе, давал характеристики преподавателям и инструкторам, в мельчайших подробностях доложил о «Лесниках», о явках, о связных, через которых они поддерживают связь с резидентом.

– Погоди, Тарасов, не спеши. Ты и так мне наговорил столько, что мне не спать всю ночь, готовя доклад в управление. С тобой хочет поговорить один человек. Кто он такой, ты догадаешься сам.

Капитан вышел из комнаты. В эту минуту в помещение вошел мужчина в штатском костюме. Не представившись, он сел на диван, стоявший в углу комнаты, и начал задавать Тарасову вопрос за вопросом. Александр в какой-то момент понял, что начался допрос. Чувство обиды стало потихоньку заполнять его изнутри. Вопросы сыпались один за другим, иногда они повторялись, и он снова и снова рассказывал этому человеку одно и то же.

– Извините, я не знаю, кто вы по званию, но вы меня спрашиваете об этом уже в седьмой раз. Разве вам не достаточно моих ответов?

– Здесь вопросы задаю я, – жестко ответил мужчина, – и только я решаю, сколько раз мне задавать тот или иной вопрос.

Теперь Александр понял, что этот мужчина из контрразведки и сейчас путем неоднократных вопросов и ответов пытается понять, кто сидит перед ним: враг или друг.

«Не верят, – сверлило в мозгу у Тарасова, – считают меня двойным агентом».

Последовал новый вопрос. Тарасов посмотрел в глаза мужчины и промолчал.

– Вам непонятен мой вопрос? – переспросил мужчина.

– Дайте мне отдохнуть, я очень устал от всего этого. Если вы считаете,

что я работаю на немецкую разведку, арестуйте меня и расстреляйте.

Мужчина засмеялся. Его смех был похож на бульканье в канализационной трубе.

– Арестовать и расстрелять вас, Тарасов, мы всегда успеем. Для нас главное понять, кто вы и с каким заданием прибыли к нам в город?

– Я уже доложил об этом капитану Дронову.

– Не нужно вставать в позу, это только усугубит ваше положение.

Мужчина встал со стула и направился к двери.

«Неужели действительно не верят? Или просто проверяют? – подумал Александр. – С другой стороны, все правильно. Идет война, и люди хотят разобраться».

В комнату вошел Дронов. Посмотрев на Тарасова, он сразу понял, в каком состоянии тот находится.

– Не нужно обижаться. Ты – взрослый человек и должен все понимать правильно. Я уезжаю в Москву дня на три. Ты поживешь здесь. С тобой останутся два наших сотрудника. Это так, на всякий случай. А теперь поешь и отдыхай.

Он вышел из комнаты. Александр молча сел за стол и начал ужинать.

***

Несмотря на смертельную усталость, сон не шел к Тарасову. Александр ворочался с одного бока на другой в надежде заснуть. Вдруг у него промелькнула мысль, которая напугала его.

«А если они решат, что я – предатель? Мало ли что? Ведь этот мужчина, задавая мне один и тот же вопрос, похоже, пытался поймать меня на противоречиях. Как же я сразу об этом не подумал. Нужно внимательно следить за своими ответами».

Он встал с кровати и подошел к окну. В свете фонаря он заметил, что на улице идет снег. В этот момент он почему-то вспомнил жену и ребенка.

«Как они там без меня? – подумал он. – Дочка, наверное, уже забыла, как я выгляжу. Ребенок быстро все забывает, и любой человек, который хорошо относится к нему, может заменить ему родителей».

В груди что-то защемило, и к горлу подкатил комок. Глаза защипала скупая мужская слеза. Он смахнул ее и снова посмотрел на медленное кружение снежинок. Пошарив по тумбочке, он нащупал портсигар. Достав из него папиросу, он размял ее и закурил. Кто-то за дверью громко засмеялся. Смех был таким заразительным, что Тарасов невольно улыбнулся. Присев на край кровати, он докурил папиросу и, загасив ее в пепельнице, снова лег. Усталость все же сморила его, и он не заметил, как задремал.

Какое-то внутреннее предчувствие словно толкнуло его в бок. Он открыл глаза. В комнате было еще темно, но за дверью уже вовсю кипела жизнь, доносились мужские голоса.

«Что принесет мне этот день? – подумал он. – Опять начнется проверка? Да, Бог с ними, пусть проверяют. Ему бояться нечего. Он честно выполнил поставленную перед ним задачу, попал в разведшколу и доставил важную для разведывательного управления информацию».

– Эй! Давай, выходи! – произнес сержант с темно-синими петлицами. – Вот, возьми, надень.

Он швырнул ему сапоги. Это была не его обувь. Видимо, пока он дремал, охрана забрала его хромые офицерские сапоги. Тарасов нагнулся и, подняв их, начал натягивать на ноги.

«Значит, пока не расстрел, – подумал он, – а иначе, зачем сапоги? Кто сказал, что меня должны расстрелять? Все будет хорошо, люди здесь неглупые, разберутся».

Тарасов вышел из комнаты и двинулся вслед за сержантом. Тот спокойно шел впереди, ничуть не опасаясь, что он сможет ударить его в спину. Поведение сержанта, его беспечность, укрепили в сердце Александра надежду на положительный исход дела. Они зашли в комнату, где на диване сидел уже знакомый мужчина из контрразведки.

– Можете сесть, Тарасов, – вполне миролюбиво произнес тот. – Мы проверили все ваши показания. Нужно отдать должное немцам, у вас хорошая легенда, да и вы играли неплохо. Мне иногда даже хотелось, как Станиславскому, произнести, что я верю вам.

Он усмехнулся. Улыбка получилась какой-то неестественной.

– Пора возвращаться, Тарасов, к правде. Я – майор контрразведки, а это говорит о том, что я достаточно долго работаю в НКВД и таких, как ты, видел много. Все они заканчивали свою жизнь у стенки. Даю тебе десять минут на раздумья. Десять минут жизни, ибо то, что произойдет с тобой потом, трудно назвать жизнью. Можешь покурить, если хочешь.

– Скажите, гражданин майор, а вы не боитесь ошибиться?

– Нет. Пока я в своей жизни ни разу не ошибся. Думаю, что и в этот раз не ошибусь. Я предателей и врагов народа чувствую за версту. Хватит разговаривать! Садись за стол, бери ручку и начинай писать, как ты изменил Родине!

Неожиданно зазвонил телефон. Майор грозно посмотрел на Александра и вышел из комнаты.

– Да, понял. Есть, – доносились из-за двери его слова. – Все понял, товарищ комиссар, разрешите действовать?

Он вошел в комнату и сказал:

– То, что ты остаешься жить, не твоя заслуга, а скорее – наша недоработка.

Он резко развернулся и вышел. На улице заурчал автомобильный мотор и вскоре затих. Весь день Александр писал. Делая небольшие перерывы, он снова садился за стол и продолжал писать доклад. К вечеру он окончательно выдохся: положив ручку, перечитал исписанные листы и направился спать.

***

Утром следующего дня Тарасов вошел в кабинет капитана Дронова. Тот по-приятельски улыбнулся ему и похлопал по плечу.

– Как настроение, Тарасов? Выглядишь неплохо.

Александр посмотрел на стол и заметил на нем свою фотографию и большой конверт с документами. Капитан перехватил его взгляд и убрал все в ящик стола.

– Ты знаешь, мне поручили работу с тобой не только здесь, но и обеспечить твое возвращение к немцам.

Тарасов вздрогнул от этих слов.

– Выходит, я должен возвращаться обратно? А я думал, что мне не придется этого делать.

– Это приказ Центра, и он не обсуждается. Сейчас для нас с тобой важно вскрыть агентурную сеть в Ярославле. Вчера наши люди проверили один из адресов связника, который должен вывести тебя на резидента. Связник нам хорошо знаком. Он находится в довольно близких доверительных отношениях с нашим человеком. Думаю, что связник выйдет на тебя сам. Как ты должен дать знать им о своем прибытии в город?

– Я же докладывал, что должен оставить маяк.

– Понятно. Завтра вы поедете в город и оставите его там.

– Хорошо, товарищ капитан.

Дронов посмотрел на него и понял все по его голосу.

– Пойми, Тарасов. Война еще не закончилась, и мы не можем расслабляться. Немецкая агентура – в городе. Они почти каждый день выходят в эфир и сообщают о передвижении наших войск. Вот мы с тобой сидим здесь, а сотни тысяч людей находятся в окопах и не знают, доживут ли они до завтрашнего дня. И все это потому, что немцы знают, что мы задумали, что для них приготовили. Разве ты можешь предать своих товарищей по оружию? Так что, стисни зубы и вперед.

Он сделал паузу, достал папиросу, закурил и продолжил:

– Завтра, перед тем как выйти в город, ты поселишься в одном адресе. Кто ты и с какой целью прибыл в город, не знает никто, кроме меня. Веди себя непринужденно, как отдыхающий после госпиталя офицер. Погуляй в меру, поухаживай за девушками. Связной выйдет на тебя сам, так считает Центр. А там увидим, что делать дальше.

Он стряхнул пепел с папиросы и посмотрел на Александра, который все также стоял посреди комнаты.

– Товарищ капитан! А что с «Лесниками»?

– Пока отсиживаются в лесу, они не представляют для нас большой опасности. Мы контролируем их деятельность. У тебя есть связь с человеком, который доставил тебя в город?

– Есть.

– Тогда свяжись с ним. Пусть заберет тебя от главпочтамта.

– Хорошо.

– А сейчас отдыхай.

Капитан вышел из комнаты, оставив Тарасова один на один с его мыслями.

***

Александр ехал в машине и бросал любопытные взгляды на архитектуру города. Он отметил про себя, что все города Поволжья были чем-то схожи между собой, но каждый из них был прекрасен по-особенному. Иногда улицы Ярославля преграждали противотанковые ежи, позиции зенитных орудий, но чаще всего им по дороге попадались воинские патрули, которые проверяли автотранспорт.

– Далеко еще? – поинтересовался Александр у водителя.

– Нет. Минут через десять будем на месте. Скажите, вам раньше приходилось бывать в этом городе?

– Нет. Я здесь впервые.

Вскоре они остановились.

– Вот улица, о которой вы говорили. Дальше уж вы сами. Улица узкая, снега много, могу и застрять, да и капитан запретил мне подъезжать к дому.

Тарасов выбрался из кабины и, поблагодарив водителя, направился вдоль улицы. Он вошел в двухэтажный барак и, пройдя по длинному общему коридору, остановился около потертой от времени двери. Он трижды стукнул в нее. Ждать пришлось недолго. Дверь открылась, и он увидел женщину лет тридцати пяти.

– Здравствуйте! Я от Чернова. Что-то не вижу большой радости от встречи с родственником, – сказал Тарасов и вошел в комнату. – Я у тебя погощу, сестренка, дня два-три, а затем снова на фронт.

Женщина вытерла руки о фартук и, пропустив Александра, закрыла дверь.

– Варя, – представилась она Тарасову и, опустив глаза, покраснела.

– Александр. Ну, что, Варвара, где ты меня разместишь?

Она, молча, указала на койку, стоявшую у окна.

– Я тогда оставлю у тебя свой мешок? – произнес он. – Это ничего?

Женщина вновь промолчала.

– Короче, Варя, я – твой дальний родственник. Для всех соседей и твоих знакомых, я – после госпиталя и скоро снова отправлюсь на фронт. Ясно?

Женщина кивнула.

– А сейчас я отлучусь на часок.

– Хорошо.

Он вышел из комнаты и направился на улицу.

***

Александр медленно шел по центральной улице Ярославля, ища нужный ему дом: именно сегодня, в среду, он должен оставить маяк о своем прибытии в город. Наконец, он увидел его: дом был небольшой, дореволюционной постройки, с красивыми резными ставнями на окнах. Слева от него стоял деревянный фонарный столб. Оглядевшись по сторонам и, не заметив ничего опасного, Тарасов подошел к нему и, достав из кармана полушубка кусочек мела, начертил на нем звезду.

Он прошел до конца улицы и свернул в небольшой переулок. Достав из кармана пачку папирос, он, чиркнув зажигалкой, закурил. Это был условный знак, что он выполнил нужную комбинацию. Как он ни пытался разыскать глазами человека, для которого сделал это, он так его и не нашел.

«А может, его и не было вообще, – почему-то подумал он. – Мало ли что могли придумать эти немцы, чтобы навести тень на плетень».

Он еще раз оглянулся и снова никого не заметил. Лишь какая-то умалишенная старуха катала в санках завернутую в тряпки куклу.

– Милый! Сколько сейчас времени? – обратилась она к нему. – Мне дочку кормить надо.

Тарасов промолчал и, бросив окурок в снег, направился по улице в сторону «своего» дома. Осмотревшись, он быстро вошел в подъезд барака. В коридоре было темно, и ему пришлось воспользоваться зажигалкой, чтобы найти нужную дверь. Он постучался и стал ждать, когда Варя откроет.

– Входи! – почему-то полушепотом произнесла она.

Войдя в комнату, он увидел накрытый стол.

– Это, по какому поводу праздник? – поинтересовался он у нее.

– Что за вопрос? У меня остановился на постой родственник, разве это не причина, чтобы устроить веселье. Ты не стой у двери, проходи. Скоро придут подруги, думаю, будет весело.

Александр прошел на кухню и, зачерпнув из бака с горячей водой, сел за стол. Намылив лицо, он начал бриться.

– Варя! Ты, где взяла продукты? – поинтересовался он. – Ведь это сейчас такой дефицит.

– Секрет, – произнесла она и весело засмеялась. – Скажу, что это ты где-то достал.

Умывшись, Александр вернулся в комнату и, взяв за лямки свой вещевой мешок, поставил его на сундук и стал выкладывать банки с тушеным мясом, толстый кусок розоватого сала, буханку черного хлеба, две плитки шоколада и полную фляжку спирта.

– Вот, возьми, порежь, – предложил он ей. – Ничего не жалей! Гулять, так гулять.

– Вот, здорово! А я картошку отварила. Есть огурчики соленые, капуста.

– На, разбавь спирт. Жалко, конечно, что нет вина, но что поделаешь, война.

– Саша! Откуда у тебя такой большой шрам на лице? – неожиданно спросила Варя.

– Война, – коротко ответил он ей. – Говорят, что шрамы украшают мужчину. Ну и как тебе мой шрам, нравится?

Варвара промолчала и, взяв в руки нож, стала резать хлеб. Вдруг в дверь кто-то сильно постучал. Рука Тарасова машинально потянулась к сапогу, за голенищем которого был спрятан финский нож.

– Ты, чего испугался-то? Это наши девчонки, – произнесла хозяйка и направилась к двери.

–Привычка, – сказал Александр и начал вскрывать ножом одну из банок с тушенкой.

В комнату впорхнули три девушки, и небольшое по размерам помещение моментально наполнилось разговорами и смехом.

– Проходите, девочки. Знакомьтесь, это мой родственник. Зовут его Александр. Он только что из госпиталя, и ему через три дня снова на фронт.

Девушки остановились напротив Тарасова. Он отложил в сторону нож, встал из-за стола и, поправив гимнастерку, протянул им руку.

– Александр, – коротко представился он.

– Рая, – произнесла одна из них, смуглая, с короткой стрижкой.

– Люба Мещерякова, – произнесла другая и, покраснев, опустила глаза.

– Галина. Да вы не смотрите на нас так, Александр. Мы тоже хотели на фронт, но нас не взяли.

– Ну, раз так, тогда прошу всех за стол.

Девушки переглянулись и со смехом стали усаживаться вокруг небольшого стола.

***

Расходилась компания далеко за полночь. Варвара попросила Александра проводить до дома Раю, которая жила в трех кварталах от них. Они шли по улице и весело обсуждали проведенный вечер. Неожиданно Рая пригласила Тарасова к себе.

– Извини, Рая, но я не могу пойти к тебе. Во-первых, не хочу волновать сестру, а во-вторых, я женат, и у меня есть семья.

– Да брось, Саша. Идет война, и сейчас нужно пользоваться любым моментом, чтобы каким-то образом скрасить свою жизнь. Ведь никто из нас не знает, что его ждет завтра. Не буду скрывать, ты мне понравился. Посмотри на меня: я что, не заслуживаю мужской любви? Кого мне стыдиться? Мужика моего призвали через месяц после нашей свадьбы, а через три недели я получила похоронку. Вот и осталась я недолюбленной, да недоласканной. Что молчишь? Осуждаешь, наверное? Не переживай, раз не хочешь, значит, не хочешь, только не осуждай. Ты думаешь, я поверила, что ты просто так остановился у Вари? Как бы, не так! Так что возвращайся обратно к Варьке, она, наверное, уже ждет тебя. Дальше меня не провожай, я сама дойду. Да, кстати, скоро весна, и в лесу обязательно расцветут подснежники.

Тарасов схватил ее за руку.

– Вот только собирать их будет некому, – произнес он вторую часть пароля.

Рая вырвала из его руки свою узкую ладонь.

– А теперь слушай меня, Татарин, – приказным тоном сказала она. – Завтра, а вернее уже сегодня тебя будет ждать человек в том переулке, где ты прикуривал папиросу, после того как оставил маяк.

– Ты мне не приказывай, краля. Это я могу приказывать тебе, а не ты. Это я курьер Центра и забывать тебе об этом не советую. Передай это и своему шефу.

– Хорошо, я передам ему твои слова. А теперь мне нужно идти.

Она повернулась и чуть ли не бегом направилась по улице. Александр вынул из кармана полушубка портсигар и, достав папиросу, закурил.

– Стой! Военный патруль, – услышал он у себя за спиной. – Документы!

Тарасов медленно достал из кармана гимнастерки документы и протянул их офицеру.

– Куда идете? – поинтересовался у него старший лейтенант. – Вы, что не знаете, что передвижение ночью по городу запрещено?

– Откуда мне знать? Я только утром прибыл в город из госпиталя. Сейчас возвращаюсь к сестре. Она живет рядом, вон в том доме, – ответил Александр и рукой указал на дом Вари.

Старший лейтенант включил фонарик и стал читать документы.

– Почему не на фронте? – спросил он у Тарасова.

– Я же вам уже докладывал, товарищ старший лейтенант, что получил пять суток отпуска после выписки из госпиталя. Там в документах все указано.

Дочитав документы и справку из госпиталя, офицер, молча, сунул их в руку Александру.

– Как там? – почему-то спросил он у него, имея в виду фронт.

– По-всякому, товарищ старший лейтенант.

– Ну, ладно, давайте, идите домой уже поздно, – дружелюбно посоветовал он. – Завтра зайдите в комендатуру и сделайте отметку о прибытии в город. Если нужно, попросите, чтобы вам выписали разрешение на передвижение по городу в ночное время. И еще: табачком не угостите?

Тарасов достал из кармана портсигар и протянул его офицеру.

– Угощайтесь, ребята. Берите больше, у меня дома еще есть, – произнес он.

Офицер и два сопровождавших его бойца выгребли из портсигара все папиросы и, поблагодарив, направились дальше.

– Ты, что так долго, Саша? – спросила его Варя. – Я уж подумала, что уложила тебя на себя Райка. Что-что, а это делать она мастерица.

– Не получилось, – как-то обыденно ответил он, – хотя и старалась.

Покурив на кухне, Тарасов разделся и лег спать. Впервые за все эти месяцы он спал как убитый. Проснулся он от того, что кто-то коснулся его плеча.

– Вставай, Саша. Завтрак уже готов. Я пошла на работу, – произнесла Варя и, улыбнувшись ему, направилась к двери.

Тарасов встал с койки и, потянувшись, направился к окну. Отодвинув в сторону занавеску, он закурил и стал наблюдать за домом напротив. Затушив окурок, он быстро привел себя в порядок, позавтракал и, выйдя из дома, направился к центру города.

***

Тарасов медленно двигался по улице, часто останавливаясь и осматриваясь по сторонам. В какой-то момент он понял, что находится под наружным наблюдением. Молодого человека в сером демисезонном пальто он увидел при выходе из дома. Тот стоял напротив барака и делал вид, что кого-то ожидает. Сейчас этот парень медленно тащился за ним на расстоянии тридцати метров.

«Кто это? – думал Тарасов. – Сотрудники НКВД или кто-то другой установил наблюдение?»

Он ускорил шаг, парень тоже пошел быстрее, стараясь не потерять его среди прохожих. Тарасов прошел мимо дома, на воротах которого он должен был оставить маяк при наличии слежки. Он на мгновение остановился, затем пошел быстрее. Он решил не оставлять маяка, так как еще не разобрался, следят за ним или нет. Он свернул на большую многолюдную улицу. Парень не отставал. Он еще ближе подтянулся к Александру и чуть ли не дышал ему в затылок.

Стараясь оторваться от него, Тарасов свернул в небольшой переулок и устремился к воротам двухэтажного дома. Забежав во двор, он бросился к забору и, перемахнув через него, припал к щели. Секунд через десять во дворе показался парень в сером пальто. Лицо его было растерянным. Он переводил взгляд с одного окна на другое, надеясь заметить в них лицо преследуемого им человека. Он метнулся сначала к одной двери, затем к другой, но обе они были закрыты на ключ. Вслед за ним во двор вошла пожилая полная женщина. Заметив парня, который метался от двери к двери, она поинтересовалась, кого он разыскивает. Не получив вразумительного ответа, женщина сказала решительно:

– А ну, проваливай отсюда! Нормальные люди на фронте воюют, а вы, жулье, только и ищите, кого бы обобрать. Я кому говорю, проваливай, а то позову постового!

Женщина сделала шаг к нему и замахнулась сумкой. Парень что-то сказал ей и, развернувшись, пошел со двора. Тарасов преодолел еще один невысокий забор и вышел на улицу. Убедившись в отсутствии наблюдения, он зашел в магазин. Достав из кармана продовольственные карточки, стал отовариваться. Сунув купленные продукты в авоську, он отправился дальше.

Остановившись около нужного дома, он подошел к воротам и, найдя в условленном месте кусочек мела, начертил на воротах небольшую галочку, которая говорила о том, что слежки за ним нет. Выйдя из подворотни, он оглянулся: на воротах отчетливо была видна его метка.

Он медленно направился вдоль улицы, вглядываясь в лица спешивших людей, стараясь отгадать, кто из них может быть резидентом германской разведки. Он свернул в уже знакомый ему переулок и, достав папиросу, закурил. Что-то твердое уперлось ему в бок.

– Не дергайся, братишка, четыре сбоку, ваша не пляшет, – прошептал кто-то ему в ухо, обдав запахом чеснока. – Двигайся вперед и не оборачивайся.

Они прошли метров пятьдесят и свернули во двор, в котором стояла армейская «Эмка».

– Оружие есть? – спросил все тот же голос.

– Да. В правом кармане полушубка «ТТ».

Мужская рука ловко нырнула в его карман и вытащила пистолет.

– А теперь садись в машину, – приказал мужчина и толкнул в бок стволом пистолета.

***

Машину мотало из стороны в сторону, и трудно было понять, куда они едут. Мужчина, сидевший рядом с Тарасовым, был молчалив. Ствол его пистолета по-прежнему упирался ему в бок.

– Любезный, ты не можешь убрать свой пистолет? Уж больно некомфортно сидеть и чувствовать, что на очередной кочке ты случайно разрядишь его в меня.

– Потерпи, скоро приедем, – произнес водитель и свернул влево.

Место, мимо которого они проезжали, показалось Александру знакомым: этот храм с белоснежными куполами он уже видел, когда капитан Дронов вез его на конспиративную квартиру.

«Выходит, крутимся где-то в пригороде, – решил Тарасов. – Наверняка хотят запутать меня, чтобы я потерял всякую ориентацию. Я бы на их месте поступил точно так же».

Машина еще два раза повернула и въехала в открытые ворота частного дома. Водитель вышел из машины и сразу же закрыл их.

– Проходи, – обратился к Тарасову мужчина.

Александр открыл дверь и вошел в прихожую. Сняв полушубок, он прошел в комнату. Там сидел знакомый парень, который следил за ним с самого утра. Первое, на что обратил внимание Тарасов, запах одеколона: он был таким густым и устойчивым, что он невольно поморщился. Этот запах моментально напомнил ему довоенные времена, когда он после бритья освежался одеколоном «Красная Москва». Тарасов, не спрашивая разрешения, прошел и сел на диван.

– Что вы хотели передать нам? – спросил его молодой человек. – Мы слушаем вас.

– Я хочу разговаривать лишь со Смирновым. Если его нет, тогда – до свидания.

Он встал с дивана и направился к двери.

– Погодите, Татарин, – услышал он за спиной мужской голос. – У нас так не принято уходить.

Тарасов обернулся и увидел мужчину средних лет, одетого в черный костюм-тройку.

– Я – Смирнов, – произнес мужчина. – Садитесь.

Александр вернулся.

– Я хотел бы знать, зачем вы прибыли к нам, а также какими полномочиями вы наделены.

Мужчина посмотрел на парня, который понял его приказ и вышел из комнаты.

***

Мужчина играл неплохо, и, если бы Тарасов не видел фотографию Смирнова, которую ему показал перед вылетом полковник Шенгарт, то он легко мог принять этого человека за резидента германской разведки в Ярославле.

– Мои полномочия должны быть вам хорошо известны, господин Смирнов, – раздельно, по словам, произнес Тарасов. – Если вы случайно запамятовали, запросите Центр, они вам напомнят, кто я.

Он достал из кармана галифе портсигар и, вынув из него папиросу, закурил. Мужчина продолжал пристально смотреть на него, словно стараясь прочитать его мысли. Неожиданно дверь комнаты открылась, и в помещение вошел мужчина с запахом чеснока. В руке он держал пистолет и, как показалось Александру, готов был открыть огонь по команде Смирнова.

– Вот и второе явление Христа народу, – произнес Александр, стараясь придать своему голосу уверенность. – Значит, так вы встречаете людей из Центра? Сначала мне подсовываете какого-то мальчишку, затем пытаетесь выдать себя за другого человека, а теперь угрожаете оружием? Нехорошо. Я доложу об этом полковнику.

– Извините, Татарин, но Смирнова сейчас в городе нет, – оправдываясь, произнес мужчина.

– Мне на это глубоко наплевать. Завтра вечером я должен отбыть в Москву. Передайте ему привет. А сейчас верните пистолет и отвезите меня на то место, откуда забрали.

Мужчины переглянулись. Тот, от которого пахло чесноком, сунул руку в карман и, достав пистолет, протянул его Тарасову.

– До свидания, господа.

Александр встал и направился к двери. Через минуту та же «Эмка» везла его обратно в центр города. В это время из соседней комнаты вышел мужчина в военной форме и сел за стол. От него исходил стойкий аромат одеколона «Красная Москва».

– Что скажете, Владимир Михайлович? – спросил он мужчину.

– Вы же все слышали сами. Он сразу понял, что я – это не вы. Вероятно, он хорошо знает вас в лицо.

– Я тоже об этом подумал. Вчера вечером я получил шифровку из Центра. Они подтвердили его полномочия, поэтому мы должны оказывать ему посильную помощь. Значит, с его слов, завтра он отбывает в Москву? Следовательно, я должен непременно встретиться с ним сегодня. Готовьте машину и людей. Я навещу этого человека.

Он вернулся обратно в комнату. Через минуту-другую он вышел оттуда одетый в шинель, в петлицах которой поблескивали три шпалы.

***

Тарасов сидел в комнате и смотрел на Варю, которая старательно подшивала ему белый подворотничок к гимнастерке. Неожиданно в дверь постучали.

– Ты кого-то ждешь? – поинтересовалась она у него.

– Вроде бы никого. Посмотри, кто там стучит, – попросил он ее.

Она отложила в сторону гимнастерку и направилась к двери. Широко открыв ее, она впустила в комнату подругу.

– Здравствуйте, – поздоровалась та с Александром. – Вот, предлагаю Варе навестить Мещерякову. Давно мы ее не видели. Может, вы с нами?

– Нет, девушки, вы уж сами решайте ваши дела. Мне завтра уезжать, и я хотел бы немного посидеть в тепле. Когда еще придется?

Варвара посмотрела на Александра и стала быстро собираться. Накинув зимнее пальто, она выскочила из квартиры вслед за подругой.

«Здесь что-то не так, – решил про себя Тарасов и на всякий случай достал из кармана полушубка пистолет. – Ради подруги Рая не стала бы тащиться сюда по такому морозу».

Он натянул на себя гимнастерку и подошел к зеркалу, чтобы причесать взъерошенные волосы. Скрипнула входная дверь, и в ее проеме показался знакомый водитель «Эмки». Вслед за ним в комнату вошел мужчина в шинели. Оба гостя, не здороваясь, прошли в комнату. Мужчина в шинели сел за стол, а его попутчик встал у него за спиной.

«В кармане, наверняка, пистолет, – прикинул про себя Тарасов. – Боятся попасть в засаду».

– Владимир Михайлович, – представился он Александру. – А ты, значит, и есть Татарин?

Тарасов промолчал. Ему не понравилась тональность, в которой начался весь этот разговор.

– Вот, что, господин Смирнов! Ты, кажется, забыл кто я и кто ты. Ты поменяй тон в общении со мной. Тебе что, не хватает своих шавок? Я жду твоего обстоятельного доклада о деятельности вашей группы в городе Ярославль.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы сбить со Смирнова барскую спесь. Где-то в глубине его глаз мелькнули огоньки страха, которые быстро исчезли.

– Не нужно меня пугать, Татарин, я уже разучился бояться. Что ты хотел от меня услышать?

– Руководство Абвера недовольно вашей работой. Проверка направляемой вами информации показала, что она не отличается корректностью, а зачастую похожа на настоящую дезинформацию о передвижении воинских эшелонов через Ярославль. Хотел бы услышать от тебя, с чем это связано?

– Этого не может быть! Я являюсь помощником военного коменданта железнодорожной станции Ярославль, и направляемая нами информация о передвижении воинских составов не может быть ложной. Это первое. Второе, мы не всегда можем сделать то, что нам приказывает руководство Абвера, в частности – проведение диверсий. У нас нет необходимых специалистов, а также – взрывчатки. Если их не устраивает это, пусть приезжают сюда сами и все организовывают.

– Не вставай в позу, Владимир Михайлович. В вашей области уже более месяца действует диверсионная группа. Насколько я проинформирован, тебе неоднократно предлагалось организовать с ними контакт и привлечь их к диверсиям на железной дороге. Скажи, почему ты не выполнил данный приказ?

На скулах Смирнова заиграли желваки. Видимо, этот вопрос вызвал у него явное недовольство.

– Невыполнение приказа Центра чревато большими неприятностями, Владимир Михайлович. Может, ты рассчитывал до конца войны отсидеться в тылу? Напрасно, этого у тебя не получится. Я должен передать тебе, что необходимо до конца недели установить данный контакт.

– Но я даже не знаю, где они находятся, – возмущенно произнес он.

– Не нужно обманывать меня и себя. Ты же дублировал их радиограммы после того, как у них погиб радист. Выходит, у тебя есть с ними контакт.

В комнате наступило гробовое молчание.

– Наша активность непременно вызовет ответную реакцию у НКВД. Начнутся облавы, аресты, и это в значительной степени снизит ту разведывательную активность, которую набрала наша группа, – словно оправдываясь, произнес Смирнов.

– Следовательно, ты отказываешься выполнять приказ руководства Абвера. Я правильно понял? – жестко спросил его Тарасов, заметив, что он давно уже перешел в разговоре на «ты».

Глаза Смирнова сверкнули ненавистью. Его рука потянулась в карман шинели.

– Не нужно делать того, что хочешь сделать ты, – тихо произнес Тарасов и приподнял полотенце, под которым лежал пистолет.

– Ты ошибаешься, Татарин. Я просто хотел достать папиросы.

Он медленно достал пачку и, выбив щелчком папиросу, закурил.

– Я все понял, Татарин. Думаю, что больше претензий ко мне и моим людям у немецкого командования не будет.

– Считаю, что наш разговор закончен. Завтра я уезжаю в Москву.

Смирнов встал из-за стола и, застегнув шинель, вышел из комнаты.

***

«Вот и все, что я должен был сделать в этом городе, – подумал Тарасов. – Теперь нужно возвращаться обратно».

Закрыв за Смирновым дверь, он сел за стол. Минут через двадцать вернулась Варвара. Разогрев на керогазе чайник, они стали пить чай.

– Вот, что, Варя, – произнес Тарасов. – Организуй мне встречу с капитаном Дроновым. Было бы очень хорошо, если бы эта встреча произошла утром.

– Хорошо, Саша. Я завтра с утра попробую это сделать, если он, конечно, еще в городе.

Убрав со стола посуду, они стали укладываться спать. Утром Александр проснулся в одиночестве. На столе лежала записка Варвары. Прочитав, он приоткрыл дверцу печи и бросил ее в огонь. Прошло более часа, прежде чем домой вернулась Варя.

– Капитан Дронов будет ждать тебя на улице Володарского. Машину ты его знаешь.

– Спасибо, Варя, ты здорово меня выручила.

Тарасов накинул полушубок и, забросив за плечо вещмешок, направился на улицу. Выйдя во двор, он повернулся и помахал Варваре на прощание рукой. Было очень холодно, и он, подняв большой воротник полушубка, направился в центр города. Машину Дронова он увидел сразу. Она стояла около дома. Из ее выхлопной трубы валил белый густой дым. Остановившись около машины, Александр огляделся по сторонам и, убедившись в безопасности, открыл дверцу «Эмки» и сел в нее.

– Здравствуйте, товарищ капитан.

– Здравствуй, Тарасов. Сейчас поедем на квартиру, где ты все запишешь. Нас интересует все, что тебе удалось сделать в этом городе.

«Эмка», мирно урча двигателем, поехала в сторону пригорода. Минут через сорок машина въехала в уже знакомый двор и остановилась.

– Товарищ капитан, я не больно силен в написании справок. Давайте, я вам все расскажу, а вы запишите сами.

– Я предвидел это и пригласил стенографистку.

Они прошли в комнату и сели за стол. Дронов вышел и вернулся обратно с тремя стаканами крепкого чая. Вслед за ним вошла миловидная женщина лет сорока и села напротив Тарасова.

– Ну, что, приступим? – спросил его капитан.

Александр рассказывал долго. Он описывал каждого немецкого диверсанта с такой подробностью, что вызвал невольное восхищение у Дронова. Последнее, о чем он рассказал, было вечернее посещение его Смирновым.

– Он был один? – поинтересовался капитан.

– Его сопровождал мужчина, от которого сильно пахло чесноком.

– А от Смирнова, чем пахло?

– От него – одеколоном «Красная Москва».

– Молодец, Тарасов, – похвалил его Дронов.

Часы пробили три часа дня. Капитан посмотрел на стенографистку и, заметив, что та перестала писать, разрешил ей покинуть комнату.

– Спасибо, товарищ Тарасов. Ты оказал огромную услугу НКВД.

Александр покраснел.

– Ты все выполнил в этом городе?

– Так точно. Теперь нужно собираться в обратную дорогу.

– Успеешь. Сейчас тебя проинструктируют наши товарищи. А затем – в дорогу. Я тоже еду в Москву, буду в соседнем вагоне. Вот, возьми билет до столицы.

Он встал из-за стола и протянул билет. Пожав Тарасову руку, вышел из комнаты.

***

На вокзале за десять минут до отхода поезда к Александру подошла уже знакомая ему старушка и протянула руку. Другой рукой она прижимала к себе старую куклу.

– Подай, солдатик, – произнесла она, шамкая беззубым ртом, – мне дочку кормить нечем.

Нащупав в кармане полушубка кусок сахара, он протянул его бабушке.

– Вот, возьми, больше у меня ничего нет.

– Спасибо, солдатик. Ты тоже вот, возьми: это – молитва, которая защитит тебя и твоих родных на этой войне.

Она сунула руку в карман своего старого зипуна и вытащила из него небольшой листочек.

– Спасибо, бабуля, – произнес Тарасов и направился к вагону.

Сев на свое место, он с интересом развернул листок. Это было сообщение из Абвера. Только сейчас до него дошло, что под видом полоумной старухи действовала связная немецкой разведки.

«Вам необходимо провести контрольную встречу с агентом Кукридж. Он будет ждать каждый вторник с 20-00 до 20-15 на Чистых прудах – вторая лавка справа от входа».

Тарасов встал и, достав папиросу, направился в тамбур соседнего вагона. Проходя мимо Дронова, он подал ему сигнал, чтобы тот последовал за ним. Он протянул ему записку. Капитан прочитал и многозначительно присвистнул.

– Похоже, Тарасов, ты пользуешься большим доверием у своего немецкого начальства. Кто этот агент? Ты что-то о нем знаешь?

– Нет. Вероятно, это один из самых успешно внедренных агентов немецкой разведки, если вы до сих пор не вышли на него.

– Как же вы опознаете друг друга? Москва – город большой, и народу в нем живет много.

– Я не исключаю того, что в Москве получу для связи с ним пароль. Другого варианта просто нет.

Дронов задумался.

– Вероятно, ты прав, Тарасов. Больше со мной никаких контактов. Не исключено, что в вагоне едет контролер.

Первым из тамбура вышел капитан. Не останавливаясь, он прошел на свое место. Минут через пять тамбур покинул и Александр. Сев на место, он достал из мешка кусок сала, полбуханки черного хлеба и приступил к ужину.

– Дяденька, дай кусочек. Уж больно есть хочется.

Тарасов оторвал глаза от еды и посмотрел на мальчика лет шести. Его старенькое зимнее пальто было перевязано такой же старой шерстяной шалью.

– Вот, возьми, – произнес он и сунул в руки мальчика большой кусок хлеба с салом. – Ты один?

– Нет. Я с мамкой и сестренкой.

– Тогда возьми все.

Он отдал мальчику остатки хлеба и сала.

– Спасибо, дяденька, – произнес тот и быстро скрылся среди пассажиров.

***

Тарасов прикрыл лицо шапкой, пытаясь задремать. Поезд шел медленно, часто останавливался на перегонах, пропуская воинские эшелоны. Кто-то из пассажиров похрапывал, и этот храп не давал Александру задремать. Наконец, он не выдержал и, встав с полки, направился в тамбур, чтобы покурить. Он открыл тяжелую металлическую дверь и невольно остановился, увидев, как двое мужчин пытаются вырвать из рук женщины сумку.

– Мужики! Вы, что делаете?

– Слышишь, служивый! Давай, вали отсюда, если не хочешь, чтобы я разукрасил твое симпатичное лицо.

Один из них выхватил из-за голенища сапога финский нож и, перебросив его из одной руки в другую, медленно двинулся в сторону Тарасова.

– Хорошо, хорошо, я все понял, – тихо произнес тот, не отрывая взгляда от руки с ножом. – Меня трогать не надо, меня и без вас разукрасила война.

Он резко сорвал с себя шапку и с силой швырнул ее в лицо мужчины, угрожавшего ножом. В следующую секунду он ударил его кулаком в лицо. Тот отлетел в дальний угол тамбура и затих, потеряв сознание.

– Отпусти женщину, а то убью, – с угрозой в голосе произнес Тарасов.

– Да я, что? Да я, ничего. Я же ее не держу. Пусть идет, куда хочет.

Он выпустил из рук сумку и со страхом посмотрел на Александра. Женщина боком проскользнула мимо него и побежала по вагону.

– Открывай дверь! – приказал Тарасов бандиту. – Ты что, по-русски не понимаешь?

Мужчина трясущимися руками открыл вагонную дверь.

– А теперь прыгай, – произнес Александр, – или я тебя сам вышвырну из вагона.

Бандит подошел к открытой двери и, натянув на голову шапку, прыгнул куда-то в темноту. Тарасов нагнулся над лежащим бандитом и, схватив его за шиворот, выкинул из вагона. Закрыв дверь, он достал из кармана папиросу и закурил.

Вернувшись на свое место, он локтем толкнул храпящего мужчину, лег и закрыл глаза.

Утром он увидел женщину, которую ночью пытались ограбить в тамбуре. Она стояла в проходе и улыбалась ему.

– Спасибо вам за спасение, – произнесла она. – Что бы я делала, если бы не вы?

– Не стоит благодарности. Я рад, что все хорошо закончилось.

Он встал с места и, достав из портсигара папиросу, направился в тамбур.

– Вы случайно не москвич? – спросила его женщина, входя туда следом.

– Нет, – коротко ответил он ей. – Почему вы меня об этом спрашиваете?

– В знак благодарности я хочу предложить вам остановиться у меня. Как вы на это смотрите?

– Я приехал в Москву всего на несколько дней, и мне неудобно стеснять вас своим присутствием. Я уж как-нибудь перебьюсь на вокзале.

– Вы меня обижаете. Я вам предлагаю от чистого сердца, а вы?

Она резко развернулась и вышла из тамбура.

***

Поезд прибыл в Москву около десяти часов утра. Александр вышел из вагона и застыл от неожиданности. Так много народа, скопившегося в одном месте, ему видеть еще не приходилось. Он оглянулся и увидел капитана Дронова, который в сопровождении мужчины прошел мимо него и моментально затерялся в пестрой толпе.

– Ну, что? Вы еще не передумали? – услышал он за спиной женский голос. – Предлагаю последний раз, вы едете или нет?

– Хорошо, поехали, – произнес Тарасов и направился за женщиной.

Они вышли с вокзала и направились в метро. Доехав до нужной станции, они вышли на улицу. Александр шел рядом с ней, стараясь отгадать, в каком из этих больших домов она может жить.

– Ну, наконец, пришли, – произнесла она. – Кстати, как тебя зовут, защитник? Меня – Наташа.

– А меня – Александр, – представился он ей. – Вы знаете, Наташа, я первый раз в Москве и чувствую себя не совсем удобно. Уж больно много у вас народа.

Наташа засмеялась. Смех ее был таким заразительным, что он тоже невольно улыбнулся.

– Сейчас в Москве много таких людей, как ты, Саша. Многие из коренных москвичей эвакуировались вместе с предприятиями вглубь страны, другие ушли на фронт.

Они вошли в большое парадное и по широкой мраморной лестнице поднялись на второй этаж.

– Наташа, скажите, а кто жил в этом доме до революции?

– Этот дом принадлежал моим родителям, – как-то буднично произнесла она. – Сейчас я владею лишь небольшой комнаткой в этом доме.

Она открыла дверь, и они вошли в большую прихожую.

«И это она называет маленькой комнаткой, – невольно подумал он. – Впрочем, после того, что она имела, это действительно маленькая толика былого величия».

Сняв с себя полушубок, он прошел в комнату. Ее размеры и обстановка вызвали у него невольное удивление. Ему показалось, что он находится в музее. Обилие красивой классической мебели скрадывало габариты помещения, но ощущение чего-то нереального не покидало его.

– И сколько вас проживает в этих хоромах? – спросил он, трогая обивку стульев.

– Я одна, – тихо ответила Наташа. – Ну, как? Нравится?

– Не то слово. Я такой красоты в жизни не видел.

– Ты давай располагайся удобнее, а я сейчас что-нибудь приготовлю поесть.

Она исчезла за дверью, а он сел в красивое кресло. Он открыл глаза от легкого прикосновения к голове.

– Очнись, защитник. Пойдем на кухню, я приготовила жареный картофель.

На столе, помимо еды, стояла бутылка водки. Наташа открыла ее и разлила водку в красивые хрустальные рюмки.

– Предлагаю выпить за знакомство, – произнесла женщина и подняла рюмку.

Они выпили, после чего приступили к еде.

***

Оставшись один, Тарасов подошел к телефону и набрал номер капитана Дронова, который тот написал ему в тамбуре вагона. Телефонную трубку долго не снимали, и, когда он уже захотел положить ее на рычаг, на другом конце провода послышался щелчок, и он услышал знакомый голос.

– Слушаю, – раздалось в трубке.

– Товарищ капитан, это Тарасов.

– Ты откуда звонишь?

– Точного адреса я пока не знаю. Я остановился на квартире у одной женщины.

– Что за женщина, Тарасов? Где ты с ней познакомился?

– В поезде, товарищ капитан. На нее напали бандиты и пытались отобрать сумку.

В трубке повисла тишина.

– Это меняет многое, Тарасов. Постарайся узнать точный адрес проживания, фамилию женщины. Мне сейчас пришло в голову, что это не случайность, что все было специально подстроено, чтобы затащить тебя в эту квартиру.

– Я что-то не понял вас, товарищ Дронов. Уж слишком рискованная комбинация. А если бы я отказался?

Александр вовремя положил трубку и сел в кресло, так как в этот момент в прихожей щелкнул замок, и в квартиру вошла Наташа.

– Ну, как, Саша, осваиваешься? – поинтересовалась она у него.

– Наташа! Мне необходимо сделать отметку в отпускном удостоверении, а иначе могут возникнуть неприятности.

Она засмеялась и, подойдя к нему вплотную, посмотрела в глаза.

– Неужели это так важно? Впрочем, хорошо. Давай, одевайся. Районный военкомат не так далеко от нашего дома.

Он быстро оделся и стал ждать ее в прихожей.

– Саша! Ты кому-то звонил? – спросила она его.

– Кому я могу звонить, Наташа, если я впервые в Москве. У меня здесь нет ни родных, ни знакомых, – произнес он, догадываясь, что он положил трубку как-то не так. – Я просто поднял трубку и все.

Она пристально посмотрела на него.

– Ты, что так на меня смотришь, Наташа? Я не вру.

Они вышли из дома, и она, взяв его под руку, повела в военкомат. Там Александр прошел мимо постового и направился к открытому окошку, над которым красовалась надпись «Дежурный». Достав из кармана документы, он протянул их офицеру.

– Наташа! – обратился Тарасов к ней. – Офицер спрашивает, где я остановился? Ему нужен твой адрес.

Она подошла к офицеру и протянула свой паспорт.

– Вот мой адрес, можете записать.

Выписав адрес ее проживания, тот вернул паспорт обратно.

– Когда отбываешь на фронт? – спросил он у Александра.

– На следующей неделе, товарищ лейтенант.

– Удачи тебе, боец.

Они вышли из военкомата и, не торопясь, отправились обратно.

***

Утром в субботу Тарасов вновь оказался дома один: Наташа ушла навестить больную подругу. Александр подошел к телефону и снял трубку.

«Что это? – промелькнуло у него в голове. – Почему молчит телефон? Неужели она специально отключила его, чтобы я не мог никому позвонить? Выходит, Дронов прав: эта женщина приставлена к нему немецкой разведкой, но для чего? Может, они что-то подозревают или хотят ограничить круг моих контактов в этом городе? Что же делать? Запасных ключей от квартиры нет, а это значит, что покинуть квартиру на длительное время я не могу. Я же не знаю, когда она вернется от подруги».

Он вышел в прихожую и начал прощупывать карманы висевших на вешалке вещей. Они были пусты. Неожиданно он услышал за дверью чьи-то шаркающие шаги. Он приоткрыл дверь и увидел старушку.

– Здравствуй, бабуля! – поздоровался он с ней. – Подскажите, пожалуйста, где находится ближайший от дома телефон?

– А зачем он тебе, касатик? Что, у Гавриловых телефон не работает?

– Похоже, что так. Хозяйка отлучилась, когда придет, не знаю.

– Какая она хозяйка? Это подруга хозяев, а сама хозяйка еще осенью уехала в Куйбышев вместе с мужем. Он у нее большой начальник. Если ты хочешь позвонить, зайди к нам.

Александр вошел в квартиру вслед за старушкой. На стене коммуналки висел телефон. Тарасов быстро набрал номер и, услышав голос Дронова, начал быстро докладывать ему, в том числе и о своей регистрации в райвоенкомате.

– Товарищ капитан, при регистрации она показывала паспорт. Посмотрите, кто она.

– Хорошо, Тарасов, а адрес свой ты можешь назвать?

Тот быстро назвал его и положил трубку.

– Спасибо, бабуля, – начал прощаться со старушкой Александр. – Вы уж ей не говорите, что я воспользовался вашим телефоном, а то устроит мне скандал.

– Это она может.

Оказавшись в своей квартире, он подошел к окну и, отодвинув занавеску, посмотрел во двор. Он был пуст.

«Сегодня понедельник, значит, завтра встреча, – подумал он и посмотрел снова во двор. – Следовательно, все должно решиться завтра. С другой стороны, для чего эта встреча? Ведь всю необходимую информацию можно передать и через Наташу. Вероятно, этот человек просто хочет посмотреть на того, кому будет передана информация. Не исключено, что у него имеется мое фото, и он хорошо знает меня в лицо».

***

– Саша, что с тобой? Разве ты не слышал, как я вернулась?

– Извини, Наташа. Задумался немного. Ты раздевайся, а я разогрею чайник, – произнес он и направился в кухню.

Он налил воду в чайник и поставил его на керосинку.

– Саша! Ты не хочешь немного прогуляться? Сейчас на улице так хорошо, что домой не хочется возвращаться.

– Я не против прогулки, но не знаю, куда тебя пригласить.

– А мы просто погуляем по улицам.

«Похоже, встречи завтра со мной не будет. Все должно произойти сегодня, – решил он. – Интересно, смогу я его вычислить или нет?»

После чая они оделись и вышли на улицу. Погода была прекрасной. Легкий морозец быстро разрумянил пухленькие щеки Наташи.

Они медленно брели по улицам города. Наташа что-то рассказывала о Москве, о ее истории. Тарасов практически не слушал, так как был сосредоточен на одном: в каком месте произойдет встреча с агентом? Пропустив колонну военных машин, они перешли улицу и направились дальше. В этот момент из небольшого переулка вышел высокий симпатичный мужчина. Он был одет в форму полковника танковых войск. Он на какой-то миг замялся, увидев идущего навстречу Александра. Это замешательство продлилось долю секунды, но не ускользнуло от глаз Тарасова. Полковник прошел мимо, даже не взглянув на него, к стоящему автомобилю.

«Неужели это и есть Кукридж?» – подумал Тарасов.

Чтобы проверить свою догадку, он быстро перевел взгляд на Наташу. Лицо ее было таким сосредоточенным, что она не заметила этого. Он тоже повернулся и посмотрел вслед полковнику.

– Наташа! Ты знаешь этого полковника? – спросил ее Александр.

– Нет, нет, – скороговоркой ответила она. – Я его вижу впервые.

– Тогда почему ты так напугана?

– Все хорошо, Саша. Я просто немного задумалась.

Она взяла себя в руки и, улыбнувшись, повела его дальше по улице.

«Жалко, что я не смог рассмотреть номер его автомашины, – подумал Тарасов. – Похоже, он специально так сделал».

– Саша! Я замерзла, – неожиданно обратилась к нему Наташа. – Может, пойдем домой?

– Как хочешь, но я бы еще погулял с полчаса.

Они развернулись и направились в обратную сторону. Около дома Александр остановился.

– Скажи, где здесь можно купить покурить?

Наташа сделала обиженное лицо и сложила губы в капризную улыбку.

– Да я мигом, одна нога здесь, другая уже дома.

– В конце улицы «блошиная точка». Там можно купить все, что захочешь.

Он снял руку женщины со своей руки и чуть ли не бегом направился вдоль улицы. Он забежал в первый попавшийся магазин.

– Девушка! Мне срочно нужен телефон.

Видимо, лицо у него было таким решительным, что она сразу же указала ему рукой на дверь, за которой находился телефон. Он быстро набрал знакомый номер.

– Здравствуйте, товарищ капитан! Она показала меня этому Кукриджу. Все произошло на улице. Он прошел мимо меня и сел в автомашину. Он был в форме полковника танковых войск. Его приметы: рост – 185-187 сантиметров, волосы светло-русые, у него служебное авто «Эмка».

– Может, ты ошибся, Тарасов? Мои люди вели тебя, но ничего не заметили.

– А я заметил. Вероятно, завтрашней встречи с этим человеком не будет. Они решили использовать меня втемную. Поэтому, товарищ капитан, снимите наружное наблюдение за мной. Они не дураки и сразу поймут, что я нахожусь под колпаком.

– Если это так, то тоже неплохо. Мы все равно вычислим его.

– Я в этом не сомневаюсь, только пока вы будете его вычислять, он таких дел натворит.

– Успокойся, Тарасов. Когда собираешься возвращаться?

– В среду.

– Хорошо. Мы обеспечим тебе коридор.

Тарасов положил трубку и вышел в торговый зал.

– У вас папирос нет? – без всякой надежды обратился он к продавщице.

– Есть, – испуганно произнесла она и, достав из кармана белого халата пачку, положила на прилавок.

Тарасов сунул папиросы в карман и, оставив ей деньги, направился к выходу.

***

Оперативная информация: В небольшом немецком городке Лукенвальде один из офицеров Абвера, изучая личные дела военнопленных, обнаружил среди них то, которое привлекло его особое внимание. На фотографии был изображен человек, внешне напоминающий одного из бывших функционеров советской компартии, который перед началом войны занимал должность одного из семи заместителей секретаря Центрального Комитета ВКП(б). Однако в его личном деле почему-то фигурировала совершенно другая фамилия – Владимир Минишкиния. Решив проверить свою версию, офицер приказал доставить этого пленного к себе. Разговор был недолгим, и тот быстро во всем признался. Он сообщил немецкому офицеру, что вскоре после нападения Германии на СССР, в июле 1941 года он был назначен политическим комиссаром на Западный фронт, которым командовал Г.К. Жуков. В октябре 1941 года при объезде передовых воинских частей он вместе с водителем попал в засаду, организованную немецкими солдатами из подразделения «Бранденбург-800». Время, проведенное в плену, негативно сказалось на его моральном состоянии. Бывший комиссар был глубоко подавлен сокрушительными германскими победами и, как оказалось впоследствии, имел «зуб» на своих прежних политических руководителей. Как только офицер Абвера раскрыл его прошлое, пленного моментально отправили в Ангенбург, где находился один из центров германской разведки. В виде исключения генерал Гелен решил сам провести допрос этого русского. Его тихая манера говорить и мягкий подход затронули какую-то внутреннюю пружину военнопленного. Судя по его ответам, генерал понял, что ему удалось пробудить в этом человеке нереализованное честолюбие, а также бессознательное отвращение к идеологии, которой тот следовал всю свою жизнь.

Генерал хорошо владел ситуацией и поинтересовался его семьей, так как уже знал, что тот оставил жену и двоих детей в деревне к западу от Москвы, занятую на тот момент немецкими войсками. Он пообещал ему, что окажет помощь в воссоединении с семьей. Заметив колебания пленного комиссара, он пообещал ему щедрое вознаграждение за оказание услуг германской армии, а также, что тот получит право жить в Германии, как свободный человек, или будет большим чиновником в России после победы Германии над СССР. Через пятнадцать минут тот подписал договор о сотрудничестве с немецкой разведкой и взял для себя довольно странный псевдоним «Кукридж». С подписания соглашения началась операция Абвера под кодовым названием «Фламинго».

Вскоре сотрудники немецкой разведки переправили его через линию фронта. В кабинете следователя особого отдела он подробно рассказал об обстоятельствах своего пленения, а также о своем невероятно дерзком побеге, детали которого были досконально отработаны специалистами немецкой разведки. Прошло более недели с момента перехода линии фронта. Все это время советская контрразведка осуществляла проверку его показаний. Десятки людей прошли его путем и каждый раз находили все новые и новые подтверждения его рассказу. Через месяц его самолетом отправили в Москву, где приветствовали как героя. За героический поступок он был назначен на должность военно-политического секретаря в Государственный Комитет Обороны. После своего назначения он быстро установил контакт с радистом «Фламинго» и начал посылать через него свои сообщения в штаб немецкой разведки, в которых докладывал немецкому командованию о политической обстановке в СССР, о назначениях в Ставке, характеристики назначенных руководителей.

Неожиданно пришло и его первое сенсационное сообщение.

Генерал Гелен и его заместитель сидели всю ночь, составляя доклад на его основе, который они хотели утром представить начальнику Генштаба вермахта Гальдеру и адмиралу Канарису. В докладе сообщалось, что три дня назад в Москве состоялось заседание Военного совета, на котором присутствовали: Шапошников, Ворошилов, Молотов, а также главы британской, американской и китайской военных миссий. Шапошников довел до них информацию о том, что отступление Красной Армии будет осуществляться до Волги, чтобы вынудить немцев зимовать в этом районе. Во время отступления будут осуществляться всеобъемлющие разрушения на оставляемой территории; вся промышленность должна быть эвакуирована на Урал и в Сибирь. Британский представитель попросил о помощи в Египте, но получил ответ, что советские ресурсы мобилизованной живой силы не столь велики, как полагают союзники. Кроме того, им не хватает самолетов, танков и артиллерийских орудий, в частности, потому, что часть поставок предназначенного для России вооружения, которое британцы должны были доставить через порт Басра в Персидском заливе, была направлена для защиты Египта. Генеральным штабом Красной Армии принято решение о проведении наступательных операций в двух секторах фронта: севернее Орла и севернее Воронежа с использованием больших танковых сил и воздушного прикрытия. Отвлекающая атака должна быть проведена у города Калинина. Данные отвлекающие удары необходимы для удержания Сталинграда, Новороссийска и Кавказа.

Эта была стратегическая информация, которая позволила немецкой армии сосредоточить силы на данных направлениях, а нашим войскам не удалось достичь ранее планируемых результатов.

***

– Значит, завтра отбываешь на фронт? – спросила у него Наташа.

– Да, – коротко ответил Александр.

– Ты не будешь против того, если я постираю твою форму?

– Постирай, если тебе нетрудно.

Он покурил и, сняв с себя гимнастерку и галифе, положил их на стул.

Утро вторника выдалось пасмурным. За окном шел снег, и темные тяжелые тучи, висящие над городом, словно цеплялись за шпили церквей и за высотки. Под одеялом было так тепло, что Тарасову не хотелось покидать это нагретое телом место. С кухни потянуло запахом жареной картошки. Он посмотрел на аккуратно сложенную военную форму. Белоснежный подворотничок особо выделялся на чистой и отглаженной форме. В комнату заглянула Наташа и, заметив, что он уже проснулся, пригласила к завтраку. Он быстро оделся и прошел на кухню.

– Водку будешь? – поинтересовалась она у него и, не дождавшись ответа, разлила ее в две хрустальные рюмки.

– За удачу, – с каким-то явным подтекстом произнесла Наташа. – Ты сейчас куда идешь? На вокзал или еще куда-то?

– В райвоенкомат, а затем – на вокзал. Думаю, что военный комендант определит меня в маршевую роту.

Она пристально посмотрела на него. В какой-то момент ему показалось, что она хочет ему что-то сообщить, но этого не произошло. Они выпили еще по одной рюмке, и он начал собираться. Наташа, молча, наблюдала за его сборами. Надев шапку, он взглянул на ее сосредоточенное лицо.

– Ну, что, Наташа? Давай, будем прощаться. Увидимся еще или нет, один Бог знает.

Он обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

– До свидания, Саша! Бог даст, встретимся.

Он вышел из дома. Остановившись во дворе, он обернулся и посмотрел на окна квартиры Наташи. Они были закрыты плотными шторами.

«Она неплохо сыграла роль одинокой и беззащитной женщины. Сейчас, по всей вероятности, собирает свои вещи, чтобы съехать с квартиры», – подумал он.

Войдя в уже знакомый магазин, он попросил у девушки разрешение воспользоваться телефоном и стал звонить Дронову.

– Товарищ капитан, нам нужно срочно встретиться.

– Ты где сейчас?

Тарасов назвал адрес.

– Будь там, я высылаю за тобой машину.

Александр вышел на улицу и, достав папиросу, закурил.

***

Они сидели в небольшой комнатке, и молодая девушка записывала его доклад.

– Ну, вроде бы все, – закончил Тарасов.

– Скажи, Саша, за это время что-то произошло, что было необычным в поведении Наташи? Кстати, предъявленный ею в военкомате паспорт оказался фальшивым. Человек с этими данными умер три года назад.

Александр задумался над вопросом Дронова. Он мысленно перебирал каждую минуту своего общения с этой женщиной.

– Неужели все было стандартно?

– Погодите, Аркадий. Она вчера предложила постирать мою форму.

– Постирала?

– Не только постирала, но и пришила новый подворотничок.

– А ну, снимай гимнастерку, – чуть ли не в приказном тоне произнес капитан.

Александр быстро стянул ее с себя и передал Дронову. Тот встал из-за стола и вышел в соседнюю комнату. Вернулся он минут через десять.

– Где моя гимнастерка? – спросил его Тарасов.

– Не переживай. Сейчас специалисты проверят, а затем вернут. Я отъеду в управление, а ты посиди здесь. Можешь поспать. Я скоро вернусь.

Тарасов слонялся из комнаты в комнату. Время, как ему показалось, окончательно остановилось. За окном стало темнеть, когда в квартиру вошел Дронов. Он вытащил из портфеля гимнастерку и сунул ему в руки.

– Давай, одевайся, – приказал он ему.

– Ну и что? – поинтересовался у него Александр.

– Как я и предполагал, внутри подшитого воротничка оказалась очень важная информация. Хочу поблагодарить тебя от лица руководства нашего управления. Готовится представление о награждении тебя Орденом Красной Звезды. Сейчас в подворотничке тоже информация, но уже другая, которую ты должен обязательно донести до немцев. И еще, Кукридж сообщает в Абвер, что потерял радиста и просит прислать нового.

– Вон оно что.

Дронов улыбнулся. Его улыбка была такой хитрой, что Тарасов сразу же догадался, что это только маленькая толика всего сообщения.

– Значит, я был прав, что они хотят меня использовать втемную? – спросил он у капитана.

– Да, ты был прав. Давай побалуемся чайком, а то я с самого утра ничего не ел.

Они прошли на кухню. Александр поставил на огонь чайник и, повернувшись к Дронову, произнес:

– Товарищ капитан! Я сегодня ухожу за линию фронта. Может, вернусь, а может, и нет. Вы скажите мне, что с моей семьей? Как они без меня?

– Ты зачем меня об этом спрашиваешь? Ты лучше спроси об этом свою жену.

Входная дверь открылась, и Тарасов увидел на пороге жену, которая держала на руках дочку.

***

Время, отведенное Тарасову на встречу с семьей, истекло. Тарасов встал и крепко обнял жену. Найдя губами ее мягкие губы, он крепко ее поцеловал.

– Мне пора, Надя, – тихо произнес он. – Нужно идти. Ты жди меня, Надя, и верь мне, что бы про меня ни говорили люди.

Она целовала его небритое лицо и преданно глядела в глаза. У Тарасова за спиной раздалось легкое покашливание. Крепко поцеловав жену, Александр отстранил ее от себя и, накинув полушубок, направился к двери.

– Саша! Я люблю тебя, – это были слова, которые он услышал в последний момент, прежде чем закрыл за собой дверь.

Надев шапку, он побежал вниз по лестнице. Он оглянулся напоследок и, заметив в окне жену, помахал ей рукой.

Через час он был в военном комиссариате. Дежурный офицер сделал отметку в его документах и пожелал удачи. Проверившись на всякий случай, Александр направился к ожидавшей его автомашине.

–Ну, что, Тарасов! Давай прощаться. Сейчас тебя отвезут в одно место и передадут с рук на руки другому сотруднику НКВД, который должен будет обеспечить тебе переход через линию фронта. Да, ты не переживай, все будет хорошо. Он тебя и проинструктирует на месте, как держаться и что говорить немцам.

– Прощайте, товарищ капитан. Рад был с вами поработать.

Они пожали друг другу руки, и Дронов вышел из машины. Он помахал рукой и направился, не торопясь, по улице. Машина мягко тронулась. Тарасов откинулся спиной на сиденье и закрыл глаза.

***

Александр сидел в салоне «Эмки» и смотрел на заснеженные поля, которые медленно проплывали за окном автомашины. Иногда среди белого раздолья снегов виднелись почерневшие скелеты подбитых танков. Они стояли среди полей, укрытые белым снежным покрывалом, и лишь торчавшие из сугробов пушки выдавали их принадлежность к системе уничтожения. Судя по их количеству, бои здесь проходили тяжелые, и обе стороны понесли большие потери в живой силе и технике.

Рядом с Тарасовым сидел лейтенант НКВД, представитель Центрального управления разведки, который должен был обеспечить его переход через линию фронта. Офицер был немногословен, и, судя по всему, он больше привык слушать, чем говорить. Над дорогой, по которой они двигались, висела низкая облачность. Их машина часто обгоняла армейские колонны, которые направлялись на фронт. Поравнявшись с очередной из них, Тарасов стал жадно вглядываться в лица идущих бойцов, словно хотел увидеть кого-то из своих бывших боевых товарищей. Иногда ему казалось, что эту огромную массу людей и техники невозможно остановить, но это была, похоже, ошибочная мысль. Война, будто страшный гигантский механизм перемалывала все, что попадало на поля сражений.

Шофер, выругавшись матом, остановил машину. Впереди на дороге образовался затор. Водитель танка, по всей вероятности, уснул за рычагами боевой машины, и неуправляемая многотонная махина опрокинула идущий впереди грузовик и подмяла его под себя. Рядом на снегу лежал окровавленный труп шофера. Вокруг танка, матерясь и угрожая оружием, собралась большая толпа бойцов, которые стучали по броне прикладами винтовок и автоматов.

– Выходи, сволочь! – кричал разъяренный видом крови молоденький солдат. – Выходи, фашист! Я сейчас сам с тобой разберусь без всякого суда!

Сотрудник НКВД посмотрел на Тарасова и, распахнув дверь автомашины, выбрался из нее. Он шел по снегу осторожно, стараясь не испачкать начищенные до блеска хромовые сапоги.

– Разойдись! – скомандовал он громко и, достав из кобуры «ТТ», постучал рукояткой по броне. – Давай, вылезай, я лейтенант НКВД.

Прошло около минуты. Люк открылся, и из него показалась чумазая голова командира танка. Увидев офицера в форме НКВД, командир скрылся в танковой башне. Через мгновение он выбрался оттуда и виновато застыл перед офицером. О чем они говорили, Александр не слышал, так как водитель их машины предусмотрительно закрыл дверь. Тарасов увидел, как офицер подозвал к себе одного из бойцов и что-то сказал ему. Солдат сорвал с плеча винтовку и, передернув затвор, толкнул стоявшего по стойке смирно танкиста стволом в спину. Танкист опустил голову и медленно побрел вдоль дороги под одобряющие крики солдат. Офицер вернулся в машину, и водитель, осторожно объехав место аварии, погнал ее дальше.

«Похоже, отвоевался», – подумал Тарасов о танкисте.

– Что с ним будет? – поинтересовался он у лейтенанта. – Неужели расстреляют?

– Не знаю, – коротко бросил тот. – Все решит трибунал.

Проехав, еще пять километров, машина свернула с дороги и остановилась.

***

– Сидите в машине и без моей команды не выходите. Вас никто не должен видеть.

Офицер направился к небольшому дому, который стоял в метрах пятидесяти от дороги. Минут через десять к машине подбежал боец и попросил водителя проследовать за ним. Машина, увязая в снегу, двинулась вслед за посыльным. Ждать пришлось долго. У Тарасова стали замерзать ноги, и он проклинал себя за то, что не намотал на них фланелевые портянки. Наконец дверь избы открылась, и появился лейтенант. Он махнул Александру рукой и снова исчез в доме. Александр кое-как выбрался из машины и на онемевших и замерзших ногах направился в дом.

– Пройдите сюда, – предложил ему незнакомый офицер. – Погрейтесь. Мы вас позовем, когда появится необходимость.

Тарасов с трудом снял с себя сапоги и начал массировать замерзшие стопы.

«Слава богу, что не отморозил пальцы, – решил он про себя, – еще бы немного, и я мог остаться без ног».

В комнату заглянул сопровождавший его офицер.

– Зайдите, нужно переговорить.

Александр, толкнув дверь, оказался в небольшой комнате, в которой находились два офицера. Тарасов сел около двери на лавку и, сняв шапку, стал слушать, что ему начал рассказывать один из них.

– Схема перехода такова: в пяти километрах от нас стоит немецкая танковая дивизия, которая уже второй день пытается завладеть населенным пунктом. Сил держать эту деревню и дорогу, у нас больше нет. Их танки могут обойти нас с флангов и отрезать батальон от основных сил дивизии. Завтра рано утром мы оставим деревню без боя.

Он сделал паузу и посмотрел на Тарасова, ожидая, по всей вероятности, от него каких-то вопросов. Заметив, что тот молчит, продолжил:

– Сейчас самое главное: предлагаю оставить вас здесь, то есть в этом доме. Придется до утра посидеть в подвале. Вот, в этой папке протоколы ваших допросов. Вы попали к нам два дня назад при попытке перехода линии фронта. Как вы, наверное, догадались, вы находитесь в особом отделе полка. Для большей убедительности вам придется немного потерпеть побои. Постараемся особо не калечить, но другого выхода из этой ситуации я не вижу.

– Что вы скажете? – обратился к Тарасову сопровождавший его офицер. – Я думаю, что легенда для перехода неплохая.

– Вам виднее. Раз других вариантов нет, я согласен. У меня есть только одно предложение. Можно озвучить?

Лейтенант непонимающе посмотрел на Александра.

– Ну, говорите, что у вас?

– Предлагаю следующий вариант перехода: вы меня немного помнете, а затем сунете в подвал. После чего подорвите угол избы, но очень аккуратно, чтобы не задеть меня. А иначе трудно будет оправдываться, почему при отходе батальона меня не расстреляли как предателя. И еще, пожалуйста, поменяйте мои сапоги на валенки, а то я ночью просто замерзну.

Лейтенант посмотрел на офицера из особого отдела.

– Думаю, что он прав. Сейчас мы это быстро устроим.

– Тогда приступайте, – коротко бросил Тарасов, – я готов.

Часть третья

Утром началась массированная артподготовка. Снаряды рвались где-то недалеко от дома. Тарасов сидел в подвале и, закрыв голову руками, прислушивался к взрывам, которые раздавались все ближе и ближе к дому. Сильно болело разбитое в кровь лицо, а губы с трудом шевелились. Один из снарядов упал в нескольких метрах от дома. Чердак задымился, и тяжелый угарный газ стал проникать в подвал, вызывая кашель. На окраине деревни показались немецкие танки. За ними, утопая в снегу, медленно брела пехота.

Тарасов подошел к узенькому окну и, выбив стекло какой-то железкой, стал громко кричать, стараясь привлечь к себе внимание немецких солдат. Наконец, дверь подвала открылась. Первое, что увидел Александр, были сапоги двух солдат, стоявших перед люком.

– Не стреляйте! Я свой! Пароль Неман! – выкрикнул он и начал выбираться наружу с поднятыми вверх руками.

– Что он кричит? – спросил один солдат другого. – Я ничего не понимаю. Причем здесь Неман?

Солдат передернул затвор автомата.

– Шнель! – скомандовал он и больно ударил Александра в спину автоматом.

Тарасов поднял руки и направился впереди них. Вдруг перед ним встал столб огня и дыма. Его швырнуло взрывной волной, и он, отлетев метра на два, оказался в глубоком сугробе.

– Не стреляйте! Не стреляйте! – вновь закричал он, выбираясь из него. – Неман! Неман!

Это был его пароль, Стоя под дулами немецких автоматов, он думал лишь о том, чтобы его не застрелили.

– Господин фельдфебель, здесь какой-то ненормальный русский солдат что-то орет. То ли он сошел с ума, то ли что-то другое. Повторяет одно лишь слово – Неман.

К Александру подошел худой высокий мужчина в белом маскировочном балахоне и на ломаном русском языке спросил его, что он кричит.

– Свяжите меня с офицером разведки, – громко прокричал Тарасов, – мне нужно сообщить ему важные сведения.

Фельдфебель что-то произнес на своем языке, и солдат, толкнув Александра стволом автомата в спину, приказал двигаться вперед.

***

Его завели в какой-то полуразрушенный дом, крыша которого съехала набок, и поэтому в комнате вместо потолка было серое дымное небо.

– Ты кого привел? – спросил солдата офицер. – Ты не знаешь, что для этого существует специальный сборочный пункт

– Господин гауптман! Это не обычный русский военнопленный. Он просит, чтобы его связали с представителями разведки. Он все время твердит слово Неман.

Офицер приказал солдату отвести Тарасова в штаб второго батальона. Александр шел по дороге, обходя двигающуюся на восток технику врага. Из машин, набитых солдатами, неслись оскорбительные выкрики, которые, как правило, заканчивались громким хохотом.

«Как хорошо, что я вчера поменял сапоги на эти старые, но теплые валенки», – подумал Тарасов, видя, как немец, конвоирующий его, начал подпрыгивать от холода: на нем была тонкая шинель и пилотка, надвинутая на уши. Его большой и толстый нос начал белеть.

– Господин солдат, – обратился к нему Александр, – у вас побелел нос. Возьмите снег и потрите, а иначе он …

Тарасов не договорил. Немец прикладом автомата ударил его в лицо. Александр зашатался и, сделав два шага, повалился в снег. Солдат схватил его за шиворот, пытаясь поднять.

– Русская свинья! Вставай, а то я тебя застрелю прямо здесь!

Тарасов с трудом поднялся. Перед глазами все плыло. Человек, стоявший перед ним, вдруг начал раздваиваться. В голове зашумело. Он плохо слышал команды немца, но хорошо понимал, что тот хочет от него. Он сделал первый шаг, затем второй. Как они дошли до штаба батальона, он помнил плохо. Его завели в какой-то дом и посадили на пол. К нему подошел офицер и на ломаном русском языке поинтересовался у него, кто он.

– Неман, я – Неман! Передайте обо мне полковнику… Он из Абвера.

Тарасов потерял сознание. Все, что было потом, он не помнил. Когда он открыл глаза, перед ним сидел лейтенант Хейг. Заметив, что он очнулся, офицер улыбнулся и сказал:

– Я рад, что вам удалось удачно вернуться, Татарин. Давайте поправляйтесь, у нас еще будет время побеседовать.

Он встал с табурета и, скрипя новыми хромовыми сапогами, вышел из палаты. Хейг подошел к врачу и поинтересовался, когда Александра можно будет забрать из госпиталя.

– Не ранее, чем через три дня, господин лейтенант. Больной еще слаб. У него отмечается временная потеря памяти.

– С чем это связано, и как долго будет продолжаться?

– Я не Бог. Мы делаем все возможное, чтобы привести его в порядок. У него было сильное сотрясение мозга.

Лейтенант резко развернулся и направился к выходу из госпиталя.

***

Тарасов встал с койки и подошел к окну. Во дворе госпиталя хозяйничала весна: снег потемнел, кое-где появились проталины. Услышав за спиной осторожные шаги, он резко обернулся. В палате стоял мужчина средних лет в полосатой больничной пижаме.

– Здорово, земляк, – поздоровался он. – Значит, ты тоже русский?

– Разве это что-то решает, кто я? – спросил его Александр. – Вы, что делаете в моей палате?

Он уже знал от врача, что в левом крыле госпиталя лежат несколько русских полицаев, получивших ранения в боях с партизанами. Похоже, этот мужчина был одним из них.

– Слышишь, друг, выпить хочешь? – поинтересовался он у Тарасова. – Пойдем к нам в палату, там наши мужики собрались. Посидим, поговорим. Что ты, словно прокаженный, все один и один? Здесь кругом немцы, даже поговорить не с кем.

– Я не пью, – резко ответил Александр, стараясь этими словами сразу прекратить ненужный разговор.

Мужчина, словно не услышав его слов и интонации голоса, все также стоял в дверях палаты и продолжал приглашать в гости.

– Пойдем, посидим немного.

«Похоже, отрабатывает задание, – сразу определил его поведение Тарасов. – Интересно, чье? Абвера, гестапо? А впрочем, какое мне дело, чья это инициатива. Что же делать, придется идти».

– Хорошо. Считайте, что уговорили, правда, водки у меня нет.

– Да у нас все есть: и водка, и закуска.

Порывшись в тумбочке, Тарасов взял две банки консервов и направился вслед за мужчиной.

***

Они сидели на больничных койках, и пили из граненых стаканов немецкий шнапс. На двух сдвинутых табуретах лежали куски крупно нарезанного сала и хлеба, а в большой глиняной миске – соленые огурцы, помидоры и капуста.

Напротив Тарасова сидел крупный мужчина с перевязанным лбом, который периодически подливал в стаканы шнапс. Спиртное было противным, но его было выпито столько, что на вкусовые качества жидкости уже никто не обращал внимания. Мужчина с большими висящими как у запорожских казаков усами, похоже, был начальником, поэтому, когда он начинал что-то говорить, все замолкали и внимательно слушали его. Вот и сейчас, выпив очередную дозу шнапса, он жестом руки остановил говорящего.

– Погоди минутку, Остап. Вызывает меня к себе штурмбанфюрер Гольц и показывает на карте наш район. Ты, говорит, этот район хорошо знаешь? А как мне его не знать, ведь я там пятнадцать лет проработал заготовителем леса. Я ему, конечно, отвечаю, что знаю хорошо. Так вот, он мне говорит, что начинается операция «Вырубка леса», и моей роте предстоит принять участие в ней: заблокировать восточную опушку леса. Именно на нас немцы должны были гнать партизан.

Он сделал паузу и посмотрел на Тарасова, пытаясь по его лицу определить реакцию на этот рассказ.

– Ну, мы рассосались по кустам, окопались и ждем. Слышим, где-то вдали завязался бой. Ну, думаем, скоро настанет и наш черед поквитаться с этими бандитами. Прошло около часа, и на поляне, словно на блюдечке, стали появляться первые партизанские обозы. Люди, словно напуганные огнем животные, бежали прямо на нас. Они ничего не поняли, когда мы открыли по ним кинжальный огонь из пулеметов. Нам понадобилось минут пятнадцать для того, чтобы полностью уничтожить этот сброд.

– Фомич, так кто же тебя ранил? – спросил его один из сидевших на кровати мужчин. – Вы же их покрошили, как капусту?

– Это произошло чуть позже, когда мы стали прочесывать лес. Я шел впереди цепи и вдруг заметил, что в кустах кто-то прячется. Я направился туда. Вот тут меня и ранила эта девица. Красивая была, с черными, как смоль, волосами. Ее сначала пропустили через всех моих бойцов, а затем повесили. Она на редкость оказалась живучей, долго дергалась на веревке, пока ей ножом не вспороли живот.

Фомич громко засмеялся и снова посмотрел на Тарасова.

– Ну, а ты, как попал сюда?

Александр усмехнулся, заметив на себе пристальный взгляд мужчины, который пригласил его на эту вечеринку.

– Я, в отличие от тебя, Фомич, в женщин не стрелял. Я не палач, я служу по другой линии.

Наверное, он зря это сказал. Глаза Фомича сделались маленькими, словно у борова, и стали наливаться кровью.

– Значит, я зверь, тогда, кто ты, сволочь? Выходит, мы с вами, мужики, быдло, а он…

Он не договорил и попытался схватить Александра за грудки, опрокинув недопитую бутылку со шнапсом. В палате на секунду повисла тишина. Тарасов воспользовался этим подарком судьбы. Схватив упавшую бутылку за горло, он со всей силой опустил ее на голову Фомича. Стекло со звоном разлетелось по палате. Нападавший схватился за окровавленную голову и, словно мешок, повалился на койку. Тарасов вышел из палаты.

***

Лейтенант Хейг, который по приказу полковника Шенгарта прибыл в госпиталь за Тарасовым, сидел у начальника госпиталя и выслушивал рассказ о действиях своего подчиненного.

– Если бы не мое большое уважение к господину полковнику, я бы непременно передал этого русского в руки гестапо. Я, конечно, все понимаю, нервы, расовая неполноценность, но нужно же, в стенах медицинского учреждения сводить свои счеты.

– Спасибо, господин подполковник. Я обещаю вам, что мы проведем соответствующую работу с нашим подчиненным.

– Хорошо. Другого ответа я от вас, лейтенант, и не ожидал. Я думаю, что в этом срыве виновата полученная нашим пациентом травма. Я больше вас не задерживаю.

Офицер встал по стойке смирно и, щелкнув каблуками, вышел из кабинета начальника госпиталя.

«Пусть Татарин скажет спасибо полковнику Шенгарту: если бы не его личное знакомство с начальником госпиталя, то Татарина ожидал бы военно-полевой суд, а там и виселица», – подумал Хейг, шагая по коридору, в конце которого его ждал Татарин.

– Следуйте за мной, – приказал он Александру.

Тарасов пошел за своим начальником. Лейтенант был очень зол и еле сдерживал себя от желания прямо сейчас разобраться с Татарином, который сидел рядом с ним в кабине и смотрел в окно автомобиля. Ему до сих пор было непонятно, почему именно этому человеку отдал свое предпочтение полковник Шенгарт. Таких людей, как этот Татарин, в картотеках Абвера было множество, и он практически ничем не отличался от других агентов.

Утром Хейг связался с полковником и осторожно подбросил ему свои подозрения в отношении этого человека. Реакция начальника оказалась непредсказуемой: он обозвал лейтенанта круглым идиотом и пообещал отправить его на Восточный фронт.

– Татарин, – обратился лейтенант к Александру, – скажите, как вы добились такого покровительства со стороны полковника?

– Не знаю, господин лейтенант. Он мне об этом никогда ничего не говорил. Да и видел я его всего два раза. Может, ему обо мне рассказывал Пион, с которым я в ноябре сорок первого года переходил линию фронта?

– Знаете, если бы не полковник Шенгарт, то вас наверняка бы уже повесили за то, что вы сделали с этим русским в госпитале. Хочу сказать вам, что этот русский имеет не меньше заслуг перед вермахтом, чем вы.

– Он – мясник, господин лейтенант. У него всего одна извилина в голове и та от фуражки. Что он может, кроме того, как убивать женщин и детей. Вы плохо знаете страну, с которой воюете. Именно после подобных акций в партизаны уходят тысячи русских, которых невозможно запугать никакими репрессиями. Пока вы это не поймете, вы не сможете победить этот народ.

–Я смотрю, ты стал философом, Татарин. Но должен сказать тебе, что, ни одна страна в мире не в состоянии противостоять рейху. Ты только посмотри, Татарин, что творится на территории, которую контролирует немецкая армия. Тысячи, десятки тысяч советских солдат, некогда присягнувших Советам, переходят на сторону вермахта. Я думаю, что вскоре фюрер передаст им все полицейские права по борьбе с партизанами и подпольщиками. Фюрер мудр: пусть русские сами уничтожают друг друга, конечно, под нашим контролем.

Тарасов промолчал: Хейг был отчасти прав. Он был в курсе, что немцы приступили к формированию нескольких националистических подразделений для борьбы с частями Красной Армии. Так, в июле 1941 года, немцы разрешили сформировать части Первой русской национальной армии. Данные части должны были собирать разведывательные сведения о противнике. Командиром батальона был назначен бывший офицер императорской гвардии Борис Хольмстон-Смысловский. Первоначально батальон составляли эмигранты, но вскоре появились и пленные красноармейцы. В начале 1942 год Хольмстон-Смысловский был произведен в подполковники и назначен начальником «Зондерштаба Р» – секретной организации для наблюдения за партизанским движением.

Зимой 1941–42 г.г. представителями белой эмиграции – Сергеем Ивановым, Константином Кромиади и Игорем Сахаровым было начато формирование национальных частей с целью массового перехода бойцов Красной Армии на сторону немцев.

В октябре 1941 года в Орловской области под руководством главы местного самоуправления Константина Воскобойника была сформирована группа народной милиции численностью в 20 человек. После гибели Воскобойникова в бою с партизанами группу возглавил его заместитель – инженер Бронислав Каминский. Он развернул активные действия против партизан и вскоре очистил от них значительную территорию.

– Господин лейтенант, неужели вы рассчитываете на этих людей? Сегодня они убивают своих соотечественников, а завтра будут стрелять вам в спину.

– Если бы я не знал вас, Татарин, то наверняка передал бы вас в гестапо. Вы рассуждаете, как красный политрук.

Неожиданно машина остановилась. Лейтенант вышел из нее и, одернув шинель, направился к офицеру, командиру патруля. Он протянул ему документы. Тот быстро прочитал их и, козырнув, приказал поднять полосатый шлагбаум. Машина снова тронулась, и они продолжили свой путь.

***

Машина медленно проследовала мимо часового и въехала на территорию разведшколы. Лейтенант Хейг выбрался из салона и, сладко потянувшись, сделал несколько шагов по брусчатке. Длинный путь утомил его, и сейчас он только и мечтал, как принять теплую расслабляющую ванну и вытянуть ноги на кровати. Он посмотрел на Тарасова, который стоял около машины и щурился от яркого весеннего солнца. Его осунувшееся и заросшее щетиной лицо было бледным, и Хейгу в какой-то миг показалось, что этот человек выбрался из могилы, а не из салона его «Опель-капитана».

– Отправляйтесь отдыхать, Татарин. Я пришлю к вам доктора, пусть он вас осмотрит. Мне не нравится, как вы выглядите.

– Есть отдыхать, господин лейтенант.

Тарасов взял с сиденья вещевой мешок и направился в корпус. Он прошел мимо часового, который с интересом посмотрел на него.

– Здорово, Татарин! – услышал Александр за спиной знакомый голос. – Как командировка?

Он обернулся и увидел инструктора по рукопашному бою, который стоял в лыжном костюме посреди холла и, улыбаясь, смотрел на него.

– Как обычно, – односложно ответил Александр и направился к своей комнате.

Он спал весь день. Вечером его навестил доктор, который остался доволен его физическим состоянием.

– У вас усталый вид, Татарин, – произнес он, – но это скоро пройдет. Главное сейчас для вас – обрести спокойствие. Я в курсе того, что с вами произошло в госпитале. Я считаю, что это был нервный срыв. В отношении памяти могу сказать, что она восстановится. Для этого нужно время.

Он назначил Тарасову какие-то порошки и шаркающей походкой направился к двери.

– Доктор! Меня стали преследовать ночные кошмары. Мне иногда кажется, что я схожу с ума.

Старичок остановился и сказал:

– Вам нужно хорошо отдохнуть. Это все связано с нервным перенапряжением. Это не смертельно, все пройдет, поверьте моему опыту. Больше бывайте на солнце, и все будет хорошо. Я доложу об этом лейтенанту Хейгу.

Проводив взглядом доктора, Тарасов достал из кармана кителя пачку сигарет и направился в курилку. Прикурив сигарету, он подошел к окну. Из здания, расположенного напротив их казармы, вышла группа офицеров. Они остановились около фонарного столба и стали о чем-то разговаривать.

«Воронье», – с отвращением подумал Александр.

В туалет вошел инструктор по физической подготовке. Увидев Тарасова, он по-приятельски ему улыбнулся.

– Может, скоротаем вечерок? – неожиданно предложил он.

– Вы же знаете, что нам не положено общаться с преподавательским составом школы, – ответил Александр.

– Татарин! Ты же не курсант, а состоявшийся человек, которого очень ценит руководство школы.

– Тогда я не против того, чтобы выпить и поговорить. Давно не отдыхал и хочу расслабиться.

Они вышли из туалета, чтобы снова встретиться минут через двадцать в комнате инструктора.

***

Вернувшись от инструктора, Тарасов лег на койку. Ему почему-то не спалось. От инструктора, с которым он провел этот вечер, ему стало известно, что немецкое командование было недовольно работой Абвера, считая ее по-прежнему малоэффективной. Разведшкола, как хорошо отлаженный механизм, ежемесячно штамповала разведчиков, диверсантов и радистов, которых перебрасывали в тыл советской армии, но отличная работа сотрудников НКВД сводила на нет всю их деятельность. Сейчас полковник Шенгарт и его люди ищут новые формы подготовки суперразведчиков, способных поддержать падающий имидж военной разведки.

За окном завыла сирена. Прошла секунда, и школа погрузилась в темноту. Где-то вдали затявкали двадцатимиллиметровые зенитные пушки «Эрликон» и небо озарилось десятками прожекторов, в световые лапы которых попался советский самолет-разведчик. Пилот самолета сделал несколько фигур, пытаясь вырваться из цепких лучей, но этого у него не получилось. Трассирующая очередь крупнокалиберного пулемета, словно указка, уперлась в его фюзеляж. Прошло несколько секунд, и самолет вспыхнул. В свете прожектора было хорошо видно, как от него отделилась точка, над которой раскрылся белый купол парашюта.

«Ловко они накрыли самолет», – подумал Тарасов, наблюдая за парашютистом, которого ветром относило к школе.

Где-то на улице послышалась команда. Александр увидел, как из казармы выскочили солдаты и стали быстро размещаться в двух грузовиках, стоявших на плацу школы. Ворота открылись, и машины, надрывно урча двигателями, исчезли в темноте ночи.

«Неужели найдут?» – с тревогой подумал Тарасов.

Он мысленно представил себе, как летчик бежит по лесу, преследуемый немецкими автоматчиками. Он делает несколько выстрелов, и у него заканчиваются патроны. Тогда он достает из кармана гимнастерки заветный патрон и вставляет его в «ТТ». Голоса и команды немцев все ближе и ближе. Теперь он отчетливо видит их фигуры на фоне восходящего солнца. Он приставляет ствол пистолета к голове и закрывает глаза. Сухо звучит одиночный выстрел.

Александр отошел от окна и снова лег на койку. Перед его глазами по-прежнему была одинокая фигура летчика, беспомощно болтавшаяся под белым куполом парашюта.

«Я чем-то схож с ним в этом одиночестве, – почему-то подумал он. – Один в окружении враждебного мира».

Где-то вдали затрещали автоматные очереди. Вскоре стрельба прекратилась, и в корпусе загорелись электрические лампы. Тарасов повернулся на бок и закрыл глаза.

***

На следующий день, когда он возвращался с завтрака, его нагнал дежурный по казарме и передал приказ майора Ганса Краузе срочно прибыть к нему в кабинет. Майор занимал должность начальника службы безопасности разведшколы, и ему в обязанность вменялась оперативная работа среди прибывающих в школу курсантов. Он относился к тем сотрудникам школы, о которых никто никогда ничего не говорил. Тарасов слышал от преподавателей, что до разведшколы Краузе долгое время работал в криминальной полиции Берлина и имел огромный оперативный опыт. Прежде чем направиться к нему на «беседу», Александр открыл прикроватную тумбочку и взял из нее пачку сигарет.

«Что ты разволновался, Тарасов, – подумал он, на ходу закуривая сигарету. – Процесс вполне естественный, и в этом ничего особенного нет, если после возвращения из-за линии фронта тебя начинает проверять контрразведка. А как же по-другому? Они должны исключить твою вербовку службой советской контрразведки. Главное, что сейчас от тебя требуется, – меньше волноваться и придерживаться ранее изложенной версии перехода. Москву или Ярославль они вряд ли тебе предъявят, ведь ты там находился под их полным контролем».

Постучав в дверь, Тарасов вошел в кабинет майора и, вытянувшись по стойке смирно, доложил ему о своем прибытии. Помещение, которое занимал майор, было небольшим. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел мужчина средних лет в гражданском костюме серого цвета. На его круглом лице под маленьким носом щетинились рыжие усы «А ля фюрер». Голова хозяина кабинета была лишена растительности и напоминала биллиардный шар.

Майор встал из-за стола и подошел к Александру вплотную. Он ухватился рукой за оловянную пуговицу его мундира и пристально посмотрел ему в лицо. Все в школе знали, что Ганс Краузе был участником первой мировой войны, начинал служить в пехотном полку и поэтому любил четко выполняемые строевые приемы. Доклад Тарасова и щелканье его сапог вызвали в душе майора положительные эмоции.

– Проходи, Татарин. Можешь присесть, – предложил он и указал на стул, который стоял посреди кабинета.

Александр присел на краешек стула. Тело его напряглось в ожидании возможного удара. Посещение этого кабинета для многих курсантов заканчивалось, как правило, расстрелом или виселицей. Сейчас в этом человеке, сидевшем напротив него, было все: он был обвинителем, защитником и судьей одновременно. Одним росчерком пера он мог прервать его жизнь, не дав даже возможности оправдаться. Майор продолжал внимательно рассматривать Тарасова.

– Вы знаете, что нам пришлось перепроверять все ваши показания, которые вы сообщили сотрудникам армейской разведки при переходе линии фронта?

В голосе майора звучала какая-то недосказанная нотка. Он сделал паузу, продолжая все также буравить Александра глазами, заставляя своего собеседника лихорадочно думать.

«Что это означает? Прокол? А может, что-то другое?» – подумал Тарасов, чувствуя, что на его лбу появились капельки пота.

Он достал из кармана брюк носовой платок и вытер им лоб.

– Успокойтесь, Татарин. Хочу сказать, что все, что вы рассказали, подтвердилось. Из радиопередач наших людей из Ярославля мы поняли, что вы действительно там были и проживали недалеко от дома нашего агента. Между временем вашего выхода из дома, в котором вы останавливались, и вашим появлением на вокзале перед отъездом в Москву прошло несколько часов. Как вы их провели?

Тарасов глубоко вздохнул и начал докладывать, где он был и чем занимался все это свободное время. Он рассказывал майору в таких подробностях, что усомниться в чем-то было практически невозможно.

«Слава Богу, – промелькнуло у него в мозгу, – что капитан Дронов подстраховал мое пребывание в Ярославле».

– Хорошо, Татарин, все складно, и это меня настораживает. Я не верю вам. Знаете почему? Вы рассказываете в таких мельчайших подробностях, что я просто удивляюсь, как это все вы могли запомнить? Это напоминает мне хорошо придуманную легенду. Разве вы со мной не согласны?

Александр кивнул.

– Я согласен с вами, господин майор. Думаю, что если бы я вам ответил, что не помню, как провел это время, вопросов ко мне у вас было бы намного больше.

Майор усмехнулся: Татарин был в чем-то прав. Он еще раз взглянул на него.

– Скажите, почему вы поменяли район перехода линии фронта? Может, вы знали о том, что наши передовые части начнут наступление на этом участке? Ваш объяснения, которые вы дали лейтенанту Хейгу, вызывают у меня сомнение. Вы же сами знаете, что маленькая ложь вызывает большое недоверие.

Он замолчал. Вся эта фраза была произнесена им на одном дыхании. Он продолжил:

– Вы же знаете, чем все это может окончиться для вас?

Напряжение, вызванное последними словами майора Краузе, вновь возросло до предела. Александр лихорадочно думал, что ответить майору. Одна мысль заменяла другую. В какой-то момент Тарасову вдруг захотелось ударить этого человека стулом по голове, но он удержался от искушения. От нервного напряжения у него вдруг заболела голова и на лбу снова появилась испарина.

– Господин майор, – еле шевеля внезапно одеревеневшим языком, произнес Тарасов, – почему вы меня пугаете смертью? Разве я плохо служил рейху? В чем конкретно вы меня обвиняете?

Краузе сидел за столом, продолжая внимательно смотреть на сидящего перед ним человека. То, что ему удалось сильно напугать этого мужчину с большими и могучими кулаками, не вызывало сомнения. Он видел растерянность в его взгляде, и, как ему показалось, страх перед смертью полностью парализовал его волю.

– Где и при каких обстоятельствах вы были задержаны русскими?

Тарасов уже несколько раз, слово в слово, пересказал историю своего пленения советскими солдатами, дополняя сказанное все новыми и новыми подробностями. Закончив рассказ, он посмотрел на майора. Тот сидел с закрытыми глазами, и Тарасову внезапно показалось, что майор просто заснул, слушая его. Но это было не так. Голова Краузе, словно фильтровальная установка, тщательно сопоставляла его предыдущий доклад с последним. Многие мелкие детали совпадали, что говорило о том, что Татарин не врет. Его большой опыт подсказывал ему, что можно придерживаться основной канвы рассказа, но запомнить мельчайшие подробности, которые по своей сути не меняли смысл сказанного, было нельзя. Из этого следовало одно: либо человек честен, либо хорошо запомнил свою легенду. Сейчас майору просто не хотелось думать о том, что сидевший перед ним человек является двойным агентом.

Краузе открыл глаза и посмотрел на растерянное лицо Тарасова.

– Вы свободны, Татарин. Я поверил вам.

– Спасибо, господин майор, – радостно произнес Александр.

Он вскочил со стула и, щелкнув каблуками сапог, направился к двери.

***

В декабре 1942 года адмирал Канарис совершил поездку на Восточный фронт. В Риге, в резиденции, где он остановился, были собраны руководители абверштелле и полевых разведывательных органов, начальники разведывательно-диверсионных школ. Каждый руководитель докладывал о проделанной работе. Подводя итоги совещания, Канарис высказал неудовлетворение деятельностью диверсионных органов. По поводу разведывательной деятельности он выступил с еще большей критикой. Вновь, как и на прошлом совещании, адмирал обратил внимание на существенные недостатки в работе школы, которую возглавлял его старый приятель полковник Шенгарт.

– Дорогой полковник. Я, наверное, умру, не дождавшись уничтожения Казанского порохового завода. Скажите, почему это предприятие по-прежнему успешно работает? Почему вы его до сих пор не уничтожили?

Полковник молчал. Он просто не знал, что ответить на обвинения адмирала.

– Даю вам шесть месяцев, полковник Шенгарт. Выбирайте сами, либо вы, либо завод.

После проведенного Канарисом совещания число групп, заброшенных в тыл советской армии, резко возросло. Тарасов был временно откомандирован в Варшавскую разведшколу. По личному распоряжению полковника Шенгарта он был включен в особую группу, которую возглавлял майор Менц. В программу его обучения входили: радиодело, топография, агентурная разведка, методы работы органов НКВД, организация Красной Армии. Несмотря на недостаток образования, Александр неплохо усваивал данные дисциплины и неоднократно поощрялся начальником курса за знание предметов и природную смекалку.

Примерно за два месяца до окончания курсов майор Менц определил специализацию Тарасова: он должен будет заниматься глубокой разведкой предприятий военно-промышленного комплекса. Имея образование инженера, майор включил его в состав своей группы, которая состояла всего из пяти человек. Они выезжали в Берлин, Кенигсберг, Данциг, где посетили моторостроительный, вагоностроительный заводы, предприятие по изготовлению пропеллеров и шасси, побывали на аэродромах под Варшавой и в местечке Ланфур.

В Данциге Тарасову поставили учебную задачу: проникнуть нелегально на судостроительную верфь, осмотреть все цеха и выяснить количество ремонтируемых и строящихся судов, а потом незаметно уйти и описать все увиденное. Для выполнения этого задания Тарасов смог подкупить одного из перевозчиков, который оказался из числа первой волны русской эмиграции, и на его лодке по каналу незаметно проник на территорию верфи. Осмотрев там двенадцать строящихся судов, четыре спущенных на воду подводные лодки, посетил механический и сварочный цеха и снова по каналу выбрался с верфи. После этого предоставил майору Менцу полное ее описание.

В процессе обучения Александр подготовил для майора около пятидесяти подобных документов о военных объектах вермахта. Наряду с этим его интенсивно учили определять по фотосъемкам, чертежам, моделям типы и конструктивные особенности выпускаемых предприятием самолетов. После шести месяцев обучения в Варшавской разведывательной школе Тарасов вернулся в Борисов. Это был уже не тот Тарасов, каким его помнило местное руководство школы, а матерый и хорошо знающий свое дело разведчик-диверсант.

***

Впервые за все это время полковник Шенгарт принял Александра стоя.

– Проходи, Татарин, – предложил он ему и рукой указал на кресло. – Присаживайся. Чай, кофе?

Тарасов отрицательно мотнул головой и сел. После перенесенной три месяца назад операции внешность его заметно изменилась. Сказать, что врачам полностью удалось убрать с его лица шрам, нельзя, однако он теперь не так бросался в глаза.

– Неплохо выглядишь, Татарин, – словно констатируя факт, произнес полковник. – Доктора хорошо потрудились над твоей внешностью.

– Спасибо, господин полковник. Это все результаты вашей заботы.

Шенгарт сел в кресло и открыл тонкую, обтянутую кожей папку. Он вынул из нее несколько машинописных листов и положил их перед собой.

– Я хотел бы вернуться к нашему разговору о Казани. Как докладывает агентура, о вашем аресте никому среди ваших близких друзей и знакомых неизвестно. Да и люди, проводившие данную акцию, в системе НКВД республики и города уже не работают. То есть людей, знавших вас в качестве врага народа, нет. Вы, наверное, уже поняли, к чему я клоню. Вы должны, Татарин, сделать то, что раньше не удалось сделать Пиону, – уничтожить пороховой завод.

Полковник сделал паузу, чтобы перевести дыхание. За эти полгода, что отсутствовал в школе Тарасов, Шенгарт здорово сдал. Лицо его обрюзгло, под глазами появились большие темные мешки.

– Я служу в разведке около сорока лет. За это время я никогда не испытывал угрызений совести. Все, что мне поручалось, я исполнял в срок и качественно. Сейчас, когда идет война в этой стране, удача отвернулась от меня. Мои старые добрые друзья не хотят общаться со мной, показывают на меня пальцем, смеются за моей спиной. Это страшно, Татарин, когда тебя перестают уважать.

Он замолчал. Тарасов тоже молчал. Его поразила своеобразная исповедь этого старого и опытного разведчика.

– В тридцать пятом году я отвечал за восточное направление Абвера. Через мои руки проходили практически все сведения о направляемой в Польшу и Россию агентуре. Вскоре меня назначили начальником одной из разведшкол. Это не было понижением, как считали многие мои коллеги. Это было началом самостоятельного решения поставленных рейхом задач. Подготовленные в моей школе разведчики принимали непосредственное участие в операции «Консервы», которую проводили люди Рейнхарда Гейдриха при нападении на немецкую радиостанцию в городе Гляйвиц. На следующий день после этого нападения началась война с Польшей.

– Вы должны мне помочь, Татарин, – продолжил он. – Вы должны уничтожить этот завод, стереть его с лица земли. Я даю вам неограниченную власть над нашими людьми в этом регионе. Если вы погубите их всех, но выполните поставленную задачу, вам все простится: как говорится, цель оправдывает средства.

Он снова перевел дыхание.

– Даю две недели для разработки плана действий. Понимаю, что этого недостаточно, но большего времени дать не могу.

– Я все понял, господин полковник. Разрешите приступить к выполнению?

– Да, Татарин. Приступайте. Я верю в вас.

Тарасов поднялся с кресла и вышел из кабинета.

***

Две недели пролетели, как один день. Вся разведшкола, забыв о работе с курсантами, переключилась на подготовку предстоящей операции. Лейтенант Хейг, отвечавший за подбор легенды, был явно недоволен тем, что Тарасов отказался от варианта, разработанного им.

– Господин лейтенант, я направляюсь в город, в котором родился, вырос, женился. Как бы вы поступили с тем человеком, которого вы хорошо знали, но в настоящее время этот человек предпочитает представляться другими фамилией и именем. Все правильно, вы бы обратились в НКВД. Поэтому – никаких легенд, я буду действовать под своими данными. Прошу обеспечить меня всеми необходимыми документами прикрытия, согласно которым я мог бы объяснить, не вызывая ни у кого подозрения, причину своего появления в городе.

– Хорошо, Татарин. Может, вы и правы. Использовать в работе свои старые житейские кадры и при этом жить под чужой фамилией, наверное, неправильно.

Через три дня Тарасов уже примерял новую армейскую форму, в которой должен был появиться в городе. Форма сидела великолепно, и поэтому он отказался от нее.

– Мне нужна форма офицера-фронтовика, а не тылового щеголя. Неужели у вас нет подобного барахла? И сапоги мне не нужны такие: подберите мне обычные, солдатские.

Все его замечания исполнялись незамедлительно. За два дня до выброски он облачился в форму фронтовика. На его груди слева висела медаль «За отвагу».

«Неплохо выгляжу, – подумал он, рассматривая себя в зеркало. – Единственный недостаток – отсутствие едкого запаха карболки, которой в госпитале обрабатывали все белье».

Переодевшись, он сел за стол и, разложив перед собой карту, уже в который раз начал внимательно, поэтапно, прокладывать свой путь с места приземления до Казани. За этим занятием его и застал лейтенант Хейг.

– Татарин! Ты не волнуешься? Скоро будешь в кругу своих родных и близких. Как они встретят тебя?

– Я не думал об этом, господин лейтенант. Все определится на месте.

– Я зашел к тебе, чтобы пожелать удачи. Через час я отбываю в Германию. Там во время английской бомбардировки погибли мои родители.

– Примите соболезнования, господин лейтенант.

– Спасибо, Татарин. Мне почему-то вспомнились слова Геринга, который громогласно заявил, что ни одна бомба не упадет на головы немцев. Теперь я понимаю, что это были лишь слова.

«Вот и тебя коснулась эта война, – подумал Тарасов. – Неужели многие из них пересмотрели свои взгляды на политику Гитлера?»

– Сейчас я спрошу тебя о самом главном. Тебе придется работать вместе со своим старым другом Пионом. Я не буду рассказывать о его заслугах перед рейхом, о его характере, который ты знаешь не понаслышке. Я, наверное, не открою нового, если скажу, что он очень самолюбив, мстителен. Так что приготовься к тому, что он тебя не воспримет. И не потому, что ты прибыл в роли его начальника, а просто как человека, много знающего о нем.

– Если это так, то зачем вы меня направляете в этот город? Может, для того чтобы мы там перегрызлись?

– Была бы моя воля, я тебя в Казань не направил бы. Во-первых, это большой риск, во-вторых, по соображениям, что вы не сработаетесь. Однако полковник Шенгарт считает по-другому. Он думает, что твое прибытие в город подтолкнет Пиона к более активным действиям. И для него не столь уж важно, кто из вас уничтожит этот завод, ты или он, главное – завода не будет.

– Извините, господин лейтенант, можно один вопрос? Скажите, а мне обязательно с ним встречаться? У нас разные весовые категории: у него есть то, чего нет у меня – агентурная сеть.

– Это только в романах мужество и героизм одного героя позволяют выиграть битву, в жизни – все по-другому. У тебя будет то, чего нет у них – взрывчатка, деньги и собственный канал связи с Абвером.

– Выходит, я могу стать разменной монетой в этой игре полковника?

Лейтенант хотел еще что-то сказать, но, по всей вероятности, передумал. Он похлопал Александра по плечу и вышел из комнаты.

***

Самолет удачно миновал линию фронта. Из кабины вышел штурман и взглянул на Тарасова. Александр поднялся с сиденья и направился к двери. Штурман открыл ее и, улыбнувшись ему на прощание, положил руку на плечо.

«Пора», – подумал Тарасов и шагнул в темноту ночи.

Его несколько раз перевернуло через голову, прежде чем над ним раскрылся белый купол. Он увидел, что недалеко от него спускается грузовой парашют.

«Лишь бы его не отнесло далеко от моего приземления», – промелькнуло в голове у Александра.

В грузовом мешке, помимо запасной военной формы и гражданской одежды, находились радиостанция, оружие, взрывчатка, различные бланки документов, продовольственные карточки и деньги.

Подтянув стропы, он несколько изменил направление и мягко приземлился на небольшой поляне среди густого, мрачного леса. Собрав парашют, он ножом вырыл в земле небольшую яму и, положив его туда, засыпал опавшими листьями и землей. Теперь нужно было найти груз. Было очень темно, и он не сразу заметил грузовой парашют, который, зацепившись куполом за вершину сосны, висел в нескольких метрах над землей. Потратив около часа, чтобы стащить его с ветвей, он закопал все это прямо на месте. Достав из-за пазухи карту, он сделал на ней отметку и, сунув ее обратно, направился на восток, где в четырех километрах от места высадки должна была проходить железная дорога.

Через два часа он уже ехал на платформе товарного поезда, направлявшегося в сторону Казани. Несмотря на огромное желание заехать в Ярославль и связаться оттуда с капитаном Дроновым, он этого не сделал, так как боялся потерять время. Он решил это осуществить, прибыв в Казань. Не доезжая до станции Канаш, он спрыгнул с поезда. Дождавшись, когда состав исчезнет за поворотом, он забросил мешок за плечо и направился по шпалам. Вскоре его догнала ручная дрезина.

– Далеко идешь, солдатик? – поинтересовался мужчина в выгоревшей железнодорожной фуражке.

– В Канаш, отец. Далеко еще до станции?

– Километров шесть-семь. Откуда топаешь?

Александр назвал деревню, которая находилась в километрах десяти от этого места.

– Может, подвезешь? – обратился он к железнодорожнику.

– Не положено. Сам знаешь, война, патрули. Кто просто так будет рисковать?

– А если не просто так? Я заплачу.

Лицо железнодорожника расплылось в улыбке. Он снял фуражку и, достав платок, вытер им лоб.

– Если так, то садись, – предложил он Тарасову.

Тот сел напротив мужчины, и они вдвоем, работая рычагом, погнали дрезину в сторону станции.

Часть четвертая

Казань встретила Александра не слишком приветливо. Сильный холодный ветер гнал по перрону пожухлые листья, обрывки бумаги. Перрон вокзала был пуст. Транзитные пассажиры прятались от непогоды в залах ожидания. Тарасов вошел в здание и, стараясь не наступать на ноги, отдыхавших на полу мужчин и женщин, направился к выходу. Он вышел на привокзальную площадь и на какую-то долю секунды остановился. Перед его глазами, словно в кино, поплыли кадры воспоминаний. Вот он идет в первом ряду колонны, отправляемой на фронт. Жена стоит с детьми около этого дерева и неожиданно с криком бросается к нему. Он подхватывает двух младших на руки и, не останавливаясь, продолжает движение. Рядом с ним идет Надежда и его старшая дочь Тамара. Кадры ускоряются с каждым мгновением, и вот он уже видит жену и детей, стоящих на перроне и машущих рукой, вслед уходящему на запад поезду.

– Товарищ капитан, предъявите документы. Вы что, плохо слышите, я уже дважды обращаюсь к вам?

Александр обернулся. Перед ним стоял воинский патруль. Тонкие шинели солдат были плохой защитой от злого и холодного ветра, и поэтому каждый из них то и дело менял положение, стараясь прикрыться от него за спиной своего товарища. Тарасов расстегнул полушубок и достал документы. Он заметил, как взгляд офицера скользнул по его медали.

– Вот, товарищ старший лейтенант, пожалуйста. Я только что из госпиталя после ранения. По приказу командира дивизии, за проявленное мужество в борьбе с фашистами мне предоставлен отпуск сроком на пятнадцать суток.

Старший лейтенант попытался развернуть бумаги, но замерзшие пальцы плохо слушались его. Он взглянул на Тарасова и вернул ему документы обратно.

– Отдыхайте, товарищ капитан. Вы заслужили это.

Он козырнул и, прикрыв лицо рукавицей от очередного порыва ветра, направился дальше.

Заметив стоявший у здания грузовик, Александр, направился к нему.

– Здравствуй, боец, – поздоровался он с солдатом, сидевшим на месте водителя. – До Адмиралтейской слободы подбросишь?

– Не могу, товарищ капитан. Жду своего командира. А впрочем, вон он и сам идет. Поговорите с ним.

Тарасов, заметив идущего к машине военного, направился к нему навстречу. Переговорив с ним, он подошел к машине и, забросив свой вещмешок за плечи, полез в кузов.

***

Александр проснулся от ощущения, что кто-то пристально смотрит на него. Он с трудом открыл глаза и увидел жену, которая сидела на краю кровати и, не отрываясь, смотрела на него.

– Что случилось? – с испугом спросил он.

– Саша, ты всю ночь скрипел зубами, метался и выкрикивал какие-то непонятные слова. Ты знаешь, я испугалась за тебя, за твое здоровье.

– Не бойся, все хорошо. Это пройдет.

Она заплакала и всем телом прижалась к нему.

– Я все равно боюсь, Саша. Ты стал каким-то другим, чужим, не таким, которого я помнила.

– Это тебе так кажется, Надя. Я все такой же, каким был и раньше.

– Не обманывай меня, я все вижу. Ты сейчас, перед тем как войти в подъезд дома, десять раз оборачиваешься. Раньше я за тобой подобной привычки не наблюдала. И еще, ты все время во сне разговаривал с каким-то Пионом. Кто это? Цветок или человек? Говорил о каком-то лейтенанте Хейге.

– Есть вещи, Надя, о которых тебе лучше не знать. О том, что я говорил ночью, забудь, а иначе погубишь не только меня, но и себя с дочкой.

Он встал с кровати и, достав из портсигара папиросу, направился на кухню. По пути заглянул в комнату, где, свернувшись калачиком, спала дочка. Взглянув на нее, он улыбнулся и поправил одеяло, которое сползло на пол.

Он прикурил и, открыв форточку, встал у окна. Несмотря на то, что часы показывали семь часов утра, за стеклом было темно: он не увидел ни одного огонька, никакого намека на жизнь. Струя дыма, выпущенная им, медленно исчезала в форточке.

Вчера утром он встречался с капитаном Дроновым. Они обнялись, словно старые и добрые друзья, и разместились на заднем сиденье автомашины.

– Я рад снова тебя видеть, Саша. С каким заданием прибыл? – спросил его капитан.

Тарасов усмехнулся.

– Уничтожить пороховой завод.

В машине стало так тихо, что было слышно, как скрипит снег под ногами прохожих.

– Задание серьезное, – произнес Дронов. – Ты один или с людьми?

– Мне передали все, что имеют немцы в этом городе. Однако есть определенные проблемы.

– Выходит, ты сейчас являешься ключевой фигурой в этой операции. А что за проблемы?

– О них потом. Скажите, с кем я могу контактировать в этом городе? Хотелось бы избежать прямых контактов: я здесь родился, и многие люди знают меня в лицо. Лучше всего подошел бы почтовый ящик.

– Я не готов сразу ответить на твой вопрос. Для этого мне нужно, как минимум, дня три. А пока назначь встречу своему связному.

– Хорошо, товарищ капитан! Единственное условие, о чем прошу вас, не вешать за мной хвост. Если они это заметят, то сразу же оборвут все контакты.

– Хорошо, Тарасов, считай, что договорились.

Они разошлись в разные стороны. Александр направился на улицу Малая Красная, а машина Дронова поехала в сторону центра города.

***

Тарасов медленно шел по аллее Арского кладбища. Погост был пуст, лишь иногда на аллеях показывались траурные процессии, которые быстро исчезали за оградами и склепами усопших. Он остановился около памятника Лобачевскому.

– Родственник или знакомый? – услышал он у себя за спиной пароль.

– Нет. Он был ректором Казанского императорского университета, – произнес он и обернулся.

Перед ним стоял его старый знакомый Михаил Проскурин.

– С возвращением в Казань, Татарин, – вполголоса произнес тот. – Вот видишь, кто бы мог подумать, что наши дороги когда-нибудь снова пересекутся.

– Да, мир тесен. Я действительно, Миша, не думал увидеть тебя в этой жизни. Ты давно здесь?

– Около года, – коротко ответил Проскурин.

– Я бы хотел встретиться с Пионом. Передай ему это.

– Хорошо, – ответил Проскурин и, не оглядываясь, направился к выходу с кладбища.

«Надо же, какая встреча, – подумал Тарасов. – Если бы мне кто-то сказал, что судьба снова меня сведет с этим человеком, я бы никогда этому не поверил».

Дождавшись, когда фигура Проскурина исчезла за поворотом аллеи, Александр направился в храм, который находился недалеко от могилы ученого. Поставив свечу за упокоение своих родителей и детей, Тарасов вышел из церкви и направился домой. Он шел по улице, вглядываясь в идущих навстречу людей. Все они спешили по своим делам, не обращая внимания, друг на друга.

Подняв руку, он остановил проезжавший мимо грузовик. Быстро договорившись с водителем, он поехал домой. Жены дома не было, она еще с утра ушла на работу, и поэтому, порывшись в чулане, он начал готовить себе обед. За работой он не заметил, как в квартиру вошел его старый знакомый, с которым он в свое время работал на льнокомбинате.

– Здравствуй, Саша! С приездом! Ты как, надолго или в отпуск?

– Это, как начальство решит, Кузьмич. Мы люди подневольные, как прикажут, так и будет. Не стой у порога, давай проходи, присаживайся. Чем богаты, тем и рады.

Мужчина снял с себя полупальто, шапку и, поглаживая буденовские усы, сел за стол. Он вынул из кармана брюк бутылку водки и поставил ее на стол.

– Может, не стоит, Кузьмич?

– Это почему не стоит? У меня сосед – герой, с фронта в отпуск пришел, а ты не стоит.

Он отбил сургуч и ударом ладони по дну бутылки ловко выбил бумажную пробку. Он разлил водку в стаканы и предложил выпить за победу. Они выпили и стали закусывать солеными огурцами. Мужчины сидели долго, разговаривая о войне и вспоминая довоенные годы. Когда водка в бутылке закончилась, Кузьмич стал собираться домой. Он открыл дверь и, шатаясь, начал спускаться по лестнице. Александр подошел к окну и, отодвинув в сторону занавеску, посмотрел во двор, где, качаясь из стороны в сторону, шел к своему подъезду Кузьмич.

***

Это была вторая встреча Тарасова с Проскуриным. Он сидел на лавке и иногда бросал взгляд на Михаила, который сообщил ему, что Пион пока не готов встретиться с ним.

– С чем это связано? – спросил он его. – Может, хватит играть со мной в прятки?

– Вопрос не ко мне. Что мне поручили передать тебе, я передал.

Это известие заставило Александра пересмотреть план, который они разработали накануне с капитаном Дроновым.

– Скажи, Михаил, вы получили указание из Берлина?

– Я не знаю, Татарин, я в эти дела не посвящен.

– Тогда скажи, кто посвящен?– раздраженно произнес Тарасов.

– Спросишь это у Пиона. Не надо психовать, Татарин, нервные клетки не восстанавливаются.

Александр встал с лавки и начал застегивать полушубок.

– Больше разговаривать мне с тобой, Миша, не о чем. Передай Пиону, что отказ от встречи со мной я расцениваю, как саботаж. Я полностью снимаю с себя ответственность за выполнение задания.

– Хорошо, я передам ему это, можешь не сомневаться.

Бросив окурок недокуренной папиросы себе под ноги, Тарасов направился к выходу из сквера. Он шел, не оборачиваясь, так как хорошо знал характер Пиона и ни на миг не сомневался в том, что за ним следят его люди.

«Все ясно, Пион активно работает по осуществлению подрыва завода. Не исключено, что он уже нашел исполнителей и сейчас просто не хочет делить эту славу с кем-то другим, в том числе и со мной», – подумал Александр.

Как и предполагал Тарасов, Пион действительно установил за ним наружное наблюдение. Этим решением он хотел убить сразу двух зайцев: еще раз проверить Александра, насколько тот чист, а в отрицательном случае он всегда мог мотивировать свой отказ от встречи с ним тем, что тот находился под колпаком местного НКВД.

Тарасов свернул в небольшой переулок и сразу же заметил молодого парня, который, прижимаясь к стенам домов, шел за ним. Александр оглянулся. Парень, заметив это, исчез в подворотне.

«Неужели Пион считает, что я не замечу хвоста? – подумал Тарасов. – Рискует. Он не боится, что я сообщу об этом полковнику Шенгарту? Однако, как я смогу ему это передать, ведь моя рация зарыта в лесу под Ярославлем. Придется посоветоваться с капитаном по этому вопросу».

Около железнодорожного вокзала он вошел в столовую. В небольшом помещении из-за табачного дыма лица людей словно плыли среди плотного тумана. Расталкивая посетителей локтями, он протиснулся к буфету.

– Кружечку пива, – попросил он у буфетчицы.

Полная женщина, с ярко накрашенными губами улыбнулась Александру и, наполнив кружку желто-коричневой жидкостью, протянула ему.

– Пей, солдатик, пей, – ласково защебетала она, выкладывая на блюдечко сдачу.

Тарасов не стал считать, так как хорошо знал, что она его обсчитала. Забрав кружку, он протиснулся к свободному столу. Поставив ее на стол, он оглянулся. Парень стоял у входа и крутил головой, стараясь отыскать его среди посетителей, одетых в солдатские шинели, шапки и телогрейки. Наконец он заметил Александра и начал пробиваться к его столику. Купив кружку пива, он встал за его спиной.

Пиво было теплым, с отсутствием привычного вкуса солода. Стоявший рядом с Тарасовым мужчина вытащил из кармана шкалик с водкой и плеснул из него в свою кружку с пивом.

– Хочешь? – обратился он к Александру.

– Не откажусь, а то – одна вода.

Мужчина налил ему в кружку водку и спрятал бутылку обратно в карман. Они чокнулись кружками и стали пить пиво.

***

Тарасов пил пиво мелкими глотками, чувствуя у себя за спиной тяжелое дыхание парня. В отдельные моменты ему хотелось развернуться и ударить его ножом в сердце, навсегда уничтожив немецкого прихвостня. Однако он смог подавить в себе это желание, которое с каждой минутой все больше овладевало его разумом. Чтобы не совершить подобную ошибку, он оставил недопитое пиво и стал пробираться к выходу. Холодный ветер немного остудил его голову. Заметив стоявший у столовой грузовик, за рулем которого сидел знакомый ему водитель, он направился к автомашине.

– Здорово! – сказал Александр. – Не подбросишь до дома?

– Здравия желаю. Конечно, не откажу вам в этой любезности. Садитесь в кабину, поехали.

Водитель завел двигатель и стал ждать, когда Тарасов сядет в кабину. В этот момент из столовой вышел молодой человек. Он явно не ожидал того, что так элементарно, на ровном месте «потеряет» человека, за которым топал больше часа. Он побежал к другому грузовику, который стоял недалеко от столовой, в надежде уговорить водителя последовать за отъезжающей автомашиной, но договориться с ним ему не удалось. Тарасов проводил его взглядом и, отвернувшись, стал рассматривать дорогу, по которой они ехали.

– Скажи, Ильяс, сейчас кто-то обитает в этом храме? – поинтересовался он у водителя, показывая ему на часовню, стоящую на берегу Казанки.

– Не знаю, по-моему, он давно закрыт. Вы же знаете, что я мусульманин, и эти вопросы меня не интересуют.

– Извини. Раньше здесь церковным старостой был мой дядька. Давно я его не видел, наверное, лет двадцать. Так вот бывает: жили в одном городе, но никогда не встречались. Не знаю, жив он или нет? Я маленьким был, когда между моим отцом и его братом что-то произошло, и в гости они ходить друг к другу перестали.

Машина свернула в Адмиралтейскую слободу.

– Вот здесь останови, я выйду, – попросил его Александр. – Вот, возьми.

Он протянул водителю деньги и, открыв кабину, вышел. Автомобиль обдал его бензиновой гарью и помчался дальше. Александр быстро вбежал на второй этаж своего дома и, достав из кармана ключи, начал открывать дверь. К его ногам упала маленькая записка, в которой было всего три цифры и две буквы. Непосвященному в эту тайну человеку все это ни о чем не говорило. Прочитав записку, Тарасов понял, что капитан Дронов будет ждать его завтра в условном месте.

«Рискованно действует капитан, – подумал Тарасов. – А если бы эта записка попала кому-то в руки? Это могло вызвать определенное ко мне подозрение».

Он зашел к соседке и забрал у нее дочь, с которой она водилась.

– Баба Мариша, жена ничего не передавала?

– Нет, Саша, ничего. Тебе когда на фронт-то?

– Не я это решаю, баба Мариша. Как врачи сочтут, что я выздоровел, так сразу же и отправят.

– Ты не спеши туда, Саша. Ты знаешь, я сон плохой видела в отношении тебя, вот и спрашиваю. Неприятности тебя большие ожидают, так что не спеши.

– Спасибо, баба Мариша. Неприятности – пустяк, лишь бы живым остаться.

– И это правда, Саша. Храни тебя Бог.

Взяв на руки дочку, он прошел к себе в квартиру.

***

Зоя, радистка Пиона, была единственным человеком, кто спасся в 1941 году от ареста. Так сложилось, что все, с кем она тогда общалась, погибли во время задержаний, и сейчас возвращение из-за линии фронта Пиона было для нее ударом грома среди ясного неба. Она уже давно похоронила этого человека и, встретившись с ним на улице, почувствовала, как у нее в душе что-то оборвалось.

– Привет, Зоя. Что, не узнаешь? Это я – Иван.

– Здравствуй, Ваня. Вот уж кого не ожидала увидеть, так это тебя. Мне тогда сообщили, что тебя повязало НКВД, а оттуда лишь одна дорога – на небо.

– Рано ты меня хоронишь, Зоя. Меня сейчас интересует, в каком состоянии рация?

Она испуганно посмотрела на него. Лицо ее побледнело, а губы затряслись, словно она готова была вот-вот заплакать.

– Ваня, я не хочу больше заниматься этим делом, мне очень страшно.

Несмотря на то, что на улице было много людей, он схватил ее за горло и прижал к забору.

– Ты что, дорогая, решила залечь на дно? Может, мне стоит напомнить тебе об отдельных моментах твоей жизни, когда ты кувыркалась с немецким офицером разведки? Может, ты забыла, какие бумаги подписывала? Так что, не дергайся, красавица! Теперь у нас с тобой одна дорога на двоих, а если захочешь сорваться, я тебя просто убью. Ты это поняла?

Она захрипела и попыталась убрать его руку со своей шеи, но этого ей сделать не удалось.

– Мужчина! Вы, что делаете? Как вам не стыдно? – услышал он у себя за спиной женский голос.

Он резко обернулся. Перед ним стояли две женщины, одна из которых держала в руках авоську.

– Не стоит беспокоиться, дамочки. У нас семейный разговор. Вот, учу жену верности, а она не понимает этого. Дома двое детей, а она по хахалям бегает.

Зоя хотела что-то возразить, но заметила, как рука Ивана скользнула в карман, в котором, по всей вероятности, находился пистолет.

– Женщины, ну что вы стоите? Вам больше делать нечего? Идите домой, не мешайте нам решать семейные проблемы, – сказал Иван.

– Вы, мужчина, все эти семейные скандалы решали бы дома, а не на улице, – произнесла одна из них. – Тоже мне, концерт устроили. Ну, настоящий Шекспир.

Иван крепко взял Зою за локоть. Она от боли хотела закричать, но, увидев в его глазах холодную решительность, промолчала. Они пошли по улице, а женщины направились по своим делам, обсуждая только что увиденное.

– Вот, возьми, сегодня передай Хозяину. И никаких выкрутасов. У нас руки длинные, мы везде сможем дотянуться до тебя.

– Хорошо, я все поняла, – испуганно прошептала Зоя.

– Завтра, на этом же месте.

Он отпустил ее локоть и, улыбнувшись, поцеловал в щеку.

***

Тарасов вышел из подворотни и направился вслед за капитаном Дроновым, который шел в метрах двадцати впереди него. Тот свернул в переулок и остановился, дожидаясь, когда из-за угла покажется Александр.

– Мне срочно нужна связь, – полушепотом произнес Тарасов. – Похоже, что-то здесь не так.

– Что именно? Ты можешь рассказать без всяких намеков?

– Не знаю почему, но Пион на контакт со мной не выходит. Причина мне пока не ясна. Мне нужна связь с Абвером. Хочу доложить об этом полковнику Шенгарту.

Капитан задумался.

– Хорошо, Тарасов, сегодня я тебе устрою сеанс связи. Когда у тебя выход в эфир?

– В восемь вечера, товарищ капитан. Вот текст, прошу ознакомиться.

Он протянул лист бумаги, на котором мелким убористым почерком был изложен текст радиограммы. Капитан пробежал по нему глазами.

– Александр, думаю нужно немного порадовать немцев. Сообщи, что познакомился с мастером авиационного завода, что целенаправленно работаешь, собираешь разведданные. Я немного поправлю текст и передам его тебе со своим водителем.

– Я могу ему доверять, товарищ капитан?

– Конечно, но в разумных пределах.

Вечером Александр вышел из дома и под покровом темноты направился в сторону Петрушкина разъезда, где его должна была ждать машина НКВД. Заметив «Эмку», он направился к ней.

– Куда едем? – спросил его водитель.

– Давай на Зилантову гору. Проведу передачу оттуда.

Тарасов быстро зашифровал текст радиограммы и, развернув радиостанцию, стал ждать, когда водитель остановит машину. Забросив на дерево антенну, он приступил к передаче.

«Хозяину. Возникли определенные трудности. Пион уклоняется от контакта. Причина не ясна. Познакомился с человеком с авиационного предприятия. Готовлю к вербовке. Татарин».

Закончив передачу, он стал ждать ответа. Минут через пять радиостанция начала пищать. Он быстро надел наушники и стал записывать цифры. В конце приема Хозяин попросил его подтвердить, что он не работает под контролем. Он быстро отстучал условную фразу и свернул рацию. Включив верхний плафон машины, приступил к расшифровке полученного сообщения.

«Татарину. Поведение Пиона вызывает определенную настороженность. Разберитесь в причине. Знакомство представляет интерес. Действуйте по своему усмотрению. Хозяин».

– Поехали, – сказал Александр водителю.

Машина, ровно урча мотором, тронулась.

«Где-то здесь жил Проценко, – подумал Тарасов. – Насколько я помню, он перед своим арестом спрятал тут большие ценности. Интересно, разыскал он их или нет? Думаю, что разыскал, он свое не упустит».

Машина остановилась. Александр вышел из «Эмки» и, оглядевшись по сторонам, направился домой.

***

Пион, он же Иван Проценко, прочитал расшифрованное сообщение и посмотрел на Проскурина.

– Что скажешь, Тихий? Хозяин требует, чтобы я встретился с Татарином.

– Ты – главный, Пион, тебе и решать.

– Дело здесь не в том, встретиться мне с ним или нет? Ты знаешь, я уже работал в Казани, и у меня есть свои сложившиеся принципы конспирации. Сейчас, когда мы готовы поставить окончательную и жирную точку в этом деле с пороховым заводом, я не хотел бы, чтобы кто-то просто украл у меня заслуженную и выстраданную мной победу.

Пион достал из кармана коробок спичек и, положив в пепельницу шифровку, поджег ее. Он, не мигая, смотрел на яркое пламя, которое пожирало тонкий листочек бумаги, оставляя после себя черный пепел.

– Как Зоя? – поинтересовался он у Михаила. – Успокоилась?

– Даже не знаю, что тебе сказать. По-моему, она сильно подавлена всем этим. Ужасно боится, что ее могут запеленговать. Постоянно просит, чтобы я обеспечил ее автомашиной.

– Она права. Передавать из города действительно очень опасно. Нужно где-то найти машину. Сможешь?

– Гарантировать успех не могу. У меня есть на примете один человек, готовый за деньги сделать все что угодно, но я почему-то сомневаюсь в нем.

– Почему?

– Он бывший зек, а им верить нельзя. Если он узнает, что мы работаем на немцев, реакция может быть непредсказуемой.

– Проверь его, в конечном итоге повяжи кровью…

Пион не договорил, так как в дверь квартиры, которую он снимал более месяца, кто-то настойчиво постучал.

Он посмотрел на Михаила, и тот без слов исчез в двери черного хода, которая была спрятана за занавеской.

– Кто там? – громко крикнул Пион. – Кого нелегкая носит?

– Откройте! Это участковый инспектор!

Пион передернул затвор пистолета и, сунув его за поясной ремень за спиной, направился к двери. Сняв крючок, он широко распахнул ее.

– Проходите, товарищ участковый, – дружелюбно произнес он. – Что-то случилось?

Участковый вошел в комнату и сразу же посмотрел на пепельницу, в которой, помимо кучки пепла, лежала недокуренная папироса.

– Предъявите ваши документы, – потребовал он у Проценко. – Давно снимаете комнату?

– Товарищ сержант, да вы у меня их уже не раз смотрели, – стараясь придать нотку обиды голосу, произнес он. – Да и о том, когда я снял эту комнату, вы тоже знаете. Я человек, который занимается наукой, и ваши регулярные проверки выбивают меня из привычных рамок.

– Вы, что меня не поняли, товарищ ученый? Я же сказал вам по-русски, предъявите ваши документы.

Пион полез в карман и достал паспорт, свидетельство о болезни и справку, о предоставленной ему отсрочке от призыва на фронт. Все это он аккуратно положил на краешек стола.

– Вот, пожалуйста, товарищ участковый, смотрите.

Участковый сел за стол и, достав из полевой сумки лист бумаги, стал записывать его данные.

– Товарищ участковый, если не секрет, чем вызвана эта проверка?

– Приказ начальства переписать всех мужчин призывного возраста, проживающих на участке. Вы сами знаете, что немец прет на Сталинград, и сейчас каждый мужчина, способный держать оружие в руках, должен быть на учете. Многие имеют различные отсрочки: кто-то производственную бронь, кто-то освобожден по состоянию здоровья. Вот комиссия и будет разбираться с этими людьми, посмотрит еще раз, кого оставить, а кого отправить на фронт.

Эта новость не обрадовала Проценко. Комната, которую он снимал у старой, глухой и полуслепой старухи, была просто идеальной в конспиративном плане. Из нее был запасной выход на соседнюю улицу, а большой и сухой подвал позволял ему хранить в нем саквояж, доверху набитый церковными ценностями Зилантова мужского монастыря. Иван порой спускался вниз и при свете толстой восковой свечи перебирал золотые оклады икон с россыпями драгоценных камней.

«Придется съезжать, – решил он для себя. – Нужно поручить Проскурину, чтобы он подыскал новую явочную квартиру. Основную квартиру, где буду жить, я найду себе сам».

Участковый закончил писать и, встав из-за стола, вернул документы Пиону. Козырнув, он вышел из комнаты.

***

Зоя шла по улице, бросая взгляды на попадающихся навстречу офицеров. Иногда она останавливалась и, достав из сумочки маленькое круглое зеркальце, подкрашивала губы. Нужно отдать должное, выглядела она в этот день очень эффектно, словно и не было войны. Наконец, она увидела того, ради кого вышла на улицу – офицера средних лет. Его отлично сложенную фигуру подчеркивала шинель индивидуального пошива. В петлицах черного цвета поблескивали две шпалы. Зоя поравнялась с ним и, специально поскользнувшись, вцепилась в рукав его шинели. Красивая шляпка слетела с головы, от чего ее русые волосы рассыпались и засверкали в лучах зимнего солнца.

– Ради Бога, простите меня, я сделала это чисто автоматически, – произнесла она и нагнулась, чтобы поднять головной убор.

Офицер оказался более проворным. Он быстро поднял с земли шляпку и протянул ей.

– Такой красивой женщине одной ходить по скользким улицам не стоит, – произнес майор. – Так можно и ногу подвернуть.

– Что поделаешь, товарищ военный. Я женщина одинокая, и за мной некому ухаживать.

На лице майора появилась сладострастная улыбка, а большие красивые глаза вдруг заиграли какими-то таинственными огнями.

– Можно я за вами поухаживаю? Моя машина стоит за углом, и, если вы не против, я готов вас отвезти в нужный вам адрес.

– А вы случайно не шутите? Одинокую женщину каждый может обидеть.

– Да что вы? Как можно, у меня даже мыслей подобных не было.

Он подхватил Зою под руку и повел к машине.

– Скажите, как вас зовут? – поинтересовался у нее военный. – Меня – Станиславом, а вас?

– Зоя, – коротко ответила женщина. – Еще вопросы есть?

Лицо Станислава покраснело, будто его застали за чем-то непристойным. Заметив это, Зоя засмеялась.

– Да бросьте вы краснеть, как мальчик. Смотрите на жизнь с оптимизмом. Сейчас идет война, и никто из нас не знает, что с ним будет завтра.

– Вы правы, – произнес Станислав и, открыв дверь автомашины, помог ей сесть.

Он завел двигатель и, взглянув на свою соседку, осторожно повел «Эмку» по улице города.

***

– Что скажешь, Михаил? – спросил Проскурина Тарасов. – Так и будем играть в прятки? Вроде бы одно дело делаем, хотелось бы какой-то ясности.

Проскурин, бросив взгляд на прошедшую мимо них пару пожилых людей, посмотрел на Александра.

– Может, вы мне не верите? – продолжил тот. – Если это так, то скажи. А может, приказ Хозяина для вас ничего не значит?

Проскурин сплюнул на землю. Судя по выражению его лица, ему не хотелось вести этот разговор.

– Я человек маленький, Татарин. Почему Пион не хочет с тобой встречаться, я не знаю. И еще, больше я на встречи с тобой не приду. Это не моя прихоть, это приказ Пиона.

– Выходит, не договорились. Я об этом доложу туда, – произнес Александр, поднимаясь с лавочки. – Михаил, передай Пиону, что за мной пускать «хвост» не нужно. Пусть не считает себе умнее других. Если бы я работал на НКВД, то вы уже наверняка бы сидели в камерах.

Не пожимая руки, он направился в сторону вокзала. В этот раз он шел без сопровождения людей Пиона, видимо, решение последнего не встречаться с ним автоматически сняло эту необходимость.

«Что они затеяли? – подумал Тарасов. – Отказаться от встречи с представителем полковника Шенгарта, было равносильно измене и каралось смертью. Если Пион пошел на это, значит, у него в рукаве весомый козырь, который он держит до последнего момента. Не исключено, что у него есть свои люди на пороховом заводе, и сейчас он готовит диверсию».

От этой мысли ему стало не по себе. На заводе работала его жена, и он моментально представил страшный взрыв, огонь, в котором гибнет не только она, но и половина района, примыкающая к предприятию. Александр ускорил шаг. Сильный ветер упирался в его спину, словно подгоняя двигаться быстрее.

Он вошел в квартиру и остановился на пороге от удивления. На кухне за столом сидел Пион и с улыбкой смотрел на его растерянное лицо.

– Не ожидал увидеть меня здесь, Саша?

– Если честно, ты прав, Ваня, я тебя не ждал. На это были определенные причины, о которых ты хорошо знаешь. А во-вторых, по законам конспирации ты не должен был этого делать. У меня семья, и я бы не хотел подвергать угрозам жизни моей жены и дочери.

Он снял шапку, полушубок и убрал их в шкаф. Потирая озябшие руки, он прошел на кухню. Тарасов сразу заметил пистолет, который лежал на столе, прикрытый шапкой гостя. Александр сел напротив Пиона и, достав из кармана галифе кисет с табаком, свернул себе цигарку.

– Кури, – коротко сказал он Ивану и положил перед ним кисет.

– Бросил я это дело, Саша. Здоровье стало подводить. О чем ты хотел со мной поговорить? Говори, я слушаю.

Хозяин выпустил струю дыма в потолок. Сейчас он прикидывал, с чего начать свой разговор с гостем.

– Не буду темнить, Ваня, но твоя группа, по приказу Хозяина, переходит в мое подчинение. Вот об этом я и хотел с тобой поговорить.

Пион криво усмехнулся. Ему явно это все не нравилось.

– Ради этого мне, похоже, не стоило с тобой встречаться. Можешь, так и передать Хозяину. У меня, в отличие от тебя, Саша, свои счеты с этой властью, и поэтому я веду с ними свою войну, а они, то есть немцы, только помогают мне в этом сражении.

Он встал из-за стола и, подняв шапку, сунул пистолет в карман пальто.

– Думаю, что мы договорились. Ты действуй, как хочешь, а я – как считаю нужным. Только не надо меня пугать немцами, ведь все мы делаем одну работу: воюем с большевиками и их властью. Надеюсь, ты меня понял. Скоро ты сам увидишь, что будет в Казани. Живые будут завидовать мертвым. Больше я старых ошибок не совершу.

Он открыл дверь и вышел из квартиры, оставив на кухонном столе ключ от нее.

***

Станислав лежал в теплой, мягкой постели и наблюдал за тем, как одевается Зоя. Достав из пачки папиросу, он пододвинул к себе пепельницу и закурил.

– Зоя, когда мы еще увидимся? – поинтересовался он у нее. – На следующей неделе мне нужно выехать в командировку.

– Что за командировка? – с интересом спросила она. – Надолго?

– Как тебе сказать? – немного замялся он, так как данная информация относилась к разряду секретной. – Мы должны получить для испытаний новые образцы боеприпасов для «Катюш». Думаю, что командировка займет всего несколько дней.

– А что, вместо тебя некого направить?

Майор громко засмеялся. Глубоко затянувшись дымом, он загасил папиросу и посмотрел на Зою. Эта женщина нравилась ему все больше и больше. Глядя на нее, он невольно сравнивал ее со своей женой, которая в настоящее время была беременна. Сравнение было не в пользу жены.

– Зоя! Я – человек военный и не могу обсуждать приказы своего начальника. Раз сказали ехать, значит, нужно ехать.

– Ты мне так и не сказал, куда поедешь. Где вы будете все это испытывать, не в городе же?

– Это – тайна, – произнес он и засмеялся, – страшная военная тайна.

– Да брось ты, какая тайна! Скажи мне правду, Стас, наверное, нашел себе очередную бабенку, вот и придумал для меня эту командировку.

Эта фраза, произнесенная Зоей, вызвала в душе Станислава определенное чувство высокой самооценки.

«Ревнует, – подумал он, – выходит, боится меня потерять. Значит, я ей тоже нравлюсь».

– Я действительно говорю правду. Завтра с утра выдвигаемся в сторону Оренбурга. Там в степях и испытаем эти боеприпасы.

– Станислав! А можно я тебя провожу? Хочу убедиться, что ты меня не обманываешь. Кстати, а где вы заночуете? Не будете же все время ехать и ехать?

Он снова раскатисто засмеялся.

«Ревнует, поэтому и не доверяет, – решил он, – по-видимому, хочет убедиться, что я действительно уезжаю».

– Хорошо. Приходи к восьми утра к заводоуправлению порохового завода, от него мы и поедем. Где заночуем? А впрочем, это неважно. Думаю, что часам к шести вечера мы уже будем ужинать в воинской части.

Зоя впервые за все это время улыбнулась Станиславу.

– Ты знаешь, Стас, я бы с удовольствием поехала с тобой в эту командировку, но у меня дела в городе. Есть одна к тебе просьба: ты уезжаешь в эти степи, а как твоя машина? Ты бы мог мне ее передать на время своего отсутствия? Стас, ну что она будет стоять у тебя под окнами? Или тебе жалко?

– А ты хоть умеешь ею управлять? – со смехом спросил он.

Станислав встал с кровати и подошел к ней. Он крепко обнял ее за плечи и, прижав к своей груди, прошептал на ухо:

– Мне для тебя ничего не жалко. Возьми ключи, они лежат на комоде. Сейчас я напишу записку, по которой ты сможешь ездить на ней.

Он вытащил листок бумаги из своей полевой сумки и быстро начал писать.

– Вот, возьми, – протянул он ей листок. – Я здесь написал, что на период командировки передаю свою машину тебе.

Она аккуратно сложила листок и убрала его в сумочку.

– Тогда я пошла на работу, – произнесла она и поцеловала его в губы. – Завтрак на столе.

Она вышла из комнаты, оставив за собой ароматный шлейф духов.

***

Получив все необходимые документы и организовав погрузку новых реактивных снарядов, Станислав стоял около машины и ждал Зою. Он хотел, чтобы эта женщина убедилась в том, что он направляется в служебную командировку. Два грузовика, загруженные длинными зелеными ящиками, стояли недалеко от него. Солдаты и водители сидели в кабинах, укрывшись от холодного ветра. Время шло, а Зои все не было. Наконец, он заметил ее шляпку среди автомобилей, стоявших около заводского управления.

Она подошла к одному из грузовиков и постучала в кабину.

– Вы не скажете, где ваш начальник? – обратилась она к водителю.

– Проходите, гражданочка, здесь не положено останавливаться, – ответил он ей. – В машине военный груз.

– Вам, что так тяжело ответить?

– Гражданочка, я же вам русским языком говорю, что здесь стоять не положено.

Пока они пререкались между собой, к машине незаметно подошел мужчина и бросил в кузов небольшой сверток, который упал между ящиков с боеприпасами.

– Эй, мужчина! Отойдите от машины, – произнес водитель, выходя из кабины. – Вы, что не поняли?

– Я, что? Да я ничего, – произнес мужчина и направился в сторону от грузовика.

В этот момент к Зое подошел Станислав.

– Что за шум, а драки нет? – улыбаясь, спросил он у водителя. – Не волнуйся, Обухов, это ко мне.

– Я думал, что ты вчера просто пошутила, а ты, я смотрю, все-таки пришла. Я рад этому, – обратился он к Зое.

– Вот решила проводить тебя в дорогу, Стас. Возьми, здесь еда. Я сама приготовила ее для тебя.

– Измайлов! Станислав! – окликнул его мужчина. – Давай, в машину, нужно ехать!

– Кто это? – спросила она его.

– Это заместитель главного инженера завода, – словно оправдываясь, ответил он.

Майор поцеловал ее в губы и побежал к машине. Когда колонна скрылась за поворотом, к Зое подошел мужчина, который забросил сверток.

– Поехали, – коротко произнес он и направился к «Эмке».

Они сели в машину Измайлова и поехали в центр города.

***

Машины шли довольно быстро. Все бойцы и офицеры хорошо понимали, что в течение короткого зимнего дня им нужно проехать определенный отрезок пути, чтобы заночевать на территории одной из воинских частей, так как ночевка в полевых условиях была категорически запрещена приказом. Наконец, впереди, показался нужный им населенный пункт. Машины съехали с тракта и направились по довольно узкой дороге в сторону темнеющих вдали строений. Дорога уперлась в шлагбаум, около которого, подпрыгивая и размахивая руками, находился часовой, одетый в полушубок и валенки. Из машины выбрался Станислав и направился к бойцу.

– Замерз, служивый? – спросил он его.

– Так точно, товарищ майор. Холодно, даже полушубок и валенки не спасают от этого собачьего холода.

– Позвони разводящему и сообщи, что прибыл майор Измайлов из Казани. Пусть доложит наверх, что со мной три грузовика.

Боец скрюченными от мороза пальцами стал набирать номер на телефонном аппарате. Доложив начальству о прибытии колонны, они стали ждать начальника караула. Через пять минут автомашины, минуя шлагбаум, въехали на территорию воинской части.

Из казармы выскочил дежурный офицер и подбежал к грузовику, в кабине которого сидел Измайлов.

– Разворачивайтесь! Ставьте свои машины вдоль этой стены, – указал он рукой.

Машины прижались кузовами к стене казармы. Из них попрыгали бойцы и быстро построились по команде майора.

– Всем отдыхать. Завтра с утра снова в путь.

Солдаты с радостью исчезли за дверью казармы. Станислав достал из кармана шинели пачку папирос и хотел закурить. Он посмотрел на часы, они показывали начало восьмого вечера.

– Товарищ майор! У нас здесь курить не положено, – крикнул ему дневальный. – Идите, ужин уже на столе, а то остынет.

Измайлов сунул папиросу обратно в пачку.

– Вам, товарищ майор, туда, – произнес дневальный и указал на конец коридора.

Измайлов направился вдоль коридора. Войдя в небольшое помещение, он увидел за столом несколько незнакомых офицеров.

– Позвольте представиться, – произнес он и приложил руку к шапке. – Представитель Главного артиллерийского управления РККА, майор Измайлов.

– Проходите, майор. Садитесь, давайте с дороги граммов сто водочки. Наверное, замерзли.

– Есть немного, товарищ подполковник, – ответил гость и стал снимать шинель.

Станислав выпил предложенную подполковником водку и начал быстро закусывать. Часть офицеров покинула помещение столовой, однако подполковник по-прежнему сидел за столом и иногда подливал водку в кружки офицеров.

– Сейчас я бы с удовольствием съел чего-нибудь домашнего, – мечтательно произнес он. – У меня жена была первоклассной поварихой. Такие щи готовила, что ко мне всегда кто-нибудь из сослуживцев приходил на обед, чтобы их отведать. Знатной и хлебосольной была женщина.

Измайлов вспомнил о свертке с едой, который ему передала утром Зоя. Он встал из-за стола и вышел в коридор. Заметив дневального, он подозвал его.

– Боец, где у вас тут туалет? – спросил он его.

– За казармой, – ответил тот. – Как выйдете, товарищ майор, так направо вдоль забора. Там сами увидите.

– Спасибо. Сгоняй и принеси мне из кабины сверток. Он там лежит на сиденье. Отдай его подполковнику, скажи, что от меня.

Боец выскочил из казармы и метнулся к автомашине. Измайлов быстро нашел туалет. Он успел только войти в него, как сзади прогремел сильный взрыв. Станислав обернулся и увидел столб пламени, который вырывался из окон офицерской столовой. Из здания казармы выскочили бойцы и стали тушить пожар. В этот момент раздался оглушительный взрыв, затем еще и еще. Столб огня поднялся над машинами с боеприпасами. Взрывная волна смела с земли здание казармы и людей, стоявших около нее. Все это произошло так быстро, что Измайлов не понял, что случилось. То, что было потом, он помнил плохо. Очнулся он в санчасти. Кто-то из медперсонала сунул ему под нос нашатырь. От резкого запаха у него перехватило дыхание: он закашлялся и открыл глаза. Перед ним стояли две фигуры, одетые в белые халаты.

– Где я? – тихо спросил он.

– Вы, товарищ майор, в санчасти. Могу сказать, что вам здорово повезло, вы просто родились в рубашке. У вас нет ни одного ранения, это просто чудо, да и контузия у вас легкая.

– Так, что же все-таки произошло? Я ничего не помню.

– Сначала что-то взорвалось в столовой, а затем взорвались три ваши машины с реактивными снарядами. Взрывами убило шестьдесят три человека и человек сорок ранило.

К Измайлову подошел офицер с петлицами и нашивками НКВД и присел на край кровати.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов, товарищ майор. Вы можете говорить?

– Задавайте, – тихо ответил он.

***

«Хозяину. Успешно проведена акция по уничтожению опытных образцов реактивных снарядов. В результате убито более 60 человек. Уничтожено десять автомашин и три тягача. Пион».

«Пиону. Поздравляю. Ждем очередных побед. Хозяин».

Капитан Дронов убрал расшифрованные утром радиограммы и посмотрел на Тарасова.

– Что скажешь, Александр? Теперь мы знаем, что это была диверсия, а не случайность. Это моя вина, я недооценил Пиона. Он оказался довольно весомой фигурой в этой игре.

– Если честно, то не знаю, что сказать. Что дала «наружка» за тем парнем, что следил за мной?

– Мы его потеряли, – коротко ответил Дронов.

В кабинете повисла тишина. Капитан достал из кармана пачку папирос и положил на стол.

– Я вчера разговаривал по телефону со своим начальником и был приятно удивлен, что он хорошо знает тебя. Он раньше работал в Казани в НКВД. Ты тогда здорово помог им ликвидировать здесь агентурную сеть. Он мне посоветовал все обдумать вместе с тобой.

– Спасибо за привет. Удалось ли засечь выход вражеской рации в эфир?

– Пока нет. Радист постоянно меняет места выхода и дважды с одного не выходит.

Тарасов задумался.

– Значит, у них появился автомобиль. Это усложняет задачу розыска передатчика, но не делает ее не решаемой. Я постараюсь найти Проскурина и через него выйти на Пиона. Это один из вариантов выхода на сеть. Второй вариант: пусть немцы сами выведут кого-то из них на меня. Если они планируют диверсию, значит, им будет нужна взрывчатка, а она, лишь у меня. Товарищ капитан, нужно сделать так, чтобы она не могла взорваться. Ну, вы, надеюсь, поняли, что ее нужно подменить.

Дронов промолчал. Оба варианта были неплохими, но оба стопроцентного успеха не гарантировали.

– Товарищ капитан! Может, мне сообщить немцам, что для выполнения задания мне необходима помощь?

Капитан задумался. Тарасову показалось, что в его глазах мелькнул какой-то огонек.

– Сиди здесь и жди: мне нужно посоветоваться с Виноградовым. Что он скажет.

Он вышел из комнаты, оставив Александра одного. Через минуту с улицы донесся шум автомобильного двигателя, который вскоре затих. Прошло около часа, а Дронова все не было.

«Неужели Москва против моей затеи? – подумал Тарасов и подошел к окну. – Но другого выхода я просто не вижу».

За окном крупными хлопьями падал снег. Стало смеркаться. Где-то вдали мелькнул свет: это была машина капитана.

– Садись в машину! – приказал он Тарасову. – Москва дала добро. Нужно срочно выходить в эфир. Вот текст радиограммы.

Александр взял его в руки и быстро прочел.

«Хозяину. НКВД усилило охрану стратегических объектов города. Для осуществления намеченной цели нуждаюсь в подкреплении. На помощь Пиона не рассчитываю. Татарин».

Через полчаса рация Тарасова вышла в эфир.

***

Полковник Шенгарт сидел за массивным столом. Глаза его были закрыты. Глядя на него со стороны, было трудно отгадать, дремлет он или, наоборот, его мозг лихорадочно разрабатывает очередную оперативную комбинацию. Мешки под глазами были почти черного цвета, а кожа лица имела какой-то восковой оттенок. Сведения, ежедневно приходящие из Центра, не внушали никакого оптимизма. За шелухой пропагандистской трескотни Геббельса о победах немецкого оружия на берегах Волги ему виделось то, что не видели сотни тысяч жителей Германии – крах рейха. Чем менее значимыми были победы, тем больше было шумихи вокруг них.

Перед полковником сидел лейтенант Хейг, который только что доложил ему о положении дел в далекой Казани. Судя по информации Татарина, между ним и резидентом так и не произошел необходимый для дела контакт. Чем была вызвана эта ситуация ни лейтенант, ни полковник не знали. Татарин был привлечен к работе в Абвере по рекомендации Пиона, который характеризовал его как умного и решительного человека. Ведь именно Татарин помог ему бежать из заключения, провел его через линию фронта, и последний должен был это хорошо помнить. Однако жизнь поменяла эти магнитные полюса, которые должны были притягиваться один полюс к другому, и заменила их на однополюсные. Теперь, судя по донесениям, эти люди не могли найти ни одной точки соприкосновения и обвиняли друг друга в предательстве интересов рейха.

– Что скажете, Хейг? – обратился к нему полковник. – Вам не кажется, что их личная неприязнь может отрицательно сказаться на результатах работы?

Лейтенант вздрогнул. Похоже, вопрос полковника застал его врасплох.

– Я согласен с вашим мнением, господин полковник.

– Хорошо, Хейг. Я в этом не сомневался. В связи со сложившимися обстоятельствами я принял решение направить вас в Казань: другого выхода я просто не вижу. Вы своей стальной рукой должны навести там порядок. Изучите личные дела всех наших агентов, чтобы у вас не возникло сомнения в осуществлении этой непростой миссии.

У лейтенанта перехватило дыхание. Он хотел возразить полковнику в отношении своей кандидатуры, но у него ничего не получилось. Он сидел в кресле и вращал своими большими глазами не в силах произнести ни одного слова. Пауза явно затягивалась.

– Молодец, Хейг. Другого ответа я от вас и не ожидал. В случае успешного проведения операции вас ожидает повышение по службе и железный крест.

Только сейчас спазм, сжавший горло железной хваткой, отступил. Лейтенант глубоко вздохнул и вскочил с кресла. У него еще оставалась надежда переубедить полковника в ошибке выбранного им кандидата для отправки в Казань, но, увидев в его глазах блеск стали, он снова сел в кресло.

– Ваша задача – изучить обстановку на месте и принять необходимые решения, – продолжил Шенгарт. – Вы знаете мое отношение к Татарину. Я считаю его человеком, который способен выполнять крупные стратегические задачи. Постарайтесь вывести его из этого конфликта. Я подготовил для него новое задание, которое, в случае успеха, может оказать существенное влияние на оперативную обстановку на Волге. Все детали операции обсудите с моим заместителем. Удачи вам, лейтенант.

Хейг вскочил с кресла и, щелкнув каблуками, покинул кабинет полковника.

***

Вчера вечером Зоя получила письмо от Станислава, который сообщал ей, что находится в госпитале и готовится к выписке.

«Значит, остался жив, – с неким злорадством подумала она о нем. – Выходит, не убило его моей миной».

Отложив письмо майора в сторону, она села на стул перед зеркалом и стала внимательно рассматривать свое лицо. Чем дольше она это делала, тем больше и больше замечала значительные изменения, которые произошли в ее внешности за последний год. У маленького рта с пухлыми губками, а также у глаз стали заметны мимические морщинки, которые предательски выдавали ее возраст. Но наибольшее расстройство вызвала шея.

«Боже мой, в кого я превращаюсь? – невольно подумала она, разглаживая складки на ней. – Я не хочу умереть старой и страшной!»

Она встала и направилась в соседнюю комнату. Достав из шифоньера чемодан с рацией, поставила его перед собой. Вчера она считала себя, чуть ли не единственной хозяйкой машины майора Измайлова, теперь поняла, что глубоко ошибалась. Через два часа у нее должен быть сеанс связи. Она уже успела зашифровать сообщение Пиона, и сейчас этот листочек лежал перед ней на столе. Она подошла к окну и взглянула на улицу. Судя по фигуркам людей, спешивших по тротуару, за окном было очень холодно. От мысли, что ей придется сейчас выйти на улицу, по спине пробежал холодок. Она села около окна и задумалась. Ей уже давно хотелось бросить все и уехать туда, где не стреляют, где вечное лето и плещется море. Ее мысли невольно вернулись к Измайлову. Перед глазами поплыла картинка их последней встречи. Она вновь ощутила у себя на груди его влажные и холодные пальцы рук, слюнявый рот, который впивается в ее губы…

«Фу, как противно, – подумала она, словно он все это проделал с ней только минуту назад. – Если бы не приказ резидента, то она бы ни за какие деньги не легла бы с ним в постель».

За окном раздался автомобильный клаксон. Она отодвинула в сторону занавеску и увидела «Эмку», которая стояла во дворе. Зоя быстро накинула пальто и, подхватив чемодан, пошла к двери.

Машина выехала за пределы Казани и направилась в сторону Высокой Горы. Дорога, по которой они двигались, была практически пустой: за все время пути их обогнали лишь дважды. Наступавшая темнота заставляла водителей спешить в населенные пункты, где можно укрыться от этого ветра и холода.

– Останови машину здесь, – приказала Зоя водителю. – Помоги мне забросить антенну на дерево.

Водитель нехотя вышел из салона и ловким движением закинул антенну. Зоя быстро нашла нужную волну и приступила к передаче сообщения. Неожиданно из-за поворота дороги показался грузовик. Сворачивать антенну было поздно, и Зоя достала из кармана пальто пистолет. Грузовик остановился в метрах десяти от «Эмки». Из кабины вышел офицер и направился в их сторону.

– Что у вас с машиной? – спросил он водителя. – Помощь нужна?

На офицере была шинель с нашивками НКВД. Поясная кобура была расстегнута. Он еще хотел о чем-то спросить, но Зоя нажала на курок пистолета. Выстрел прогремел сухо, словно треснула ветка. Офицер не сразу понял, что произошло, он сделал еще два шага и упал лицом в снег. Грузовик резко развернулся и помчался в обратную сторону.

– Давай, собирай быстрее антенну, – закричала Зоя опешившему водителю. – Чего застыл! Может, мне и тебя здесь завалить?

Тот быстро сдернул с дерева антенну и бросил ее в салон. Зоя взглянула на тело офицера и села в машину.

– Гони! – закричала она. – Гони!

Машина сорвалась с места и понеслась в сторону Казани.

***

Капитан Дронов рассматривал фотографии убитого на дороге офицера. После тщательного осмотра места преступления ему были понятны мотивы совершенного убийства: офицер попытался задержать радиста во время сеанса и, похоже, не ожидал, что тот начнет стрелять. Об этом говорит и факт, что он даже не успел достать пистолет из кобуры. Из показаний водителя грузовика следовало, что диверсантов было двое и прибыли они на это место на легковой автомашине «Эмка».

Утром оперативной группе НКВД удалось найти эту автомашину в одном из дворов Казани. Машина принадлежала майору Главного артиллерийского управления РККА Измайлову, который в настоящее время находился на лечении в госпитале. Чтобы получить какие-то показания по данному факту, к нему в госпиталь был направлен лейтенант НКВД Новиков.

Услышав легкий стук в дверь, Дронов встал из-за стола. В кабинет вошел нарком внутренних дел. Капитан вытянулся в струнку.

– Вольно, вольно, капитан, – произнес тот и сел на стул. – Что скажете, Дронов, по убийству капитана Хусаинова?

– Пока ничего реального нет, товарищ нарком. Отрабатываем возможные версии убийства. Я думаю, что капитан Хусаинов попытался задержать радиста во время сеанса. Единственное, что пока мне непонятно, почему он не применил оружие, ведь преступников, судя по показаниям водителя, было двое.

– Не уволен.И добровольно не ушел в отставку Может, он это понял в последний момент и поэтому не успел воспользоваться табельным оружием?

– Я тоже не исключаю подобного варианта. По всей вероятности, он просто заметил легковую автомашину и решил проверить ее.

– Значит, вы считаете, что в Хусаинова сделал выстрел радист Пиона?

– Так точно, товарищ комиссар. Нашими средствами радиоперехвата был зафиксирован выход вражеской радиостанции из этого района. Судя по почерку радиста, работала рация Пиона.

– Сообщение расшифровали?

– Пока нет, но думаю, это дело времени. Я отправил Новикова в госпиталь, чтобы он допросил Измайлова в отношении его автомашины. Вдруг он кому-то передавал ее на время командировки.

Комиссар встал со стула и направился к выходу из кабинета.

– Даю вам два дня, Дронов, чтобы вы разобрались с этим преступлением.

«Два дня! Что сделаешь за эти два дня? А если Измайлов никому не передавал эту автомашину, что тогда? – подумал капитан. – Нужно встретиться с Тарасовым, может, у него что-то появилось?»

Дронов поднял трубку и попросил у дежурного машину.

– Надолго вам нужен автомобиль? – поинтересовался тот у него.

– С какого времени вы стали контролировать мое передвижение?

– У меня приказ комиссара, товарищ капитан, чтобы мы отслеживали передвижение наших офицеров. Это связано с убийством капитана Хусаинова.

– Понятно. Извините за несдержанность.

– Машина у подъезда, товарищ капитан.

Дронов положил трубку и стал одеваться.

– Можно войти?

Он обернулся и увидел начальника отдела.

– Нам удалось расшифровать радиограмму, товарищ капитан.

Он протянул лист бумаги. Дронов бегло прочитал текст и вернул листок обратно. Дело стало приобретать совершенно другую окраску. Пион сообщал Хозяину, что приступил к операции по взрыву порохового завода. Капитан вышел из кабинета и, сев в автомашину, поехал в Адмиралтейскую слободу.

***

Тарасов был дома, когда к нему в квартиру заглянул водитель НКВД.

– Александр, нужно поговорить. Машина на старом месте.

Тарасов набросил на себя полушубок и вышел на улицу. Пройдя два перекрестка, он увидел автомашину, которая, словно человек, прижалась к старенькому дому. Александр подошел и, дождавшись, когда из нее выйдет водитель, забрался в салон. Он пожал руку Дронову и откинулся на сиденье.

– У тебя есть что нового? – спросил его капитан.

– Сегодня утром я случайно увидел Проскурина, который толкался около вокзала. Я решил понаблюдать за ним, куда он пойдет, с кем будет встречаться. Вы не поверите, товарищ капитан, но он встретился с лейтенантом Хейгом- преподавателем нашей разведшколы. Откуда он здесь взялся, я не знаю.

– Может, ты ошибся, Александр, и этот человек вовсе не лейтенант Хейг?

– Нет, товарищ капитан. Я достаточно хорошо его знаю, чтобы ошибиться. Интересно, почему мне не сообщили о его прибытии в город? Может, он выполняет какую-то контрольную задачу? Впрочем, едва ли. Подобную работу можно поручить и рядовому агенту, а не немецкому офицеру разведки. Мне кажется, он прибыл для того, чтобы объединить наши усилия в уничтожении порохового завода. Если это так, то он обязательно захочет встретиться со мной и услышать мой план диверсии. Значит, вам нужно срочно искать людей, чтобы я мог их подставить под этого лейтенанта. Было бы хорошо, если бы мой план был более приемлемым, чем план Пиона.

– Выходит, у меня есть, как минимум, дня два или три, – произнес капитан. – Пару дней назад при попытке задержать немецкого радиста был убит капитан НКВД Хусаинов. Произошло это на дороге в поселок Высокая Гора. Он как раз возвращался оттуда и увидел «Эмку», из которой шла передача. Машину мы нашли, однако ее хозяин находится в госпитале. У него стопроцентное алиби. Мне комиссар дал двое суток, чтобы я разобрался с этим убийством.

Дронов замолчал. Сейчас ему нужно было определяться, каким делом ему заниматься в первую очередь.

– Тарасов, ты случайно не проследил, куда его повел Проскурин? – поинтересовался Дронов.

– Нет, товарищ капитан, проследить мне не удалось. Проскурин и Хейг вышли из здания вокзала и сели в легковую автомашину. Я потом эту машину видел, она стояла у дома купца «Кекина». Вот ее номер, я записал. Думаю, что вы сами знаете, что делать дальше.

Глаза капитана моментально заблестели. Это была не только веревочка, а скорее всего цепь: появилась возможность выйти на сеть Пиона.

– Скажи, каким образом Хейг может выйти на тебя? Я не думаю, что он это сделает через резидента. Ему нужен с тобой контакт, о котором бы не знал Пион.

– Не знаю, товарищ капитан. Этот вариант нами не оговаривался, значит, Хейг будет импровизировать.

– И еще, Тарасов. Больше встречаться так нельзя. Вот тебе адрес явочной квартиры. Встретимся там завтра в пять часов вечера.

Александр выбрался из тесного салона автомашины и направился домой.

***

Пион отошел от окна и сел за кухонный стол. Взяв из блюда холодную картофелину, он круто посолил ее и сунул в рот. Во дворе залаяла собака. Он убавил фитиль керосиновой лампы и отодвинул в сторону белую занавеску: посреди двора стоял незнакомый мужчина и, размахивая руками и ногами, пытался отбиться от злого пса, который так и норовил схватить его за ногу. Пион выругался матом и, надев шапку, вышел в сени. Открыв входную дверь, он выглянул во двор.

– Вам кого, молодой человек? – спросил он мужчину, который продолжал отбиваться от собаки.

– Мне нужен Ринат Ильясов! – выкрикнул тот. – Мне сказали, что он проживает в этом доме.

Ильясов действительно был хозяином этого дома, в котором Пион вот уже две недели снимал комнату.

– Извините, но его нет. Он неделю назад уехал к своему брату в деревню.

Пион громко скомандовал, и пес, постоянно поглядывая на него, отошел в сторону от незнакомца и лег на снег.

– Что ему передать, когда он вернется? – поинтересовался Иван у незнакомца.

– Передайте, что приходил племянник Тимур.

– Хорошо. Передам обязательно, – произнес Пион и закрыл за собой дверь.

Убедившись, что племянник хозяина ушел, он достал из-под кровати саквояж и поставил его на стол. В свете тусклой лампы он стал перебирать камни и золотые изделия. Некоторые из них он рассматривал особо внимательно, другие брал в руки, прикидывая вес.

«С таким богатством нигде не пропадешь, – подумал он. – Главное – уцелеть в этой войне».

Он иногда вспоминал, что о золоте рассказывал Тарасову, и сейчас, держа в руке золотой оклад иконы, невольно жалел об этом. Кто тогда из них мог подумать, что пройдет всего один год, и судьба их снова сведет в Казани. Он не желал встречаться с Александром, мотивируя это тем, что последний хочет прибрать к рукам его победу, – уничтожение порохового завода, но это была лишь отговорка. На самом деле он больше всего боялся, что тот напомнит ему о спрятанном золоте. Несмотря на то, что Тарасов спас ему жизнь, делиться с ним золотом он не хотел.

«Это мое будущее, а им никто и никогда не делится», – успокаивал он себя.

Где-то в конце улицы послышался шум автомобильного мотора. Пион смахнул рукой разложенное на столе золото в саквояж и, отодвинув занавеску, посмотрел на улицу. Несмотря на сумерки, он отметил про себя, что к дому номер три вот уже второй вечер подъезжает легковой автомобиль.

«Интересно, кто живет в этом доме? – подумал он. – Наверняка какой-то большой начальник, ведь не будут же на машине ежедневно возить простого человека. Нужно узнать, кто этот человек».

Он сунул саквояж с золотом в мешок и стал одеваться. Выйдя во двор, он невольно поежился от порыва холодного ветра. Он пролез сквозь дыру в заборе и оказался во дворе полуразрушенного дома. Открыв дверь, он вошел туда. Внутри помещение чем-то напоминало старый и заброшенный склеп, в котором он когда-то и нашел эти ценности. На полу валялись какие-то черепки, которые под ногами хрустели и ломались. В темноте он добрался до печи. Нащупав рукой металлическую дверцу, открыл ее и сунул внутрь мешок.

«Ну, вот, слава Богу. Здесь наверняка никто искать не станет», – подумал он и стал выбираться обратно.

Возвратившись, домой, он снова сел за стол. На плите закипел чайник. Взяв в руки тряпку, он снял его и, плеснув в кружку кипятку, приступил к ужину.

***

Майор Измайлов получил в кабинете врача документы о выписке из госпиталя и направился по коридору в свою палату, чтобы одеться в дорогу. Он открыл дверь и замер у порога, увидев в палате лейтенанта НКВД, который, открыв его прикроватную тумбочку, рассматривал личные вещи Станислава. Он сразу понял, что этот молодой офицер прибыл в госпиталь для его допроса. Он уже неоднократно давал показания по взрыву боеприпасов и был уверен, что ничего нового он не сможет сообщить и сотруднику НКВД.

– Здравствуйте, товарищ майор, – поздоровался с ним офицер.

– Чем обязан, товарищ лейтенант? – спросил он его.

Хотя обращение к нему было не по уставу, он не стал делать замечание. Он хорошо знал, что с подобной категорией людей лучше не конфликтовать.

– Давайте поговорим, товарищ Измайлов, – предложил тот. – У меня к вам несколько вопросов.

– Если вы относительно взрыва, то я уже все рассказал вашим товарищам и дополнить ранее данные показания мне нечем.

– Почему вы решили, что я хочу с вами общаться именно по этому вопросу? У органов есть и другие вопросы к майору Измайлову.

Лейтенант усмехнулся и, расстегнув кожаное пальто, сел на стул. Он открыл полевую сумку и достал из нее лист бумаги. Заточив перочинным ножом карандаш, он задал первый вопрос:

– Скажите, майор, вы имеете в личном пользовании легковой автомобиль? Назовите номер и марку автомашины.

Сердце Измайлова сжалось от плохого предчувствия. Он моментально пожалел, что оставил любовнице свою машину. Он почувствовал, как у него на лбу выступила испарина. Станислав присел на панцирную сетку свободной койки и, достав из кармана галифе носовой платок, вытер им пот.

– Да. У меня есть автомобиль «Эмка», государственный номер 143 РК. Но она сейчас в Казани стоит около моего дома.

– Скажите, Измайлов, вы ее никому не передавали в пользование?

Станислав вздрогнул. Сердце его учащенно забилось.

– А в чем дело, товарищ лейтенант? Вы можете мне объяснить, в связи, с чем органы НКВД так заинтересовались моим автомобилем?

– Дело в том, что недалеко от Казани неизвестные преступники застрелили офицера НКВД. По показаниям свидетеля, преступники были на автомобиле, принадлежащем вам. Теперь вам понятны причины, по которым я задаю вам эти вопросы?

«Неужели это сделала Зоя? – промелькнуло у Станислава в мозгу. – Если я сообщу, что передал машину ей, то невольно стану соучастником этого убийства. А за убийство сотрудника НКВД дадут на полную катушку – лет двадцать-двадцать пять лагерей».

– Вы, Измайлов, слышите, о чем я вас спрашиваю? – вопрос сотрудника НКВД вернул его к действительности. – Вот показания соседки по дому, которая утверждает, что этой машиной в ваше отсутствие пользовалась какая-то незнакомая женщина. Что по этому поводу вы можете сообщить следствию?

Измайлов задумался.

«Только не признаваться, – решил он про себя. – Зоя никому не известна и не задержана, а иначе его бы об этом не спрашивали».

– Я уже вам говорил, что я никому не передавал свою машину. Я человек женатый и связей с женщинами на стороне не имею.

Новиков пристально посмотрел на него. По спине Измайлова потек ручеек пота.

«Не верит! Не убедил! Что делать? – лихорадочно думал он. – Только не признаваться, а иначе – конец! А вдруг он сейчас меня арестует?»

Лейтенант НКВД, что-то записал в протокол допроса и протянул его Измайлову.

– Вот здесь распишитесь, – попросил он его.

Измайлов трясущейся от волнения рукой поставил корявую подпись. Сотрудник НКВД сложил лист пополам и засунул его в полевую сумку.

– Вы в Казань? – спросил он. – Могу подбросить, я на машине.

– Спасибо, я как-нибудь сам.

Лейтенант встал со стула и вышел из палаты.

***

Зоя вот уже три дня валялась в постели и не выходила из дома. Она была подавлена совершенным убийством офицера. Ей почему-то казалось, что все люди города знают об этом преступлении, и стоит только выйти на улицу, как ее тут же арестуют.

Она встала с кровати и, накинув на себя атласный халат, подошла к окну. Отодвинув занавеску, она посмотрела на улицу. Ее взгляд остановился на человеке в кожаном пальто. Сердце испуганно екнуло. Чувство страха подкатило к горлу, стало трудно дышать. Она задернула занавеску и села на диван. Страх не уходил. В ее воспаленном мозгу стали одна за другой всплывать картинки пыток, которые, со слов ее инструкторов, проводили сотрудники НКВД. Она представила, как стоит на коленях, а следователь, сидящий за столом, запрещает присаживаться на пятки и заставляет держать спину прямо. Ей кажется, что время остановилось, боль уже не в коленях, а где-то в голове. От нее нет спасения, как только покончить жизнь самоубийством, но это сделать невозможно в этом небольшом кабинете. Когда она теряет от боли сознание, ее уносят в камеру.

Она вздрогнула, услышав в коридоре тяжелые шаги. Рука скользнула под подушку, где лежал «Браунинг». Она вытащила пистолет и передернула затвор.

«Живой вы меня не возьмете», – решила она и приставила пистолет к груди.

Стрелять в голову она не решилась, так как не хотела портить свою внешность. Однако шаги неожиданно стихли. Она положила пистолет рядом с собой и горько заплакала. Она не хотела умирать, и мысли о возможной смерти в стенах НКВД делали ее существование невыносимым.

«Зачем я стреляла в офицера? – снова и снова она задавала себе этот вопрос. – Если они меня возьмут, шансов выжить, практически не будет. Что меня может там ждать? Одна из самых страшных пыток: человека сажают на высокий стул, чтобы ноги не касались пола, и арестант сидит до тех пор, пока не признается в совершенном преступлении. Через час ноги арестанта начинают затекать. Через два часа он их уже не чувствует совсем. Вопрос следует за вопросом, и так продолжается несколько суток подряд. Редко кто выдерживает такой допрос. Человек готов признаться во всех грехах, даже в тех, которых никогда не совершал».

Кто-то тихо постучал в дверь. Зоя вздрогнула и машинально схватила пистолет. Стук повторился. Она сунула пистолет в карман халата и направилась к двери.

– Кто там? – спросила она.

– Это я. Станислав Измайлов. Открой дверь.

Она подняла крючок и отошла в сторону.

***

Зоя прислонилась спиной к шифоньеру и наблюдала за тем, как Станислав снимает шинель. Повесив на крючок шапку, он прошел в комнату и сел на диван.

– Как дела, Зоя? – спросил он, доставая из кармана галифе папиросы. – Что молчишь? Расскажи, зачем ты хотела убить меня, как убила капитана НКВД?

Лицо Зои побледнело, ноги стали ватными и готовы были подломиться в коленях. Взглянув на Станислава, она поняла, что ненавидит этого человека. Почему он остался живым после взрыва ее «подарка», она тоже не могла понять.

– Молчишь, сука? Наверняка ты меня уже похоронила. Напрасно. Вот, видишь, я – живой и пришел, чтобы задать этот вопрос.

– Что тебе нужно? – выдавила она из себя. – Я не понимаю, о чем ты меня спрашиваешь.

– Я хочу знать правду! Почему ты хотела убить меня?

Он встал с дивана и сделал шаг в ее сторону.

«Зря ты пришел ко мне один, Измайлов, – подумала она. – Зря. Мне терять уже нечего: где один, там и другой».

Рука ее крепко сжала пистолет.

– Я не хотела тебя убивать, Станислав. Я могла убить тебя здесь, прямо в этой комнате. Судя по тому, что ты пришел один, я поняла, что ты не обратился в НКВД и не сообщил им, что это ты совершил подрыв машин с экспериментальными боеприпасами. Ведь ты их привез туда, твои люди охраняли эти автомашины.

Измайлов хотел ей возразить, но она жестом руки остановила эту попытку.

– Ты угадал, я – немецкая разведчица! Теперь подумай, кто ты? Твоя жизнь, Станислав, в моих руках, и только от меня зависит, будешь ты дальше жить или нет.

Теперь побледнел Измайлов. Он только сейчас понял, что сам себя загнал в эту хитро расставленную ловушку. Стараясь избежать одной проблемы, он угодил в другую.

– Представляешь, что будет с тобой, если НКВД узнает об этом? Если ты еще вчера мог отделаться штрафным батальоном, то теперь тебя расстреляют, как врага народа.

– Ты меня не пугай, Зоя! Я не мальчик и смерти не боюсь.

– Не нужно бравады, Станислав. Я знаю, что боишься, а иначе ты бы не прибежал сюда. Может, тебе напомнить о том, как ты меня затащил в постель? Да и о командировке ты мне сообщил сам, я тебя за язык не тянула. Наверное, этого было делать нельзя, ведь все эти передвижения являются тайной. Чего сидишь? Давай, беги в НКВД, расскажи им, как ты помогал немецкой разведчице, как передал ей ключи от автомобиля, как она ездила на нем, выполняя задание разведки.

Станислав молчал: он был морально подавлен. Он снова сел на диван, так как ноги его плохо держали. Он лихорадочно размышлял, что ему делать с этой женщиной. Зоя словно прочитала его мысли.

– Что, хочешь убить меня? Это не выход из положения. В соседней комнате находится человек, который контролирует нашу встречу. Стоит тебе пошевелиться, и он всадит в тебя всю обойму.

Рука Измайлова, которая еще секунду назад потянулась к кобуре, безвольно опустилась. Он с опаской посмотрел на зашторенную дверь комнаты.

– У тебя, майор, два решения – умереть прямо здесь или выжить, помогая нам. Выбор за тобой!

Она сама плохо соображала, что делает. Однако инстинкт самосохранения заставлял ее блефовать. Она видела его растерянность, и голос ее все больше и больше приобретал твердость и решительность. Рука, сжимавшая пистолет, стала мокрой от напряжения: ей еще не приходилось самостоятельно вербовать агента, и сейчас было очень важно выдержать это.

«А вдруг откажется? – подумала она. – Тогда придется стрелять, другого выхода из этой ситуации просто нет».

Измайлов сидел и молчал. Он проклинал тот день, когда встретил эту женщину.

– Я жду. Что ты решил? – произнесла она. – Будь же мужчиной до конца.

– Я согласен, – кое-как выдавил он из себя. – Что я должен делать?

– Садись к столу, бери бумагу и пиши.

Она быстро продиктовала ему текст, который сама когда-то подписывала в этой комнате. Когда Станислав закончил писать, она, молча, указала ему на дверь.

– Уходи и забудь этот адрес. Я сама найду тебя, когда будешь нужен. Иди спокойно и не дергайся.

Измайлов оделся и вышел. Зоя поняла, что если бы он задержался еще на минуту, она упала бы в обморок от внутреннего напряжения. Сев за стол, она заплакала, как плачут тысячи женщин, пережив сильнейший стресс.

***

Проскурин шел по заснеженной улице, прихрамывая на правую ногу. Ранение в сентябре 1941 года давало о себе знать. Вчера у него неожиданно открылась рана, и боль, давно мучавшая его, значительно усилилась. Сосед по дому посоветовал обратиться в больницу, но он не стал этого делать и решил лечиться самостоятельно. Сейчас он шел на встречу с лейтенантом Хейгом, которого должен был привести на явочную квартиру Пиона.

Вчера, когда он возвращался домой, ему показалось, что он попал под наружное наблюдение НКВД. Молодой мужчина, одетый в серое зимнее пальто, шел за ним два квартала, и, когда он попытался оторваться от него, свернув в узкий переулок, мужчина автоматически повторил его маневр. Пройдя за ним еще метров сто, мужчина отстал, а затем и исчез вообще. Была ли это слежка или ему показалось, он до сих пор не мог ответить на этот вопрос.

Михаил остановился около женщины, которая торговала семечками. Протянув ей мелочь, он оглянулся назад. Где-то в толпе людей, спешивших на работу, мелькнула знакомая фигура молодого человека. В этот раз он был одет в черное демисезонное пальто.

«Это он! Где и когда я мог проколоться? Кто сдал? Татарин? Нет, этого он сделать не мог. Тогда кто? – подумал он. – Что делать?»

Чтобы оторваться от преследователя, он свернул в переулок и затаился в подворотне. Время шло, а преследователь так и не появился.

«Неужели показалось? – подумал он. – Нет, я не мог ошибиться. Этот человек явно следил за мной».

Проскурин вышел из подворотни и направился дальше. Оглянувшись, он снова заметил этого молодого человека, который стоял около магазина и делал вид, что кого-то ожидает.

«Как быть? Идти на встречу с Хейгом нельзя, – решил Михаил. – Нужно попытаться оторваться от слежки».

Он ускорил шаг, а затем попытался побежать, несмотря на сильную боль в раненой ноге. Он отлично понимал, что если попадет в руки НКВД, шансов остаться живым у него не будет. В немецком концлагере еще существовал мизерный шанс выжить, здесь такого шанса у него не было. Там, за колючей проволокой, он был военнопленным, а здесь – немецким диверсантом. Споткнувшись о снежную кочку, он упал. От ужасной боли у него потемнело в глазах. Кое-как поднявшись, он сделал еще несколько неуверенных шагов. Из-за угла дома показались двое рослых мужчин, один из которых был одет в кожаное пальто.

«Похоже, отбегался ты, Проскурин», – подумал он, нащупывая в кармане пальто ребристую поверхность «лимонки».

Преследователи ускорили шаг, и, когда расстояние между ними сократилось до минимума, он выдернул чеку. Последнее, что увидел он, это испуганные лица сотрудников НКВД. Раздался сильный взрыв, от которого вылетели стекла из окон ближайших домов. Когда к месту взрыва подъехал капитан Дронов, медики уже грузили в машину останки тел, которые разбросало взрывом на несколько метров. Заметив стоявшего в стороне лейтенанта Новикова, Дронов направился к нему.

– Товарищ лейтенант! Кто вам дал команду на задержание этого человека? Почему молчите? – строго спросил он его.

– Никто. Я сам принял это решение. Я не думал, что у него в кармане находится граната.

Эта новость буквально шокировала капитана.

– Вы за это ответите, товарищ лейтенант! – закричал он Новикову. – Я вам поручил лишь вести за ним наружное наблюдение, фиксировать и сопровождать его связи.

– Вы на меня не кричите, товарищ капитан. Я доложил о своих действиях комиссару, и тот дал команду его «паковать»! Так что, товарищ капитан, не кричите на меня, – снова повторил он.

Дронов отошел в сторону и закурил, стараясь хоть немного успокоиться. Бросив недокуренную папиросу, он направился к автомашине и поехал в наркомат.

***

Хейг стоял около Петропавловского собора и ждал Проскурина. Время истекало, а связного все не было. Взглянув на часы, он понял, что с ним что-то произошло. Он не стал испытывать судьбу и медленно побрел по улице. Решив провериться на предмет слежки, он направился в сторону Арского кладбища. Народу там практически не было, и это его в какой-то степени успокоило.

«Что делать? – подумал Хейг. – Пион не выходит на связь. Прав Татарин: нужно его поставить на место».

Он перешел улицу и направился в сторону Академической слободы. Купеческие двухэтажные дома и высокие заборы делали это место каким-то заповедным и немного загадочным. Там, где он родился и вырос, не было таких домов и столь высоких заборов, за которыми можно надежно спрятать не только свою личную жизнь, но и многое другое. Остановившись около одного из домов, он открыл дверь. Взгляд его невольно упал на пол, на котором отчетливо виднелись чьи-то следы обуви. Он расстегнул кобуру и достал из нее «ТТ». Сухо щелкнул затвор пистолета. Ударом ноги он открыл дверь комнаты и увидел мужчину, который сидел за столом.

– Руки вверх! – скомандовал Хейг. – Не дергайся, а иначе убью. Ты кто такой?

Мужчина сначала поднял руки, а затем встал из-за стола. Лицо его стало бледным.

– Не стреляйте, – прошептал он. – Я не сделаю вам ничего плохого.

– Брось оружие! – произнес кто-то за спиной лейтенанта и для большей убедительности приставил к его затылку пистолет.

Сухо щелкнул взведенный курок. Хейг отбросил пистолет в сторону. Он был реалистом и хорошо понимал, что сопротивление в его положении было равносильно смерти.

– Горох! Включи свет, – скомандовал незнакомец, – а то в комнате темновато.

Мужчина опустил руки и, шмыгнув мимо хозяина квартиры, зажег свет.

– Повернитесь! – произнес незнакомец и, когда лейтенант выполнил эту команду, приказал ему сесть на стул.

«Кто это? Сотрудники НКВД? Не похоже, – размышлял Хейг, наблюдая за мужчиной. – Если это чекисты, то, как они его выследили?»

Он попросил у мужчины разрешение покурить.

– Курите. Перед смертью не надышишься, – произнес тот.

Это была его последняя фраза. Все, что произошло потом, трудно укладывалось в голове гостей. Хейг резким ударом выбил пистолет из рук незнакомца. Горох, стоявший в стороне, вытащил из-за голенища сапога нож и с криком бросился на него. Он успел сделать лишь два шага, как получил сильный удар в челюсть. Он мешком свалился у ног лейтенанта и по-собачьи заскулил. Хейг подобрал с пола пистолет и приставил его к голове мужчины.

– Кто вы такие? – закричал он ему в ухо и резким движением правой руки сунул ему в рот ствол пистолета.

Из рассеченной губы незнакомца заструилась кровь.

– Я от Пиона, – прошептал незнакомец, давясь от вложенного в рот пистолета. – Он велел передать, что обязательно приедет к вам на Новый год.

Это был пароль. Хейг убрал пистолет в карман галифе и велел незнакомцу сесть на стул. В этот момент пришел в себя и Горох. Страшно вращая глазами, он с криком устремился на лейтенанта. Однако тот снова резким ударом правой руки отправил его в нокдаун.

– Ловко деретесь, – произнес незнакомец. – Где учились?

– Дерусь, как умею, а вернее, как учили.

Через минуту Горох поднялся с пола. Держась за стенку, он медленно направился в сторону кухни.

– Где Пион? – спросил незнакомца Хейг.

– Он ждет вас завтра на том же месте, где вы сегодня ждали Тихого.

– Почему тот не пришел?

– Он подорвал себя при задержании.

Из кухни вышел Горох и, нагнувшись, поднял свой нож, который валялся на полу.

Мужчина повернулся к Гороху и приказал выйти из комнаты.

***

Тарасов и Дронов медленно шли по дорожке сквера. С утра шел снег, и дорожки были заметены довольно толстым его слоем. Несмотря на непозднее время, людей в сквере не было.

– Значит, Проскурин погиб при задержании? – переспросил Александр капитана. – Не знаю почему, но мне его немного жалко.

– Да. Взорвал себя гранатой, убив при этом двух наших сотрудников. Ты что, Тарасов? Он их убил, а ты вдруг – жалко.

– Не пойму, зачем его нужно было задерживать? Вы же сами оборвали нить, связывающую с Пионом.

– Так получилось, Тарасов. Наши люди получили приказ комиссара о задержании Проскурина.

Они замолчали, продолжая двигаться по дорожке.

– Что делать мне? – спросил Дронова Тарасов.

– Нужно доложить Хозяину о готовности к осуществлению взрыва завода. Думаю, что эта информация заставит Хейга выйти с тобой на связь.

– А если он потребует от меня, чтобы я свел его с этими людьми? Хейг не дурак и просто так верить моим словам не будет. Он непременно захочет убедиться в том, что эти люди заслуживают полного доверия и готовы выполнить эту акцию.

– Я сейчас занимаюсь этим вопросом. Завтра на тебя выйдет мой человек и все доложит. Ты не должен спешить раскрывать свои карты перед немцами. Чем дольше будешь уклоняться от всего этого, тем будет реальнее.

– Товарищ капитан, вам удалось выйти на радистку Пиона?

– Пока нет. Москва обещает прислать еще одну машину для пеленгации. Все дело в том, что радист постоянно меняет районы выхода.

– Нужно отдать должное, Пион – опытный противник. Он постоянно импровизирует и дважды в одном месте не бывает.

– Вот в этом и кроется вся сложность ликвидации этой группы.

Они покурили и разошлись. Через два часа Тарасов вышел в эфир.

«Хозяину. Готов к акции. Подтвердите добро. Татарин».

Полковник Шенгарт прочитал радиограмму из Казани. Сделав глоток холодного чая, он откинулся на спинку кресла. Он был доволен полученной от Татарина информацией. Немного подумав, он нажал кнопку: в дверях моментально появился фельдфебель.

– Сообщите Хейгу, пусть организует встречу с Татарином. Нужно убедиться в достоверности последней информации.

Фельдфебель вышел из кабинета. Через десять минут в эфир ушла радиограмма.

«Татарину. Согласуйте дату акции с контролером. Хозяин».

Записав полученное сообщение, Тарасов быстро свернул рацию, и машина помчалась в сторону Казани.

***

Зоя села в автомашину и посмотрела на Измайлова: лицо его было бледным, словно у мертвеца. Неприятный холодок пробежал по ее спине.

– Не переживай, майор, – произнесла она с усмешкой. – Только после того, когда начинаешь ходить по лезвию бритвы, жизнь кажется удивительно красивой и привлекательной. Я никогда не верила и не верю людям, которые заявляют, что не боятся смерти. Все они или глупцы, или позеры.

Станислав промолчал, ему сейчас было не до дискуссий. Он несколько раз попытался завести двигатель машины, но без успеха. Мотор кряхтел, фыркал, но отказывался заводиться.

– Что с машиной? – с тревогой спросила Зоя.

– Не знаю. Может, свечи забросало, может, что-то другое.

– Так выйди из машины и посмотри. Я не собираюсь здесь ночевать.

Измайлов выругался матом и выбрался из машины. Холодный ветер моментально проник сквозь его тонкую шинель. Он поежился и, включив карманный фонарик, открыл капот автомобиля. Достав из багажника гаечные ключи, он стал выворачивать свечи и зачищать контакты. Замерзшие на ветру пальцы плохо слушались его, и он вынужден был постоянно отогревать их в карманах шинели. Ободрав их до крови, он закрутил свечи обратно.

«Ну, милая, давай, заводись», – мысленно произнес он и повернул ключ зажигания.

Двигатель несколько раз чихнул и завелся.

– А ты молодец, Станислав, – произнесла Зоя и, взяв его озябшие кисти рук, сжала в своих ладонях. – У тебя есть чем перевязать руки?

– Не нужно, Зоя, это все пустяки.

Он выжал сцепление, и машина, набрав скорость, устремилась в сторону города. На въезде ее остановил патруль. К «Эмке» подошел сержант и нагнулся к окну. Увидев сидевшего за рулем офицера, он вытянулся в струнку.

– Давай, поднимай шлагбаум, – приказал ему майор. – Не видишь, жену везу в больницу!

Сержант крикнул солдату, и тот поднял шлагбаум.

– Здорово ты вывернулся. Я думала, что сейчас начнут проверять машину, и приготовила на всякий случай пистолет, – произнесла она и вынула из муфты руку с пистолетом.

– Слава Богу, что все обошлось без стрельбы и крови, – облегченно произнес Измайлов. – Этого я больше всего и боялся.

Станислав довез Зою до дома и, вытащив из багажника чемодан с радиостанцией, пошел вслед за ней. Поднявшись на второй этаж, он дождался, когда она откроет дверь, и занес в квартиру чемодан.

– Езжай к жене, Станислав, – буднично произнесла Зоя. – Тебя ждут дома. Не нужно жену волновать. Насколько я знаю, она у тебя в положении.

Измайлов с нескрываемой злостью развернулся и вышел из квартиры, сильно хлопнув на прощанье дверью.

«Сучка», – подумал он, сбегая по лестнице и надевая на ходу шапку.

***

Пион нервно ходил по комнате. Он иногда бросал взгляд то на часы, то на дверь, прислушиваясь к еле слышным голосам с улицы. Первым в квартиру вошел Горох. Он снял шапку и подошел к ведру с водой. Зачерпнув кружкой воду, он с жадностью выпил.

– Ну, что? – спросил его Пион. – Как там немец?

Горох вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на него, видимо, еще не понимая, что заданный Пионом вопрос относится к нему.

– Это ты мне, что ли? – вопросом на вопрос ответил он. – Жив твой немец. Хотел я его посадить на перо, но Ворон не дал.

– Ты мне здесь динамо не крути, Горох. Где он? – строго спросил Пион.

– А я, что говорю? С Вороном он, с ним. Стоят на улице, ждут, когда ты выйдешь. Трусоват твой немец, боится войти в дом, думает, что здесь засада.

«Осторожен, – невольно отметил про себя Пион. – Я бы так же поступил. Город чужой, люди незнакомы. Мало ли что?»

Он набросил на себя старенькое пальтишко, надел очки, где вместо линз были вставлены обыкновенные стекла, и, взяв в руки каракулевую шапку, вместе с Горохом направился к выходу.

– Где они? – спросил Пион.

– Вон там, за сараями, – ответил Горох.

Пион протиснулся между стенками сараев и оказался на небольшой площадке, закрытой от любопытных глаз глухим забором. Лейтенанта Хейга он узнал сразу, несмотря на то, что тот был одет в советскую военную форму. Он кивнул ему и приказал Ворону оставить их один на один.

– Что вас заставило изменить место нашей встречи? – спросил Хейга Пион.

Немец сверкнул глазами. Ему сразу же не понравился не только вопрос, но и тон, каким он был задан. Не желая передавать инициативу разговора, лейтенант коротким ударом в лицо повалил Пиона на снег.

– Ты, видимо, забыл, с кем разговариваешь? – произнес Хейг и достал из кармана шинели пистолет. – Я тебе не Татарин, с которым ты отказался встречаться. Может, приказы Абвера для тебя уже ничего не значат?

Хейг в этот момент был зол на весь мир. Во-первых, потому, что именно из-за нежелания этого человека подчиняться руководству военной разведки ему пришлось бросить все и прибыть в этот город. Во-вторых, потому, что этот падший человек попытался непочтительно говорить с ним. В-третьих, потому, что ему пришлось пережить неприятные минуты у себя дома, когда он обнаружил людей Пиона.

– Не убивайте меня, господин лейтенант. Я прошу вас, не делайте этого, – заныл Пион, размазывая по лицу кровь. – Я все понял.

– Что ты понял, русская свинья? Ты что, до этого момента еще сомневался, кто здесь хозяин?

– Все понял. Простите меня за допущенные ошибки. Просто так получилось.

– Встань, скотина! – приказал ему Хейг. – С сегодняшнего дня вся твоя группа переходит в мое личное подчинение. Предупреждаю, что за невыполнение моего приказа – смерть!

Пион поднялся и стал снегом вытирать с лица кровь.

– Может, зайдем, поговорим, – обратился он к немцу.

– Я уже все тебе сказал. Держи со мной связь через Ворона.

Лейтенант повернулся и двинулся вдоль забора. Через минуту он исчез в темноте. Из-за угла выглянул Горох.

– Может, его на перо, Пион?

Тот со всей силой ударил Гороха, который тихо ойкнул и схватился за сломанный нос. Пион прошел мимо Гороха и, протиснувшись между сараями, направился в дом.

***

Тарасов возвращался со встречи с капитаном Дроновым. Через два часа у него должен состояться эфир, и поэтому он спешил домой, чтобы, немного, перекусить. Он вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице. Неожиданно в подъезде погас свет.

«Этого еще не хватало, – подумал он. – Надо поискать дома лампочку и ввернуть, ведь через три часа с работы должна вернуться жена».

В темноте он не заметил, как на его пути возникла фигура мужчина.

– Привет, Татарин. Я от Пиона, – произнес тот.

Александр вздрогнул. Чувство опасности заставило его моментально мобилизовать всю свою волю. Рука крепко сжала рукоятку пистолета.

– От какого Пиона? Я не занимаюсь рассадой цветов.

– Ты, дурака не включай, Татарин. Ты все хорошо понимаешь, от какого я Пиона. Нам нужно поговорить.

– Ты, мужик, меня с кем-то путаешь. Я не знаю никакого Пиона. Пропусти, а то тебе самому потребуются цветы на могилу.

Мужчина продолжал стоять на месте. Неожиданно Тарасов почувствовал, что у него за спиной стоит еще кто-то, так как сильно запахло чесноком.

«Кто эти люди? Почему они не называют пароль, если они от Пиона? А может, это провокация НКВД? Но там, кроме Дронова, обо мне никто не знает».

– Ты, что стоишь, словно замороженный? – произнес незнакомец. – Где будем говорить?

Внизу хлопнула входная дверь, и послышалась мужская речь. Это сосед возвращался с работы и, похоже, не один. Неожиданно в коридоре вспыхнул свет. Оттолкнув Александра в сторону, незнакомец и его товарищ быстро покинули подъезд.

– Саша, кто эти мужики? – спросил сосед. – Они чуть не сбили нас с ног, выскакивая во двор.

– Не знаю. Было темно, и я не успел их разглядеть.

Тарасов открыл дверь и вошел в прихожую. Только сейчас он понял, какая опасность нависала над ним. То, что эти люди не из НКВД, это однозначно. Сотрудники наркомата нестали бы так спешно ретироваться.

Быстро перекусив, он снова стал собираться. Одевшись, он вышел на улицу. Посмотрев по сторонам и не заметив ничего опасного, он направился к месту, где его ожидал автомобиль.

***

Услышав условный стук, Пион открыл дверь. В комнату вошли Ворон и Горох.

– Где Татарин? – строго спросил их резидент.

– Он отказался идти с нами.

– Вы спросили его, почему?

– Он, видимо, не понял, кто его приглашает к разговору. Он мне так и ответил, что он не занимается рассадой цветов.

Пион сначала покраснел от охватившей его злости, а затем громко расхохотался, нагоняя своим смехом страх, на стоявших перед ним подчиненных. Фраза о том, что он не занимается рассадой цветов, была ответом на условный пароль, которым они должны были обменяться при встрече.

– Ну, ты и идиот, Ворон! Тупой, каких я еще не встречал! – заорал он на него. – Что ты должен был ему сказать при встрече?

Ворон смутился. Он действительно забыл фразу, которую ему сообщил Пион.

– Какая разница, что я должен был ему сказать. Разве этого недостаточно, что я ему сказал, что прибыл от тебя?

– Нет, Ворон, ты действительно круглый идиот. Молитесь Богу, что он не отправил вас на тот свет, для него это было бы сделать несложно.

Ворон посмотрел на Гороха, ища у того поддержку.

– Может, его завалить? – как всегда произнес Горох. – А что? Перо в бок, и дело сделано.

– Дурак! – закричал на него Пион. – Господи! С кем приходится работать! Один склеротик, все забывает на ходу, второй – полный дебил и, кроме того, чтобы кого-то зарезать, о другом и не помышляет. Да нас с тобой за это на кусочки порежут! Ты понял?

– Я что-то не пойму тебя, Пион! Ты кто по жизни? Ты же говорил нам с Вороном, что ты «в законе», а выходит, нет?

– Заруби себе на носу, Горох, что есть вещи, о которых не принято много рассуждать и говорить, – это когда шаг влево или вправо равносилен побегу.

– Все равно я ничего не понимаю, да и Ворон, похоже, тоже. Кто этот фраерок, которого мы притащили на хату к тебе три дня назад. Он явно не из блатных, а морду он тебе набил. Если бы ты был «законником», то почему он до сих пор еще жив?

– Ты не трынди, Горох. Всему свое время. Вот возьмите «хрусты», это мне подогнал наш знакомый. Ну, тот самый, которого вы тогда притащили ко мне. Зачем его убивать, пока у него в кармане деньги.

Горох протянул руку и взял со стола пачку денег. Пион посмотрел на Ворона. Тот сплюнул на пол и тоже взял деньги.

– Деньгами не сорить, – то ли приказал, то ли посоветовал им Пион. – Больше в адрес этого Татарина ни ногой. Я сам с ним поговорю, когда сочту нужным. Понятно?

– Как скажешь, Пион, – произнес Ворон, засовывая деньги во внутренний карман пальто. – А что делать с этим фраером? Он попросил меня завтра встретиться с ним на кладбище.

Пион замолчал. Это было довольно неожиданно для него. Через минуту он, придав голосу пренебрежительное звучание, произнес:

– Сходи. При встрече передай ему, пусть в следующий раз предупреждает меня о своих желаниях.

– Хорошо, я понял.

Горох и Ворон вышли из дома и направились в разные стороны.

***

Зоя стояла около дома и ждала, когда к ней подъедет на машине майор Измайлов. Сегодня она решила свести его с Пионом. Судя по предварительному с ним разговору, у резидента были большие планы на этого человека. Она посмотрела на свои золотые часики, которые ей когда-то подарил бывший ухажер Эстеркин, и покачала головой: Станислав явно опаздывал на встречу. Когда она уже решила направиться обратно домой, из-за поворота показалась его «Эмка».

Он остановился около нее и, выйдя из машины, галантно распахнул перед ней дверь. Она по привычке, прежде чем сесть в машину, осмотрелась по сторонам и, лишь убедившись, что за ней никто не наблюдает, забралась в салон.

– Извини, что задержался, сама понимаешь, служба, – произнес он.

– У тебя всегда наготове дежурная отговорка, – сказала она и стала поправлять сбившуюся набок шляпку.

Измайлов криво улыбнулся: ему явно не понравилась ее реплика.

– Куда едем? Я смотрю, ты вырядилась, словно в театр.

– Давай, заедем к моему родственнику. Я давно обещала навестить его, но все никак не могла собраться. Посидим у него, он должен нас ждать.

– Что значит, должен ждать? Откуда ты это можешь знать, если ты его давно не видела? – поймал он ее на слове.

Теперь криво улыбнулась Зоя. Ей тоже не понравилось его высказывание.

– Я передала весточку через его соседку, которую видела вчера. Ты, что ко мне придираешься, Станислав? Хочешь со мной поссориться? Не советую.

– Нет. Зачем мне с тобой ссориться, если ты меня до сих пор держишь на крючке, как окуня. Я тоже, как и ты, жить хочу.

Он замолчал. Удачно маневрируя между сугробами, они выехали на улицу. Зоя, поправив шляпку, достала из сумочки маленькое круглое зеркальце и стала рассматривать в нем свое лицо. Она иногда гримасничала, не замечая, что за ней наблюдает Станислав. Взглянув на нее еще раз, он невольно спросил себя, что он нашел в этой женщине? То, что она красива, он не отрицал. Вдобавок, помимо ее природных внешних данных, она была неглупа, что не характерно для многих красивых женщин. Но ее природная изворотливость, коварство, которого он раньше не замечал из-за ее внешности, сейчас перечеркивали все ее положительные моменты.

Заметив, что Измайлов пристально следит за ней, она улыбнулась, обнажив белые жемчужные зубы.

– Что ты так меня рассматриваешь, Станислав? – спросила она его. – Ты лучше смотри на дорогу.

– Одно другому не мешает. Ты знаешь, я все хочу тебя спросить: ты никогда не задумывалась о том, что рано или поздно мы все окажемся в подвалах НКВД? Может, бросим все это и уедем куда-нибудь, где не стреляют. У меня есть возможность перевестись в Ташкент. Ты когда-нибудь была в этом городе? Говорят, что там тепло, там растут персики. Ты любишь персики?

– О чем ты говоришь? Какой Ташкент! Ты что, рехнулся?

– Значит, не была, а жаль.

– Слушай, Измайлов. У тебя вот-вот должна родить жена, а ты хочешь уехать в Ташкент с чужой женщиной.

Он хотел что-то сказать ей, но она приказала ему свернуть. Машина вильнула и, съехав с основной дороги, медленно двинулась по переулку.

– Вот здесь останови, – сказала она ему. – Выходи, приехали.

Они вышли из машины, и она, взяв его под руку, повела к небольшому деревянному дому, стоявшему за высоким забором. Зоя толкнула рукой калитку и вошла во двор. Вслед за ней вошел и Измайлов. Из дома вышел мужчина средних лет в очках. Внешностью он был похож на старого дореволюционного доктора.

– А, это ты, племянница, – произнес он. – Проходи, проходи, я давно тебя жду.

Он взглянул на Измайлова и протянул ему руку. Рукопожатие было достаточно сильным, что отметил про себя Станислав.

– Проходите, – скорее приказал он, чем пригласил.

Измайлов сбил снег с сапог и вошел вслед за ним в дом.

***

Комнатка, в которую они вошли, была небольшой. Хозяин прошел вперед и сел за стол.

– Присаживайтесь, – приветливо улыбаясь, произнес он.

Он разлил водку по рюмкам и предложил выпить за встречу и знакомство. Выпив спиртное, они приступили к ужину. После очередной выпитой рюмки Зоя вышла из комнаты, оставив мужчин наедине.

– Давно в армии? – спросил Измайлова ее родственник.

– С августа 1939 года. Прошел финскую кампанию, был ранен.

– Выходит, вы у нас кадровый военный. В Казани давно?

– Приехал перед началом войны.

Родственник улыбнулся: сидящий перед ним офицер явно не был расположен к откровенному разговору.

– Слушай, майор, может, ты еще не понял, где находишься и с кем разговариваешь? – произнес Пион, переходя на «ты». – Могу сказать: чем искреннее и ласковее ты со мной будешь говорить, тем больше у тебя шансов выжить.

Измайлов вскочил из-за стола, но, наткнувшись на суровый взгляд мужчины, снова сел.

– Да ты не кичись, что офицер Красной Армии. Разве ты не понял, что ты вообще никто и звать тебя никак. Для тех, кто там, – он рукой указал на улицу, – ты враг народа и будешь им до конца жизни. Ты, наверное, забыл, что у тебя есть семья, и, если кто-то узнает, что ты работаешь на немецкую разведку, они все уедут отсюда в Магадан, а там очень холодно.

Рука майора скользнула к кобуре, которая оказалась пустой. Зоя, по всей вероятности, догадываясь о последствиях этого разговора, сумела вытащить пистолет и передать его Пиону.

– Не дергайся, майор, среди нас дураков нет. Стоит мне пошевелить пальцем, и ты тихо умрешь прямо здесь. Раньше нужно было думать, что делаешь, а сейчас мы все в одной лодке: и ты, и я, и она.

– Что вам от меня нужно? Я уже выполнил то, что просила Зоя.

– Ты еще ничего не сделал, чтобы об этом говорить. Есть у меня, милок, к тебе одно небольшое дело. Сделаешь его и гуляй. Больше ты никогда о нас не услышишь.

Измайлов достал из кармана галифе платок и вытер им вспотевший лоб.

– Что я должен сделать?

– Да так, один пустячок. Ты, насколько я в курсе, часто бываешь на пороховом заводе. Охрана тебя хорошо знает и поэтому, никогда не проверяет. Так вот, тебе нужно пронести на территорию предприятия взрывчатку и оставить ее около сушильного цеха. Вот и все.

– Вы же знаете, что если взорвется завод, то погибнет много людей, которые ни в чем не виноваты.

– А ты за них не решай, виновны они или нет. Твое дело заложить взрывчатку и все. Впрочем, я тебя не неволю. У меня есть люди, способные это сделать.

Он взял бутылку водки и плеснул себе в стакан. Измайлов посмотрел на него и, когда тот поставил емкость на стол, взял ее в руки и вылил остатки водки в свой стакан. Немного подумав, он произнес:

– Мне нужны гарантии. Ваше честное слово меня не устроит. Я хочу отправить семью на юг, а для этого мне нужны хорошие деньги и документы, которые не вызвали бы никакого подозрения у чекистов. Я хочу, чтобы моя жена и ребенок ни в чем не нуждались.

Он замолчал и посмотрел на сидящего напротив него мужчину.

– И сколько тебе нужно денег, милок? – поинтересовался тот у офицера.

– Много. Поэтому подумайте, стоит ли все это таких денег.

Пион внимательно посмотрел на Станислава: он не верил ему. Достав папиросу, он закурил.

– Ладно. Я подумаю над этим. Скажу сразу – никаких авансов.

– Хорошо, – облегченно произнес Измайлов и победно улыбнулся.

Он был в восторге от себя, так как считал, что сейчас возник момент, когда он может торговаться с этими людьми, предлагая им свои условия сделки. Но это продолжалось недолго. Пион ударил его кулаком в лицо. От этого хорошо поставленного удара Станислав слетел со стула и растянулся на полу.

***

Незнакомый мальчишка догнал Тарасова на улице и сунул ему в руку записку. Тот не успел оглянуться, как паренек растворился в толпе людей, направляющихся на завод. Александр развернул записку.

«Жду сегодня на этом месте в двадцать ноль-ноль».

Он смял записку и сунул ее в карман полушубка.

«Что делать? Ехать к Дронову? Нельзя, а вдруг за ним установлено наблюдение. Ничего не остается, как пойти на эту встречу без оперативного прикрытия», – подумал Тарасов.

Он развернулся и направился домой. По дороге его догнала соседка, женщина лет сорока.

– Саша! Я все время хочу спросить тебя, почему ты не на фронте? Вроде бы здоровый мужчина, а все толкаешься в городе. Мой вот, как ушел, так и воюет, а ты – нет. Ту зиму был дома и эту проводишь здесь.

– Сложный вопрос ты мне задала, Ивановна. Но эти вопросы решаю не я, а врачи в госпитале. От фронта я не бегаю: если завтра скажут, что нужно вернуться, соберу мешок и уеду, а пока такой команды нет.

– Странно, Саша. От фронта, говоришь, не бегаешь, но и на фронт не уезжаешь. Всем бы так. Кто-то кровь за Родину проливает, а кто-то бабу свою ласкает.

Женщина зло взглянула на него и, ускорив шаг, обогнала его. В этот же вечер она написала на него заявление в НКВД. Не подписывая, она бросила его в почтовый ящик.

Придя домой, Александр прошел мимо жены в комнату.

– Саша, что с тобой? Кто тебя расстроил?

– Сейчас столкнулся с Ивановной. Она меня спрашивает, почему я не на фронте? Мол, мой муж воюет, а ты в тылу штаны протираешь.

– Ох, и змея эта Ивановна. Она меня уже вторую неделю пытает, почему ты не на фронте. Теперь и тебя достала этим. Да плюнь ты на нее.

– Ты же знаешь, что этого я сделать не могу. Я ее по-человечески понимаю: ты бы, может, также поступила, если бы ее муж сидел дома, а я воевал.

Он достал из кармана пистолет и, расстелив на столе газету, начал его чистить.

– Ты, что оружие чистишь? Куда-то собрался?

– Встреча у меня вечером. А оружие всегда должно быть чистым. Это одно из основных правил для солдата.

Быстро собрав пистолет, он сунул его в карман.

***

Александр подошел к остановке в обозначенное Пионом время. То, что та записка была от него, он не сомневался.

Улица была пуста. Он посмотрел на часы, установленные над проходной завода: они показывали начало девятого. Тарасов не спешил уходить, так как хорошо знал привычку этого человека непременно с полчаса понаблюдать и, лишь убедившись в безопасности, выйти из своего укрытия.

Время тянулось медленно. Александр достал из кармана папиросы и закурил. Его взгляд остановился на автомашине, которая стояла в метрах пятидесяти от него. В темноте автомобильного салона светились два еле заметных огонька от папирос. Он сразу понял, что люди, сидящие в машине, ведут за ним наблюдение. Взглянув на часы, он бросил папиросу на землю и направился в сторону дома. Где-то сзади тихо заурчал автомобильный мотор. «Эмка» догнала его буквально у дома.

– Привет, Татарин, – произнес мужчина, сидевший на пассажирском сиденье. – Да ты не дергайся, это я – Пион.

Несмотря на темноту, Александр сразу узнал в этом мужчине своего старого знакомого Ивана Проценко. Он открыл дверцу и сел в салон.

– Ну, здравствуй, Ваня, – поздоровался он с ним. – Я уж подумал, что ты так и будешь бегать от меня до скончания века.

Пион засмеялся. Смех его был булькающим, словно он полоскал горло каким-то раствором.

– Тебе привет от Хейга, – как бы между прочим произнес он.

– Ему тоже не болеть. Привет он передал из Борисова?

– Нет, он здесь, в Казани. Он хочет с тобой встретиться.

– Я не против встречи. Где и когда?

– Пока не знаю. Место и время встречи он сообщит дополнительно.

– Слушай, Ваня. Ты ко мне больше бандитов не направляй. Этих блатных я еще с тюрьмы ненавижу. Я – человек положительный, а общение с ними может вызвать кривотолки среди моих знакомых и соседей. Есть же старый и проверенный способ – общение через почтовый ящик. Может, ты забыл это?

Проценко снова нервно засмеялся. Ему не нравился поучительный тон Татарина.

– Ты меня не учи, Саша, я человек грамотный. И место почтового ящика я еще не забыл.

– Вот и хорошо. А сейчас мне надо идти домой. Поговорили и ладно.

– Ты не спеши, Татарин. Мне срочно нужны взрывчатка и деньги. Насколько я знаю, это все у тебя есть.

– Есть, но не здесь. Все это спрятано в лесу под Ярославлем. Нужна машина, надежные люди и документы прикрытия.

Пион, молча, выслушал. У него сразу же мелькнула мысль привлечь к этой операции майора Измайлова.

– Хорошо, я подумаю над этой проблемой. Пока, Татарин.

Александр выбрался из салона автомашины и, захлопнув дверцей, направился к своему дому.

– Мустафа, нужно присмотреть за этим человеком. Я не верю ему.

– Почему, Пион?

– Не знаю, но не верю. Он сильно изменился за последнее время.

– Хорошо. Присмотрим.

– Если что не так, уберите его без шума и пыли.

– Ладно.

Машина тронулась и исчезла в темноте.

***

Лейтенант НКВД Новиков шел в сторону управления. Полученный накануне строгий выговор от комиссара госбезопасности третьего ранга окончательно выбил его из равновесия. Злость и обида захлестывали его.

«Сам же мне дал команду на задержание немецкого диверсанта, а теперь сделал из меня крайнего в этой истории, – размышлял он, двигаясь по улице. – Откуда я мог знать, что этот человек находится в оперативной разработке капитана Дронова».

Согласно приказу наркома он был снят с занимаемой должности и направлен на работу в канцелярию НКВД. Сегодня он должен приступить к своим новым служебным обязанностям. Это назначение унижало его самолюбие, так как он всегда считал себя оперативником, борцом с вражеской агентурой, а теперь он должен будет рассматривать заявления и обращения граждан.

«Ничего, это тоже неплохая работа, – успокаивал он себя. – Вы еще не раз вспомните обо мне, товарищ комиссар госбезопасности третьего ранга. Я вам покажу, на что способен лейтенант Новиков».

Из переулка вышел военный и направился в его сторону. Новиков посмотрел на него и сразу признал в нем майора Измайлова, которого он допрашивал по факту взрыва боеприпасов.

– Привет, майор. Что за вид? – произнес он, стараясь придать своему голосу бодрую окраску. – Что-то случилось?

Измайлов взглянул на лейтенанта НКВД и невольно вздрогнул. Это заметил Новиков.

– Не трясись, майор. Дело по взрыву боеприпасов списано в архив, ввиду отсутствия подозреваемых лиц. Я еще тогда заметил, Измайлов, что ты что-то скрываешь, не договариваешь, но промолчал об этом, не стал докладывать комиссару.

– Спасибо, товарищ лейтенант. Этот взрыв произошел прямо у меня на глазах. Я отчетливо видел, как взлетали в воздух машины, тела людей. Поверьте, это очень неприятная картина.

Новиков улыбнулся тираде майора. Она, как и тогда, прозвучала фальшиво и неискренно. Майор явно хотел вызвать у него сочувствие, однако на лице Новикова не дрогнул ни один мускул.

«Сейчас бы взять тебя, майор, за шиворот и притащить к себе в кабинет. Вот там бы я с тобой поговорил по душам. Ты бы у меня быстро все рассказал, если бы я положил тебя на пол лицом вверх и прищемил бы тебе своим кованым сапогом яйца. Такой пытки не выдерживал ни один мужик».

От этой мысли ему вдруг стало как-то веселее. Он невольно улыбнулся и с интересом посмотрел на Измайлова.

«Сколько бы он продержался? – спросил он себя. – Наверняка, не больше трех минут».

– Вы, что так смотрите на меня, товарищ лейтенант? – спросил у него Станислав.

– Просто так, майор. Просто так.

«Неужели он по-прежнему подозревает меня в организации этой диверсии? Но он же, сказал, что дело передано в архив! Наверняка врет! Этим людям из конторы доверять нельзя», – решил Измайлов и тоже улыбнулся ему.

– На службу, товарищ лейтенант? – поинтересовался он у него.

– Да. Вот спешу, опаздывать на работу нехорошо.

– Я тоже спешу. Вы правильно сказали – опаздывать нельзя. До свидания, приятно было пообщаться.

– Мне тоже, майор, – произнес Новиков и свернул в переулок, ведущий к парку «Черное озеро».

***

Пион заметил лейтенанта Хейга еще издалека. Тот шел по аллее кладбища и держал в руках небольшой букетик искусственных цветов. Он иногда останавливался около могил, читал надписи и шел дальше. Сделав очередную остановку около одной из могил, он положил на снежный холмик цветы. Повернувшись, направился навстречу Пиону.

– Как ваши дела? – поинтересовался он у него. – Встретились с Татарином?

– Встретился и передал ему, что нам требуются взрывчатка и деньги.

– И что?

– Говорит, что груз закопал на месте выброски в Ярославской области. Взрывчатки достаточно, но для ее транспортировки нужны машина и документы прикрытия.

Хейг задумался, продолжая шагать по аллее. Иногда он бросал свой взор на памятники, которые застыли, словно солдаты. Глядя на него, можно было подумать, что его ничего не интересует и не волнует, кроме этих надгробий. Наконец, он перевел взгляд на Пиона.

– И что? – снова спросил он его. – Может, мне прикажете самому искать эту автомашину и делать эти документы?

Маска безразличия слетела с лица Хейга. Лицо его покраснело, а в глазах появились злые огоньки недовольства.

– Запомните, дорогой! Вам руководство Абвера дает возможность реабилитироваться после провала операции в 1941 году. Второй такой попытки у вас просто не представится. Не смотрите так на меня, делая вид, что не понимаете, о чем я говорю. Я здесь не для того, чтобы решать ваши задачи, а для того, чтобы оценить эффективность ваших решений. Скажите, вы в курсе, что жена Татарина работает в охране порохового предприятия? Вот и плохо, что вы этого не знаете. У меня возникла неплохая идея познакомить Татарина с вашим Измайловым. Не прорабатывали подобную возможность? Подумайте об этом. Но нужно сделать так, чтобы, ни она, ни он не догадывались о целях этого знакомства. Было бы неплохо, если этот майор с ее помощью пронес бы на предприятие взрывчатку. Думаю, что, несмотря на приказ, она проверять его не станет.

– Его и так там никто не проверяет, – прервав немца, произнес Пион.

Хейг бросил в его сторону испепеляющий взгляд: он не привык к тому, чтобы его перебивали подчиненные.

– Второе, Пион. Один из знакомых Татарина работает на авиационном предприятии, а там делают фронтовые бомбардировщики ПЕ-2. Подумайте, как это можно использовать в наших интересах.

Хейг замолчал. Он остановился около одной из могил и начал читать выбитый текст на надгробном камне.

– Вы знаете, Пион, почему я люблю бродить по этому кладбищу? Здесь похоронены люди, оставившие заметный след в истории Казани и России. Их имена высечены на граните и, поверьте, переживут и вас, и меня. Интересно, что выбьют на наших могилах?

– Не знаю, господин лейтенант, что выбьют на вашей могиле, но на моей не выбьют ничего.

– Вот и плохо, Пион. У вас есть возможность оставить после себя такой след в истории, которому можно позавидовать. Взорвите этот проклятый завод, и ваше имя навсегда останется в истории этой войны.

Пион достал из кармана пальто папиросы и закурил. Лейтенант поправил шапку и, развернувшись, медленно направился по аллее в противоположную от него сторону.

***

Мустафа сидел в салоне автомобиля и внимательно наблюдал за подъездом дома, в котором жил Татарин. Прошедшие два дня слежки не дали никаких результатов: Татарин почему-то не покидал своего жилища.

«А может, у этого дома есть еще один выход? – неожиданно подумал Мустафа. – Нужно сходить и проверить, а так можно сидеть здесь до второго пришествия Христа и ничего не увидеть».

Он выбрался из машины и, закурив, вразвалочку направился к дому Татарина. Он вошел в подъезд и увидел, что тот – сквозной. Мустафа прошел по длинному коридору и вышел с другой стороны дома.

«Почему я сразу не проверил этот подъезд? – разочарованно подумал он. – Два дня просто так потерял».

Он сплюнул. В этот момент на лестнице раздались чьи-то шаги. Мустафа вздрогнул и, словно мальчишка, укрылся под ней. Татарин вышел на улицу и направился в сторону Дудоровского садика. Бросив недокуренную папиросу, наблюдатель последовал за ним.

Александр не сразу заметил, что за ним кто-то наблюдает. Почувствовав на спине чей-то пристальный взгляд, он на секунду остановился около витрины магазина и посмотрел в нее. Взор его выхватил мужчину, который вел себя как-то неадекватно. Мужчина был одет в зимнее полупальто, кепку, а на шее был накручен длинный шарф черного цвета.

«Кто так одевается, осуществляя наружное наблюдение? Явно, что это не специалист. Выходит, «хвост» повесил Пион», – первое, что он подумал.

Тарасов ускорил шаг, однако мужчина не отставал: он по-прежнему двигался за ним на расстоянии метров пятидесяти.

«Встречаться с Дроновым нельзя. Мужчина сразу вычислит сотрудника НКВД, – решил Александр. – Придется его немного потаскать».

Недолго думая, он направился в сторону завода «Почтовый ящик 634», который в простонародье почему-то называли «Обозка». Там заканчивалась утренняя смена, и десятки мужчин и женщин выходили через проходную на улицу. Увидев, что Татарин буквально растворяется в толпе рабочих, Мустафа растерялся. Стараясь не потерять его из виду, он приблизился к нему на недопустимо близкое расстояние. Александр оглянулся, и их глаза встретились. Это был провал для наблюдавшего за ним человека.

«Если бы это был сотрудник наружного наблюдения НКВД, то он должен был понять, что его расшифровали, и, значит, он должен прекратить наблюдение, – подумал Тарасов. – Если это «хвост» Пиона, то он таких тонкостей не знает и будет, как и прежде, тащиться по пятам».

Мустафа продолжал «висеть» за его спиной. Неожиданно Тарасов развернулся и направился к нему. Он схватил его за рукав пальто и с силой затащил в подворотню. Это произошло так быстро, что Мустафа не смог оказать ему никакого сопротивления. Тарасов достал из кармана полушубка пистолет и уперся им в его живот.

– Убью, если дернешься, – прохрипел он. – Кто ты, сука?

– Ты что, мужик, – испуганно прошептал Мустафа. – Я вообще без понятия, что произошло. Я просто гуляю, дышу воздухом.

– Ты мне всю спину измозолил, а сам – без понятия? Ты не зыркай глазищами, я тебе сейчас быстро перекрою кислород. Раз – и ты уже у ангелов.

На лбу Мустафы выступил пот. Умирать вот просто так у него желания не было.

– Меня попросил присмотреть за тобой Пион. Думаю, что ты его хорошо знаешь.

– Мало ли я кого знаю? А ну, двигай вперед. Не думай дергаться, я неплохо стреляю. Подними лицо, я хочу запомнить, как ты выглядишь.

Когда Мустафа это сделал, сильнейший удар сотряс его голову. Он тихо, по-женски, ойкнул и сполз по стенке на землю. Александр сунул пистолет в карман полушубка и, словно ничего не произошло, вышел из подворотни.

***

Лейтенант Новиков сидел за столом, на котором кучей лежали письменные обращения граждан. Не читая их, он уже догадывался, что основная масса этих писем – заявления о якобы выявленных бдительными жителями «врагах народа». Все они были написаны на соседей по дому, а отдельные носили явно корыстный характер, так как после ареста «врага» можно было легко занять его квартиру. Он взял пакет, лежавший сверху, и достал из него небольшой тетрадный листок, исписанный мелким почерком.

«Уважаемый товарищ нарком. Хочу вам сообщить о своем знакомом. Его фамилия Тарасов, зовут Александр. Около месяца назад он якобы вернулся с фронта для окончательного лечения и отдыха. В 1941 году он тоже приезжал с фронта в Казань. Мне кажется, что он здоров, так как за все это время я не видела, чтобы он посещал военный госпиталь, который находится недалеко от нас. И еще, к нему постоянно приходят какие-то подозрительные люди, на мой взгляд, это жулики или бандиты. Мой муж находится на фронте и честно сражается с нашими врагами, фашистами, а этот, как сыч, сидит дома да разъезжает на машинах. Кто он такой, чтобы его возили на машинах? Прошу вас принять меры к этому человеку.

Беспартийная Козлова Вера Ивановна».

Какое-то внутреннее чувство оперативника подсказывало ему, что здесь что-то есть.

«Вот было бы здорово, взять и раскрыть немецкую агентурную сеть в городе. Я бы посмотрел, что по этому поводу сказал бы комиссар госбезопасности».

Он отложил в сторону письмо и решил лично разобраться с изложенными в заявлении фактами. Лейтенант встал из-за стола и вышел в коридор. Заметив проходящего мимо сержанта, он остановил его.

– Бойко! У тебя свободные люди есть? – спросил он его.

Тот удивленно посмотрел на Новикова, так как хорошо знал, что он отстранен от оперативной работы.

– Ну, есть, товарищ лейтенант. А зачем они вам?

– Ты мне не нукай, не запряг еще. Нужно срочно притащить ко мне одного человека. Такая сволочь попалась, что руки чешутся.

– Адрес напишите, товарищ лейтенант. Сейчас пошлю, куда он денется, притащим.

Новиков зашел в кабинет и, взяв со стола листок бумаги, карандашом написал на нем адрес Тарасова.

– Вот, возьми, – произнес он и протянул сержанту листок. – Запомни, Бойко, никому ни слова об этом человеке.

– Я, что не понимаю, товарищ лейтенант. Одно слово – могила.

***

Тарасов сидел дома, когда к нему без стука вошли два сотрудника НКВД.

– Тарасов? – спросил один из них. – Собирайся, поедешь с нами.

– Куда? Вы, наверное, что-то перепутали.

Один из сотрудников схватил его за волосы, тем самым заставив подняться из-за стола.

– Ты, что не понял, кто за тобой приехал, гад. Да я тебя в лагерную пыль сотру!

Второй в это время снял с крючка его полушубок и, прежде чем бросить к ногам Александра, стал проверять карманы.

– Ты только посмотри, Григорий, у него же пистолет! Ах, ты, вражина! А ну, сволочь, давай, собирайся.

Александр надел полушубок, шапку и направился к двери. Из соседней комнаты выглянула напуганная шумом бабушка, которая водилась с его дочкой.

– Я скоро приду, баба Мариша, – произнес он, проходя мимо нее.

– Ага, придешь, – с нескрываемой злостью произнес один из сотрудников НКВД. – Не слушай его, бабушка. От нас еще никто просто так не возвращался.

Тарасов в сопровождении сотрудников НКВД вышел во двор. Он моментально заметил свою соседку Веру Ивановну, которая стояла около ворот и с ухмылкой наблюдала за тем, как его усаживали в «черный воронок». Сейчас он не сомневался, что его арест был связан именно с ней.

– Давай, шевелись быстрее! – громко командовал сотрудник НКВД.

Тарасов хотел оглянуться, но тяжелая металлическая дверь «воронка» захлопнулась перед его лицом. Ехали они долго. Наконец, автомобиль остановился. Дверь отворилась, и в глаза Александра ударили лучи солнца: он на миг зажмурился и, прикрыв их рукой, выпрыгнул из фургона автомашины.

– Лицом к стене! – услышал он.

Он уже хорошо знал, что бывает с человеком за невыполнение приказа конвоя. Он быстро выполнил команду и повернулся лицом к серой стене здания.

– Вперед! – скомандовал кто-то у него за спиной, и он, молча, шагнул в широко распахнутую дверь.

В нос ударил знакомый тюремный запах, который трудно забыть. Из-за металлических дверей камер доносились голоса, и у него уже в который раз в этой жизни возникло ощущение безысходности.

«За что? – промелькнуло у него в голове. – Я же свой, я же сотрудник НКВД!»

Конвоир снял с крючка цепь и широко открыл дверь камеры. Тарасов сделал шаг назад, и этого оказалось достаточно, чтобы конвоир втолкнул его туда. Толчок был таким сильным, что он буквально влетел в камеру. За спиной раздался лязг закрываемой двери. Александр не сразу увидел лица трех сокамерников, которые с нескрываемым интересом рассматривали его.

– Проходи, – произнес один из арестованных и освободил место около себя.

– Тебя за что? – поинтересовался он у Тарасова.

– Не знаю. Приехали, забрали и сюда.

– Здесь все такие. Все говорят не за что, а потом оказываются агентами то немецкой, то японской разведки.

– Посмотрим, – многозначительно произнес Тарасов. – Время торопить не будем. Скоро станет ясно, за что я здесь.

***

Лейтенант Хейг выслушал известие Пиона об аресте Татарина. Это сообщение вывело его из равновесия. Он невольно связал задержание с ним. Проценко внимательно следил за лицом немца. Он моментально понял, о чем тот подумал.

– Не нужно так плохо думать обо мне, господин лейтенант. Моей вины в его аресте нет. Сейчас многих задерживают и многих отпускают. Посмотрим, что будет дальше. Если начнутся аресты наших людей, значит, он человек НКВД.

Это реплика еще больше усилила подозрения лейтенанта Хейга.

– Пусть твои люди немного пороют вокруг Татарина и постараются узнать о причине его ареста.

– Хорошо, я дам такую команду. Думаю, что у чекистов ничего нет в отношении него, – стараясь успокоить немца, произнес Пион. – В любом случае его арест не должен повлечь провала нашей сети.

Однако Пион умышленно утаил от лейтенанта, что Татарин хорошо знает Мустафу, Гороха и Ворона, с которыми совсем недавно встречался.

– Как идет подготовка к акции? – неожиданно спросил замолчавшего Пиона немец. – Затягивать операцию нельзя. На фронте гибнут тысячи немецких солдат от этих «Катюш».

– Я все понимаю, но у нас нет нужного количества взрывчатки, господин лейтенант. Вы же сами знаете, что вся она у Татарина.

– Да, но решение о проведении операции принимаю не я. Значит, нужно найти необходимое ее количество здесь, в городе. Может, в этом вам поможет майор Измайлов? Насколько я помню, вы докладывали мне, что он является представителем Главного артиллерийского управления Красной Армии. У них наверняка есть склады, пусть подумает над этим вопросом.

– Мне трудно на него рассчитывать. В последние дни он почему-то запил.

– Вероятно, он хочет, чтобы руководство отправило его на фронт. Проведите с ним оперативную комбинацию. Пусть его задержат ваши люди под видом сотрудников НКВД, а вы его освободите. Ну, не мне же вас учить, как нужно это сделать. Пусть это будут сотрудники НКВД из Башкирии, ведь именно там произошел взрыв боеприпасов. Только вы осторожнее с ним, не перегните палку.

Не пожимая руки, Хейг развернулся и, не спеша, направился вдоль улицы.

***

Лейтенант Новиков сложил все документы, с которыми работал днем, и убрал их в сейф. Несмотря на окончание рабочего дня, он не спешил домой. Еще до начала войны он разошелся с женой и сейчас жил в квартире один. Причиной развода послужило то, что ее родной брат, проживавший в Ленинграде, был арестован сотрудниками НКВД за участие в троцкистском заговоре. Предполагая, что этот арест может негативно сказаться на его карьерном росте, он принял решение развестись.

Вызвав конвойного, Новиков приказал привести к нему Тарасова. Налив в стакан крепкого чая, он сел за стол и стал маленькими глотками пить ароматную жидкость. Минуты через три к нему в кабинет завели мужчину, на лице которого виднелся едва заметный шрам. Он был одет в солдатскую гимнастерку и галифе. Новикову показалось, что он уже где-то видел его.

– Садись, Тарасов, – приказал он ему. – Скажи, мы нигде с тобой не встречались? Уж больно мне лицо твое знакомо.

Александр промолчал: он хорошо знал, что они никогда не встречались. В душе Анатолия Новикова моментально возникло чувство ненависти к сидящему напротив человеку. С чем это было связано, он пока еще не знал, но ненавидеть его он уже начал.

– Хорошо, Тарасов, не хочешь отвечать на этот вопрос, не отвечай. Тогда расскажи мне, где ты взял пистолет, и с какой целью носил его при себе.

На губах Тарасова промелькнула едва заметная усмешка. Шла война, и оружия на руках у населения было достаточно много. Любой человек при необходимости мог легко приобрести его, потолкавшись на рынке денек-другой.

«Ну, гад, посмотрим, как ты будешь улыбаться, когда я начну говорить с тобой по-другому», – подумал Новиков, не оставив без внимания эту усмешку.

– Нашел, гражданин лейтенант государственной безопасности. Шел по улице и нашел. Видимо, кто-то его потерял. Сейчас война.

– Ты прав, Тарасов, идет война, и жизнь одного человека ничего не значит для государства, – произнес Новиков и сделал глоток чая. – Ты хоть знаешь, где ты находишься? Если не знаешь, могу пояснить. Ты находишься во внутренней тюрьме НКВД, где гражданские законы, по которым живет наше общество, не действуют, ибо мы здесь содержим врагов народа, к каковым относишься и ты.

– Я еще вам ничего не сказал, гражданин лейтенант, а тем более ничего не сделал, а вы уже повесили на меня клеймо врага народа. Может, вы мне объясните, в чем моя вина перед государством?

Внутри Новикова закипела злость и стала вырываться наружу.

– А ну, встать, сволочь! – закричал он и кулаком ударил по столу. – Встать, кому говорю!

Со стола упал стакан, и выплеснувшаяся жидкость залила его темно-синие галифе. Он вскочил и сильным, хорошо поставленным ударом свалил Тарасова с табурета.

Александр поднялся с пола и, вытирая рукой кровь, которая обильно сочилась из разбитого носа, встал перед сотрудником НКВД.

– Ну что, сволочь, теперь ты понял, где находишься?

Тарасов молчал. Это молчание было красной тряпкой для разъяренного быка. Новиков чувствовал, что им снова овладело огромное желание ударить стоявшего перед ним человека. Он моментально вспомнил слова своего наставника, когда он переступил порог данного заведения:

– Запомни, Новиков, к врагам революции у тебя, как у комсомольца, не должно быть никакой жалости. Прежде чем начать допрос, немного изучи личность допрашиваемого тобой человека: как он сидит, или стоит перед тобой, его жесты и реакцию, то есть проведи определенную разведку. Это позволит тебе легко определить, когда человек врет или что-то скрывает, сомневается в чем-то и прочее. Научись отличать страх от чувства лжи. Это первое. Второе, никогда не садись напротив допрашиваемого тобой человека, тем более – через стол. Эта самая большая ошибка начинающего сотрудника. Запомни раз и навсегда, допрашиваемый должен стоять перед тобой. Для чего это все нужно? Все предельно просто. Ты полностью видишь его тело, руки, пальцы, ноги и прочее, а самое главное – его реакцию на твои вопросы. Вот ты задал ему вопрос. Допрашиваемый сцепил руки, схватился за пальцы или отвел в сторону взгляд. Значит, ты попал в точку. А если он сидел бы перед тобой за столом, ты просто ничего этого не увидел бы. И еще, допрос нужно вести при хорошем освещении, чтобы ты видел изменение эмоций на лице и теле человека. Внимательно наблюдай за глазами, ямочками на подбородке и щеках, следи за руками, губами, за любым его движением, ведь он не в состоянии одновременно контролировать все это, так как находится в глубоком стрессе.

Новиков включил настольную лампу и направил свет на Александра.

– На какую разведку работаешь, Тарасов? – закричал он ему прямо в лицо. – Говори! Сгною, сволочь!

– Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, гражданин лейтенант.

– Не понимаешь, сволочь?

Сильный удар в лицо снова сбил Александра с ног.

– Встать, скотина! – послышалась команда Новикова.

Тарасов встал, но новый удар лейтенанта опрокинул его на пол.

***

Зоя с утра хлопотала на кухне. Ее голосок, доносившийся оттуда, вызывал на лице Станислава что-то наподобие улыбки. Сегодня, впервые за последние дни она сама пригласила его к себе домой и накрыла стол. Чем это было вызвано, можно лишь догадываться. Из кухни потянуло запахом жареной картошки.

«Интересно, откуда она берет продукты, ведь основная масса населения города живет лишь на продовольственные карточки? – не зная почему, подумал он. – Похоже, выменивает продукты на золото».

Зоя вышла из кухни и поставила сковороду на стол. Через минуту там уже стояли запотевшая бутылка водки, соленые огурцы, капуста и моченые яблоки.

«Словно и нет войны», – невольно промелькнуло у него в голове при виде накрытого стола.

– Станислав! Садись за стол. Давай немного выпьем, – предложила она.

Он отбил с бутылки сургуч и резким ударом ладони выбил бумажную пробку из горлышка поллитровки. Разлив по рюмкам водку, он посмотрел на хозяйку дома.

– И за что будем пить? – спросил он. – Давай, выпьем за любовь. Я сегодня увез свою жену в больницу. Вот жду, кого родит.

Хозяйка промолчала, пропустив мимо ушей его слова о жене. Они выпили и стали закусывать. Выпив еще две рюмки, Зоя вдруг вышла из-за стола и стала куда-то собираться.

– Ты куда на ночь, глядя? – поинтересовался Измайлов, наблюдая, как одевается хозяйка квартиры.

– Хочу навестить подругу. Давно обещала зайти к ней, но все не получалось.

– А как же я? Ты для чего затащила меня к себе? Я думал: посидим, поговорим, а ты вдруг бежать.

– Станислав, думаю, что скучать тебе не придется.

Она оделась и, посмотрев на него, вышла из дома.

«Ну и черт с тобой, – подумал он. – Строит из себя недотрогу. Видимо, сейчас придет тот, ради кого она и позвала меня сюда».

Он, не торопясь, налил в рюмку водки и выпил. Крякнув от удовольствия, закусил ее моченым яблоком. Встав из-за стола, он стал одеваться. Неожиданно дверь открылась и в дверях показалась Зоя.

– Станислав! Ты не хочешь меня проводить? – спросила она его. – На улице темно, и я немного боюсь.

«Ни хрена себе, – подумал он. – Убивать людей ей не страшно, а вот пройтись по улице боится».

Пока Зоя закрывала входную дверь, он вышел на улицу. Пошарив в кармане шинели, он нащупал пачку папирос. Выбив из нее одну, закурил.

– Стоять! – прозвучал голос из темноты двора. – Стоять! НКВД!

Это было так неожиданно, что Измайлов вздрогнул. Он повернулся и увидел двух мужчин в форме сотрудников НКВД.

– Руки подними! Ты, что не понял?

Он выполнил команду. Страх, выпитое спиртное, все перемешалось у него в голове. За спиной раздался скрип снега. Чья-то рука расстегнула его кобуру и достала из нее пистолет. Он попытался обернуться, но сильный удар по почкам заставил его согнуться пополам. Резко хлопнул выстрел, затем второй. Мужчина, стоявший около него, вскрикнул и упал лицом в снег. Сердце Измайлова застучало где-то в районе горла.

Из глубины двора раздался ответный выстрел. Пуля ударила выше его головы, и к ногам майора упала выбитая щепка.

– Чего стоишь! – закричала на него Зоя и сунула ему в руку пистолет. – Стреляй! Будь мужчиной!

Станислав чисто автоматически выстрелил в сторону вспышки. Кто-то там, за сугробом, громко выругался матом, а затем взвыл, словно раненая собака.

– Уходим отсюда! – закричала Зоя и, выхватив из его рук пистолет, сунула к себе в сумочку. Они бегом бросились на улицу.

– Кто эти люди? – спросила она майора.

– Сотрудники НКВД.

– К кому они приходили, к тебе или ко мне?

– Не знаю. Похоже, за мной, – словно оправдываясь перед ней, тихо ответил он.

Измайлова била мелкая, противная дрожь. Ему еще никогда не приходилось стрелять в людей, а тем более – в сотрудников НКВД.

– Чего трясешься! – со злостью спросила Зоя. – Ну, убил, что из этого? Не переживай, я попрошу Пиона, чтобы его люди почистили двор. Ко мне больше не приходи, если будет нужно, я сама тебя найду.

Она свернула в узкий темный переулок.

***

Тарасов кое-как стоял на ногах, его качало из стороны в сторону: допрос продолжался уже не один час. Все это время он не имел возможности даже на минутку присесть на табурет.

– Кто резидент? – кричал ему в лицо Новиков. – Говори, сволочь!

Александр молчал. Его молчание возбуждало лейтенанта, как не возбуждала ни одна женщина. Вид и запах человеческой крови делали из него настоящего дьявола. Он поднял руку, чтобы снова ударить Александра, но раздался телефонный звонок.

– Новиков, – произнес он, сняв трубку. – Слушаю!

–Товарищ лейтенант, это дежурный по управлению вас беспокоит. Скажите, задержанный Тарасов еще у вас?

– Да, у меня! – еле сдерживая себя, чтобы не закричать, ответил ему Новиков. – Почему ты меня спрашиваешь об этом?

– Насколько я знаю, вы сейчас руководите секретариатом и не должны заниматься допросами. И еще: здесь стоит его жена. Что ей ответить, за что он задержан?

– Слушай меня. Какое это имеет значение, чем я руковожу. Бороться с врагами народа, с диверсантами и шпионами должен каждый сотрудник НКВД, независимо от того, чем он руководит. Вопросы еще есть? А жене скажи, что муж ее гад, каких свет не видел. Ты понял меня?

Не дождавшись ответа, он бросил трубку на рычаг телефона и посмотрел на Тарасова, который, слегка покачиваясь от боли в ногах, стоял перед ним.

– Что смотришь? Язык проглотил, что ли?

И снова сильный удар в голову: Александр упал на пол и потерял сознание. Новиков посмотрел на кисть своей руки и понял, что повредил ее. Он достал из кармана галифе носовой платок и, намочив его водой из графина, осторожно протер им кисть. Офицер увидел, что кожа на косточках пальцев рассечена, и из ран обильно сочится кровь.

«Наверняка нарывать будет», – подумал он и обмотал место повреждения платком.

Со злости он ударил лежавшего на полу Тарасова сапогом, а затем сел за стол. Взяв чистый лист бумаги, он хотел заполнить протокол допроса. Написав несколько слов, скомкал лист и швырнул его в корзину для мусора.

«Ничего, гад, я с тобой еще поговорю. Ты у меня не только запоешь соловьем, но и станцуешь польку-бабочку, – подумал он, глядя на Александра. – Сегодня я больше тобой заниматься не буду, нужно хоть немного отдохнуть, а вот завтра мы поговорим по полной программе: выставлю тебя в своем кабинете с утра, и будешь стоять суток трое, пока не свалишься. Никакой воды и пищи».

Тарасов застонал, а затем открыл глаза. Он никак не мог понять, где находится. Он переводил взгляд с одного предмета на другой, пока не остановил его на хромовых сапогах лейтенанта Новикова. Он моментально все вспомнил. Он попытался подняться на ноги, но не смог и снова повалился на пол.

– Сука немецкая! Не подох еще?– со злостью произнес Новиков и ударил его сапогом в лицо.

Все закружилось перед глазами Тарасова, и он вновь потерял сознание.

***

Пион сидел на стуле и смотрел на помятое лицо Измайлова: офицер был с хорошего похмелья.

«Похоже, Хейг прав: майор сильно пьет и таким образом стремится попасть на фронт, рассчитывая сорваться с крючка немецкой разведки», – подумал Пион.

– Ты сегодня не в форме, майор, – произнес Пион, нарушая молчание, с минуту висевшее в кухне. – Вот, выпей немного водки. Думаю, станет заметно легче.

Он налил полстакана и поставил перед ним.

– Пей, – приказал он ему. – Я хочу говорить с человеком, а не с его тенью.

Измайлов взял в руки стакан и опрокинул его в себя.

– Ты, наверняка, решил уйти на фронт, вот и запил. А что? Может, ты и прав. Командованию пьяницы не нужны, а на фронте все одинаковы: и трезвенники, и пьяницы. Если ты решил, таким образом, от нас сорваться, то зря. У тебя ничего не выйдет, Станислав. Вчера вечером ты застрелил сотрудника госбезопасности, а за это ты хорошо знаешь, что бывает.

Измайлов сидел и смотрел на Пиона отсутствующим взглядом: похоже, выпитая им водка еще не произвела своего лечащего эффекта.

– Ты, что молчишь, Станислав? Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?

Тот кивнул и посмотрел на пустой стакан.

– Хватит пить! – в приказном тоне произнес Пион. – Больше ни грамма! Ты мне нужен трезвым. Понял?

– Понял, – произнес Измайлов. – Налей мне еще сто граммов, а то умру. Я не убивал этого сотрудника НКВД, я даже в него не целился. Все это подстроила твоя Зойка. Это она, змея подколодная, подставила меня под топор.

– Да, но это уже неважно, кто кого подвел. Главное другое – ты убил сотрудника НКВД, а это, брат, уже теракт. Пока об этом никто не знает, кроме нас троих. Поэтому я предлагаю тебе заключить с нами сделку.

– Какую еще сделку?

– Станислав, мне срочно нужна взрывчатка. Я знаю, что ты мне можешь в этом помочь. Я прав?

Майор усмехнулся.

– Я многое могу, вот только не хочу.

Рука Пиона скользнула к голенищу сапога, где находился финский нож.

– Майор, ты же знаешь, что те, кто не с нами, те против нас. Хочешь умереть героем? Не выйдет, Измайлов! Для всех ты будешь врагом народа, немецким шпионом и диверсантом. Да ты не смотри на меня зверем! Я тебя не боюсь. Может, напомнить тебе, как ты сорвал план испытания новых порохов для «Катюш»? Могу еще напомнить, как ты помогал немецкой радистке, как ты застрелил сотрудника НКВД. За каждое такое преступление тебе грозит смерть, и честным человеком ты из этой жизни не уйдешь. Вспомни о жене, она, наверняка, не знает, с кем связала свою жизнь. Ладно, она, ты подумай о ребенке, в чем он виноват, что у него с раннего детства не будет отца.

Измайлов взревел словно зверь. Он посмотрел на Пиона, который в этот момент держал в руках нож и готов был отразить любое его нападение. Это, видимо, понял и майор.

– Хорошо. Я достану взрывчатку, только не трогайте жену и ребенка. Сдаюсь, ваша взяла. Обратной дороги у меня нет.

– Вот и хорошо. Значит, по рукам, – произнес резидент, пряча нож в сапог. – Вот, видишь, это твоя расписка о сотрудничестве с германской разведкой. Выполнишь задание, так и быть, верну ее тебе.

– Не обманешь?

– Зачем мне тебя обманывать. Сделай дело – гуляй смело.

Измайлов выпил еще полстакана водки и, встав из-за стола, вышел из дома.

***

Капитан Дронов опечатал сейф и, закрыв за собой дверь, направился к выходу из управления. Из-за угла здания НКВД вышла женщина в черном шерстяном платке.

– Товарищ капитан! – окликнула она его. – Можно с вами переговорить?

«Откуда она знает, кто я? – первое, что он подумал. – Кто она?»

Он остановился на секунду, еще не решив, как ему поступить. Оглянувшись по сторонам, он шагнул в темноту.

– Здравствуйте, товарищ капитан. Вы меня не узнали? Я жена Тарасова, Надя. Я караулю вас уже второй день. Простите меня, но только вы можете помочь моему мужу.

– Что с ним случилось? – обеспокоенно спросил он ее. – Я сам разыскиваю его уже два дня. Он мне нужен.

– Его арестовали три дня назад ваши сотрудники. Я несколько раз пыталась узнать за что, но мне никто ничего не говорит.

Она замолчала и громко заплакала.

– Товарищ капитан, помогите. Ведь вы хорошо знаете, что он не может быть врагом народа.

Он обнял ее за плечи, физически ощутив, как дрожит в рыданиях ее худенькое тельце.

– Хорошо, Надя, я разберусь, в чем дело. Ты не волнуйся. А сейчас иди домой, он обязательно вернется, ты в этом не сомневайся.

Он направился обратно в здание и зашел в дежурную часть управления. Сержант, сидевший за столом и что-то писавший в журнале, заметив капитана, представителя центрального аппарата НКВД, вскочил со стула и вытянулся в струнку.

– Вольно, сержант, вольно. Дайте мне, пожалуйста, список задержанных и арестованных за последнюю неделю.

Тот быстро протянул ему амбарную книгу. Дронов открыл ее и моментально увидел там фамилию Тарасова.

– За что задержан этот гражданин? – спросил он дежурного, так как напротив фамилии не было указано статьи.

– Не могу сказать, товарищ капитан государственной безопасности.

– А кто может?

Тот быстро порылся в бумагах.

– Арестованный Тарасов числится за лейтенантом Новиковым.

–.Это, за каким Новиковым? За тем, которого перевели из оперативного отдела в секретариат?

– Так точно, товарищ капитан.

– Запишите мое распоряжение. Завтра в 9-00 лейтенант Новиков должен мне доложить по задержанию гражданина Тарасова.

Дронов вышел из дежурной части и направился к ожидавшей его автомашине.

***

Новиков проснулся довольно рано. Ему приснился кошмарный сон. Он попытался восстановить его в голове, но у него ничего не получилось.

«Что только не привидится, – подумал он. – Надо меньше есть на ночь, тогда не будут сниться кошмары».

Он встал с койки и прошел на кухню. На столе стояла недопитая бутылка водки. Он отодвинул ее в сторону и, взяв в руки старый медный чайник, поставил его на керосинку. Запалив огонь, он прикурил папиросу и сел за стол. Фрагменты сна по-прежнему крутились в голове.

«К чему этот сон? – подумал он. – Наверняка к неприятностям».

Плотно позавтракав, он оделся и, не спеша, направился на работу. Он шел по пустым улицам города, обходя стороной наметенные за ночь сугробы. Какое-то нехорошее предчувствие по-прежнему не покидало его. Недалеко от здания управления он увидел служебную машину капитана Дронова.

«Уже здесь», – со злорадством подумал он.

Именно этот человек хотел отправить его на фронт, и лишь личное вмешательство комиссара третьего ранга позволило ему остаться на работе в управлении НКВД.

«Ничего, вы еще узнаете, на что способен лейтенант Новиков. Я еще увижу, как вытянется лицо этого капитана, когда он узнает, что я разоблачил настоящего немецкого агента», – подумал он, входя в управление.

Но до этого момента нужно было работать и работать: Тарасов переносил все пытки. Иногда Новикову казалось, что арестованный человек невиновен и поэтому молчит, так как не хочет оговаривать себя, но он, вовремя отбрасывал эти сомнения в сторону и с маниакальной настойчивостью допрашивал его ежедневно по несколько часов подряд. Сегодня он тоже запланировал провести допрос Тарасова. Ему казалось, что выбранный в этот раз метод должен его сломить. Этот метод называется взнузданием: берется длинное сухое полотенце и закладывается арестованному в рот, а потом через спину привязывается концами к его пяткам. Вот так, колесом на животе, с хрустящей спиной, без воды и пищи, человек оставляется на несколько суток. Насколько он помнил, больше двух суток никто этого выдержать не мог.

Он вошел в здание и, сняв шапку, отряхнул с нее снег. Из боковой двери вышел дежурный и, взглянув на румяное от мороза лицо лейтенанта, передал ему приказ капитана Дронова. Новиков выслушал его и, махнув рукой на дежурного, проследовал к себе в кабинет. Он не придал этому приказу особого значения, так как, согласно приказу по наркомату, подчинялся лишь комиссару третьего ранга. Получив необходимые документы, Новиков приступил к работе. На его столе настойчиво зазвонил телефон внутренней связи.

– Лейтенант Новиков, – привычно представился он. – Слушаю.

– Это – капитан государственной безопасности Дронов. Товарищ лейтенант, почему вы не выполнили мой приказ?

– Извините, товарищ капитан, но я сейчас выполняю срочное поручение наркома. Как только закончу работу, так сразу зайду к вам.

– Какое поручение, товарищ лейтенант? Нарком вчера вечером отбыл в Москву.

Вот этого-то Новиков и не знал. Он моментально покраснел и начал оправдываться.

– Это поручение он мне дал перед поездкой. О том, что он в Москве, я знаю.

– Я жду вас, лейтенант, у себя в кабинете. Не забудьте захватить все материалы по арестованному гражданину Тарасову.

«Вот тебе и сон в руку», – моментально промелькнуло у Новикова в голове.

Он громко и матерно выругался и, достав документы из сейфа, направился к Дронову.

***

– Вы принесли материалы по Тарасову? – спросил Новикова капитан, когда тот вошел в его кабинет.

Лейтенант протянул ему тоненькую бумажную папочку, в которой лежало заявление гражданки Козловой. Дронов быстро пробежал по нему глазами и отложил папку в сторону.

– Как давно он содержится в НКВД? Результаты проверки заявления?

Новиков передернул плечами, подавив в себе инстинкт самосохранения, и активно бросился в атаку.

– Товарищ капитан, Тарасов – враг! Я чувствую это. Меня еще ни разу не подводило это чувство, поверьте мне.

– Это все эмоции, Новиков, – произнес Дронов, стараясь не называть его по званию. – Вы сами знаете, что ваши чувства и ощущения – это не факты вражеской деятельности Тарасова. Это раз. Второе. Почему вы его арестовали? Кто вам дал право творить подобное беззаконие?

Новиков вскипел. Он отлично понимал, что нарывается на большие неприятности, но остановиться уже не мог.

– Мне эти права дал товарищ Сталин вместе с дипломом об окончании училища НКВД. Может, вы забыли, товарищ капитан, что говорил наш вождь о классовой борьбе, что она не только не затихает, а наоборот, еще больше обостряется. Да, враг хитер и коварен, и задача органов НКВД выявлять этих врагов и уничтожать!

Он замолчал и посмотрел на Дронова, стараясь угадать какое впечатление на капитана произвела его речь. Однако лицо офицера было непроницаемо.

– Где протоколы допросов Тарасова? Я бы хотел взглянуть, какие он давал показания? Он признался хоть в чем-то?

Лейтенант вздрогнул. Он не был готов к подобному обороту в разговоре.

– Тарасов – участник боевых действий, имеет несколько ранений и прибыл в город для прохождения лечения. Вы, наверное, не знаете, Новиков, что он имеет офицерское звание? – как бы, между прочим, подчеркнул Дронов.

– Он мне об этом ничего не говорил, – выпалил лейтенант.

– А вы его наверняка и не спрашивали. Вы поверили заявлению какой-то домохозяйки и не захотели верить боевому офицеру.

Эти слова были равносильны осиновому колу, который вбивал в его грудь сидевший напротив него офицер центрального аппарата НКВД СССР. Новиков почувствовал, как между лопаток по спине потекла тонкая струйка пота. Сейчас он хорошо понимал, что сам себя загнал в угол, из которого уже не было выхода.

– Так, где же протоколы допросов? Или вы их не вели, а просто силой выбивали из него нужные вам показания?

– Я их не писал, товарищ капитан, потому что он все это время молчал.

– Значит, он ни в чем не признался? Я думаю, что вы предприняли все методы, чтобы сломить этого человека? Скажите, а почему он молчит, ведь у вас всегда и все признавались в работе против нашего государства? А может, ему и признаться-то не в чем? Вы не думали об этом?

Лейтенант сидел, ни жив, ни мертв.

– Я уже доложил о вашем самоуправстве в Москву. Посмотрим, что по этому поводу скажет ваше местное руководство. А сейчас идите, Новиков. Думаю, что вам надо освободить Тарасова из-под стражи. Так будет лучше и для вас, и для него.

– Я все понял, товарищ капитан государственной безопасности. Разрешите исполнять?

– Чего исполнять?

– Ваше указание.

– Это не указание, это совет, Новиков.

Лейтенант поднялся со стула и почувствовал, что не может идти. Ноги были, словно ватные, и не слушались его. Его мотнула, и он, чтобы не упасть, уперся рукой в косяк.

– Извините, товарищ капитан, – тихо произнес он. – Ноги не идут.

– Бывает, Новиков. Хорошо, что нет медвежьей болезни, а то что бы я с вами делал?

Лейтенант вышел из кабинета и, держась за стенку, медленным шагом направился к себе в кабинет.

«Черт меня дернул связаться с этим Тарасовым, – подумал он и посмотрел на пустой коридор наркомата. – Интересно, откуда капитан узнал об этом человеке. Впрочем, какая разница, откуда. Важно то, что я попал под замес, и сейчас нужно как-то выбираться из этого дерьма».

Дойдя до своего кабинета, он обессилено плюхнулся в кресло. Мозг лихорадочно требовал какого-то рационального решения. Недолго думая, он взял бланк постановления об освобождении и написал на нем фамилию Тарасова. Поставив печать, он вызвал дежурного и передал ему постановление.

– Чего стоишь? – спросил он его. – Я что-то не то написал?

– Нет, товарищ лейтенант, все понятно.

– Тогда исполняйте.

Через десять минут Тарасов уже стоял около ворот внутреннего двора НКВД, размышляя, куда его повезут. Боец охраны открыл калитку и жестом руки предложил выйти на улицу.

– Чего стоишь? Давай, двигай, мужик, на волю.

Тарасов сделал несколько шагов и оказался на улице. За его спиной противно звякнула металлическая дверь, отделявшая волю от неволи.

***

Машина майора Измайлова медленно въехала на территорию армейского склада, который находился в лесном массиве недалеко от железнодорожной станции Аракчино. Солдат, стоявший на посту, проверил его документы и направился в караульное помещение. Станиславу не раз приходилось бывать на этой армейской базе, и он неплохо ориентировался в этих одноэтажных типовых зданиях, укрывшихся от посторонних взглядов в лесу. Часовой, доложив о прибытии на базу офицера, поднял полосатый шлагбаум. Измайлов подъехал к нужному ему складу. Увидев сержанта, он рукой подозвал его к себе.

– Сержант! Где начальник склада?

– Я вместо него, товарищ майор. Лейтенант Морозов заболел.

«Вот и хорошо, – подумал Станислав, – сержант наверняка плохо разбирается в документах и не станет сверять номера квитанций».

– Сержант! – обратился к нему Измайлов. – Вот оформите эти документы на получение двух ящиков тротила.

Майор достал из полевой сумки бумаги и протянул ему. Заведующий складом, не читая, сунул их в карман своей гимнастерки и стал открывать дверь склада.

– Товарищ майор, а вы без транспорта? – спросил он.

– Вон стоит моя машина, нужно погрузить взрывчатку в нее. Еще вопросы есть, товарищ сержант?

«Успокойся, Измайлов, не повышай голос, – подумал он. – Все идет нормально. Сейчас сержант погрузит в автомашину два ящика тротила, и ты спокойно уедешь отсюда. Только, что он там долго возится?»

Станислав открыл дверь склада и увидел, что сержант пытается с кем-то связаться по телефону. Внутри майора что-то оборвалось, и возникла пустота, которая моментально наполнилась страхом.

«Неужели прокололся, и сейчас этот сержант звонит, чтобы уточнить подлинность предъявленных мной документов», – промелькнуло у него в голове.

– Товарищ майор, что с вами? Вам плохо? – бросив трубку на рычаг телефона, спросил его сержант.

– Ничего, сержант, мне уже лучше, – произнес Измайлов. – Что вы там возитесь? Неужели так трудно погрузить эти два ящика?

– Товарищ майор, мне показалось, что мы уже отпускали взрывчатку по этим документам. Вот я и решил уточнить это у своего начальника.

– И что? Уточнили?

– Так точно, товарищ майор. По этим документам на прошлой неделе нами были отпущены два ящика тротила. Взрывчатку получал младший лейтенант Горлик.

– Понятно. Все может быть. Я, наверное, взял с собой не те документы. Подобное со мной бывает после полученной контузии. А ты – молодец, сержант, что заметил это.

– Это моя работа, товарищ майор. Идет война, и сейчас доверять людям не стоит.

– Правильно. Давай, мои документы.

Сержант, взяв их со стола, вернул Измайлову.

– Извините, товарищ майор, что не смог вам помочь.

Станислав развернулся и, сунув документы в полевую сумку, направился к автомашине.

***

Пион нервно ходил по комнате, слушая доклад Мустафы. Последняя его новость касалась Татарина.

– Что же у нас с тобой, Мустафа, получается, – как бы разговаривая сам с собой, произнес Пион. – Ты мне говорил, что Татарина посадила соседка, написав заявление, что он уклоняется от фронта. И вдруг его почему-то освобождают? Разве бывает, чтобы НКВД кого-то отпустило? У меня невольно напрашивается вопрос, а за что его освободили, не за красивые же глаза? Ведь его скрутили не «мусора» за кошелек, а чекисты. Неужели за все это время, что он содержался там, они не пробили его по документам?

– Я тоже об этом подумал, Пион. Странно все это. Слушай, может, он слил им все о нас?

– Не думаю, да и что ему известно о нас? Он даже адреса моего не знает, это точно.

В комнате повисла тишина.

– Может, его чик и все? – тихо произнес Мустафа. – Нет человека, нет проблемы.

Он вопросительно посмотрел на Пиона, ожидая ответа. Однако тот не спешил с принятием окончательного решения. Ему, как воздух, нужна была взрывчатка, место хранения которой знал только Татарин. Попытка Измайлова вывезти два ящика тротила с военного склада не увенчалась успехом.

– Погоди, Мустафа, он от тебя никуда не денется. Ты еще успеешь с ним поквитаться. Сейчас главное, чтобы он показал место, где зарыл взрывчатку. Вот, когда он это сделает, можешь с ним поступать, как хочешь. Пока пусть он отлежится дома, а дня через два мы его навестим. Присмотри за ним. Если бы он нас запалил, то мы с тобой были бы в НКВД, а не разговаривали здесь. Присмотри за ним дня два, и все станет понятно.

– Дом, в котором он живет, имеет два выхода. Я один перекрыть их не могу.

– Возьми в помощь Ворона и Гороха.

– Хорошо, Пион.

Мустафа встал из-за стола и, надев шапку, направился к двери.

***

Утром Тарасов подошел к окну и, открыв форточку, свернул цигарку. Дворник убирал снег, а две соседки по дому о чем-то разговаривали. Александр посмотрел в сторону соседнего двора: там, среди сугробов, стояла «Эмка» черного цвета.

«Откуда эта машина? – задал он себе вопрос. – В наших домах не проживают водители, да и начальники, за которыми бы приезжали служебные автомобили, тоже не живут».

Минут через тридцать он снова подошел к окну. Посмотрев в сторону машины, он увидел около нее знакомого мужчину, с которым он столкнулся в своем подъезде. Именно этот человек передал ему привет от Пиона.

«Пасут», – первое, о чем подумал Александр.

К стоявшему мужчине подошел еще один человек.

«Выходит, он не один, – отметил про себя Тарасов. – Значит, мое освобождение из НКВД встревожило Пиона. Может, он и прав. Я на его месте поступил бы также. Значит, он мне не доверяет, а это уже плохо».

Переговорив между собой, мужчины разошлись в разные стороны.

«Все ясно, держат сразу два выхода из дома. Посмотрим, как долго вы будете меня караулить?»

Заметив, что мужчина сел в автомашину, Александр оделся и вышел в коридор. Подняв воротник полушубка, он вышел на улицу, быстро пересек двор и вошел в подъезд соседнего дома. Видимо, стекла в автомашине окончательно замерзли, и его передвижение не было замечено наблюдателем. Ждать пришлось долго, пока к машине подошел другой мужчина и сменил наблюдателя.

«Посмотрим, куда ты пойдешь», – решил Тарасов и последовал за мужчиной. Тот шел впереди него, насвистывая какой-то блатной мотивчик, обрывки которого иногда доносились до Александра. Неожиданно мужчина остановился. Из-за угла дома появился воинский патруль. Чтобы не попасть в поле зрения военных, Тарасов укрылся в ближайшей подворотне. Незнакомец достал из внутреннего кармана документы и протянул их офицеру.

– Откуда идете? – поинтересовался у него военный.

– Да вот, возвращаюсь с работы, товарищ младший лейтенант. Пришлось задержаться, работы много.

– У вас истекает срок ночного пропуска, – произнес старший патруля. – Продлите его, чтобы не было неприятностей. Доброго вам пути, товарищ Воронин.

– Спасибо.

«Выходит, фамилия мужчины – Воронин», – отметил про себя Тарасов.

Он вышел из подворотни, когда патруль скрылся за углом соседнего здания. Он попытался догнать Воронина, но тот словно сквозь землю провалился.

«Куда он мог подеваться? – лихорадочно думал Александр. – Не мог же он испариться?»

Постояв, еще пять минут, он решил, что Воронин проживает в одном из домов на этой улице. Чтобы проверить свою догадку, он медленно побрел вдоль частных домов. Он отлично понимал, что найти человека в зимний вечер на этой тихой и пустынной улице было немыслимо, но это не останавливало его. В конце улицы высился двухэтажный барак, во двор которого он еще не заглядывал. Александр свернул за угол дома и моментально прижался к стене. Воронин стоял около дома и о чем-то разговаривал с мужчиной. Незнакомец был одет в телогрейку, подпоясанную ремнем, на котором висела кобура с пистолетом.

Неожиданно военный оборвал свою речь на полуслове и посмотрел в сторону Тарасова.

«Неужели заметил», – подумал тот.

Рука Александра автоматически потянулась к пистолету. Однако незнакомец перевел взгляд на Воронина и, сказав ему что-то, направился дальше. Следить за Ворониным было бесполезно, так как он вошел в подъезд и растворился в темноте. Тарасов решил проследить за военным. Пройдя за ним два квартала, он был остановлен военным патрулем. Он достал документы и протянул их офицеру. Тот развернул и начал читать, бросая на него подозрительные взгляды.

– Что у вас с лицом, Тарасов? – спросил его офицер. – Кто вас так избил?

– Подрался, товарищ капитан. Выпил немного лишнего.

– Судя по вашим документам, вы проходите лечение в госпитале, это правда?

– Так точно.

– Выходит, для фронта вы больны, а вот водку пить и драться, вы здоровы?

– Жизнь показала, товарищ капитан, что не совсем здоров, если не мог постоять за себя. До войны я бы его ногтем придавил, а сейчас, сами видите, что получилось.

Офицер вернул ему документы, и патруль проследовал дальше. Теперь искать и догонять офицера в телогрейке не имело смысла. Тарасов закурил и направился домой. По дороге он зашел в проходную предприятия и попросил охранника, чтобы тот разрешил ему позвонить по городскому телефону. Получив разрешение, он набрал номер телефона Дронова. Договорившись о времени и месте встречи, Александр пошел домой.

***

Это была их первая встреча после освобождения из НКВД: Тарасов подробно рассказал Дронову, что произошло с ним за эти последние дни. Капитан выслушал его. То, что случилось с Александром, было равносильно полному провалу тщательно подготовленной госбезопасностью операции по ликвидации немецкой разведывательной сети в Казани. Перехваченная накануне контрразведчиками радиограмма свидетельствовала о том, что Абвер требовал от резидента провести крупную диверсию на авиационном предприятии, которое выпускало пикирующие бомбардировщики. Это была серьезная угроза обороноспособности Красной Армии. Сообщать Тарасову о том, что все его мучения по внедрению в разведшколу были напрасными, капитану не хотелось. Он еще надеялся на какое-то чудо, которое поможет им реабилитировать его в глазах немецкой разведки.

– Ну и что мы с тобой будем делать, Тарасов?

– Не знаю, товарищ капитан. Меня, наверное, отправят обратно на фронт, а вот что будет с вами, я не знаю. Москва такие ошибки не прощает.

Они замолчали: каждый из них думал о чем-то своем. Время шло, но решение не приходило.

– Товарищ капитан, у меня возникла одна мысль, но я не знаю, насколько она хороша.

– Какая мысль? – ухватился за его слова капитан.

– Мне нужно срочно переходить на нелегальное положение. Тогда еще есть какие-то шансы спасти операцию. Думаю, что другого выхода нет.

– Что это нам даст? – с интересом спросил у него Дронов. – Сейчас, ты сам понимаешь, ошибаться нельзя. Они планируют взорвать пороховой завод, а затем нанести удар по авиастроительному заводу.

– Я вот, что предлагаю, – тихо произнес Александр и начал подробно рассказывать о своем плане.

– Если все это будет сыграно достоверно, думаю, что может прокатить. Для начала необходимо установить плотное наружное наблюдение за Ворониным. Мы должны знать, где он находится, что делает, с кем встречается. Это позволит нам не только узнать о всех его связях, но и с его помощью вернуться в русло нашей операции.

– План, конечно, неплохой. Необходимо все, что ты задумал, претворить в жизнь. Для этого мероприятия мне нужно, как минимум, два дня.

– Хорошо. Когда будете готовы, дайте мне знать. Главное, не переиграть.

Они еще посидели с часок и, обговорив все детали, стали расходиться.

– Саша, передай привет жене. Хорошая она у тебя женщина. Одним словом – молодец!

– Передам. Надо ее тоже подготовить к этому.

Он пожал руку Дронову и вышел из квартиры. Вскоре он был уже дома.

Часть пятая

Воронин проснулся от грохота выстрелов, которые доносились с улицы. Перестрелка то усиливалась, то затихала. Вдруг выстрел прогремел рядом с его домом. Он схватил пистолет и бросился к окну. Отодвинув в сторону занавеску, он прильнул к стеклу: по улице бежал мужчина в белом армейском полушубке, за которым гнались три человека в солдатских шинелях. Мужчина иногда останавливался и, прицелившись, стрелял в преследовавших его людей. Один из них упал лицом в снег, несколько раз дернулся и затих.

«Неплохо мужик стреляет, наверняка – военный», – машинально оценил Воронин стрельбу беглеца.

Мужчина легко преодолел забор, отделявший дом от улицы, и стрелой устремился в подъезд их дома. Через некоторое время во двор забежал солдат с винтовкой в руках. Он испуганно крутил головой, боясь получить пулю от преследуемого им человека. Взяв винтовку наизготовку, он стал медленно двигаться по двору, поводя ею, то в одну, то в другую сторону. Через минуту во двор вбежали еще несколько человек, среди которых Воронин увидел двух работников милиции и своего участкового. Они о чем-то переговорили и, выскочив из двора, ринулись дальше по улице.

Воронин быстро оделся, вышел на улицу и направился к карете скорой помощи, в которую грузили труп убитого красноармейца. Снег, на котором лежал труп, был пропитан кровью. Около машины стоял еще один боец, которому медсестра накладывала повязку на раненую руку.

– Вот, сволочь! Кто бы мог подумать, что он начнет стрелять, – словно оправдываясь, говорил солдат санитарке. – Мы у него документы, а он за пистолет и давай в нас палить. Жалко Мишку, хороший был парень.

Воронин отошел от них и направился домой.

«Отчаянный мужик, – с восхищением подумал он о незнакомце. – Интересно, что его заставило стрелять в солдат?»

Бросив недокуренную папиросу, он поднялся по лестнице и подошел к своей двери. После солнечного света в коридоре казалось темно. Воронин сунул в скважину ключ и вдруг услышал за спиной чье-то сдавленное дыхание.

– Не поворачивайся, сука, а то убью, – произнес мужской голос, и в затылок Воронина уперся холодный ствол пистолета. – Открывай дверь и медленно заходи в комнату.

Воронин выполнил команду, и они оказались вдвоем в комнате.

– Садись! – приказал мужчина и толкнул его в спину стволом пистолета.

Воронин сел на стул и посмотрел на мужчину. Он был поражен: перед ним стоял Татарин, сжимая в руке «ТТ».

– Слышишь, мужик! Откуда я тебя знаю? – спросил Татарин, по-прежнему держа его на прицеле. – Где-то я тебя видел.

Воронин сглотнул слюну и, посмотрев на пистолет, произнес:

– Ты прав, Татарин. Мы действительно встречались с тобой однажды в подъезде твоего дома. Тогда мы были вдвоем с товарищем и приходили, чтобы передать тебе привет от Пиона.

– Точно. Теперь я вспомнил тебя, – тихо произнес Татарин. – Достань из кармана оружие и положи его на стол. Так мне будет спокойнее говорить с тобой.

Воронин вынул из кармана пистолет и положил на край стола.

– Кто ты такой? – снова спросил его Татарин. – Откуда знаешь Пиона?

Воронин покосился на пистолет и отвернулся в сторону. Сейчас он просто боялся что-то говорить этому человеку.

– Если ты решил умереть, молча, дело твое, – произнес Татарин и направил ствол пистолета ему в голову.

– Тебе привет от полковника, – Воронин вдруг вспомнил пароль, который должен был произнести тогда при встрече.

– Он еще здоров? – ответил Татарин.

– Ну, слава Богу, – радостно произнес Воронин. – Я думал, что ты меня вот-вот застрелишь.

– Не радуйся преждевременно, – зло произнес Татарин, – я это еще успею сделать.

Он сунул свой пистолет за пояс и сел за стол.

***

Измайлов остановил свою машину и открыл заднюю дверцу «Эмки». Приняв на руки грудничка, он помог жене выйти и направился к дому. Рядом с ним шла жена и что-то непрерывно рассказывала ему о враче, которого Станислав не знал. Пропустив ее вперед, он стал медленно подниматься по лестнице. Неожиданно жена замолчала и остановилась, пропуская мимо себя мужчину, который спускался вниз.

– Здравствуйте, – поздоровался с ними незнакомец, – с новорожденным!

Майор взглянул на него и чуть не выронил из рук ребенка. Это был Мустафа.

– Здравствуйте, – еле выдавил он из себя. – Спасибо.

– Кто это? – спросила жена. – Я раньше его никогда не видела у нас в подъезде.

– Наверное, новый жилец, – ответил Станислав.

Он открыл дверь и пропустил жену. Сняв в прихожей пальто, она устремилась на кухню. Поставив на керогаз чайник, она стала заниматься ребенком.

– Мне пора, – произнес Измайлов. – Извини, Галина, но меня ждут на службе.

– Стас! Может, пообедаешь? – предложила ему жена. – Посидим, поговорим, ведь ты так мало стал уделять мне внимания.

– Извини, не могу. Поговорим вечером, когда вернусь с работы.

Выйдя из подъезда, майор сразу же увидел мужчину, который стоял на углу дома и курил. Он, похоже, ждал, когда выйдет Станислав.

– Чего тебе нужно, Мустафа? – со злостью спросил офицер. – Ты, что сюда притащился?

– Не шуми, майор. Давай, без кипиша. Пион хочет видеть тебя. У него есть вопросы.

– Я сейчас не могу, ты же сам видел, что у меня родился ребенок.

– Это ничего не меняет. Думаю, что не ты кормишь его грудью, – произнес Мустафа и громко рассмеялся.

Его смех привлек внимание проходивших мимо людей.

– Не устраивай здесь цирк, Мустафа. Что ему от меня нужно?

– Это спросишь у него. Я человек маленький: мне приказали передать это тебе, я и передал. Пион сегодня вечером ждет тебя. Только не крути, майор, он шуток не любит.

Мустафа повернулся и направился по улице, насвистывая что-то из блатного фольклора. Проводив его взглядом, Измайлов направился к своей машине. Вечером он встретился с Пионом.

– Майор, где взрывчатка?

– Почему вы меня снова спрашиваете об этом. Я уже докладывал, что у меня ничего не вышло.

Измайлов замолчал и посмотрел на резидента.

– Ты просто трус, майор. Мне кажется, что я ошибся, поставив на тебя успех нашей акции. Ты ни на что не способен. Про такого человека говорят, что он ничего не может делать: ни украсть, ни покараулить. Ты же хорошо знаешь, что обратной дороги у тебя нет. Следовательно…

Пион не успел договорить, как Измайлов все понял.

– Не убивайте, – дрожащим от волнения голосом произнес он. – Я сделаю все, что вы прикажете.

Из соседней комнаты вышел Мустафа. В руке его поблескивала финка. Он подошел к Станиславу и встал у него за спиной. Офицер оглянулся, и холодок пробежал по его спине.

– Я сделаю все, что вы прикажете, – снова тихо произнес он, не спуская глаз с Пиона.

– Что скажешь? – обратился хозяин к Мустафе.

– Думаю, что зарезать его и семью мы сможем в любое время, – он сделал паузу и посмотрел на притихшего Измайлова. – Может, еще пригодится нам этот человек.

– Хорошо. Проводи его.

Измайлов вышел из дома и вдохнул полной грудью. Жизнь показалась ему в этот момент удивительно прекрасной. Он с опаской посмотрел на стоявший за забором дом и чуть ли не бегом устремился к своей машине.

***

Ворон сидел напротив Пиона и подробно рассказывал все, что он увидел вчерашним утром.

– Век свободы не видать! Я сам лично видел, как солдаты грузили в машину двух убитых, третий был ранен в руку. Шуму было на всю слободу.

– Как он оказался у тебя, Ворон? Откуда он узнал твой адрес?

Этот вопрос, заданный резидентом уже в который раз, стал выводить его из себя.

– Я же говорил, что он перемахнул через забор и сразу ломанулся в подъезд. Мне кажется, что ему было абсолютно все равно, куда бежать, просто мой подъезд был самым удобным местом, для того чтобы укрыться от погони.

– Я это уже слышал от тебя. Откуда он узнал, что в этой квартире живешь ты?

– Откуда я знаю, Пион? Я вышел, чтобы посмотреть весь этот цирк. У нас в коридоре нет света, и я мог его просто не увидеть. А вот когда вернулся с улицы, то заметил его уже у себя за спиной.

Резидент смял докуренную папиросу в металлической банке из-под консервов и пристально посмотрел на Ворона.

– Пион! Век свободы не видать, не вру я. Все было в натуре, как я говорю.

Ворон встал со стула и жестом рук изобразил, что рвет на себе майку.

– Сиди, не дергайся! – резко произнес хозяин. – Ты не на воровском толковище.

Ворон снова сел и, достав из лежавшей на столе пачки папиросу, закурил. Пион задумался. Все это походило на хорошо разыгранный чекистами спектакль, если бы не тела убитых военнослужащих, которых видел собственными глазами Ворон, а он ему пока еще верил.

«Что это? – думал он. – Ловушка, которую устроило НКВД, или действительно попытка Татарина уйти от погони? Если чекисты знали, что в этом подъезде живет Ворон, то почему они его не взяли раньше? С другой стороны, если они вышли на Ворона, то через него они легко могли выйти и на него».

От этой мысли его настроение окончательно испортилось.

– Иди домой, – приказал он Ворону. – Больше сюда не приходи. Я сам тебя найду.

Ворон встал и загасил свою папиросу.

– Что мне сказать Татарину?

– Пока ничего. Пусть немного отлежится у тебя в хате. Я потом пришлю к вам человека с инструкциями, что вам делать дальше.

– И долго нам отсиживаться?

– Сколько нужно, столько и будете сидеть. Кстати, как он ведет себя?

– Спит целыми днями, на улицу не выходит, похоже, боится быть опознанным.

Ворон надел шапку и направился к двери.

– Погоди минуту! – остановил его Пион. – Ты, когда шел ко мне, «хвоста» случайно не притащил сюда?

– Ты, чего это, Пион? Я трижды проверялся, все было чисто.

Он вышел из дома и, посмотрев по сторонам, направился домой. Из соседней комнаты вышел Мустафа.

– Все слышал? – спросил у него Пион.

– Все.

– Посмотри, не тащится ли за ним «хвост». И еще: меняем квартиру. Больше здесь появляться нельзя.

– Все понял. Тогда я пошел?

– Удачи тебе. Будь осторожен.

Мустафа исчез за дверью. Пион собрался довольно быстро. Он остановился на пороге и, оглядев помещение, вышел на улицу. Закрыв дверь на замок, он швырнул ключ в сугроб и, сгорбившись, словно старик, медленно побрел по улице.

***

Ворон стоял на кухне и варил картошку, которую по дороге купил у какой-то старухи. Он периодически подходил к кастрюле и проверял готовность картошки финским ножом. Затем слил воду в помойное ведро и вывалил картофель в большую глиняную миску.

– Хорош валяться! – произнес он и слегка толкнул Татарина в плечо, от чего тот повернулся к нему лицом – Вставай, пойдем, хавка готова.

Татарин поднялся с дивана и направился на кухню. Хозяин достал из тумбочки бутылку водки и разлил ее в стаканы.

– Я сегодня базарил с Пионом, – начал он. – Мне он что-то не понравился. Я ему одно, он мне другое, словом не всасывает.

– Он тебе не баба, чтобы нравиться. Что, разговор не получился?

– Я бы так не сказал, но он как будто чего-то не догонял. Постоянно переспрашивал, уточнял, словно следователь из НКВД.

– Давай выпьем, – предложил Татарин. – Трус твой Пион, вот что я могу сказать о нем.

Они выпили и стали заедать водку картофелем.

– Я его, Ворон, давно знаю: мы вместе с ним бежали с этапа, а он ведет себя так, будто не знает меня. Неблагодарный.

Татарин замолчал. Скрутив цигарку, он прикурил ее от керогаза.

– Я понял, что он не придет? – спросил Александр.

– Да. Он велел нам залечь на время и не «квакать». Говорит, что сам выйдет на нас.

– Другого решения я от него и не ожидал. Ты знаешь, у меня в городе семья. Просто так лежать у тебя на диване кверху брюхом я не могу. Мне нужно узнать, что с ними после той перестрелки.

– Давай я сгоняю к ним, «понюхаю», – предложил Ворон.

– А если там засада, и ты влипнешь из-за меня? Может, сходим вместе? Ты покараулишь, а я мигом туда и обратно. У тебя «башли» есть?

– Тебе много надо? – поинтересовался Ворон. – У меня где-то рублей пятьсот, не более.

– Пойдет, если не жалко. Сам знаешь, как жить без денег.

– Когда пойдем?

– Когда стемнеет. Не хочу светиться, мало ли что.

Они еще выпили. До вечера было далеко, и они решили немного отдохнуть. Татарин расстелил на столе газету и начал чистить свой пистолет.

– У тебя патроны есть? – спросил он хозяина. – А то я свои почти все расстрелял.

Ворон протянул ему металлическую коробку, в которой лежали патроны. Александр быстро набил обойму и, передернув затвор пистолета, поставил его на предохранитель.

– Ворон! Ты за что сидел? – неожиданно поинтересовался у него Татарин.

Тот громко рассмеялся.

– Первый раз я сел за то, что украл у мужика чемодан. Все произошло в пивной. Стою я, пью пиво. Смотрю, в пивную входит мужик с чемоданчиком. Пока он пил пиво, я у него и свернул «угол». Сел я в сквере, раскрываю чемодан, а там его грязное нательное белье, мочалка, мыло. Мужик, похоже, после бани решил пивком побаловаться, а я тут, как тут. Здесь меня и повязали «мусора».

Глубоко вздохнув, он продолжил:

– Второй раз я влип «на магазине». Нас было трое. Взломали мы замки, стали там товар собирать, а тут «мусора» с «операми». Оказывается, один из них проходил мимо и решил «сходить по маленькому». Время позднее, на улице никого. Вот он и завернул за угол магазина. Смотрит, а замка на двери нет. Вот и дали мне за это шесть лет.

Он снова громко засмеялся и посмотрел на Татарина.

– А ты, что делал до войны?

– Работал на льнокомбинате.

– Я почему-то так и думал, что ты – из рабочих. Руки у тебя, Татарин, сильные.

Они еще немного поговорили о жизни, а затем замолчали. Вскоре Ворон захрапел. Тарасов подошел к окну и посмотрел во двор. За окном шел снег. Он невольно взглянул на отрывной календарь.

«Через два дня Новый год. Что принесет мне этот 1943 год?» – подумал он и отошел от окна.

***

Хейг внимательно слушал Пиона, который рассказывал о Татарине. В какой-то момент немец поймал себя на мысли, что его сдал в НКВД ни кто иной, как Пион.

– Вы можете мне рассказать, что с ним произошло конкретно. Почему Татарин начал стрелять в этих солдат?

– Пока не знаю, – ответил Пион и пожал плечами.

– Это не ответ. Татарин скрывается у вашего человека, а вы даже не знаете, что конкретно там произошло. Извините, но мне это все непонятно.

– Татарин хочет встретиться со мной, но я не готов к этой встрече. То, что произошло с ним, не вселяет в меня уверенности, что он не работает на НКВД. Уж слишком все гладко в этой истории. Облава, перестрелка, трупы и квартира Ворона.

Лейтенант Хейг задумался. Последние слова Пиона заставили его по-другому посмотреть на эту картину.

– Хорошо. Я согласен с тобой, его действительно нужно проверить и, в случае чего, просто ликвидировать. Но прежде чем это сделать, надо чтобы он передал нам взрывчатку, без нее мы как без рук.

– Насколько я вас понял, господин лейтенант, вы предлагаете направить его в Ярославль за взрывчаткой?

– Вы правильно меня поняли. Я не буду против того, если он останется там на месте. Я найду, как об этом доложить полковнику.

– Разрешите, прежде чем отправить его в Ярославль со своими людьми, провести с ним небольшую комбинацию? Если он действительно является двойным агентом, то посмотрим, как он отреагирует на появление сотрудников НКВД в квартире Ворона.

– Проверяйте, я не против этого.

Вечером Татарин и Ворон направились на улицу, где жил Тарасов: Александр решил навестить свою семью и передать через жену весточку капитану Дронову.

– Ворон! Не жмись ко мне. Двигайся в метрах двадцати. Если что, ты меня не знаешь.

Ворон отстал и, внимательно наблюдая со стороны, двинулся за ним. Вскоре они остановились недалеко от дома Тарасова.

– Стой здесь, я недолго: передам деньги и обратно. Смотри внимательно, если что, дай сигнал.

Двигаясь с темной стороны дома, он направился к подъезду. Поднявшись на второй этаж, он посмотрел в окно коридора, которое выходило на дорогу. Ворон стоял под деревом, подняв воротник пальто. Постучав в дверь, Александр вошел в квартиру. Надежда, увидев мужа, бросилась ему на шею.

– Как вы тут без меня? – поинтересовался он у жены.

– Плохо, Саша. Дочка постоянно спрашивает, когда вернется папа. Не знаю, что ей отвечать.

– Говори, что папа скоро вернется. Я действительно скоро приду. Вот это все закончится, и я вернусь.

Он подошел к детской кроватке, где, укрывшись одеялом, спала дочка. Он нагнулся и нежно поцеловал ее в щечку. Она на секунду открыла глаза и улыбнулась ему.

– Папочка, – произнесла дочка и снова заснула.

– Надя, вот деньги. На первое время хватит, а там посмотрим. И еще. Передай эту записку капитану Дронову. Запомни, только ему и больше никому. Если что, уничтожь ее. Она не должна попасть в чужие руки.

– Я поняла тебя, Саша.

Он еще раз обнял ее и, поцеловав в губы, вышел из квартиры.

***

Лейтенант НКВД Новиков сидел за столом в пивной и пил пиво. Он иногда добавлял в него из шкалика водку, не скрывая этого от буфетчицы. Та, видя все это, боялась сделать ему замечание, так как последствия были непредсказуемы. Этот офицер накануне вечером, будучи пьяным, устроил здесь драку, избив двух мужчин, а прибывший воинский патруль так и не решился забрать его в комендатуру.

За незаконные действия в отношении Тарасова Новикова уволили из наркомата и направили в действующую армию. Он должен отбыть в воинскую часть через три дня, два дня из которых он уже провел в этом питейном заведении.

«За что они со мной так поступили? – спрашивал он себя уже в который раз. – Разве я плохо боролся с врагами народа, как учил нас это делать товарищ Сталин? Во всем виноват этот капитан Дронов, который невзлюбил меня с первого нашего знакомства. Как он меня назвал? Вспомнил: мясник. Ну и пусть, я – мясник! А он решил пройти всю войну, не замарав рук? Впрочем, черт с ним, пусть живет, как может».

Он сделал еще несколько глотков пива и, достав папиросу, закурил. Он посмотрел на людей, сидевших за столиками, и сплюнул на пол.

Неожиданно его словно прострелило. Он вдруг вспомнил, где раньше видел то лицо со шрамом: это была ориентировка о розыске бежавших с этапа заключенных, одним из которых был Тарасов. От этого ему стало жарко. Он расстегнул воротник гимнастерки и посмотрел на буфетчицу.

– Товарищ офицер! Вам плохо? – спросила она его.

– Нет, милая, мне хорошо, мне очень хорошо. Думаю, что сегодня кому-то будет плохо, а не мне.

«Сейчас допью пиво и поеду к Тарасову. Нужно в конечном итоге решить, кто он: офицер, немецкий разведчик или беглый преступник? Вот было бы здорово, если бы этот Тарасов признался мне, что он – диверсант. Я бы привел его прямо в кабинет капитана и бросил бы ему на стол его явку с повинной».

Он мысленно представил себе удивленное лицо капитана, который непонимающе смотрит на явку, а он стоит напротив него и ухмыляется. Мысль о мести моментально согрела его сердце, он невольно улыбнулся и снова посмотрел в сторону сидевших недалеко от него мужчин.

– Эй, ты, да, да, тебе говорю! Подойди ко мне, – приказал он одному из них. – Ты, что улыбаешься? Радуешься тому, что мне плохо? Да я тебе все зубы выдавлю вот этим кулаком!

Мужчина, не допив пива, встал из-за стола и быстро покинул пивную.

«Боится, – подумал Новиков, – значит, уважает. А если прижать Тарасова через его жену? Это неплохая идея. Как я раньше об этом не подумал? Уверен, он не выдержит этого».

Он встал из-за стола и направился к буфетчице.

– Лариса! Сколько с меня?

– Вы что, товарищ лейтенант. Все – за счет заведения.

– Спасибо, милая, но офицеры в долг не пьют.

Он бросил на стойку смятую купюру и вышел из пивной.

***

Они столкнулись у подъезда: Новиков схватил Тарасова за отвороты полушубка и с силой прижал его к стене дома.

– Ну что, сука! Попался? Теперь ты от меня никуда не денешься!

– Что вам опять от меня нужно, товарищ лейтенант?

– Ты, Тарасов, сейчас заплатишь за все. Думал, что отделался от меня? Нет, ты глубоко ошибаешься, вражина!

Он ударил его головой о стену и, достав свой пистолет, уперся им в его подбородок.

– Может, сейчас ты мне расскажешь, кто ты на самом деле! Говори, а то застрелю как собаку!

– Я же вам говорил, что вы ошиблись.

– Я тебя убью прямо здесь, тоже по ошибке, если ты не признаешься, что являешься немецким шпионом! Скажи, это ты бежал в прошлом году с этапа? Признавайся, гад! Ты хочешь, чтобы я сейчас начал говорить с твоей женой?

Неожиданно что-то ударило в бок лейтенанта. Боль была такой резкой, что он невольно застонал и непонимающе посмотрел на стоявшего за спиной мужчину. Он сделал два шага в его сторону и упал лицом вниз. Пистолет выпал из руки и отлетел в сторону.

– Чего замер? – тихо произнес Ворон, вытирая о шинель Новикова окровавленный нож. – Давай, оттащим его в сторону, нехорошо, если он будет лежать здесь.

Тарасов был в шоке. Он смотрел, как дергается в конвульсиях тело лейтенанта НКВД, как из его широко открытого рта раздаются предсмертные хрипы.

– Давай, бери его за ноги! – снова скомандовал Ворон.

Тарасов схватил обмякшее тело офицера, и они общими усилиями оттащили его за угол дома. Вернувшись к подъезду, Ворон снегом забросал кровавое пятно и посмотрел на Тарасова.

– Уходим! – произнес он.

Они долго петляли по улицам, прежде чем направиться в квартиру Ворона.

– Чего молчишь, Татарин? Если бы не я, то этот чекист точно бы завалил тебя прямо у дома. Насколько я понял, это он крутил тебя в НКВД?

Тарасов кивнул. Ему было трудно признаться в том, что на его глазах этот бывший зэк зарезал офицера, а он не предпринял никаких попыток помешать преступлению. Видя, что он еще находится под впечатлением от совершенного им убийства, Ворон достал бутылку и налил водку в стаканы.

– Видишь, Татарин, и мы с тобой окропили красненьким снег в канун Нового года. Мне еще не приходилось резать чекистов, он у меня – первый.

– Мне – тоже, – произнес Александр. – Немцев убивал, украинских националистов, а вот русских еще нет.

Они выпили и стали закусывать соленой капустой.

– Скажи, Татарин, откуда он узнал, что ты придешь в этот вечер домой?

– А ты бы его спросил, прежде чем убивать. Откуда я могу это знать. Насколько я понял, он просто хотел свести со мной личные счеты. Он меня чуть ли не неделю пытал, требовал, чтобы я признался в том, что являюсь немецким шпионом.

– Похоже, ты оказался ему не по зубам, вот он и решил свести с тобой счеты. Я впервые сталкиваюсь с подобной ситуацией.

– Ладно, давай замнем эту тему. Я устал и хочу спать.

Они допили водку и стали готовиться ко сну.

***

Они проснулись от сильного и настойчивого стука в дверь. Рука Тарасова скользнула под подушку, где лежал пистолет. Ворон вскочил с койки и испуганно посмотрел на Александра.

– Кто там? – подойдя к двери, спросил Ворон.

– Открывай! НКВД!

– Сейчас, подождите минутку.

Тарасов надел на себя гимнастерку. Передернув затвор пистолета, он укрылся на кухне между стеной и печкой-голландкой. Ворон открыл дверь: перед ним стоял офицер с малиновыми петлицами НКВД и солдат. Офицер оттолкнул его в сторону и прошел в комнату, оставив около дверей солдата.

– Документы! – потребовал он у хозяина квартиры. – Проверка паспортного режима. Кто проживает в этой квартире? Квартиранты есть?

– Какие квартиранты? Здесь и одному места мало.

Ворон открыл ящик комода и стал доставать из него документы. Тарасов видел, как предательски задрожали его руки, когда он стал протягивать их сотруднику.

– Один живешь? – снова спросил офицер Ворона.

– Один. Мать умерла перед самой войной. А что?

Сотрудник НКВД окинул комнату взглядом и остановил его на армейской телогрейке, шапке и сапогах.

– А это чья одежда? Только не говори, что она твоя. Ты в ней утонешь.

– Это одежда соседа, – тихо произнес хозяин. – Мы вчера немного засиделись вечером, вот он и ушел, оставив у меня верхнюю одежду.

– Значит, он живет с тобой в одном коридоре? Не мог же он босиком уйти зимой. Скажи, в какой квартире живет этот сосед?

Лицо Ворона побледнело. Он явно не был готов к такому развитию событий.

– Я жду. Номер квартиры, имя и фамилия соседа. Ты меня слышишь?

В какую-то секунду Тарасов усомнился, что этот мужчина – сотрудник НКВД. Для этого было несколько причин: во-первых, почему они выбрали только одну квартиру, где проживал Ворон. Во-вторых, офицер вел себя как-то неестественно, словно форма сотрудника НКВД мешала ему чувствовать себя свободно и раскованно. В-третьих, солдат, стоявший в дверях квартиры, явно был здесь лишним. Задержание и обыски, как правило, проводили оперативники, а не люди в шинелях.

Сотрудник сделал два шага и, отодвинув в сторону занавеску, заглянул на кухню. Он не сразу заметил спрятавшегося Тарасова. Он, молча, посмотрел на пустые стаканы, стоявшие на столе, бутылку из-под водки и, наконец, перевел свой взгляд на печь. Заметив направленный на него пистолет, он замер, не зная, что делать дальше. Тарасов поманил его к себе пальцем.

– Пусть солдат выйдет из комнаты, – приказал он ему, вытаскивая из его кобуры наган.

– Гайсин! Выйди из комнаты, – приказал офицер. – Мне поговорить с хозяином нужно.

Солдат выполнил команду.

– Ну, а теперь поговорим, – произнес Тарасов, садясь за стол. – Предупреждать тебя не стоит, ты сам знаешь, что с тобой произойдет, если поднимешь шум.

Тот кивнул и сел на стул.

***

Через десять минуты беседы Тарасову стало ясно, кто сидит перед ним. Ворон, отойдя от шока, готов был порезать этого человека на куски:

– Ты знаешь, что бывает за подобные шутки? Да я тебя порву, как тузик грелку.

Александр знаком руки остановил его. Хозяин дома замолчал и сел на стул.

– Значит, Пион хотел проверить нас на испуг? – спросил Тарасов мужчину. – Хотел убедиться, что мы с Вороном не продались НКВД?

– Выходит, что так, – дрожащим от страха голосом ответил тот. – Я, что? Мне приказали, я исполнил.

– Видишь, Ворон, Пион в нас сомневается. А ты в нем уверен? Я вот нет.

Тот замялся, не зная, что ответить: сейчас он боялся их обоих.

– Чего молчишь? Если бы ты повелся на эту шутку, то точно бы остался здесь навечно. Я правду говорю?

Мужчина кивнул.

– А ты, Ворон, в отличие от меня, повелся, – как бы подводя итог, тихо произнес Тарасов. – Испугался этого ряженого чекиста. Ты же два срока мотал, а здесь поверил этому козлу.

Нервы Ворона не выдержали психологического давления со стороны Тарасова: он подскочил к сидевшему мужчине и резким ударом сбил его со стула.

– Порву! – истошно закричал он и начал бить свою жертву ногами.

– Хватит, хватит, Ворон! Ты же искалечишь его.

– Скажи мне, на чем вы сюда приехали? Не могли же вы пешком прийти сюда? А вдруг бы нарвались на патруль? – спросил Тарасов мужчину, который с трудом поднимался с пола.

– Машина стоит за углом. Нас сюда привез Мустафа, – ответил он, размазывая кровь из разбитого носа. – Мужики, а что будет со мной?

Александр посмотрел на Ворона, словно именно от него зависело, какое решение они примут. Пауза затягивалась.

– Вали отсюда, – тихо произнес Тарасов. – Передай мой привет Пиону. Я не забуду этот визит. Можешь так ему и передать.

Мужчина поднялся со стула и направился к выходу.

– Рожу вымой, – произнес Ворон. – Нехорошо сотруднику НКВД появляться на людях с разбитой мордой.

– Умывальник на кухне, там и умойся, – предложил Тарасов.

Когда за ним закрылась дверь, Тарасов подошел к окну и, отодвинув в сторону занавеску, посмотрел на улицу. Не зная почему, но он в этот момент подумал о зарезанном вечером лейтенанте НКВД.

«Зачем он потащился ко мне домой? Чего хотел от меня?»

Он тогда не знал, что Новиков остался жив и сейчас находился в военном госпитале.

***

Тарасов, Горох и Ворон ехали на автомашине, за рулем которой сидел Мустафа, одетый в солдатскую зеленую телогрейку. Путь до Ярославля занял около трех суток. При въезде в город Александр заметил белую полосу на указателе: это говорило о том, что люди капитана Дронова готовы к приему гостей.

– Куда дальше? – спросил его Мустафа.

– Сейчас будет развилка, нам нужно придерживаться правой стороны, – ответил Тарасов, вглядываясь в дорогу.

Он боялся, что не сможет найти место, где спрятал грузовой парашют, так как с момента приземления прошло около четырех месяцев. На заднем сиденье мирно похрапывал Горох. Наконец, Александр заметил знакомый ориентир.

– Сейчас начнется просека. Останови автомашину, нужно посмотреть, нет ли свежих следов, – попросил он Мустафу.

Машина остановилась. Водитель вышел из машины и поднял капот.

– Вроде бы все чисто, – произнес он, обращаясь к Тарасову. – Следов не видно, да и откуда им быть, если вчера весь день шел снег.

– Раз так, стой здесь, мы пошли. Это все займет не более часа.

Оставив на дороге Мустафу, они втроем двинулись по просеке. В руке Гороха, как у лесоруба, был топор. Ворон нес пилу. Они быстро исчезли среди деревьев, оставив на снегу свои следы. Мустафа закурил и, нагнувшись над двигателем, стал что-то подтягивать гаечным ключом. Он так увлекся этим, что не заметил, как рядом остановился трофейный автомобиль, выкрашенный белой масляной краской.

– Может, помощь нужна, земляк? – услышал он у себя за спиной мужской голос.

От неожиданности он вздрогнул. Гаечный ключ выскользнул из рук и, ударившись о металлический бампер, упал в снег. Мустафа медленно обернулся и увидел стоявшего недалеко от него мужчину.

– Спасибо, – ответил он. – Я уже сам справился.

– Давно стоишь? – спросил мужчина и протянул ему пачку папирос. – Закуривай!

– Минут сорок. Карбюратор что-то забарахлил, вот и пришлось остановиться.

Он взял из протянутой пачки папиросу и прикурил.

– Скоро весна, – произнес мужчина. – В воздухе ею пахнет. Люблю это время года.

«Сколько он мне будет здесь рассказывать о природе? – с нарастающим раздражением подумал Мустафа. – Сейчас мужики должны из леса выйти, а этот завел разговор о весне».

Он нащупал в кармане пистолет и осторожно взвел курок. Мужчина, словно что-то почувствовав, вдруг засуетился.

– Ладно, бывай, земляк, – произнес он и, бросив в сторону окурок, направился к своей машине.

Он сел в нее, и она, обдав Мустафу бензиновой гарью, покатила в сторону города. Из-за кустов вышел Тарасов. Он махнул рукой и стал выбираться на дорогу. Вслед за ним, сгибаясь под тяжестью груза, на дорогу выбрались Горох и Ворон. Положив груз в багажник автомашины, они закурили.

– Это ты с кем базарил? – спросил водителя Горох. – Я думал, что окочурюсь от холода, пока ты лясы точил.

– Мужик хотел помочь, – ответил Мустафа и со злостью посмотрел на Гороха. – Придержи свое помело, пока неприятностей не намело. Ты забыл, с кем базаришь, баклан.

Если бы не Тарасов, то наверняка возникла бы драка. Он встал между ними и тихо произнес:

– Вы что, мужики, сорвать задание хотите?

Он достал из кармана пистолет и взвел курок. Вид оружия моментально прекратил все споры.

– Хватит дымить. Садитесь в машину, поехали, – приказал он Мустафе.

Машина тронулась.

«Первая часть операции прошла успешно, – подумал Александр, наблюдая за красивым лесным пейзажем, который расстилался за окном автомашины. – Теперь наступает главная часть: доставить груз в Казань. Все должно получиться, об этом говорило и появление капитана на этой дороге».

Около города машина остановилась. Александр вышел из нее и знаком руки попросил выйти Мустафу.

– Дальше поедешь с Горохом. Мы с Вороном доберемся до Казани поездом.

– Слушай, Татарин! Почему с Горохом? Давай я поеду с Вороном, так будет лучше для нас обоих.

– Здесь командую я. Ты меня понял? Сказал с Горохом, значит, с Горохом. Документы – у тебя. Запомни: ты инженер с завода, а это твой сопровождающий. Везете на испытания образцы взрывчатки. Понял?

– Да, знаю я, знаю, – с раздражением произнес Мустафа. – Другой бы спорил…

Он сел в автомашину и что-то сказал Ворону. Тот медленно вылез из салона и выжидающе посмотрел на Тарасова.

– Счастливо добраться, – произнес Александр и, развернувшись, пошел в сторону города.

Вслед за ним, мелко семеня ногами, направился и Ворон.

***

Паровоз, сделав длинный гудок, остановился на перроне казанского вокзала. Из вагонов, чертыхаясь и ругаясь матом, стали выбираться пассажиры. Ворон достал из кармана телогрейки ключ и открыл противоположную дверь вагона.

– Откуда у тебя этот ключ? – поинтересовался Тарасов.

– Одолжил на время у проводника, – улыбаясь, ответил тот.

Они выпрыгнули из вагона и двинулись по путям. Неожиданно из-за вагонов появился воинский патруль. Недолго думая, они быстро скользнули под колеса стоявшего поезда и бросились бежать. Оказавшись в метрах ста от перрона, они остановились.

– Ты куда сейчас? – поинтересовался Ворон. – Может, махнем ко мне, водки попьем?

– Не сейчас, приятель. Хочу навестить одного человечка. Поговорить с ним нужно.

– Тогда я пошел. Надумаешь, приходи, буду рад.

Они разошлись в разные стороны. Тарасов вышел на дорогу и увидел стоявшую у обочины автомашину. Взглянув на номер, он открыл дверцу и забрался внутрь салона.

– С прибытием! – поздоровался с ним Дронов. – Как дорога?

– Терпимо. Пришлось дважды менять поезда. Кругом патрули, проверки. Лишний раз не хотелось рисковать.

– Понятно. Пока ты был в «командировке», я подобрал тебе небольшую комнату. Вот, возьми, здесь адрес. Я на всякий случай спрятал за косяком двери пистолет. Было бы хорошо, если бы тебе больше не приходилось стрелять. Кстати, Александр, Новиков остался жив. Его подобрали минут через пятнадцать, как вы ушли. Сейчас он в госпитале в тяжелом состоянии.

– Слава Богу. Я думал, что Ворон его убил. Товарищ капитан, сделайте так, чтобы Новиков больше не мог вмешиваться в наши дела.

– Постараюсь, Тарасов, ему до выписки еще далеко. Ты знаешь, он тебя опознал как лицо, разыскиваемое органами НКВД за совершенный побег. Мы дали отбой по этой ориентировке.

– Спасибо, товарищ капитан. Вы знаете, я так переживал, что на снегу останутся наши следы, но вдруг началась пурга. Это, наверное, был единственный случай, когда я так радовался непогоде. Скажите, взрывчатка действительно не взорвется?

– Да. Над ней поколдовали наши специалисты. Так что, не переживай, все будет нормально. Теперь главное установить, кто и когда будет закладывать взрывчатку на пороховом заводе. А вдруг они уже успели заложить часть своего тола и решили усилить мощность взрыва нашей взрывчаткой?

– Все может быть, товарищ капитан. Я согласен с вами, что нужно искать исполнителя и через него выйти на место закладки тола.

– Правильно рассуждаешь, – произнес Дронов и, взглянув на Тарасова, похлопал его по плечу.

– Я понимаю, что ты устал, Александр, что тебе чертовски надоело жить двойной жизнью, но пока другого выхода у нас с тобой нет. Нужно терпеть, Саша. А сейчас иди, тебя там ждут.

Тарасов пожал капитану руку и выбрался из салона автомашины. Махнув рукой, он направился по адресу, указанному в записке.

***

Тарасов открыл дверь подъезда и стал подниматься по старым, скрипучим ступеням. Оказавшись на лестничной площадке, он невольно прижался спиной к стене. Из двери квартиры, в которой должна была произойти его встреча с Пионом, вышел офицер с двумя шпалами на черных петлицах. Александр пропустил его мимо себя и направился на третий этаж. Поднявшись, он подошел к окну, выходящему во двор дома, и увидел, как майор сел в «Эмку».

«Интересно, кто это?» – подумал он, продолжая наблюдать за автомобилем.

Он выждал еще минут пятнадцать, затем трижды постучал в нужную ему дверь. Появление в этой квартире кадрового военного наводило Тарасова на определенные мысли.

– Кто там? – донеслось из-за двери.

– Татарин. Давай, открывай, не заставляй меня маячить в коридоре.

Он вошел в прихожую и сразу же увидел Пиона. Несмотря на существенные изменения в его внешности с последней их встречи, Александр узнал его сразу.

– Ну, проходи, Саша! Давно мы не встречались! Месяца два, если не больше.

– Ты прав, с ноября прошлого года.

Тарасов снял с себя телогрейку и повесил ее на гвоздь. Пион встал со стула и протянул ему руку. Александр, словно не заметив этого, сел за стол.

– Зря ты так, Саша. Я к тебе всей душой, а ты плюешь в нее.

– Оставь эти слова для других. Ты что, Ваня, решил поиграть со мной в казаки-разбойники? Ты же меня хорошо знаешь, а сам каких-то людей посылаешь ко мне, устраиваешь спектакли с переодеванием. Хочу предупредить, что все это не совсем нравится там, – произнес Александр и рукой указал куда-то в сторону запада. – Меня, зачем сюда направляли? Может, напомнить тебе об этом. Шенгарту не нравится, что группа зациклилась на этой операции, ему требуются и разведданные о передвижении войск, особенно в сторону Сталинграда. Там у немцев не совсем хорошо, и они требуют свежие сведения ежедневно.

По лицу собеседника пробежала слегка заметная усмешка. Ему не нравилось, как с ним говорит Тарасов, но он, еле сдерживая себя, молчал. Выслушав его, он встал из-за стола и, дойдя до входной двери, резко обернулся.

– Ты неплохо научился говорить, Саша, тебя хоть в политруки записывай. Но ты не учел одного: рация есть и у меня. Немцы неглупые люди и специально направили тебя сюда, чтобы мы с тобой, грызя друг друга, уничтожили этот завод. Неужели ты не слышал выражение – разделяй и властвуй. Похоже, они достигли желаемого результата. Ты не веришь мне, я не верю тебе.

Он сделал паузу и с улыбкой победителя посмотрел на Тарасова:

– Но сейчас это уже неважно. Главное – взорвать этот чертов завод. У меня есть человек, который готов это исполнить. Он военный и имеет свободный доступ в любой цех завода. Он и проведет эту акцию.

Он перевел дыхание и посмотрел на Александра, который сидел за столом.

– А если он откажется? У тебя есть запасной вариант?

– Не откажется. Он у нас сидит на крючке. Расписку о сотрудничестве с немецкой разведкой он подписал, это раз, а во-вторых, у него родился ребенок, к которому он сильно привязан. А что есть у тебя, Татарин? Не пора ли нам объединить наши усилия? Ты, Саша, забудь все обиды, мы сейчас в одной упряжке, и, поверь мне, если нас в этот раз задержат сотрудники НКВД, сорваться нам не удастся.

Тарасов встал из-за стола и хотел подойти к окну, но остановился на полпути к нему.

– Может, ты мне прояснишь, что с лейтенантом Хейгом? Он еще в Казани или отбыл в Борисов? Почему он так и не решился на встречу со мной? Или это тоже игра?

– Ты не кипятись, Саша, гнев не лучший советчик. Главное – взрывчатка у нас, а это уже половина победы. Какая тебе разница, что с этим немцем? Он сейчас надулся, словно индюк, считает себя вершителем наших судеб. А мне наплевать на него. Если мы взорвем завод, история его забудет, а наши с тобой, Саша, имена будут вписаны в нее навечно. Вот это главное.

Он сел на стул, утомленный своей речью, и посмотрел на Тарасова.

– Давай, Саша, выпьем. Вспомним наш побег, переход через линию фронта!

Он достал бутылку водки и поставил ее на стол.

– Хорошо, давай выпьем.

Через двадцать минут Тарасов покинул конспиративную квартиру и направился домой.

***

– Как встреча? – спросил Пиона Хейг. – Что сказал Татарин?

– Он по-прежнему в своем репертуаре и считает, что я должен согласовывать с ним все свои действия. В разговоре он высказывал мысль о необходимости объединить наши усилия для проведения операции, при этом заявил, что не намерен играть втемную: ему нужны ее детали.

На лице Хейга промелькнула гримаса недовольства.

– Мне это не нравится, – произнес немец. – Он почему-то забыл, кто я. Мне придется об этом ему напомнить. Мне плевать, какими полномочиями его наделил полковник Шенгарт. Здесь я приказываю, а вы беспрекословно выполняете мои приказы. Скажите, Пион, мы сможем обойтись вашими людьми?

– Почему же нет? Конечно, сможем.

– Тогда зачем он нам?

– Господин лейтенант, вы же знаете, что у него жена работает в охране завода. С ее помощью мы бы могли завезти всю взрывчатку за один раз, а так придется делать несколько заходов.

– Это не аргумент, Пион.

Хейг лихорадочно соображал. Ему не хотелось к этой операции подключать Татарина, и не потому, что он ему не полностью доверял, а потому, что полковник требовал от него переориентировать усилия Татарина только на разведку. Однако у того жена работала в охране, и желание использовать ее в этой операции было настоящим искушением.

– Вы о чем думаете, господин лейтенант?

– О Татарине, – коротко ответил тот. – Кстати, вы не сказали ему, что он отстранен от этой операции?

– Нет. Вы не давали мне такого указания, господин лейтенант.

Немец снова задумался. Они медленно брели по пустому заснеженному парку.

– Где вы с ним встречались, Пион? – неожиданно спросил его немец.

– На одной из квартир.

– Передайте Хозяину, что его приказ выполнен. Татарин выведен из операции, – приказал ему немец.

– Я все понял. Сеанс у нас завтра.

Не прощаясь, Хейг повернулся и направился к выходу из парка.

***

Майор Измайлов остановил свою «Эмку» недалеко от заводского КПП. Он вышел из машины и, осмотревшись по сторонам, уверенным шагом направился в сторону проходной. Он открыл дверь и вошел в помещение.

– Здравствуйте, женщины, – поздоровался он со стрелками охраны. – Вы заметили, что в воздухе уже пахнет весной. Неужели мы пережили еще одну зиму?

– Здравствуйте, товарищ майор, – поприветствовала его начальник смены.

Он достал из кармана гимнастерки служебное удостоверение и, улыбаясь, протянул его стрелку. Несмотря на то, что охранники хорошо знали майора, и предъявление удостоверения было определенной формальностью, она все равно беспрекословно исполнялась. Он привычным движением руки вытащил из кармана шинели пачку папирос, спички, перочинный нож и положил их на стол. Затем расстегнул портупею и положил ее рядом со своими вещами. Стрелок охраны сложила все это в ящик и убрала в тумбу стола.

– Руки поднимать? – спросил он начальника охраны. – Щупать будете?

– А что? У вас есть с собой предметы, которые мы должны обнаружить? – вопросом на вопрос ответила она и улыбнулась этому симпатичному и веселому майору.

– Скрывать от вас я ничего не собираюсь, уважаемые женщины. Зачем мне лишние неприятности по службе?

– Вот и мы так думаем, товарищ майор.

Начальник нажала на кнопку и освободила вертушку. Измайлов улыбнулся ей и прошел на территорию предприятия. Не останавливаясь, он быстрым шагом направился в сторону цеха готовой продукции. Дорога свернула в сторону, и здание КПП скрылось от его глаз за деревьями. Зайдя за угол цеха, он быстро отыскал старую, ржавую трубу. Достав из кармана галифе две тротиловые шашки, он положил их в мешок, где уже находилось их около десятка. Сунув его обратно в трубу, он отряхнул руки и направился к воротам цеха.

«В трубе около шести килограммов взрывчатки, – прикинул он. – Наверное, ее хватит, чтобы взорвать центральную заводскую лабораторию, которая размещается в корпусе цеха готовой продукции».

– Товарищ Измайлов! Вы к нам? – окликнула его женщина.

Он оглянулся и увидел табельщицу цеха. Он остановился и, дождавшись, когда она подойдет, слегка обнял ее за плечи.

– Да, я к вам, Верочка. Скажите, а Александр Михайлович у себя?

– Нет. Он с утра на совещании, которое проводит директор завода.

– Я смотрю, вы, Верочка, все цветете и цветете?

– А что мне делать, товарищ майор? Посмотрите, сколько у нас здесь солдаток и вдов? Может, мне тоже равняться на них? Я – женщина свободная и, в отличие от них, живу, как хочу.

Она задорно засмеялась и с вызовом посмотрела на него.

– А вам я нравлюсь, товарищ майор?

Ее вопрос заставил Измайлова немного смутиться.

– Не скрою, Вера, вы женщина, что надо – эффектная. Но я, к сожалению, женат, и притом – однолюб.

Она засмеялась и, взяв его под руку, заглянула ему в глаза.

– Вот, так всегда. Все мужчины, которые мне нравятся, почему-то женаты. Вы – такой же, товарищ майор.

Так за разговором они не заметили, как дошли до ворот цеха.

***

Мустафа резко повернул свою автомашину в переулок. От такого маневра машина едва не перевернулась. Полчаса назад, когда они с Зоей возвращались после сеанса, при въезде в город их остановил патруль НКВД. К машине подошел солдат и потребовал документы. Женщина сидела на заднем сиденье и внимательно наблюдала за двумя солдатами, которые стояли недалеко от автомобиля, держа оружие наизготовку.

Мустафа, не выходя из салона, протянул документы солдату. Тот, поправив очки на носу, стал рассматривать бумаги.

– Откройте для осмотра багажник, – приказал военнослужащий.

– Зачем, служивый? Я столько здесь езжу, и меня никогда и никто не проверял.

– Вам что, не понятно? Откройте багажник, гражданин!

За спиной Мустафы сухо щелкнул выстрел. Солдат, стоявший у двери автомобиля, схватился за окровавленное лицо и, цепляясь пальцами за дверцу «Эмки», упал около ее колес. Выстрел прозвучал так неожиданно, что стоявшие рядом солдаты растерялись. Один из них попытался передернуть затвор винтовки, но тот почему-то не хотел поддаваться его усилиям. Второй солдат отскочил в сторону и укрылся за углом здания. Два выстрела прогремели почти слитно. Солдат с винтовкой в руках согнулся пополам и упал на снег. Пуля, выпущенная солдатом, пробила лобовое стекло и задела правое ухо водителя.

– Гони! – закричала Мустафе Зоя. – Гони!

Мотор машины взвыл, словно раненый зверь. «Эмка» рванула вперед, обдав лежащих на земле солдат облаком дорожной грязи. Из-за угла выбежал солдат и трижды выстрелил вслед удаляющемуся легковому транспорту.

– Ой! – вскрикнула Зоя и схватилась за шею.

– Что случилось? – закричал Мустафа и обернулся назад.

Зоя держалась за шею. Между ее пальцев обильно сочилась кровь.

– Потерпи, Зоя! Сейчас оторвемся от погони, и я тебя перевяжу, – прокричал Мустафа, ловко объезжая ямы.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. В метрах ста от его машины двигался автомобиль погони. С каждой минутой расстояние между ними сокращалось.

– Нам лишь бы попасть в город, а там мы, Зоя, как рыба в воде! – выкрикнул он своей пассажирке.

Из преследовавшей машины засверкали огоньки выстрелов. Одна из пуль пробила заднее стекло и прошла в нескольких сантиметрах от головы Мустафы. Впереди показались пригородные строения.

«Посмотрим, что ты сделаешь сейчас», – подумал Мустафа, мысленно обращаясь к водителю преследовавшей автомашины.

Он снова резко свернул в переулок и помчался по дороге дальше, заставляя прохожих буквально вжиматься в стены домов. Машина преследования не смогла повторить подобный маневр: она с грохотом ударилась в угол дома и, перевернувшись на крышу, заглохла. Из нее с трудом выбрались трое окровавленных военнослужащих. Один из них сделал несколько шагов и повалился в сугроб.

Машина Мустафы несколько раз меняла направление движения, стараясь сбить со следа возможных преследователей. Лишь убедившись в безопасности, он остановил автомашину около дома Зои. Открыв заднюю дверь, он вытащил обмякшее тело радистки и на руках занес его в квартиру. Спустившись вниз, он схватил чемодан с рацией и вернулся обратно. Мустафа быстро снял с Зои пальто, шаль и стал перевязывать ей рану. Пуля пробила шею навылет и, по счастливой случайности, не задела сонную артерию.

– Потерпи, Зоя. Я сейчас привезу врача, – успокаивал ее Мустафа, не замечая, что женщина потеряла сознание.

Вспомнив о своей знакомой, которая работала в детской больнице, он сел в машину и помчался к ней домой. Недалеко от ее дома находился большой пустырь. Мустафа вышел из машины и, достав из багажника канистру с бензином, быстро облил им салон «Эмки». Достав из кармана пальто спички, он поджег ее. Машина вспыхнула, словно свеча. Перемахнув через забор, он направился к знакомой.

***

Капитан Дронов закончил доклад и, сложив бумаги в папку, направился на свое место. Комиссар государственной безопасности третьего ранга перевел взгляд на майора, начальника оперативного отдела наркомата.

– Что вы скажете, Герман Львович?

Майор поднялся с места и, расправив складки на гимнастерке, откашлялся.

– Капитан Дронов отчасти прав, товарищ комиссар. Это действительно были наши люди, в задачу которых входила организация захвата вражеской радистки. Мы ведем это дело, чуть ли не год и наработали достаточное количество материала, по которому был сделан вывод, что в этот вечер радист должен был выйти в эфир. Так оно и произошло. Мои люди, чтобы не вызвать у немецких агентов подозрения, были переодеты в форму солдат.

Он замолчал и снова откашлялся: видимо, от волнения у него першило в горле. Посмотрев в сторону капитана Дронова, он продолжил:

– Похоже, диверсанты поняли, кто перед ними, и открыли огонь по нашим сотрудникам. Преследование не принесло удачи: мы потеряли двух сотрудников НКВД.

Комиссар молчал. Рука его, державшая карандаш, нервно сжалась в кулак. Карандаш хрустнул и переломился пополам.

– Я все понимаю, Герман Львович. При разработке вражеской агентуры бывают ошибки, которые влекут за собой потери в личном составе, но мне непонятно, почему вы скрывали ее от меня, почему я об этом узнаю только сейчас?

В кабинете стало тихо. Майор виновато посмотрел на комиссара.

– Товарищ комиссар! Я не был на сто процентов уверен, что мы действительно вышли на эту группу. Я хотел убедиться и лишь после этого доложить вам.

– Вы же старый оперативник. За вашими плечами десятки лет работы в наркомате. Как вы могли без согласования с руководством проводить свою комбинацию? Вы знаете, что у нас в наркомате работает представитель Главка капитан Дронов. Это он должен был координировать все наши мероприятия по ликвидации немецкого подполья. Почему вы не доложили ему о том, что вышли на след немецкой радистки? Где сейчас она и ее водитель? Молчите? Плохо работаете, майор. Мне стыдно за вас.

Комиссар сделал паузу. Он обвел взглядом сидящих в кабинете сотрудников.

– Немецкие диверсанты планируют крупные диверсии на предприятиях города Казань. Поэтому прошу вас принять все меры оперативного реагирования на каждое поступающее в НКВД сообщение. Вам, Геннадий Константинович, необходимо принять меры по усилению охраны всех оборонных заводов города. Нужно сделать так, чтобы на их территории не мог пробраться ни один вражеский агент. Руководителем операции по ликвидации немецких диверсантов назначаю капитана Дронова. Все планируемые операции согласовывать только с ним.

Он закончил. Дождавшись, когда из его кабинета выйдет последний сотрудник, он встал из-за стола и, открыв сейф, положил в него документы.

***

Пион нервно ходил по комнате. Десять шагов длину, восемь шагов в ширину. Узнав о ранении Зои, он на какой-то момент впал в ступор, а затем разразился трехэтажным матом.

– Нам кое-как удалось оторваться от преследования, – словно оправдываясь, произнес Мустафа. – Это был не обычный пост, это была засада НКВД.

– Ты хочешь сказать, что они вас ждали?

– Утверждать на сто процентов не могу, но мне так показалось. Я сразу обратил внимание, что солдаты, остановившие автомашину, были одеты в хромовые сапоги. Выходит, пост был выставлен незадолго до нашего возвращения, а иначе бы солдаты просто не смогли нести службу на таком морозе.

Эта информация заставила Пиона задуматься. Если выводы Мустафы правильные, то это значит, что его группа находится в оперативной разработке НКВД. Он посмотрел на гостя, который сидел за столом и внимательно следил за ним.

– Пион! Тебе не кажется, что нам пора рвать когти? Чего тянуть время?

– Заткнись! Испугался? Ты сам во всем виноват, Мустафа! Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты менял маршрут. Нет, ты, словно баран, все ездил и ездил по одному маршруту, пока окончательно не засветился. Ты думал, что в НКВД работают идиоты? Они, наверняка, записывали все номера автомашин, выезжавших за пределы города в часы радиопередач. Вот вы и погорели на этом. А сбежать мы всегда успеем. Нужно срочно доставать машину, вот этим делом и займись.

Пион закурил. Он подошел к окну и отодвинул в сторону занавеску: улица была пуста.

«Зоя не сможет выходить в эфир месяца два, если не больше. Теперь у нас только один человек, способный поддерживать связь с Хозяином – это Татарин. Что делать, ведь Хейг отстранил его от проведения операции? Нужно срочно встретиться с ним».

– Что еще? – обратился он к Мустафе.

– Пропал Горох. Вторую ночь не ночует дома.

– Мустафа! Горох – взрослый мужик. Может, завис на время у какой-нибудь женщины. Зайди к нему днем, поговори с соседями, они наверняка что-нибудь знают о нем.

– Хорошо. Просто все эти события последних дней тревожат меня. Ты сам знаешь, дыма без огня не бывает.

– Прекрати вести подобные разговоры. Найди майора, я хочу встретиться с ним сегодня вечером.

Мустафа встал со стула и направился к двери. Около нее он остановился.

– Пион! Мне кажется, что ты совершаешь большую ошибку.

– Не каркай, Мустафа.

Тот вышел из комнаты и, надев шапку, направился по улице.

***

Горох сидел напротив капитана Дронова и тупо смотрел на него.

– Сколько человек в вашей организации? – спросил его сержант НКВД, ведущий допрос.

– Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я вор, а не немецкий шпион, и вы мне не шейте это дело, гражданин следователь.

– Нет, Горохов, ты не вор! Ты – враг народа. Может, не стоит отпираться?

– Я разве похож на глупого человека, который добровольно встает на стул, надевает на себя петлю и просит еще при этом, чтобы кто-то выбил из-под него опору. Докажите!

Он не успел договорить, как удар сержанта сбил его со стула. Рука у сержанта, похоже, была довольно тяжелой, так как лежавший на полу Горох не сразу смог подняться на ноги.

– Вот, показания твоего друга Ворона, – тихо произнес Дронов. – Слушай внимательно, дважды читать не буду.

Капитан взял в руки лист бумаги и начал читать.

«Две недели назад мы вернулись с Гороховым из Ярославля, откуда привезли около шестидесяти килограммов взрывчатки. Нам ее передал неизвестный мужчина. Данную взрывчатку мы с ним доставили в Казань».

– Что теперь скажешь? – спросил его Дронов. – Откуда вы взяли взрывчатку? Говори!

Лист, который он держал в руках, был девственно чист. Данный текст он придумал только что сам.

– Сука! – со злостью выкрикнул Горох. – Сука он, а не человек. Я за него, гада, мазу тянул в лагере, а он взял и слил меня.

– Каждый выживает, как может. Он нам все рассказал, а ты молчишь. Зря, этого достаточно, чтобы поставить тебя к стенке.

На лбу Гороха образовалась глубокая складка.

– Пишите, гражданин следователь. Я все расскажу. Мы действительно выезжали с Вороном в Ярославль, но никакой взрывчатки в Казань не привозили. Я думаю, он оговаривает нас.

От нового удара Горох отлетел метра на три и ударился головой о стену. Лицо его залила кровь. К нему подскочил сотрудник НКВД и сунул ему в рот пистолет.

– Признавайся, а иначе застрелю!

– Я ничего не знаю. Что, мне тоже прикажете врать, как врал вам Ворон?

Два солдата подняли его с пола и усадили на стул.

– Давай по порядку, – предложил ему Дронов. – Ты Ворона хорошо знаешь?

– Знаю, мы вместе чалились на зоне. Поэтому я знаю, что он такого сказать вам не мог. Он лучше удавится в камере, чем сдаст своего товарища. Так что вы мне, капитан, Лазаря не пойте.

Очередной удар уложил Гороха на пол.

– Сержант! Не переусердствуй! Он мне живой нужен, – обратился Дронов к сержанту.

Офицер вышел из кабинета и направился к комиссару.

– Разрешите, товарищ комиссар? – произнес он, открыв массивную дверь кабинета.

– Заходите, Дронов. Я как раз хотел пригласить вас к себе. Что у нас с арестованным. Какие он дает показания?

– Пока похвастаться нечем, товарищ комиссар, молчит.

– Может, он действительно ничего не знает?

– К вечеру он поплывет. Я в этом уверен, товарищ комиссар.

– Может, не стоит на нем останавливаться, все фигуранты группы нам известны, давайте будем брать, чего тянуть?

– Дайте мне время, товарищ комиссар. Он мне нужен, чтобы вывести своего человека из этой разработки.

Комиссар посмотрел на капитана, а затем произнес:

– Хорошо, давайте подождем.

***

Тарасов стоял недалеко от заводской проходной и ждал, когда к нему выйдет жена. В последнее время они виделись довольно редко, и сегодня он, пренебрегая приказом капитана Дронова, решил встретиться с ней. Он прикурил папиросу и, чтобы не стоять на виду у работников, идущих на предприятие во вторую смену, отошел за кусты. Недалеко от него остановилась «Эмка». Из машины вышел молодцеватого вида майор и направился к проходной. В этот момент из здания КПП появилась жена и стала искать глазами Александра. Около нее остановился военный и что-то спросил. Она ответила ему, и он громко засмеялся. Заметив Тарасова, супруга направилась в его сторону, а военный скрылся в дверях проходной.

– Надя! Кто этот военный? – спросил ее Александр.

– Этот? Майор Измайлов, он военный представитель у нас на заводе. А что?

– И давно он у вас работает представителем? Скажи, у него есть пропуск в любой цех вашего завода?

– Конечно, есть, он у нас работает с самого начала войны. Почему ты меня об этом спрашиваешь? Может, ты мне расскажешь, чем он тебя так заинтересовал?

– Как-нибудь в следующий раз, Надя. Я сюда пришел, чтобы повидаться с тобой, а не говорить о каком-то незнакомом мне майоре.

– Саша, я долго разговаривать не могу. Не дай Бог, если начальник караула заметит, что я оставила пост.

– Ты же там не одна.

– Все равно не положено.

Они быстро переговорили.

– Надя, у вас городской телефон есть?

– Да.

– Запомни вот этот номер. Спросишь капитана Дронова. Передай ему, что он мне нужен.

Он обнял ее за плечи и поспешил обратно. Вечером к нему на квартиру приехал Дронов. Они поздоровались и прошли в комнату.

– Мы задержали Горохова, – сообщил прямо с порога капитан. – Не думал я, что он такой упертый. Чего нам стоило «развалить» его.

– Вы – правы. Несмотря на то, что он немного туповатый, чувство самосохранения у него развито хорошо. Он наверняка сразу понял, что ему светит.

Александр разлил чай по стаканам и пригласил Дронова к столу.

– Слушай, Александр. Думаю, ты меня пригласил к себе не чай пить? – полушутя полусерьезно спросил его капитан.

– Я нашел диверсанта, который должен взорвать завод, – произнес Тарасов и посмотрел на своего собеседника. – Но я не знаю, как он хочет это сделать. Мне кажется, что вам не составит большого труда проследить за ним. Думаю, что взрывчатка уже на территории предприятия, и там может быть не только та, которую я привез из Ярославля, но, возможно, и их старые запасы.

Дронов посмотрел на Тарасова и вновь вспомнил слова своего товарища по службе майора Виноградова, который неоднократно рассказывал ему, как этот простой с виду человек спас город от страшной катастрофы.

– Как ты вышел на него? – спросил капитан дрожащим от напряжения голосом.

– Я случайно столкнулся с ним, когда приходил на встречу с Пионом. Он тогда вышел из его квартиры. Сегодня я случайно увидел этого майора у проходной порохового завода.

– Как ты там оказался? Я же запретил тебе без разрешения покидать квартиру.

– Ладно, товарищ капитан, не шумите. Дело уже сделано, а победителей не судят. Короче, это – майор Измайлов. Он работает в военной приемке продукции на пороховом заводе. Работает с начала войны и пользуется полным доверием у охраны предприятия. Я сам лично видел, как он свободно прошел на территорию завода.

– Выходит, он мог легко пронести туда взрывчатку?

– Я в этом даже не сомневаюсь. Сейчас главная ваша задача – найти ее, а иначе может быть поздно, ведь нам неизвестно, на какую дату назначена сама акция.

– Выходил ли на тебя Пион?

– Пока нет, но думаю, что обязательно выйдет. У них ранен радист, и им нужна связь с Абвером. Я единственный человек, который может ее обеспечить.

– Откуда ты, Саша, знаешь, что у них ранен радист?

– Мне об этом рассказал Ворон. Вот жду, когда позовут.

Они еще поговорили минут сорок и стали прощаться. На столе стояли стаканы с чаем, к которым они так и не притронулись.

***

Мустафа проводил до ворот санитарку и вернулся обратно в дом Зои. Он сам не понимал, что его заставляет ухаживать за этой раненой женщиной. То, что она красива? Но красивых женщин много, особенно сейчас, когда идет война и так не хватает мужчин, чтобы оценить их прелести.

Он редко бывал на свободе более года. Вся его жизнь прошла в лагерях, где он ощущал себя намного комфортнее, чем за периметром колючей проволоки. Со свободой его практически ничего не связывало. Родителей своих он не помнил: они скончались, когда ему было восемь лет. Притоны, воровские «малины», проститутки, водка, марафет – было все, что напоминало ему о свободной жизни. Отбыв свой последний срок, он освободился за месяц до начала войны. Добравшись до Казани, он решил обосноваться здесь. Перед освобождением ему дал адресок один из его приятелей по зоне, сказав, что там можно временно бросить якорь. Дом, в который он пришел, находился недалеко от железнодорожного вокзала. На стук в дверь вышла полная женщина с ярко накрашенными губами.

– Вам кого? – спросила она Мустафу.

– Я привез вам привет от Романа. Он просил кланяться.

Женщина смерила его взглядом от старых скошенных ботинок до его стриженой головы и, улыбнувшись, предложила войти в прихожую.

– Давно от «хозяина»? – поинтересовалась она у него.

– Десять дней, как откинулся, – коротко ответил он, глубоко вдыхая запах, исходящий из кухни.

– Снимай обувь и проходи, – командным голосом произнесла женщина и скрылась за дверью комнаты.

Накормив гостя, она натопила баню и, выдав ему комплект мужского белья, закрыла за ним дверь. Он не стал спрашивать, откуда у нее это белье. Мылся он долго, наслаждаясь теплом и горячей водой. Когда он вошел в дом, хозяйка посмотрела на него и, отодвинув в сторону занавеску, указала на койку.

– Спать будешь здесь, – произнесла она и, заметив его жадный голодный взгляд, добавила, – на большее сегодня можешь не рассчитывать. Понял?

– Понял, – тихо ответил он, радуясь уже тому, что впервые за последние шесть лет ему придется спать на чистой простыне. – Меня зовут Мустафа.

– Это кличка? – спросила она с нескрываемым интересом.

– Не знаю. Меня все так называют, – словно оправдываясь, ответил он.

– Меня зовут Нина. Вот и познакомились, – произнесла она и вышла на кухню.

Прошло около недели, как он поселился у этой женщины. Однажды, по дороге домой, он заметил у ворот дома милицейский «воронок». Он сразу все понял. Укрывшись в кустах, он дождался, когда из дома выведут Нину и посадят в фургон. О том, что она скупала краденое, он догадался на следующий день, оставшись на время один в доме.

Видимо, кто-то из воров сдал ее оперативникам, и сейчас после ее ареста в доме шел обыск. Наконец, из дома вышли сотрудники милиции, понятые, которые разошлись в разные стороны. Сотрудники несли в руках три полных чемодана изъятых во время обыска вещей.

Мустафа быстро пробрался в дом. Окинув груды разбросанных на полу вещей, он стал искать тайник, в котором Нина хранила ценности. В том, что он существует, он не сомневался. За два дня до ареста хозяйки дома он случайно зашел на кухню. Нина очень испугалась его внезапному появлению. В руках она держала металлическую коробку из-под конфет. Именно эту коробку он сейчас и искал. Он нашел ее чисто случайно при выходе из дома. Он осторожно открыл коробку и ахнул: в ней было много золотых изделий, монет царской чеканки, две сберегательные книжки на предъявителя и несколько тысяч бумажных денег.

«Вот это фарт, – невольно подумал он про себя, – теперь жить можно!»

Он быстро купил себе крепкий дом в Ягодной слободе и перебрался в него на жительство…

***

С Пионом Мустафа познакомился случайно. Однажды на рынке он покупал продукты. Перед ним в очереди стоял солидный мужчина в очках и соломенной шляпе. Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака толстый бумажник и, отсчитав несколько купюр, почему-то сунул его в задний карман брюк. Минут пять, пока Мустафа стоял за ним в очереди, его нутро поедал червь искушения. Деньги были ему не нужны, но стащить этот бумажник, было делом чести. Не выдержав испытания, он плотно прижался к мужчине и ловким движением пальцев вытащил кошелек. Выйдя из очереди, он прошел в ближайший сквер и сел на лавку. Достав из кармана бумажник, он стал пересчитывать деньги. Увлеченный этим делом, он не заметил, как около него сел обворованный им мужчина.

– Три тысячи восемьсот двадцать рублей, можешь не считать, молодой человек, – произнес мужчина. – Грязно работаешь, непрофессионально. Видимо, жизнь еще многому тебя не научила.

Рука Мустафы скользнула к карману, где у него лежал нож, но тот был пуст. Он взглянул на мужчину, в руке которого из-под небрежно переброшенного плаща виднелся ствол пистолета. Страх, словно кусок льда, приложенный к телу, неприятно холодил его живот, куда смотрел ствол пистолета незнакомца.

– Не дергайся, молодой человек, – предупредил мужчина, – если не хочешь, чтобы я нашпиговал тебя свинцом. Не переживай, я не из НКВД.

– Что вам от меня нужно? – с трудом ворочая сухим языком, спросил Мустафа.

– Пока ничего. Просто я предлагаю тебе свою дружбу. Как ты на это смотришь?

Мустафа промолчал. Предложение незнакомца просто шокировало его.

– Что ты на меня так смотришь? Если не хочешь, то можешь прямо отсюда ехать обратно на лесоповал. Чего молчишь?

– Я согласен, – тихо произнес Мустафа, так как желания отправиться в Магадан у него не было.

– Деньги можешь забрать себе, – предложил ему незнакомец, – но при одном условии, что «щипать» на время завяжешь. Мне люди, над которыми висит топор правосудия, не нужны. Ты меня понял?

Бесплатного сыра не бывает, это Мустафа усвоил еще с детства, поэтому он снова обратился к незнакомцу:

– Что я должен за этот подарок судьбы?

– Пока ничего. Скажи, где ты живешь? Я хочу навестить тебя вечерком, попить с тобой водки, поговорить по душам.

Мустафа назвал свой адрес.

– Вот и хорошо. А теперь давай знакомиться, мы же друзья. Меня зовут Пион.

– Странное имя, больше похожее на кличку. Вы случайно не чалились? А меня зовут Мустафа.

– Можно подумать, что у тебя оно лучше. До вечера.

Пион встал с лавочки и медленным шагом уставшего от работы человека направился к выходу из сквера.

***

Мустафа вошел в комнату и посмотрел на Зою, лежавшую на кровати. Санитарка, что делала ей перевязку, сказала, что больше не придет, так как раненой нужен врач-хирург. Она указала ему на края воспаленной раны.

– Мне кажется, что у нее начинается заражение. Высокая температура, бред по ночам – это его симптомы.

– Сколько нужно денег, чтобы достать необходимые лекарства? – напрямую спросил он санитарку. – Говори, не стесняйся.

– Не знаю, но думаю, что это будет очень дорого.

– Да черт с этими деньгами, – повысил он голос. – Я спрашиваю: можешь ты их достать и что для этого нужно сделать?

Женщина пожала плечами и стала собираться домой. Мустафа подскочил к ней и схватил за рукав пальто.

– Ты что, глухая? Ты слышала, о чем я тебя спрашивал? Ты же работаешь в госпитале, и у тебя есть доступ к любым лекарствам! Не бойся, я заплачу!

– Ты на меня не ори, Мустафа! Кто я тебе, жена? Ты знаешь, что со мной будет, если сотрудник особого отдела узнает, что я продаю лекарства?

– Глупая ты баба. Если НКВД узнает, кому ты оказываешь медицинскую помощь, они тебя и так сгноят в камере. Ты же не маленькая и сама понимаешь, что это пулевое ранение, а не царапина.

Женщина побледнела.

– Ты же говорил, что это ранение ей нанес ревнивый муж, когда застал ее с тобой.

– Да мало ли что я тебе говорил! Ты же не побежала в НКВД и не рассказала им о ранении. Значит, добровольно утаила этот факт от органов, а за это знаешь, что бывает? Все правильно. Двадцать пять лет лагерей с поражением всех гражданских прав.

Женщина стояла, ни жива, ни мертва. До ее сознания только сейчас стало доходить, в какую ситуацию она попала.

«Пусть будут прокляты эти деньги, за которые я решила вам помочь, – подумала она. – Что делать? Бежать в НКВД и рассказать им о раненой женщине? Нет, они ей не поверят, ведь она чуть ли, не две недели ухаживала за ней. А что будет с родными?»

– Хорошо, я попробую, но ничего не обещаю, – тихо произнесла она.

– А ты пообещай! Ты же меня знаешь: если она умрет, то умрешь и ты.

Женщина вырвала из руки Мустафы рукав пальто и чуть ли не бегом бросилась к двери.

– Погоди! Я сейчас тебя провожу.

Он накинул пальто и вышел вслед за ней.

***

Майор Измайлов подъехал к проходной порохового завода. Настроение его было таким же серым и мрачным, как этот февральский день сорок третьего года. Всю ночь он не спал: они с женой поочередно вставали с постели и обтирали тельце ребенка водой с уксусом. У него была высокая температура, и он, плача, метался в кроватке. Утром Измайлову позвонил его начальник и попросил привезти с предприятия несколько образцов продукции. Станиславу не хотелось тащиться на завод в эту февральскую стужу, но приказ есть приказ. Перекурив, он направился к проходной.

– Здравствуйте, женщины, – поздоровался он с работницами охраны. – Жалобы на службу есть?

Он улыбнулся своей шутке и, привычно выложив на стол свои вещи, направился на территорию предприятия. Он остановился около знакомой трубы и нащупал мешок с взрывчаткой. Сунув в карман галифе две толовые шашки, он направился в сторону заводской лаборатории. Там было тихо: ни шагов, ни разговоров. Где-то в дальнем углу, за шкафами и полками с пробирками и приборами слышались голоса женщин. Он быстро привстал на цыпочки и уверенным движением руки достал из ниши, которая примыкала к стенке шкафа с лабораторной посудой, хлопчатобумажный мешок. Развязав тесьму, он положил туда две последние толовые шашки, предварительно вставив в одну из них взрыватель с часовым механизмом. Голоса женщин то затихали, то становились громче. Пальцы его рук плясали от нервного напряжения. Наконец он установил нужное время на циферблате взрывателя и сунул взрывчатку в вентиляционную нишу. Отойдя в сторону, он посмотрел на свой тайник. Не заметив ничего подозрительного, он вытер вспотевшие от волнения руки о шинель.

«Вовремя я все это сделал», – подумал и, улыбаясь, пошел в сторону женских голосов.

Получив у лаборантов подготовленные образцы, он направился обратно.

– Товарищ майор! Можно вас на минутку, – услышал он у себя за спиной мужской голос.

Станислав остановился и обернулся. Его догонял мужчина, одетый в армейскую шинель. Он представился майору.

– Товарищ майор! Меня назначили в ваше подчинение, – произнес молоденький лейтенант. – Я только что из военного училища и практически не знаком с правилами военной приемки продукции. Мне порекомендовали присмотреться, как работаете вы, ведь у вас за плечами огромный практический опыт.

Они вместе направились в сторону проходной, ведя непринужденную беседу. Когда они вошли в помещение КПП, лейтенант неожиданно для майора уперся пистолетом в его спину. Там, в помещении охранного отделения их ожидала группа захвата НКВД.

– Вы арестованы, гражданин Измайлов, – произнес лейтенант.

– Здесь какое-то недоразумение, – испуганно произнес офицер, чувствуя, что ноги его становятся ватными.

Чтобы не упасть, он уперся рукой в стенку. На его запястьях щелкнули наручники, которые отделили его мирную жизнь от будущего. Забрав его вещи, майора вывели из помещения и посадили в «черный воронок». Машина тронулась. Неожиданно у Измайлова началась истерика: он начал биться головой о металлический кузов автомашины, выкрикивая какие-то бессвязные слова. Конвой повалил его на дно фургона и придавил тяжестью своих тел.

***

Измайлов держался недолго. На вторые сутки он полностью признался в том, что хотел взорвать пороховой завод. На вопрос, откуда он взял взрывчатку, он упорно отмалчивался.

– Измайлов, почему вы молчите? – в который раз спрашивал его Дронов. – Кто ваши сообщники, их адреса, явки?

– Капитан! Я уже вам рассказал, что действовал в одиночку и не был связан ни с кем. Взорвать завод я решил после того как меня не назначили главным военным представителем Главного артиллерийского управления армии, то есть из-за личной обиды.

– Вы хотите сказать, что вами двигало только чувство мести?

– Да, чувство мести. Разве этого недостаточно, чтобы расстрелять меня?

– Напрасно вы так, гражданин Измайлов. Подумайте о своей жене и ребенке. На кого вы их променяли: на изменников Родины и немецких шпионов? Кто такой Пион? Где он проживает?

Измайлов вздрогнул. Это не ускользнуло от глаз Дронова.

– Что молчите, Измайлов? Вы знаете, что Пион – это Проценко Иван, который уже давно работает на немецкую разведку. Я не думаю, что вы не знали об этом.

Капитан встал, вышел из-за стола и вплотную подошел к Станиславу.

– Кто должен был взорвать авиационный завод?

Измайлов исподлобья посмотрел на Дронова. В его глазах был испуг, от которого он стал медленно трястись.

– Дайте воды! – попросил он офицера.

Когда хозяин кабинета повернулся и стал наливать ему воды, тот вскочил на ноги и бросился на него. Однако сильный удар конвоира заставил его охнуть и согнуться от боли. Конвой поднял его с пола и усадил на стул. Дронов, поставив стакан на стол, снова сел.

– У вас в машине при обыске была обнаружена взрывчатка, аналогичная той, которую мы обнаружили в вентиляционной щели. Я бы на вашем месте не стал отпираться. Так, где живет Пион?

Арестованный молчал. Наконец, он оторвал взгляд от пола и посмотрел на капитана.

– Я готов вам все рассказать, если вы дадите гарантии, что не тронете моих жену и ребенка.

– Скажу честно, я таких гарантий вам дать не могу, да вы и сами все это отлично понимаете. Могу сказать лишь одно: если вы расскажете все, что знаете, то избавитесь от лишних мучений.

– Хорошо. Спасибо, что не стали мне врать о гарантиях. Пишите, я все расскажу.

***

Оставшись один в кабинете, капитан Дронов достал из папки протокол допроса Измайлова и стал читать его повторно: что-то ему не нравилось в его показаниях. Верил ли он в эти показания? Скорее нет, чем да.

« Я познакомился с лейтенантом Кузьминым Владимиром Ивановичем в мае 1941 года. Наше знакомство произошло в Крыму, где я отдыхал в санатории с женой. Мы часто проводили время вместе: ездили на экскурсии, ходили в кино и на танцевальную площадку. Однажды мы с Кузьминым решили искупаться. Время было позднее, моя жена не пожелала идти к морю и осталась в номере. Мы с Володькой быстро добрались до моря. Немного поплавав, выбрались из воды. К нам подошли двое незнакомых мужчин. Один из них вытащил нож и стал угрожать нам, требуя, чтобы мы отдали им деньги и часы. Я готов был все отдать, но Кузьмин был против этого. Между нами и грабителями завязалась драка, во время которой Владимиру удалось вырвать у нападающего нож и ударить им одного из них. Удар оказался смертельным. Видя это, второй преступник бросился бежать и скрылся в темноте. Я не знал, что нам делать, и стал метаться по пляжу. Меня привел в чувство голос Кузьмина. Он потребовал, чтобы я помог ему оттащить тело в ближайшие кусты. После этого я хотел уйти в санаторий, но Владимир приказал помочь ему зарыть труп. Потом мы вернулись в санаторий. На следующий день Кузьмин уехал в воинскую часть, так как у него закончился срок путевки. Затем уехали и мы с супругой.

Месяца два назад я случайно встретился с ним в Казани. Я был рад и пригласил его к себе домой. Об этой встрече я однажды рассказал Пиону. Мой рассказ его явно заинтересовал, и он начал расспрашивать меня о подробностях той драки. Я тогда не знал, зачем ему все это было нужно.

Через некоторое время меня встретил около дома мужчина, который представился мне странным именем Мустафа. Как я потом понял, это был человек Пиона. На мой взгляд, он ранее судимый, так как кисти его рук были синими от татуировок. Он повел меня на квартиру, где ждал Пион. Там-то я и встретился с лейтенантом Кузьминым. Как я потом узнал от него, две недели назад его перевели в военную приемку самолетов. Пион приказал мне передать ему часть взрывчатки и обучить взрывному делу. Владимир оказался хорошо обучаемым человеком и уже через пару уроков освоил азы взрывного дела. В его задачу входило взорвать сборочный цех на другой день после взрыва порохового завода. Как считал Пион, все силы НКВД будут сосредоточены на расследовании взрыва порохового завода, и Кузьмину не трудно будет заложить взрывчатку в главном корпусе авиационного завода.

– Где живет лейтенант Кузьмин?

– Точного адреса не знаю, но могу показать его дом при выезде.

– Кто такой Мустафа? Когда и при каких обстоятельствах вы познакомились?

– До знакомства с ним, я видел его один раз у Пиона. Насколько я понял, он являлся одним из ближайших помощников этого человека.

– Кого еще вы знаете из группы Пиона?

– Видел двух мужчин, их клички – Горох и Ворон. Где они живут и чем занимаются, я не знаю. Оба похожи на уголовников.

– Знакомы ли вы с радистом группы?»

« Вопрос заставил Измайлова задуматься. Он сделал длинную паузу и ответил не сразу», – вспомнил Дронов, продолжая читать протокол допроса.

– Нет. Мне не приходилось сталкиваться с этим человеком».

Капитан отложил в сторону протокол и задумался. Он понимал, что Измайлов рассказал ему не все. Главное, что он пытался скрыть – его знакомство с радистом. Выйдя из кабинета, Дронов приказал сержанту подготовить служебную автомашину для следственного эксперимента. Первое, что Измайлов должен был показать, это адрес лейтенанта Кузьмина.

***

Тарасов вышел из дома. Яркое солнце било ему прямо в глаза, и поэтому он не сразу разглядел человека, который подошел к нему во дворе.

– Привет, Татарин, – произнес мужчина. – Узнал?

– Узнал, – коротко ответил Александр. – Какими судьбами, господин лейтенант?

– Тише ты, Татарин! Чего кричишь? – с испугом произнес немец. – Вот, возьми, это нужно сегодня передать Хозяину.

Хейг сунул ему в руку небольшой клочок бумаги.

– Почему я? Разве у Пиона нет радиста?

– Приказы надо выполнять, Татарин. Меня не провожай, если будет нужно, я сам найду тебя.

«Откуда он узнал мой новый адрес? Впрочем, что я гадаю? Ведь у меня была здесь встреча с Вороном, – подумал Тарасов. – Это даже хорошо, что он не пошел ко мне домой. Своим приходом он мог напугать жену».

Немец развернулся и направился вдоль улицы. Тарасов хотел проводить его до дома, но чувство опасности моментально погасило это желание. Он не сомневался, что Хейг пришел к нему не один, и организованное им контрольное наблюдение могло легко обнаружить слежку. Он вернулся домой и прочитал информацию, которую должен был отправить в Абвер. Лейтенант рапортовал о готовности к проведению диверсии.

«Вот, гады, – подумал Александр, – неужели капитан Дронов не арестовал Измайлова? Не может такого быть, просто немец не владеет ситуацией».

Минут через десять он вышел из дома и направился в магазин. Пройдя в кабинет директора, он набрал номер капитана. В трубке звучали длинные гудки, что говорило о том, что хозяин кабинета отсутствует на месте. Затем он набрал номер дежурной части.

– Мне капитана Дронова, – произнес он в шипящую телефонную трубку.

– Он – на выезде, – коротко ответил дежурный. – Что передать?

– Передайте ему, что звонил Татарин. Да, да, он поймет, кто и по какому вопросу ему звонил.

Он положил трубку и вышел из кабинета.

– Вы все, товарищ? – поинтересовался у него директор.

– Да. Спасибо за помощь, – ответил Александр и направился из магазина.

На выходе он столкнулся лицом к лицу с Вороном.

– Привет, Татарин, – улыбаясь, произнес Ворон. – Ты, что пустой, без покупок?

– Карточки дома забыл. А ты, здесь какими судьбами? Не за мной ли наблюдаешь?

– Что ты, Татарин. Кто я такой, чтобы следить за тобой, тем более я тебя глубоко уважаю.

– Ты пургу не гони, Ворон. Кто тебя приставил наблюдать за моим домом? Впрочем, можешь не отвечать, я и так все это хорошо знаю.

Они отошли от магазина и остановились около высокого деревянного забора.

– Чего молчишь, Ворон?

– Татарин, ты, как всегда, прав. Поставили меня присмотреть за тобой.

– Кто поставил, говори! Только не темни, Ворон, я шутить не люблю.

Тарасов схватил его за грудки и прижал к забору.

– Отпусти, Татарин. Ты же сам знаешь, кто. Пион и немец. Чекисты подстрелили радиста, и теперь ты у них на вес золота. Ты же знаешь, что пока жив радист, жива и группа. Эта любимая поговорка Пиона.

– Я бы на твоем месте не путался у меня под ногами. Вали отсюда. Если увижу, зашибу.

Ворон сплюнул на землю и сунул руки в карманы пальто.

– Пока, Татарин, – с усмешкой произнес он и, насвистывая, направился по улице.

***

Зоя пришла в себя, открыла глаза и внимательно осмотрела комнату. С кухни доносились голоса двух человек – мужчины и женщины.

«Кто это? – с испугом подумала она. – О чем они говорят и что делают в моей квартире?»

В комнату вошел Мустафа и, увидев, что она пришла в себя, улыбнулся.

– Иди, посмотри, она пришла в себя, – произнес он, по всей вероятности, обращаясь к неизвестной ей женщине.

Из кухни вышла женщина средних лет с шприцем в руке.

– Вот и хорошо, значит, кризис миновал. Организм молодой, сильный. Если честно, дорогуша, то я не думала, что ты выкарабкаешься из этого состояния. Видно, родилась в рубашке.

Она нагнулась и сделала Зое укол в ягодицу.

– Ей бы куриного бульона, – произнесла женщина, – она бы быстро встала на ноги. Только где сейчас найдешь курицу?

– Найду, – уверенно произнес Мустафа. – Прямо сейчас займусь этой проблемой.

Женщина сложила белый халат в сумку, убрала в нее шприц и направилась в прихожую.

– Я сейчас, – произнес Мустафа, обращаясь к Зое. – Только провожу и обратно.

Через минуту он вернулся и сел около кровати. Она непонимающе посмотрела на него.

– Что случилось со мной? – спросила она его. – Я ничего не помню.

Мустафа рассказал ей о ранении, о том, как привез ее сюда.

– И сколько я здесь? – спросила она.

– Больше двух недель.

– Я что, все это время была в беспамятстве?

– Почему же, ты иногда приходила в себя ненадолго, а потом снова теряла сознание. Ты знаешь, у тебя началось нагноение, и эта женщина смогла вытащить тебя с того света.

Он замолчал и, достав из кармана брюк папиросу, закурил.

– Кто эта женщина и как она оказалась здесь?

– Это старая моя знакомая. Если б не она, ты бы, не выжила. Я сегодня встречался с Пионом, он интересовался твоим здоровьем. Зоя, скажи, у тебя что-то с ним было?

– Зачем это тебе, Мустафа? Я – взрослая женщина и сама решаю, с кем мне ложиться в постель.

– Может, ты и права, но я бы не хотел, чтобы ты так жила.

– Ты что? Неужели в женихи ко мне набиваешься? Я, конечно, очень благодарна тебе за то, что помог выкарабкаться с этим ранением, но позволь мне жить так, как я хочу. А в отношении Пиона могу сказать, что его скорее интересует не мое состояние, а моя работоспособность.

Мустафа, стараясь не показать своей обиды, смял о дно банки папиросу. Он встал со стула и направился из комнаты.

– Ты куда? – поинтересовалась она у него. – Надолго?

– Схожу, принесу воды, – ответил он и, взяв с кухни два пустых ведра, вышел из дома.

***

Тарасов спешил на место встречи с капитаном Дроновым. Переданная ему записка Хейга жгла грудь. В ней немец сообщал полковнику Шенгарту о том, что завтра в шесть часов утра должна произойти диверсия на пороховом заводе. Эта информация была очень важной, и в этот момент Александр меньше всего думал о своей безопасности. Он дважды останавливался на улице, менял направление движения и всячески проверялся, стараясь убедиться в том, что за ним никто не следит, однако он продолжал чувствовать на спине чей-то настойчивый взгляд. До места встречи оставалось пройти еще два квартала.

Он свернул в переулок и спрятался за домом. Ждать пришлось недолго. Из-за угла показалась фигура мужчина. Почувствовав опасность, мужчина остановился. Он явно следил за ним и сейчас растерялся, потеряв его из виду.

«А вдруг он не один?» – промелькнуло в голове Александра.

По правилам разведки, при обнаружении наружного наблюдения разведчик не должен идти на встречу с резидентом, но Тарасов решил пренебречь этим правилом. Он перескочил через забор и через дворы вышел на соседнюю улицу. Она была пустой, только где-то вдали мелькали силуэты прохожих.

«Вроде бы оторвался, – облегченно подумал он. – Как говорят в народе: смелость города берет».

Он ускорил шаг и увидел стоявшую у дома машину капитана. Поравнявшись с ней, он открыл дверцу и сел в салон.

– Где Дронов? – спросил он водителя. – Он мне нужен!

– Капитан занят, – ответил водитель. – Если у тебя записка, то можешь передать ее через меня.

Александр открыл дверцу автомобиля. Он был в растерянности и не знал, что предпринять в этот момент: передавать информацию в Абвер или нет. Из машины вышел водитель.

– Я вам нужен? – спросил он Тарасова.

Но тот уже решил, что не будет передавать эту информацию в эфир.

– Нет, вы мне не нужны, – ответил он.

Александр проводил взглядом отъезжающий автомобиль и направился домой. Пройдя квартал, он почувствовал, что снова идет не один. Он резко обернулся и увидел все того же мужчину, который следовал за ним минут пятнадцать назад. Сомнений не было, это был «хвост».

– Татарин! Нужно поговорить, – произнес мужчина. – Ты что, глухой?

Тарасов остановился и повернулся лицом к мужчине.

– Что нужно? – спросил он незнакомца.

– Ты мне нужен, – услышал он за спиной знакомый голос.

Это был Хейг.

– А, это вы, господин лейтенант? Что произошло? Почему вы повесили мне этот «хвост»?

Он сразу заметил, как рука немца скользнула в карман пальто.

– Просто хотел проверить тебя и узнать, на кого ты все же работаешь?

– И что же? Что дала вам проверка? – спросил его Александр, отлично понимая, какой глупый вопрос он задает.

Мужчина, следовавший за ним, подошел к нему чуть ли не вплотную. Сейчас Тарасов лихорадочно думал, кто из них наиболее опасен. Незнакомец вынул из кармана руку, в которой был зажат пистолет. Видимо, Хейг поручил убрать Александра именно ему.

Сухо щелкнул выстрел. Мужчина согнулся пополам и упал лицом в снег: Александр стрелял прямо из кармана телогрейки, не вынимая руки. Лейтенант выхватил пистолет и направил его на Тарасова. Выстрела не последовало: пистолет дал осечку.

– Стоять! Буду стрелять! – раздалось за спиной у Александра.

Он обернулся и увидел воинский патруль, который бежал к ним со всех ног. Он посмотрел по сторонам, но немец словно растворился в темноте. В следующую секунду Тарасов бросился в первую попавшуюся подворотню и, не разбирая дороги, устремился к забору. Он легко перепрыгнул через него и, не останавливаясь, побежал вдоль улицы.

***

Рано утром в дверь дома, в котором жил Тарасов, кто-то громко постучал. Достав пистолет из-под подушки, Александр подошел к окну. Отодвинув в сторону занавеску, он посмотрел на улицу: около двери стоял капитан Дронов. Он сунул пистолет в карман телогрейки и направился в сени. Открыв дверь, он пропустил капитана в комнату.

– Здравствуй, – поздоровался с ним капитан. – Что случилось? Ты успокойся и расскажи все по порядку.

Тарасов подробно рассказал ему о встрече с Хейгом.

– Зачем же ты пошел на встречу со мной, если заметил за собой «хвост»? – спросил его Дронов. – Ты понимаешь, что провалил нашу операцию?

– Я думал, что мне удалось от них оторваться, да и информация, как я считал, была особо важной.

Капитан улыбнулся уголками губ. Лицо его было сосредоточенным и, как показалось Александру, недовольным. Он и сам хорошо понимал, что пренебрежение правилами разведки привело к его расшифровке.

– Значит, лейтенанту Хейгу все же удалось раскрыть тебя? Это плохо, Тарасов, очень плохо.

– Я и сам понимаю, что это плохо. Как я попался на его крючок, не знаю.

– Значит, это ты стрелял ночью? – спросил его чекист.

– Да. Я хотел убить и немца, но мне помешал военный патруль.

Они замолчали. Первым прервал молчание Дронов.

– Я вынужден вывести тебя из разработки группы Пиона. Ты должен вместе с семьей временно уехать из города. Думаю, что это ненадолго, недели на две, не более.

– Но, товарищ капитан, я ведь один знаю их в лицо – Ворона, Мустафу. Как же вы без меня?

– Это приказ, Тарасов, – жестко произнес тот. – В отношении жены я сам договорюсь с ее руководством. Надеюсь, до вечера ты управишься.

Он встал со стула и, надев шапку, направился к двери.

– Товарищ капитан! Но мне некуда ехать. Мы с женой сироты, у нас нет на стороне родни.

Дронов остановился и посмотрел на него.

– Знакомые есть?

– Есть, – коротко ответил Александр.

– Вот и хорошо. Перебирайтесь временно к ним. Как устроитесь, адрес сообщите по телефону. И прошу вас, не появляйтесь в городе. Это мой приказ.

Капитан вышел из дома и направился к ожидавшей его автомашине.

***

Пион сидел около Зои и нежно гладил ее исхудавшую от болезни руку. Иногда он бросал взгляд на стоявшего рядом с ним Мустафу, словно не замечая злых огоньков в его глазах.

– Оставь нас, – приказал Пион Мустафе.

Тот вышел на кухню и, достав из кармана брюк папиросы, закурил. До него долетали какие-то обрывки слов, но он к ним не прислушивался.

– Мустафа! – позвал его Пион. – Где радиостанция? Ты куда ее дел?

– Спрятал в надежном месте. После ранения Зои хранить ее дома было небезопасно.

– Привези ее сегодня. Мне нужен эфир, – приказал Пион.

– Но из дома вести передачу опасно! НКВД засечет точку выхода и накроет этот адрес.

– Ты не понял, что я тебе приказал? Мне нужна связь.

Мустафа посмотрел на Зою в надежде, что она поддержит его в этом небольшом споре, но она молчала.

– Хорошо, я привезу рацию, – тихо произнес он.

– Вот это передашь Хозяину, – сказал Пион и сунул Зое в руку небольшой клочок бумаги.

– Хорошо, я постараюсь, – произнесла она.

Пион встал и, не прощаясь, направился к двери. На глазах у Зои появились слезы. Она невольно вспомнила время, когда они были близки, когда он был, не только внимателен к ней, но и ласков. Сейчас их разделяла невидимая пропасть, которая с каждой секундой становилась все шире и шире.

– Больше ничего не хочешь мне сказать? – обратилась она к нему.

Он остановился и посмотрел на нее. Взгляд его был настолько холодным, что без всяких слов было ясно, что говорить он не намерен.

– Сейчас не до любезностей. Придет время… – он не договорил и вышел из комнаты.

Когда за ним захлопнулась дверь, в комнату вошел Мустафа. Он посмотрел на Зою и сразу все понял. Он подошел к вешалке и стал одеваться.

– Ты надолго? – спросила она его.

– Ты мне не жена, чтобы я перед тобой отчитывался, – грубо ответил он. – Оказывается, вот где собака зарыта, а я-то думал…

Он махнул рукой и вышел из комнаты, демонстративно хлопнув дверью. Злость и обида душили его.

«Сейчас привезу ей рацию и уйду. Пусть сама выбирается из всего этого. В конечном итоге я ей не слуга, помог и хватит, – успокаивал он себя. – Я ей не собачка, чтобы танцевать перед ней на задних лапках».

Мимо него прошел воинский патруль. Офицер с интересом посмотрел на молодого мужчину, который явно был чем-то озабочен. Он хотел его остановить, но почему-то передумал. Мустафа заметил патруль лишь спустя несколько секунд, как его миновал.

«Повезло, – подумал он, проводив взглядом удалявшихся по улице военных, – а могли остановить и проверить документы».

Он сунул руку в карман пальто и с ужасом осознал, что он пуст. Мустафа моментально вспомнил, что выложил из кармана документы на стол в комнате Зои.

«Растяпа! – выругал он себя. – Вот так и горят люди на ровном месте!»

Он свернул в переулок и направился к старому заброшенному дому, в развалинах которого он спрятал рацию.

***

Лейтенант Кузьмин вышел из дома и посмотрел на небо, с которого светило теплое весеннее солнце.

«Скоро весна!» – подумал он.

Он любил это время года. Его душа пела и рвалась наружу, наслаждаясь солнечным теплом. Постояв минуту, он направился к выходу со двора. Неожиданно двое неизвестных мужчин заломили ему за спину руки.

– Вы, что делаете? – выкрикнул он. – Я офицер Красной Армии.

Сильная боль в предплечье заставила его застонать.

– НКВД, лейтенант, – произнес третий мужчина, расстегивая и доставая из его кобуры пистолет. – Лейтенант Кузьмин, вы арестованы за измену Родине.

– Какую измену? Вы меня с кем-то спутали! – снова попытался возразить он. – Вы за это ответите!

– Прекратите истерику! Где машина? – обратился он к одному из мужчин. – Быстро его в НКВД.

Из-за угла выехал «воронок» и остановился около Кузьмина. Его затолкали внутрь фургона.

«За что меня задержали? – подумал он. – Неужели за эти разговоры, что я вел со своими друзьями два дня назад?»

В тот день они справляли день рождения капитана Зотова. Компания была довольной узкой, спирта было много, и вскоре все захмелели. Неожиданно капитан стал хвалить немецкий истребитель «Фокке-Вульф -190». В комнате вспыхнул спор, компания поделилась на две группы. Кузьмин занял позицию капитана и поддержал его. На другой день он забыл об этом споре, однако сегодняшнее задержание снова вернуло его в тот вечер.

«И зачем мне нужно было лезть в этот спор? – спрашивал он себя. – Ведь знал, чем это могло закончиться. Интересно, кто меня сдал? Гаврилов, Рахматуллин? Впрочем, какая разница, кто сдал. Главное, как выбраться из этой ситуации?»

Он взглянул на сидевшего напротив него мужчину.

«Да, от такого не сбежишь, – словно подводя какую-то черту, подумал он. – Для него убить человека ничего не стоит».

Он отвернулся в сторону и сквозь небольшое окошко стал смотреть на улицу, стараясь отгадать, где они едут. Он не верил в то, что уже никогда не вернется домой. Он считал, что органы обязательно разберутся по справедливости и отпустят его на волю. Внутренне он был готов, что его отправят на фронт, пусть даже в штрафной батальон, но не в лагеря, где содержат врагов народа.

«Какой я враг? – мысленно рассуждал он. – Что я сделал такого, чтобы меня стереть в порошок? То, что я утверждал, что немецкий истребитель лучше американского самолета «Аэрокобра»? Но это действительно так, и это может подтвердить любой летчик, который воевал на этом самолете. Посмотрим, что будет дальше».

«Воронок» резко тормознул и остановился.

– Выходи! – скомандовал чей-то голос.

Кузьмин спрыгнул на землю и зажмурился от яркого солнца, которое било прямо в глаза. Он невольно зажмурился, но сильный толчок в спину вернул его к действительности.

– Руки за спину! Вперед! – скомандовал кто-то из мужчин.

Металлическая калитка в воротах открылась, словно рот какого-то страшного животного и, проглотив очередную жертву, закрылась с громким скрежетом.

***

Измайлов сидел напротив Дронова и отрешенно смотрел в угол кабинета. Избитое тело ныло от боли, и сейчас ему хотелось умереть, чтобы больше не терпеть ее.

– Назовите адрес радиста, – в который раз спрашивал его капитан.

– Я уже вам говорил, что никакого радиста я не знаю. Бросьте, капитан, задавать мне эти идиотские вопросы. Я вам рассказал все, что знал.

– Кому вы передавали свою машину в период последней командировки? Вот, ваши показания, которые вы дали в свое время лейтенанту Новикову. Здесь вы сообщаете, что автомашину никому не передавали, но это неправда. Вот, дорожный журнал военного поста, в котором зафиксирован выезд вашей машины за пределы города. В тот вечер был выход в эфир немецкой радиостанции, а также был убит капитан НКВД, который пытался задержать машину.

– Я уже говорил лейтенанту Новикову, что я никому не оставлял свою машину. Я был в командировке, и, когда вернулся в Казань, моя машина находилась на прежнем месте.

– Вы еще можете спасти свою жизнь, майор. Неужели вам не хочется жить, Измайлов? Дома вас ждет жена с ребенком. Если вы не жалеете себя, то подумайте хотя бы о них.

Дронов снова попал в точку: на глазах арестованного показались слезы. Чтобы скрыть это от капитана, Измайлов отвернулся в сторону и смахнул их грязной рукой. С каждой минутой росла интенсивность психологического натиска. Вопрос следовал за вопросом. Каждый вопрос, словно раскаленный докрасна гвоздь, вонзался в сердце Измайлова.

Неожиданно дверь кабинета открылась, и вошел мужчина, одетый в гражданский костюм.

– Здравия желаю, товарищ капитан государственной безопасности. Лейтенант Кузьмин задержан и доставлен в следственный изолятор.

От Дронова не ускользнуло, как вздрогнул майор, как на его лице промелькнула гримаса страха и растерянности.

– Спасибо, сержант. Вы свободны.

После того как за ним закрылась дверь, капитан снова повернулся к бывшему майору.

– Вы, наверное, уже все поняли, Измайлов. Как говорил наш знаменитый классик, если враг не сдается, его нужно уничтожить. Даю вам пять минут на раздумье. Время пошло.

Он снял с руки часы и положил их перед собой на стол. Дронов иногда бросал взгляд то на них, то на сидевшего перед ним арестанта. Взяв часы, он стал надевать их на руку.

– Все, Измайлов, время истекло. Значит, решили умереть в молчанке. Впрочем, дело ваше.

Он уже хотел отдать команду, чтобы конвой увел арестованного, но Станислав неожиданно упал на пол и затрясся в конвульсиях.

– Посадите его на стул и дайте воды, – приказал Дронов конвоиру, – а то ненароком окочурится, а он мне еще нужен.

Измайлова с трудом посадили на стул. Солдат разжал рукой его рот и влил воду. Майор открыл глаза.

– Вы способны говорить? – спросил его Дронов.

Измайлов мотнул головой.

– Адрес радиста? – снова задал ему вопрос капитан.

С минуту подумав, майор тихо назвал адрес Зои.

– Отведите его в камеру, – приказал Дронов конвою.

Когда Измайлова увели, он поднял телефонную трубку.

– Машину и опергруппу на выезд, – произнес он.

Через десять минут машина уже мчалась к названному Измайловым адресу.

***

Зоя закончила шифровку сообщения и, надев наушники, включила радиостанцию, которую Мустафа поставил перед ней на табурет. Она долго ловила нужную волну. В эфире стояли треск и шум, иногда она перехватывала чьи-то радиосигналы. Наконец, она услышала позывные Абвера. Она развернула перед собой лист бумаги с колонками цифр. Ее рука привычно легла на ключ радиостанции.

Мустафа, стоявший у окна, неожиданно ринулся к ней и стал лихорадочно сворачивать рацию.

– Чекисты! – крикнул он. – Снимай наушники!

Зоя достала из-под подушки пистолет и взвела курок. Она зажгла спичку и поднесла к пламени листочек. Он вспыхнул и моментально превратился в пепел. Она размяла его и посмотрела на дверь, которая трещала под сильными ударами сотрудников НКВД. Мустафа выскочил в сени и дважды выстрелил в дверь. За ней кто-то выругался, а затем упал. На какой-то миг стало тихо.

– Уходи, Мустафа! Спасайся! Я прикрою тебя! – закричала Зоя.

– Нет, я не уйду, если погибнем, то вместе!

– Глупый ты человек, Мустафа! Через десять минут они заблокируют всю улицу и вырваться отсюда будет невозможно. Уходи, ты меня уже не спасешь!

Дверь снова заходила ходуном под ударами сапог и рук. Он посмотрел на Зою, которая попыталась приподняться с кровати. Он хотел помочь ей, но она его оттолкнула.

– Уходи! Я ненавижу тебя! Неужели ты этого не понимаешь?

Эти слова, словно хлыст, ударили по его самолюбию. Он растерянно посмотрел на нее, а затем направился к запасному выходу. Прежде чем открыть дверь, он снова взглянул на нее, но она уже не смотрела в его сторону, сосредоточив свой взгляд на двери комнаты, за которой гремели шаги сотрудников НКВД. Мустафа быстро исчез за дверью черного хода. Спускаясь по узкой лестнице, он услышал несколько выстрелов. Оказавшись на соседней улице, он бросился бежать.

За дверью комнаты стало тихо, лишь лежавший на пороге раненый сотрудник негромко стонал.

– Сдавайтесь! Дом окружен! – выкрикнул кто-то из-за стены.

– А ты возьми меня, легавый! – выкрикнула Зоя, почему-то назвав сотрудника государственной безопасности словом, которым блатные называли работников уголовного розыска.

– Дура! Мы же убьем тебя, – выкрикнул все тот же мужчина.

Она дважды выстрелила в полуоткрытую дверь. Снова стало тихо. Неожиданно дверь открылась, и в комнату вошел мужчина в распахнутом кожаном пальто. Зоя подняла руку с пистолетом и направила его на сотрудника НКВД. Она нажала на курок, но вместо выстрела раздался сухой щелчок. Мужчина подошел к ней и вырвал из рук пистолет.

– Взять, – коротко приказал он.

Вошли двое сотрудников и, подняв женщину с постели, вывели ее из комнаты. Дронов стал осматривать помещение. Открыв створку платяного шкафа, он увидел небольшой коридорчик с круто спускающейся вниз лестницей. Он прошел по ней и, толкнув дверь, вышел на улицу. Теперь он понял, как ушел второй диверсант.

***

Мустафа сидел перед Пионом и смотрел в окно. Перед ними на столе стояла бутылка с мутным, вонючим самогоном, однако ни тот, ни другой к спиртному так и не притронулся.

– Ты уверен, что она погибла? – переспросил его Пион.

– Утверждать на сто процентов не могу, но мне так кажется.

– Кажется, кажется, – зло передразнил его Пион. – Нужно было кончать ее и лишь, потом уходить.

Мустафа промолчал. Ему не верилось, что Зоя могла любить этого человека.

– Чего уставился? Надо ложиться на дно, пока нас всех не замели чекисты. Сегодня я узнал от жены Измайлова, что его взяли три дня назад. Похоже, он сдал и Зою. Сколько можно говорить вам, тупым, чтобы не крутили романы, но, видно, все бесполезно. Вот и приходится терять людей из-за вашей любви.

– А я здесь причем? – обиженно произнес Мустафа.

– Да ладно, помолчи. Мне сегодня сообщил немец, что он расколол Татарина. Тот, как утверждает он, сотрудничал с НКВД. Я тоже никогда не верил этому Татарину, но немцам он определенно нравился.

– Я знаю Татарина. Мы вместе с ним ездили в Ярославль за взрывчаткой. Если бы он работал на чекистов, то нас бы замели там, прямо на месте. Я верю Татарину. Что ни говори, он наш человек, не то, что этот немец.

Пион осуждающе посмотрел на Мустафу. Он был удивлен сделанным им выводом.

– Ты – прав, Татарин человек неглупый. Кто вы для него? Сявки. Ему нужны были не вы, а люди, которые должны были взорвать заводы.

– Я что-то тебя не пойму, Пион. Если ты всегда считал Татарина предателем, то почему его не убрал, а послал с нами? Ты за кого нас с мужиками держал?

Пион моментально понял, к чему клонит Мустафа. Он замер на месте. Его тело напряглось, и он готов был в этот миг отбить любое нападение противника. Видя, что тот не проявляет никакой активности, он немного расслабился и подошел к окну: день был ясным и солнечным. По улице бежали ручейки, и в его душе вдруг проснулось огромное желание жить. Он резко повернулся к Мустафе.

– Сейчас не время сводить счеты. Думаю, что чекисты уже хорошо знают наши адреса. Нужно уходить, а иначе будет поздно.

Мустафа встал и молча, направился к выходу. В голове его все перемешалось. Он не знал, куда ему идти: домой было нельзя, к старым друзьям – тоже, так как везде его могли ждать засады. Обозвав себя круглым идиотом за то, что связался с этим Пионом, он вышел из дома. Взглянув на яркое солнце, он невольно подумал о том, кто он по жизни?

«Я вор, и мое место – в зоне», – решил он и направился по улице. Заметив женщину, он достал из кармана «писку» и нагло подрезал ее сумочку. Напуганная женщина завизжала от страха и бросилась от него в сторону. Кто-то напал на него сзади и повалил на снег. Он не сопротивлялся и дал заломить руки назад. Это был первый случай, когда он радовался своему задержанию.

***

Лейтенант Кузьмин с нетерпением ждал, когда его поведут на допрос. За металлической дверью камеры шла своя жизнь: раздавались чьи-то голоса, крики, но это его почему-то не пугало.

«Ничего, разберутся, – успокаивал он себя. – Здесь работают умные люди, и они сразу поймут, что он ни в чем не виноват».

К нему подошел один из сокамерников. Это был мужчина небольшого роста с лысой головой, на которой, словно на глобусе, фиолетовыми пятнами виднелись синяки.

– Ты за что здесь, лейтенант? – спросил он его.

– Не знаю. Вышел из дома и оказался тут. Думаю, что попал сюда по какой-то ошибке. А вы за что?

– Здесь все не за что. Вот вызовет следователь, сразу же поймешь за что. А пока наслаждайся жизнью. Там наверху жизни нет.

Кузьмин с опаской посмотрел на заключенного и на всякий случай отодвинулся от него подальше. Он не был трусом, но отвечать за чьи-то слова или поступки он явно не хотел. Только сейчас он заметил, что основная масса находящихся в камере людей была в синяках и кровоподтеках.

«Наверняка все они – «враги народа», – почему-то решил он. – Ведь невинный человек не мог здесь долго задерживаться. Поговорили с ним и домой. Раз эти сидят не первый день, значит, тут что-то не так».

Время тянулось нескончаемо долго. Один из арестованных что-то рассказывал, вызывая у сокамерников редкие всплески смеха, но Кузьмин не прислушивался к разговору. Он по-прежнему перебирал в уме варианты его возможного задержания. В коридоре раздались гулкие шаги надзирателя. В камере стало так тихо, что было слышно, как капает из крана вода в раковину. Шаги надзирателя затихли у их двери. Глазок открылся, и блеснул человеческий глаз. Звякнул ключ, и дверь приоткрылась.

– Кузьмин! На выход! – прогремело в тишине.

Владимир радостно поднялся с топчана и направился к двери.

«Наконец-то, – подумал он. – Сейчас разберутся, и я уйду домой».

Он вышел из камеры и посмотрел на солдата-конвоира.

– Лицом к стене! – выкрикнул ему в лицо солдат и ударил его прикладом винтовки в пах. От резкой боли перед глазами Кузьмина поплыли радужные круги.

– Пошел вперед! – последовала команда.

Он немного замешкался от боли, и этого оказалось достаточно, чтобы снова получить толчок прикладом в спину.

– За что, боец?

Однако новый толчок заставил его чуть ли не бегом устремиться по узкому коридору. Двери камер превратились в какую-то бесконечную ленту.

– К стене лицом! – выкрикнул конвоир.

Владимир выполнил команду. Дверь открылась, и он оказался в кабинете следователя. За столом сидел сотрудник НКВД, в звании сержанта, что приравнивалось к званию армейского лейтенанта.

– Садитесь, Кузьмин, – приказал он ему, указав на привинченный к полу табурет.

Прежде чем задать первый вопрос, сержант долго рассматривал его.

«Сейчас все станет на свои места. Этот человек обязан во всем разобраться», – в очередной раз подумал Кузьмин.

– Ваши анкетные данные?

Он улыбнулся и начал отвечать на поставленный следователем вопрос.

***

Пион вернулся домой и, достав из кармана пальто ключ, открыл проржавевший навесной замок. В сенях было темно, и, чтобы не удариться, он осторожно прошел к двери в комнату. Вынув из кармана спички, он зажег одну из них. Маячок, оставленный им при уходе, был на месте. Он облегченно вздохнул, вошел внутрь комнаты и поставил на стол баул с ценностями. Он зажег керосиновую лампу, не забыв зашторить окна. В ее свете он окинул взглядом мебель и, открыв створку шкафа, достал из-под стопки белья завернутые в белую тряпицу документы. Сев за стол, он стал рассматривать бланки паспортов и военные билеты. Наконец, он остановился на паспорте на имя Жилина Ивана Георгиевича, 1915 года рождения.

Посмотрев на себя в зеркало, он направился на кухню, где поставил на керосинку кастрюлю с водой. Вернувшись обратно, он отложил в сторону и военный билет. Согласно ему он являлся сотрудником особого отдела стрелковой дивизии и в настоящее время числился в командировке. Среди большого количества бланков он выбрал нужное ему командировочное удостоверение и, взяв в руки печать, сделал на нем несколько отметок. Поставив все необходимые печати и штампы, он встал и направился на кухню, где состриг свою небольшую бородку и стал бриться. После чего вернулся в комнату и начал переодеваться. Натянув гимнастерку, он взглянул в зеркало: на него смотрел совершенно другой человек, лет около сорока, одетый в полевую армейскую форму.

– Ну, вот и все, – произнес он. – Нет больше Пиона. Есть офицер НКВД, сотрудник особого отдела Жилин Иван Георгиевич, который возвращается из командировки в часть.

Он сунул второй пистолет во внутренний карман армейского полушубка. Прежде чем выйти из дома, он отодвинул в сторону занавеску и посмотрел на улицу.

«Кажется, все в порядке», – решил он, не заметив ничего подозрительного.

Выйдя из дома, он не стал закрывать за собой входную дверь. Он был уверен, что больше никогда не вернется сюда. Заметив идущую навстречу соседку с пустыми ведрами, он свернул в переулок.

«Женщина с пустыми ведрами, это не к добру, – промелькнуло у него в голове. – Что, не могла выйти из дома на две минуты позже? Да, Бог с ней и ее ведрами».

Он усмехнулся и проследовал дальше. Выйдя на дорогу, он стал останавливать попутные машины. Одна из них притормозила.

– Куда едешь, служивый?

– Вам куда нужно? – вопросом на вопрос ответил водитель.

– Мне нужно на вокзал, подбросишь?

Он специально расстегнул полушубок, чтобы водитель увидел, с кем он разговаривает. Однако это вызвало совершенно другую реакцию у мужчины.

– Нет, не могу, товарищ капитан. Мне нужно на завод в Зеленый Дол. Извините, не по пути.

– Почему не по пути? Мне все равно, где садиться в поезд, здесь или там. Да ты не смотри на шпалу, мне срочно нужно ехать. Возьми, я заплачу.

Водитель внимательно посмотрел на него, словно прикидывая про себя, сколько он может запросить с этого человека.

– Вы знаете, нам запрещено подсаживать посторонних людей.

– Да ты не переживай. Сколько запросишь, столько и получишь, – успокаивая его, произнес тот.

– Садитесь, – радостно улыбаясь, предложил ему водитель.

Пион залез в кабину водителя и поставил баул себе на колени.

– Никак золото везете, товарищ капитан? – поинтересовался у него водитель. – Баул-то больно тяжелый. Да я пошутил. Не обижайтесь…

Сердце Пиона екнуло. Он улыбнулся водителю. Машина, набрав скорость, помчалась в сторону Зеленого Дола.

***

Машина остановилась недалеко от переправы через Волгу. Водитель выскочил из машины и открыл капот.

– Что? Приехали? – спросил его Пион.

– Похоже, – услышал он в ответ. – Посидите в машине, я сейчас. Только попрошу помощи у знакомых. Они живут вон в том доме.

Водитель показал ему рукой на какой-то небольшой дом, который стоял недалеко от них.

«Здесь что-то не так, – решил про себя Пион. – Почему он остановился, ведь двигатель машины работал нормально?»

Он достал «ТТ» и, передернув затвор, сунул его в боковой карман полушубка. Ждать пришлось минут пятнадцать. Из темного переулка показались трое, среди них был и водитель.

– Вот, привел помощников, – словно оправдываясь, произнес он. – Они специалисты и быстро отремонтируют движок. А вы, товарищ капитан, вышли бы из машины, чтобы не мешать им.

Пион взял в руки баул и стал выбираться из кабины. Что-то уперлось ему в бок. Он обернулся и увидел мужчину с обрезом.

– Руки подними, капитан, – обратился он к Пиону. – Ты не переживай, мы только посмотрим, что у тебя в сумке, и отпустим.

Водитель расстегнул у него кобуру и извлек из нее «Наган». Третий участник группы, мужчина в возрасте сорока лет, поставил на подножку баул и, достав из-за голенища валенок нож, вскрыл замок.

– Ты – прав, Григорьев! – вскрикнул он от охватившего его восторга. – Здесь действительно золото

– А что я вам говорил! У меня на золото собачий нюх. Я сразу догадался, что он везет. Уж больно тяжелый у него баул.

Он еще хотел что-то сказать, но не успел. Пион выстрелил первым. Пуля попала водителю в голову. Его шапка отлетела в сторону и покатилась по снегу. Второй выстрел Пион направил в мужчину с обрезом. Пуля угодила ему в живот, и он, выронив из рук оружие, упал. Он закричал и стал кататься по снегу. Лишь после следующего выстрела он замер на месте.

Третий мужчина бросился бежать. Бежал он быстро, ловко преодолевая сугробы. Он хотел свернуть в переулок, но, поскользнувшись, упал. Нож вылетел из руки и покатился по льду. Он повернулся в сторону Пиона и, видимо, понял все сразу.

– Не убивай, – успел произнести он, прежде чем пуля Пиона снесла ему половину черепа.

Пион вернулся к машине и, оттащив в сторону трупы, сел за руль.

«Дорога – к переправе, – словно подводя итог размышлениям, решил он. – Ехать туда нельзя, там охрана. Значит, нужно искать другой путь, чтобы перебраться на правый берег Волги».

Свернув с дороги, он выехал на берег и медленно двинулся по льду. Справа от него темнел железнодорожный мост. Где-то на середине реки лед под машиной начал тихо потрескивать. Пион вышел из кабины и посмотрел в сторону нужного ему берега. До него оставалось каких-то метров триста. Он снова сел в кабину и прибавил газу. Когда до берега осталось метров пятьдесят, передние колеса автомашины провалились под лед. Он не сразу понял, что произошло. Машина стала быстро погружаться в черную холодную воду. Он схватил в руки баул с золотом и попытался выскочить на лед. Выпрыгнув, он выронил из рук саквояж, который медленно покатился в сторону полыньи. Через мгновение он скрылся в воде.

***

Дронов вошел в камеру и посмотрел на врача, который делал женщине перевязку. Заметив вошедшего человека, доктор сначала закрыл свой чемоданчик, а затем вышел из помещения.

– Как вы себя чувствуете? – спросил капитан Зою. – Вы готовы отвечать на мои вопросы?

– Для чего вы это спрашиваете? – спросила она его. – Разве вам не все равно, какой меня ставить к стенке: больной или здоровой. Так что давайте обойдемся без лишних церемоний.

– Хорошо. Тогда перейдем к делу, – произнес он и сел на табурет.

Прежде чем задать ей вопрос, Дронов сделал небольшую паузу.

– Я предлагаю вам жизнь, при условии вашего сотрудничества с органами государственной безопасности. Как вы на это смотрите?

Зоя не ответила, так как не знала, что сказать на предложение капитана. В этот момент она не была готова умереть за интересы рейха, но и верить в лояльность власти, против которой она боролась не один год, было настоящей утопией.

– Что вы молчите, Зоя? – спросил ее Дронов. – Времени у меня мало, и я хотел бы услышать от вас всего один ответ, да или нет?

– А что вы хотели бы услышать от меня? Я молода, и жизнь мне дорога.

– При осмотре вашей комнаты нами был обнаружен пепел от сожженной вами шифровки. Что было в радиограмме? – спросил капитан.

Она невольно задумалась. Ей не хотелось говорить о тексте, ведь о нем, кроме нее и Пиона, больше никто не знал, да и передать его в эфир она не успела. Но она только что дала согласие на сотрудничество с советской контрразведкой, а начинать его с явной лжи ей не хотелось. Во-вторых, она не знала, задержан Пион или нет. А вдруг он у них и уже сообщил о содержании шифровки.

– В ней сообщалось, что некто Татарин сотрудничает с НКВД и что по его вине группе Пиона не удалось провести диверсии на предприятиях города.

По лицу Дронова скользнула едва заметная улыбка.

– Кто такой Татарин? Вы встречались с этим человеком? – спросил ее капитан.

– Этот человек мне незнаком. Я никогда его не видела и не контактировала с ним. Кто поддерживал с ним связь, я не знаю.

– Хорошо. Я оставлю вас одну. Отдыхайте, – произнес Дронов и направился к выходу из камеры.

***

Оперативные группы, возглавляемые капитаном Дроновым «отрабатывали» адрес за адресом, где могли укрыться Пион, Ворон и Хейг. Однако все они оказались пустыми. В квартире Пиона были обнаружены чистые бланки паспортов, военных билетов, справки из госпиталей и большое количество штампов и печатей. Капитан сидел в своем кабинете и молча, перебирал документы, которые были обнаружены в известных чекистам адресах.

«Выходит, залегли на дно, – решил он. – Поменяли документы на новые и решили отсидеться, а возможно, уже и выехали за пределы города».

Несмотря на ряд успешных задержаний, главные фигуры немецкой разведывательной сети по-прежнему были вне досягаемости органов государственной безопасности. Это был определенный провал операции, и даже задержание человека, который должен был совершить подрыв завода, ничего существенно не меняло.

Он достал папиросу и закурил. Сделав несколько глубоких затяжек, он затушил папиросу о дно металлической пепельницы и встал из-за стола.

– Что у вас нового, товарищ сержант? – спросил он, входя в его кабинет.

Сержант, вытянувшись в струнку, стал докладывать. Дронов посмотрел на сидевшего, на табурете лейтенанта Кузьмина, лицо которого было похоже на маску из засохшей крови. Капитан пододвинул к нему стул и сел напротив.

– Сержант, оставьте меня с арестованным, – приказал он.

Сержант выполнил команду начальника.

– Кузьмин! Вы хотите жить? – спросил Дронов арестованного. – Тогда почему упрямитесь и не хотите назвать своих сообщников?

– Я не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, гражданин капитан. Какие сообщники? Может, вы мне все же объясните, за что я арестован?

– Вы, Кузьмин, арестованы за измену Родине. Скажу даже больше, за попытку взорвать авиационный завод. Вашему положению не позавидуешь: за эти преступления в годы войны приговор один – расстрел. Вот, прочитайте, какие показания против вас дал ваш старый знакомый майор Измайлов. Вы же знаете его?

Глаза лейтенанта сверкнули от гнева. Теперь он понял, кто толкнул его в застенки НКВД.

– Выпейте воды и успокойтесь, – произнес Дронов и протянул ему стакан.

Кузьмин поднес стакан ко рту. В тишине кабинета было хорошо слышно его тяжелое дыхание и стук зубов о край стакана. Допив воду, арестованный вытер губы рукавом гимнастерки.

– Да, я знаю майора Измайлова. Мы с ним познакомились перед самой войной, – начал он свой рассказ.

Капитан внимательно слушал сидевшего напротив него измученного пытками мужчину. Странно, но он уже все это слышал из уст другого человека. Разница была лишь в том, что убил напавшего на них грабителя не Кузьмин, а Измайлов.

– Вот, прочитайте здесь. Майор сообщает, что он передал вам взрывчатку, чтобы вы взорвали один из цехов завода.

– Врет он все, гражданин капитан. После начала войны я встречался с ним всего один раз, и то чисто случайно. Мы перебросились с ним несколькими фразами и разошлись. Больше я его не видел.

«Зачем Измайлов втянул в это дело Кузьмина? – подумал Дронов. – Что это ему давало?»

– Хорошо, Кузьмин, мы разберемся, кто из вас говорит правду, – произнес капитан и встал. – Конвой! Отведите арестованного в камеру.

Он вышел из следственного кабинета и направился к себе.

***

Подъем в гору окончательно вымотал Пиона. Отдышавшись, он направился в сторону станции Нижние Вязовые. Заметив стоявший под парами воинский эшелон, он подошел к часовому.

– Куда направляется состав? – спросил он бойца. – Я капитан из особого отдела.

Часовой подозрительно посмотрел на мужчину в грязном полушубке и перебросил винтовку с одного плеча на другое.

– Гражданин! Отойдите от состава. Вы не видите, что перевозится секретный военный груз?

– Ты что, меня не понял, боец? Я из особого отдела.

– Отойдите от состава или я начну стрелять! – выкрикнул тот и, сняв с плеча винтовку, передернул затвор.

Пион бросил взгляд на платформы и без труда догадался о перевозимом грузе – это были «Катюши». Он понял, что надеяться на то, что его могут довезти на этом воинском эшелоне до Москвы, не стоит. Он повернулся и направился к зданию станции.

– Здравствуйте! Я капитан НКВД. Мне срочно нужно добраться до Москвы, – обратился он к мужчине, одетому в черный форменный костюм.

Мужчина оторвал взгляд от бумаг, лежавших у него на столе, и с интересом посмотрел на вошедшего человека.

– Слушаю вас, товарищ капитан, – произнес он.

– Подскажите, как я могу добраться до Москвы? Я пробовал купить билет в Казани, не получилось. Мне вот посоветовали доехать до вас. Говорят, что отсюда попасть в Москву намного проще.

– Вы ошиблись, товарищ капитан. У нас поезда до Москвы не останавливаются. Я даже не знаю, чем вам помочь.

– Как же быть? Мне срочно нужно в столицу. Вы это понимаете?

Дежурный вышел из-за стола и подошел к окну. Отодвинув в сторону занавеску, он посмотрел на перрон.

– Через полчаса должен пройти санитарный поезд. Он идет до Мурома. Это совсем рядом с Москвой. Попробуйте договориться с начальником состава. Я думаю, он вас возьмет.

– А вы мне в этом поможете?

Дежурный задумался на какую-то секунду, а затем произнес:

– Хорошо, я постараюсь вам помочь.

Он надел фуражку и в сопровождении Пиона направился на перрон.

***

Измайлов ходил по камере, не обращая внимания на ворчание арестованных. Два дня без допросов выбили его из привычного внутреннего состояния. Их отсутствие говорило о многом, в том числе и о том, что сотрудники НКВД потеряли к нему интерес, и что скоро должен состояться суд. Чего он мог ждать от него? В худшем случае – расстрел. При более лояльном к нему отношении – двадцать пять лет лагерей с поражением во всех гражданских правах.

– Ты прекратишь маячить? – спросил его один из арестованных. – В глазах уже рябит от всего этого. Ходишь туда-сюда, людям не даешь отдохнуть.

Измайлов посмотрел на него и присел на скамейку. Однако сидел он недолго и, поднявшись, снова начал ходить по камере.

«Впрочем, о чем я переживаю? – пытаясь успокоиться, рассуждал он.– Если они задержали Кузьмина, то теперь знают о совершенном мной убийстве. Что это меняет? Абсолютно ничего. Я и так по уши в дерьме, главное – не захлебнуться. Если меня сегодня вызовут на допрос, начну торговаться с Дроновым. Пусть пообещает жизнь, и я тогда отдам ему Гарипова, который должен был взорвать авиазавод. Хорошо, что я так и не передал ему детонаторы».

Он снова сел и посмотрел на мужчину, который делал ему замечание. Глаза мужчины были полны злости. Майор отвел в сторону взгляд и сделал вид, что ничего не заметил. Он лег на топчан, закрыл глаза и стал вспоминать, как познакомился с Гариповым.

– Вот, познакомься, – произнес Пион, представляя ему мужчину в грязной телогрейке. – Это – Гарипов. Он работает в котельной на авиазаводе.

Майор посмотрел на мужчину. Тот был небольшого роста, с копной черных нечесаных волос. Его узкое лицо напоминало клин. Маленькие круглые глазки были глубоко посажены, отчего были похожи на две блестящие бусинки. Крупные желтые зубы были редки, и, когда он улыбался, лицо его напоминало мордочку крысы. Измайлов протянул ему руку. Рукопожатие было сильным, что как-то не вязалось с его внешностью.

– Это мой старый приятель. Мы вместе служили в Красной Армии. Столько лет не виделись, и вдруг такая встреча. Да не смотри на него так, майор. Это надежный человек, мы с ним не один пуд соли съели.

Гарипов долгое время работал на золотых приисках на севере, хорошо знал подрывное дело. В начале тридцатых годов был арестован и осужден за хищение золотого песка. Освободился из мест лишения свободы за год до начала войны.

– Передашь ему часть взрывчатки, – приказал Пион.

– Хорошо. Куда ее привезти? – поинтересовался у Гарипова майор.

Тот назвал адрес.

«Это в метрах ста от предприятия, – невольно подумал Измайлов. – Как же он туда ее пронесет?»

На следующий день он привез взрывчатку и стал ждать на указанном месте. Неожиданно недалеко от него открылась канализационная крышка, и показалось чумазое лицо Гарипова.

– Майор! Давай груз! – выкрикнул он ему.

Измайлов открыл багажник автомашины и, достав из него два вещевых мешка, наполненных взрывчаткой, передал ему. Тот быстро опустил их в колодец и, махнув на прощание рукой, исчез.

«Неплохо придумано. Сейчас он по туннелю пронесет взрывчатку на территорию и заложит ее под корпусом цеха. Риск минимален, а эффект – максимален»…

В коридоре послышались чьи-то торопливые шаги. Камера затаилась в ожидании.

***

Гарипов стоял и смотрел куда-то вверх. Лицо его было спокойным, словно он уже смирился со своей судьбой. Его задержали рано утром, и он сразу же рассказал, где спрятал взрывчатку. Житейский опыт подсказывал ему, что этот арест не случаен, а следствие того, что его сдали. Поэтому разыгрывать спектакль, идти в полный отказ не имело смысла. Он хорошо знал, что бывает с людьми, которые хотят увести расследование в другую сторону.

Услышав шум автомобильного двигателя, он словно очнулся от дремоты и посмотрел на подъехавшую к цеху машину. Его напарник по работе выглянул из колодца и стал подавать сотрудникам НКВД мешки с взрывчаткой.

– Все, товарищ лейтенант, там больше ничего нет! – выкрикнул он, выбираясь из люка.

Он задвинул крышку и посмотрел на сотрудников НКВД.

– Не врешь? – спросил один из них, в звании сержанта.

– Если не верите, то спуститесь сами. Зачем мне вас обманывать?

Забросив мешки в машину, сержант подошел к Гарипову.

– Может, еще куда-то спрятал? – спросил он у него. – Говори, а то хуже будет!

– А что может быть хуже расстрела, гражданин начальник, – ухмыляясь, ответил тот сержанту. – Разве что застрелите меня какой-нибудь ржавой пулей.

Его посадили в машину и повезли в НКВД. Не заводя арестованного в камеру, Дронов решил провести опознание. В кабинет привели четырех человек, пятым посадили лейтенанта Кузьмина. Когда Гарипова завели в кабинет, он попросил его показать человека, которого он знал. Тот медленно прошелся мимо молодых людей, не задерживая своего взгляда ни на одном.

– Извините, гражданин начальник, но знакомых мне людей среди этих мужчин нет.

Его на время вывели из кабинета и велели ждать. Затем его снова ввели туда.

– Гражданин Гарипов, а сейчас вы кого-то знаете из этих людей?

Он мельком посмотрел на них и остановил свой взгляд на Измайлове.

– Вот, этого, – произнес он и указал пальцем на бывшего майора.

– При каких обстоятельствах вы познакомились с этим человеком?

– Меня познакомил с ним Пион. Именно этот человек и передал мне взрывчатку для совершения диверсии.

Стенографистка быстро записала его показания. Когда конвой вывел Гарипова из кабинета, Дронов посмотрел на Измайлова. Тот сжался и как будто стал меньше ростом.

– Мне кажется, что вы еще не все рассказали, гражданин Измайлов, – обратился к нему Дронов. – Расскажите мне о совершенной вами диверсии. О той, что произошла при перевозке экспериментальных снарядов для «Катюш».

Тело Измайлова дернулось и медленно сползло на пол.

***

Пион стоял у бровки дороги и пробовал остановить попутную машину. Он уже несколько суток пытался пробиться в сторону фронта, но это у него не получалось. Вчера он был задержан военным патрулем, который доставил его в комендатуру. Начальник комендатуры, мужчина средних лет с двумя шпалами на петлицах, посмотрел на него усталым взглядом.

– Ваша фамилия? – спросил он слегка осипшим от болезни голосом. – Цель вашего нахождения в прифронтовой зоне?

– Извините, товарищ майор, но этого я вам доложить не могу. Все мои документы перед вами. Я капитан контрразведки Западного фронта, и у меня свои задания. Если вас интересуют задачи нашего подразделения, можете связаться с полковником Демидовым, он все объяснит.

Майор недоверчиво посмотрел на Пиона: немецкие диверсанты часто использовали документы подобных служб в своих целях. Вот и сейчас, глядя на спокойное лицо сидевшего напротив него человека, он прикидывал про себя, стоит ли ему связываться с особым отделом фронта, чтобы удостовериться в подлинности личности этого человека.

– Товарищ майор! Чтобы не гадать, кто я, вы все же позвоните полковнику Демидову и поинтересуйтесь у него.

Рука майора потянулась к телефону, но в этот момент в кабинет буквально влетел дежурный офицер.

– Товарищ майор! У нас ЧП! При попытке патруля проверить документы у военнослужащего, последний открыл огонь по ним. Ранен сержант Кунаев.

– Где это произошло? – спросил майор.

– На улице 26-ти Бакинских комиссаров. Стрелка удалось заблокировать в доме номер десять.

Майор взглянул на Пиона и протянул ему удостоверение личности, продовольственный аттестат и другие, изъятые у него документы.

– Товарищ майор, можно я с вами? – спросил Пион. – Это наверняка мой клиент!

– Можно, капитан, можно.

Они вышли из здания комендатуры и сели в автомашину. Улица 26-ти Бакинских комиссаров оказалась неподалеку. Они вышли из машины и направились в сторону десятого дома. Из-за угла выскочил старший лейтенант и, приложив руку к козырьку фуражки, начал докладывать майору об обстановке. Выслушав доклад, майор выглянул из-за угла дома. Раздался выстрел, и пуля выбила крупную щепу, которая упала к ногам майора.

– Неплохо стреляет, – произнес он и посмотрел на Пиона. – Сантиметров на пять ниже и убил бы.

– Вот, что, товарищ майор. Вы здесь немного пошумите, а я постараюсь зайти ему с тыла.

– Может, не стоит рисковать, капитан. Мы его и так возьмем, куда он денется? Впрочем, действуйте, как считаете нужным.

Пион снял с себя полушубок, передернул затвор пистолета и исчез между строениями.

– Чего стоишь? – обратился майор к старшему лейтенанту. – Ты слышал, о чем просил капитан? Вот и займись этим.

Прошло минуты две, и солдаты открыли огонь по окнам дома, а затем стали понемногу продвигаться вперед.

Пион не сразу заметил диверсанта: тот стоял рядом с проемом окна и периодически выглядывал из него, стараясь рассмотреть солдат, перебегающих от забора к забору. Рядом с ним лежала пустая картонная коробка из-под патронов.

«Похоже, бережет патроны, – решил Пион, – старается стрелять наверняка».

Выпущенная кем-то пуля ударила в стенку за спиной диверсанта. Он интуитивно вжал голову в плечи и повернулся, чтобы посмотреть, куда угодила пуля. Неожиданно взгляд его остановился на Пионе, который вышел из своего укрытия. Они выстрелили почти одновременно. Пуля диверсанта угодила Пиону в левую руку, а его пуля попала в грудь диверсанта. Тот выронил пистолет и, согнувшись пополам, упал среди разбитых кирпичей. Пион зажал платком раненую руку и громко закричал:

– Не стреляйте, это говорит капитан контрразведки Жилин.

Минуты через три в дом вошли солдаты комендантского взвода, из-за спин которых выглядывал их начальник.

– Как вы, товарищ капитан? – спросил он у Пиона.

– Ранил, сволочь. Вы были правы, он действительно стрелял неплохо.

– Вам нужно в медсанбат, – произнес майор и, повернувшись к старшему лейтенанту, попросил его, чтобы тот подогнал автомашину ближе к дому. Когда офицер исчез за дверью, он помог Пиону подняться на ноги.

– Сейчас вас отвезут в госпиталь. Там врачи опытные и быстро заштопают вас.

– Спасибо, товарищ майор, за помощь.

Ранение оказалось нетяжелым. Врач-хирург осмотрел рану и, перевязав ее, улыбаясь, произнес:

– Ничего опасного для жизни, товарищ капитан. Чаще меняйте повязку. Если загноится, приходите.

Выйдя из госпиталя, Пион направился в комендатуру. Потратив еще часа три на всякие необходимые процедуры, он направился к дороге: в кармане его гимнастерки лежала выписка из госпиталя о полученном им ранении, а комендант выдал ему сопроводительные документы, согласно которым он направляется в распоряжение особого отдела Западного фронта.

***

Тарасов передал дочку жене и направился вдоль улицы.

– Саша, ты куда? – спросила она его.

– Надя! Иди домой, я немного задержусь.

Видя сосредоточенное лицо мужа, она не стала его расспрашивать, так как уже давно привыкла к его внезапным отлучкам.

С того момента, как его вывели из операции, прошло около двух недель. Все это время они жили у знакомых жены, и Тарасов с нетерпением ждал, когда капитан Дронов разрешит ему перебраться обратно домой. И вот сегодня ему сообщили, что он может вернуться. Неся ребенка на руках, он обратил внимание на человека в шинели, который был похож на Хейга. Сейчас, практически догнав его, Александр уже не сомневался: это был он.

Военный, словно почувствовав, что стал предметом наблюдения, остановился и оглянулся. Он достал из кармана шинели папиросу и закурил. Бросив спичку, он повернулся и быстрым шагом направился дальше. Тарасов юркнул в ближайший переулок и дворами бросился наперерез. Ждать пришлось недолго: лейтенант прошел буквально в метрах десяти от него.

«Жалко, что я не могу связаться с капитаном Дроновым, – подумал Тарасов. – Думаю, что он меня ругать не станет, ведь победителей не судят».

Немец несколько раз оглянулся, прежде чем войти в подъезд дома.

«Если я сейчас побегу разыскивать телефон, он уйдет. Нужно дождаться, когда он выйдет, а там посмотрим, куда кривая выведет», – решил Александр.

Ждать пришлось недолго. Сначала из дома вышел незнакомый мужчина. Он осмотрелся по сторонам, а затем кому-то махнул рукой: из подъезда вышел немец. Он нес в руках два вещевых мешка. Закинув один из них за спину, он передал второй незнакомцу. Не останавливаясь, они направились в сторону железнодорожного вокзала. По пути к ним примкнул Ворон, который, похоже, ожидал их в условленном месте.

«И этот с ними, – подметил Александр. – Трое против одного, не многовато ли? Ничего, попробую задержать».

Впереди шел немец, двое – чуть поодаль от него по разным сторонам улицы. Тарасов передернул затвор пистолета и, срезав через дворы расстояние, оказался впереди них. Он обернулся и, выбросив руку с пистолетом, приказал им поднять руки.

– Татарин! Ты что, решил с нами пошутить? – спросил его Ворон. – Опусти пистолет! Это же я, Ворон!

– Я сказал стоять! Руки вверх или начну стрелять!

Народ, шедший по улице, моментально рассеялся. Ворон сделал шаг навстречу Александру. Тарасов плавно нажал на курок, и Ворон, грубо выругавшись, повалился на кучу снега, получив пулевое ранение в ногу. Незнакомец и немец на какой-то миг замерли от грохота выстрела. Незнакомый мужчина выхватил из кармана пистолет и выстрелил в Тарасова: пуля ударила ему в левое плечо. От сильной боли у Александра потемнело в глазах, а рука повисла как плеть. По ней потекла теплая кровь, которая крупными каплями падала на снег. Выстрел Александра был более удачным: пуля угодила незнакомцу в голову, и он повалился на землю как подкошенный.

Хейг, недолго думая, бросился бежать в сторону Казанки. Несмотря на сильную боль в плече, Тарасов устремился за ним.

«Лишь бы не упасть», – молил он Бога, продолжая бежать за немецким разведчиком.

Немец петлял словно заяц, не давая в него прицелиться. Он ловко перескочил через забор и, утопая в глубоком снегу, побежал к реке. Александр подбежал к забору и попытался сходу преодолеть препятствие, но у него ничего не получилось. Раненая рука не позволила ему подтянуться и перевалиться на другую сторону забора. Заметив это, немец остановился и, подняв руку, выстрелил в Тарасова. Тот не сразу почувствовал боль в груди и, лишь сделав еще шаг, упал лицом в снег.

«Неужели уйдет?» – с отчаяньем подумал он.

Мушка прицела прыгала у него перед глазами, «отплясывая» какой-то непонятный танец. Наконец, ему удалось навести ее на серое удаляющееся пятно. Он нажал на курок. Выстрела он не услышал, но увидел, как бежавший к Казанке немец вдруг остановился и едва не упал, споткнувшись о сугроб. Перед глазами Александра все закрутилось, и он почувствовал, что медленно падает в темную, бездонную яму. Тарасов закрыл глаза и потерял сознание.

Лейтенант Хейг вышел на лед и, шатаясь от полученного ранения в руку, двинулся дальше. Казанка в этом месте была неширокой, и он решил перейти ее по льду. Оказавшись на середине реки, он не сразу понял, что совершил опрометчивую ошибку: лед под его ногами начал потрескивать. Немец остановился и, обернувшись, посмотрел на берег: кто-то кричал ему вслед и махал рукой. До него долетали обрывки фраз, смысл которых он никак не мог понять. Он сделал еще несколько неуверенных шагов и вдруг почувствовал, что его правая нога проваливается в ледяную воду, увлекая его за собой. Он несколько раз взмахнул руками и оказался в воде. Хейг попытался выбраться на лед, но тот крошился под ним, не оставляя ему ни одного шанса к спасению. Он снова взглянул на берег, но тот был пуст. Он стал искать глазами человека, но тот словно растворился в воздухе. Сделав еще несколько взмахов, Хейг стал медленно уходить под лед.

Эпилог

Тарасов открыл глаза. Он не сразу понял, где находится. Воздух в помещении был пропитан запахом лекарств, гноем и еще какими-то непонятными ему запахами. Свет электрической лампы бил в глаза. Накатывающаяся слеза делала этот мир кривым, цветным и неузнаваемым.

– Пить! – с трудом произнес он.

Сидевшая рядом с ним нянечка приложила к его губам смоченную в воде ватку.

– Вот и пришел в себя, – радостно зашептала она. – А я уж подумала, что ты не отойдешь от этой операции. Хирург, делавший ее, говорил, что если бы пуля прошла на один сантиметр ниже, то угодила бы прямо в сердце. Видимо, Господь уберег тебя от смерти.

Тарасов закрыл глаза и снова провалился в темноту. Сколько он был в этом забытьи, он не знал. Очнулся он от того, что луч солнца, пробившийся в щель между плотными шторами, ударил ему в глаза. Где-то вдали послышались чьи-то голоса. В палату вошла группа врачей и остановилась около его койки.

– Как дела? – поинтересовался у него мужчина с небольшой бородкой. – Пора приходить в себя и поправляться. На улице весна, а вы все валяетесь.

Тарасов посмотрел на него. Из-под белого медицинского халата виднелись петлицы с двумя шпалами.

– Какой сегодня день? – тихо спросил Александр.

– Двадцатое апреля. Вы, почему меня об этом спрашиваете?

– Значит, я здесь уже около двух недель?

– Скажи спасибо, что здесь, а не на том свете.

Врач отвернулся и начал что-то говорить сопровождающему его медперсоналу. Затем он снова повернулся лицом к Тарасову.

– С вами хочет пообщаться сотрудник НКВД. По-моему, вы сможете удовлетворить его любопытство.

Военврач вышел из палаты. Вслед за ним ее покинули и медработники. Александр закрыл глаза. Все, что произошло с ним, показалось ему каким-то полузабытым сном, и слова врача о желании сотрудника НКВД поговорить с ним вернули его к реальности.

«Интересно, зачем я им снова понадобился?» – подумал он.

Ждать пришлось недолго. Минут через сорок в палату вошел незнакомый мужчина в наброшенном на широкие плечи белом халате. Нянечка моментально поняла его взгляд и быстренько удалилась из палаты.

***

Разговор между ними был коротким. Сержант сунул исписанные листы в полевую сумку и, встав с табурета, направился к выходу из палаты.

– Товарищ сержант? – обратился Тарасов к сотруднику НКВД. – Скажите, пожалуйста, если это не секрет, вы задержали лейтенанта Хейга?

Тот остановился около порога и внимательно посмотрел на Александра.

– Нет, – коротко ответил он. – А почему вас интересует судьба этого фашиста?

Тарасов замолчал, так как понял, что вновь совершил непростительную ошибку. Постояв около минуты в раздумье, сержант покинул палату.

«И черт меня дернул задать ему этот вопрос, – мысленно клял себя Александр. – Было бы хорошо, если бы этот сержант не стал отражать в своем рапорте мой вопрос».

Вечером его навестила жена.

– Надя! Откуда у тебя такая роскошь? – произнес он, намекая на большую банку с американской колбасой. – Я здесь сыт, поэтому забери ее обратно, вам с дочкой это пригодится больше, чем мне.

– Это привез капитан Дронов. Он попросил извинения, что не смог навестить тебя в госпитале. Он сейчас в Москве, но к концу недели обещал вернуться.

Их разговор прервал обход врача. Пообещав навестить его через день, жена ушла домой.

Дронов приехал к Александру через три дня. Он сел на табурет и, достав из кармана большой оранжевый апельсин, положил на тумбочку.

– Это тебе, Саша. Как ты себя чувствуешь?

– Заметно лучше, чем несколько дней назад.

– Начну с хорошей новости: тебе присвоено звание лейтенанта государственной безопасности, и тебя наградили Орденом Красной Звезды. В приказе так и написано: за проявленное мужество в борьбе с немецкими диверсантами и шпионами…

– Спасибо, товарищ капитан.

– Теперь о делах. Мы так и не задержали лейтенанта Хейга. Его судьба нам пока неизвестна.

– Я в него стрелял, только не знаю, попал или нет.

– Мы этого тоже не знаем. Не знаем и того, сумел ли он передать немцам о том, что ты работаешь на нас.

– Это вы к чему, товарищ капитан?

– А к тому, что руководством наркомата принято окончательное решение в отношении тебя. Ты выведен из этой операции. Что ты так на меня смотришь, Саша? Не понял, что ли? Это говорит о том, что ты больше не вернешься к немцам. Будешь работать здесь или в другом месте, где руководство решит использовать твои навыки. Теперь понял?

– Сейчас понял. Выходит, мы больше не увидимся, товарищ капитан?

– Почему не увидимся? Вот закончится война, тогда и увидимся. Так что, поправляйся, Тарасов. Удачи тебе.

Он встал и, пожав руку Александру, вышел из палаты.

***

Пион успешно перешел линию фронта у Курска. Он вышел на проселочную дорогу и направился в сторону ближайшего населенного пункта.

– Хальт! – раздалось из-за кустов.

Он медленно поднял руки и повернулся в сторону окрика. Из кустов вышел солдат в пятнистом маскировочном халате и направил в его сторону автомат.

– Не стреляйте, я свой! – произнес Пион на ломаном немецком языке. – Отведите меня к вашему офицеру.

Солдат стволом автомата потребовал у него, чтобы он снял ремень, на котором висела кобура с пистолетом. Пион медленно расстегнул ремень и бросил его к ногам немца.

– Ганс, ты слышишь меня? – обратился солдат к своему товарищу, который скрывался в кустах.

Из кустов вышел второй немецкий солдат, на котором был надет такой же маскировочный халат.

– Свяжись с фельдфебелем и передай ему, что у нас русский перебежчик.

Солдат снова исчез за кустом. Пион хотел опустить руки, но солдат передернул затвор и что-то прокричал ему, по всей вероятности, предупредив его, что будет стрелять, если он опустит руки. Пион стоял с поднятыми руками, чувствуя, что они начинают понемногу затекать. В плечах появилась боль, которая с каждой минутой становилась все сильнее и сильнее. Наконец, из кустов появился солдат, за которым шел худой высокий немец.

– Господин офицер, – начал говорить Пион, путая немецкие и русские слова. – Я из Абвера, и мне нужно, чтобы вы доложили своему начальнику о моем переходе линии фронта.

Фельдфебель что-то сказал солдату и, повернувшись, направился в обратную сторону.

– Шнель! – скомандовал немец и больно толкнул Пиона стволом автомата в спину.

Пион вновь хотел опустить затекшие руки, но солдат не позволил ему этого сделать. Они вошли в деревню, а вернее в то, что осталось от нее. По команде солдата они остановились около полуразрушенного крестьянского дома. Немец открыл дверь и толкнул Пиона в спину.

***

Полковник Шенгарт ехал в автомобиле. Ему что-то нездоровилось. Он то и дело доставал из кармана шинели носовой платок и прикладывал его к покрытому испариной лбу. Совещание, которое проводил командующий армией, буквально выбило его из равновесия. После Сталинградских событий, повлекших пленение группировки немецкой армии, отношение командования вермахта к Абверу стало явно негативным. Все, что копилось десятками лет, было вылито в этот вечер на голову полковника, словно он руководил армейской разведкой, а не адмирал Канарис.

– Полковник Шенгарт! – устало обратился к нему командующий армией. – Что вы можете сказать о дальнейших планах противника? Может, у вас есть какие-то предположения?

Данный вопрос застал полковника врасплох. Он попытался что-то сказать, но командующий армией вдруг резко оборвал его доклад. Это было так неожиданно, что он растерялся.

– Ваши люди плохо работают, полковник, – словно подводя черту под чем-то весьма серьезным, произнес тот и жестом руки приказал ему сесть на место.

Полковник заметил, как десятки генеральских глаз повернулись в его сторону: кто-то посмотрел на него с сочувствием, а кто-то с нескрываемой радостью, что нашелся человек, который посмел щелкнуть по носу любимца адмирала Канариса.

«Похоже, моя карта бита, – подводя итог совещания, подумал полковник, вытирая пот со лба. – Хорошо, если дадут добровольно уйти в отставку. Впрочем, у разведчиков никогда не бывает отставок. Единственная отставка – смерть».

После окончания совещания к нему подошел начальник штаба армии.

– Полковник! Хочу сообщить вам одну неприятную новость. В Берлине уже подписан приказ об отстранении вас от должности начальника разведшколы. Думаю, что он поступит к вам дня через два.

– Спасибо, господин генерал, что вы сообщили мне эту новость. Теперь я знаю, с чем связаны столь резкие высказывания командующего армией в мой адрес. Как говорят мудрецы, войну выигрывают генералы, а проигрывают солдаты.

– Это вы к чему, полковник?

– Все к тому, господин генерал, что нужно на кого-то списать наши неудачи на фронте.

Он еще хотел что-то сказать, но генерала кто-то окликнул, и он, развернувшись, направился в сторону от полковника…

Шенгарт посмотрел на затылок, сидевшего на переднем сиденье офицера связи. Ранее он почему-то никогда не обращал внимания на складки, которые волнами ложились у того на воротник шинели.

«Отожрался, словно свинья», – подумал он, чувствуя, что эти складки начинают его раздражать.

Он отвернулся и стал смотреть в окно. Мимо них проезжали легковые и грузовые машины, которые везли свежее пополнение в поредевшие за зимнюю кампанию войсковые соединения вермахта. Полковник не заметил, как задремал. Машина резко остановилась. Он открыл глаза и увидел знакомые ворота разведшколы.

***

Шенгарт вошел в административное здание школы и на ходу расстегнул шинель. Не останавливаясь, он, молча, снял ее с себя и бросил на руки солдату. Полковник вошел в кабинет и сел в свое любимое кожаное кресло.

«Сколько лет этому креслу? – вдруг подумал он. – Наверняка лет сорок, если не больше. Оно перешло ко мне после смерти отца, а он умер в 1898 году в возрасте восьмидесяти восьми лет. Мне сейчас всего шестьдесят пять, а я уже устал от этой жизни».

Протянув руку, он взял с журнального столика бутылку французского коньяка и налил себе полную рюмку. Он выпил ее залпом и сразу же налил новую порцию. Полковник был расстроен: еще два года назад он не думал, что так бесславно закончится его карьера. Он протянул руку и поднял телефонную трубку.

– Соедините меня с адмиралом Канарисом, – произнес он и стал ждать ответа телефониста.

– Извините, господин полковник, но резиденция адмирала не отвечает, – услышал он в трубке.

«Сволочи, – раздраженно подумал он. – По всей вероятности, просто бояться испачкаться об меня. Можно подумать, что сами лучше».

Теперь он понял, что адмирал решил отдать его на съедение генералам вермахта, чтобы как-то сохранить себя. Он выпил коньяк и почувствовал вкусовой букет этого напитка. Неожиданно кто-то постучал в дверь. Полковник поставил пустую рюмку на тумбочку и поднял глаза: в дверях стоял начальник узла связи.

– Господин полковник, срочная шифровка, – произнес капитан и протянул ему лист бумаги.

– Читайте, – сухо произнес тот, отметив про себя, что теперь для него уже нет ничего срочного.

Из шифровки, полученной из Казани, следовало, что Пион сдал всю агентурную сеть сотрудникам НКВД, а сам скрылся в неизвестном направлении. В ней сообщалось, что при задержании погибли лейтенант Хейг и лучший его агент Татарин.

Закончив читать, капитан посмотрел на полковника и, словно догадавшись о его вопросе, быстро произнес:

– Господин полковник, радист во время передачи не вставил специальный знак, что работает под контролем русской контрразведки.

Шенгарт махнул рукой, и капитан буквально испарился из кабинета. Два дня назад ему позвонили из гестапо и сообщили об успешном переходе линии фронта агентом Проценко, и что они якобы сейчас осуществляют тщательную его проверку. Он еще раз перечитал шифровку, оставленную на столе капитаном, и поднял трубку.

– Соедините меня с начальником четвертого отдела гестапо.

В этот раз ждать пришлось недолго. Ему ответил оберштурмбанфюрер Клюге, которого он хорошо знал еще по Берлину.

– Полковник, я только что получил шифровку из Казани. В ней сообщается о том, что этот человек сдал русским всю нашу сеть.

– Господин полковник, вы бы не могли передать ее мне? Буду очень вам признателен.

– Хорошо, Клюге, она у меня на столе.

Шенгарт наполнил рюмку коньяком и, открыв ящик стола, достал из него именной «Вальтер». Привычным движением он передернул затвор и положил пистолет перед собой.

Когда, услышав выстрел, в кабинет вбежали офицеры, они увидели полковника, который в неестественной позе сидел в кресле. За его спиной на светлых обоях виднелось кровавое пятно.

***

Тарасов, еще не совсем оправившись от ранения, вошел в кабинет начальника отдела кадров республиканского НКВД.

– А, это ты, Тарасов? – произнес тот и с сочувствием посмотрел на него. – Плоховато выглядишь. Тебе бы хорошего питания, все было бы по-другому.

– Ничего, товарищ Козловский, были бы кости, а мясо нарастет.

– Может, ты и прав, Тарасов. Вот, возьми предписание. Все остальное: продовольственный аттестат, оружие и форму получишь у старшины. Поздравляю тебя с очередным званием и орденом.

– Спасибо, товарищ лейтенант.

– Я смотрю, везучий ты, Тарасов. Вот и сейчас тебя почему-то вызывают в Москву. Может, встретишь там самого Берию. Я его только и видел, что на плакатах.

– Все может быть, товарищ Козловский. Думаю, что меня не за тем вызывают в Москву, чтобы познакомить с наркомом.

Начальник отдела кадров громко засмеялся.

– Это я так, на всякий случай. Мало ли что? Может, и ты когда-то станешь наркомом и случайно вспомнишь обо мне. Я имею в виду о человеке, который сейчас выписывает тебе эти документы.

Получив документы и новую форму со шпалой в петлицах, Тарасов направился домой. Жены дома не было, и он, сев на край кровати, начал подгонять под себя форму. Когда она пришла с работы, то была сильно удивлена, увидев его в форме с алым орденом на груди.

– Саша! Да ты настоящий герой! Ты знаешь, тебе очень идет эта офицерская форма.

Но это продолжалось недолго. Она сразу поняла, с чем это связано, заметив его вещевой мешок, висевший на крючке в прихожей. Улыбка медленно сползла с ее губ.

– Когда? – коротко спросила она его.

– Сегодня вечером. Сначала в Москву, а затем, куда пошлют.

Она тихо заплакала и, обняв его за плечи, запричитала по-женски.

– Хватит плакать, Надя! Да не убьют меня, слышишь, не убьют. Садись лучше за стол, я уже все приготовил.

Они прошли на кухню, где Александр накрыл стол.

– Погоди, Саша, – произнесла жена. – Нужно позвать бабу Маришу и дочку. А то как-то неудобно получается, мы поужинаем, а они…

Через минуту Надежда вернулась с дочерью и нянькой. Сев за стол, они стали ужинать. Александр, услышав звуки клаксона подъехавшего к дому автомобиля, встал из-за стола и подошел к окну. Заметив машину, он стал прощаться с семьей. Закинув на плечо мешок, он вышел на улицу. Оглянувшись, он увидел в окне жену и стоявшую на подоконнике дочку. Помахав им рукой, он сел в автомашину.