Алеша Попович и Тугарин

Из далече-далече, из чиста поля
Тут едут удалы два молодца,
Едут конь-о-конь, да седло-о-седло,
Узду-о-узду да тесмяную,
Да сами меж собой разговаривают:
«Куда нам, братцы, ехать будет?
Нам ехать, не ехать во Суздаль-град?»
Да в Суздале-граде питья много,
Да будет добрым молодцам испропитися,
Пройдет про нас славушка недобрая;
Да ехать, не ехать в Чернигов-град?
В Чернигове-граде девки хорошие,
С хорошими девками спознаться будет,
Пройдет про нас славушка недобрая;
Нам ехать, не ехать во Киев-град?
Да Киеву-граду на оборону,
Да нам, добрым молодцам, на выхвальбу».
Приезжают ко городу ко Киеву,
Ко тому же ко князю ко Владимиру,
Ко той же ко гриденке ко светлоей.
Ставают молодцы да со добрых коней,
Оставляют коней своих непривязанных,
Никому-то коней да неприказанных,
Никому-то до коней да, право, дела нет.
Идут они во гриденку во светлую,
Да крест они кладут по-писаному,
Поклон они ведут да по-ученому,
Они бьют челом на все четыре стороны,
А князю с княгиней на особинку:
«Ты здравствуй, Владимир стольнокиевский!
Ты здравствуй, княгиня мать Апраксия!»
Говорит-то Владимир стольнокиевский:
«Вы здравствуйте, удалы добры молодцы!
Вы какой же земли, какого города,
Какого отца, да какой матушки?
Как вас молодцов да именем зовут?»
Говорит тут удалый добрый молодец:
«Меня зовут Алешой нынь Поповичем,
Попа Левонтья сын Ростовского,
Да другой-то Еким – Алешин паробок».
Говорит тут Владимир стольнокиевский:
«Давно про тебя весточка прохаживала,
Случилося Алешу в очи видети;
Да перво тебе место – подле меня,
Друго тебе место – супротив меня,
Третье тебе место – куда сам ты хошь».
Говорит-то Алешенька Попович-то:
«Не сяду я в место подле тебя,
Не сяду я в место супротив тебя,
Да сяду я в место куда сам хочу —
Да сяду на печку на муравленку,
Под красно хорошо под трубно окно».
Немножко поры да миновалося,
Да на пяту гридня отпиралася,
Да лезет-то чудо поганое,
Собака Тугарин был Змеевич-от.
Да Богу собака не молится,
Князю со княгиней не кланяется,
Князьям и боярам челом не бьет.
Вышина у собаки ведь трех сажон,
Ширина у собаки ведь двух охват,
Промеж глаз его да калена стрела,
Промеж ушей его да пядь бумажная.
Садился собака он за дубов стол,
По праву руку князя он Владимира,
По леву руку княгини он Апраксии.
Алеша на за́печье не у́терпел:
«Ты ой еси, Владимир стольнокиевский!
Али ты с княгиней не в любви живешь?
Промеж вами чудо сидит поганое,
Собака Тугарин-то Змеевич-от».
Принесли на стол лебедь белую.
Вынимал собака свой булатен нож,
Поддел-то собака он лебедь белую,
Он кинул, собака, ее себе в гортань,
Со щеки-то на щеку переметывает,
Лебяжье костье да вон выплевывает.

Алеша на за́печье не у́терпел:
«У моего у света у батюшки,
У попа у Левонтья Ростовского,
Была стара собачища дворовая,
По подстолью собака волочилася,
Лебяжею костью подавилася,
Собаке Тугарину не минуть того, —
Лежать ему во далече в чистом поле».
Принесли на стол да пирог столовой,
Вынимал собака свой булатен нож,
Поддел-то пирог да на булатен нож,
Он кинул, собака, себе в гортань.
Алешка на за́печье не у́терпел:
«У моего у света у батюшки,
У попа у Левонтья Ростовского
Была стара коровища дворовая,
По двору-то корова волочилася,
Дробиной корова подавилася,
Собаке Тугарину не минуть того, —
Лежать ему во далече, в чистом поле».
Говорит собака нынь Тугарин-от:
«Да что у тя на запечье за смерд сидит,
Что за смерд сидит, да за засельщина?»
Говорит-то Владимир стольнокиевский:
«То не смерд сидит, да не засельщина,
Сидит русский могучий да богатырь,
А по имени Алешенька Попович-от».
Вынимал собака свой булатен нож,
Да кинул собака нож на за́печье,
Да кинул в Алешеньку Поповича.
У Алеши Екимушка подхватчив был,
Подхватил он ножичек за че́решок:
У ножа были припои нынь серебряны,
По весу-то припои были двадцать пуд.
Да сами они да похваляются:
«Здесь у нас дело заезжее,
А хлебы у нас здесь завозные,
На вине-то пропьем, хоть на калаче проедим».
Пошел-то собака из засто́лья вон,
Да сам говорил таковы речи:
«Ты будь-ка, Алеша, со мной на́ поле».
Говорит-то Алеша Попович-от:
«Да я с тобой, с собакой, хоть теперь готов!»
Говорит-то Екимушка да паробок:
«Ты ой еси, Алешенька названый брат!
Да сам ли пойдешь али меня пошлешь?»
Говорит-то Алеша нынь Попович-от:
«Да сам я пойду, да не тебя пошлю».
Пошел-то Алеша пеш дорогою […],
В руки взял шалыгу подорожную
Да этой шалыгой подпирается.
Он смотрел собаку во чистом поле, —
Летает собака по поднебесью,
Да крылья у коня нонче бумажные.
Он втапоры Алеша сын Попович-от,
Он молится Спасу-вседержителю,
Чудной Мати Божьей Богородице:
«Уж ты ой еси. Спас да Вседержитель наш!
Чудная есть Мать да Богородица!
Пошли, Господь, с неба крупна дождя,
Подмочи, Господь, крыльё бумажное,
Опусти, господь, Тугарина на сыру землю».
Алешина мольба Богу доходна была, —
Послал Господь с неба крупна дождя,
Подмочилось у Тугарина крыльё бумажное,
Опустил Господь собаку на сыру землю.
Да едет Тугарин по чисту полю,
Кричит он, зычит да во всю голову:
«Да хошь ли, Алеша, я конем стопчу?
Да хошь ли, Алеша, я копьем сколю?
Да хошь ли, Алеша, я живком сглону?»
На то-де Алешенька ведь верток был, —
Подвернулся под гриву лошадиную.
Да смотрит собака по чисту полю:
«Да где же Алеша стоптан лежит?»
Да втапоры Алешенька Попович-от
Выскакивал из-под гривы лошадиноей,
Он машет шалыгой подорожною
По Тугариновой да по буйной голове.
Покатилась голова с плеч, как пуговица,
Свалилось трупьё да на сыру землю.
Да втапоры Алеша сын Попович-от
Имаёт Тугаринова добра коня,
Левой-то рукой да он коня де́ржит,
Правой-то рукой да он трупьё сечет.
Рассек-то трупьё да по мелку частью:
Разметал-то трупьё да по чисту полю,
Поддел-то Тугаринову буйну голову,
Поддел-то Алеша на востро копье,
Повез-то ко князю ко Владимиру.
Привез-то ко гриденке ко светлоей,
Да сам говорил да таковы речи:
«Ты ой еси, Владимир стольнокиевский!
Буде нет у тя нынь пивна котла,
Да вот те Тугаринова буйна голова;
Буде нет у тя дак пивных
больших чаш».