Название книги:

Агент на передовой

Автор:
Джон Ле Карре
Агент на передовой

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Серия «Master Detective»

© David Cornwell, 2019

© С. Таск, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

* * *

Глава 1

Наша встреча не была подстроена. Ни мной, ни Эдом, ни скрытыми руками, якобы дергавшими его за ниточки. Я не был мишенью, а Эд провокатором. Мы не находились под наблюдением, тайным или явным. Он бросил мне спортивный вызов. Я его принял. Пошли игры. Не было ни плана, ни конспирации, ни тайного сговора. Какие-то события в моей жизни – теперь их, правда, немного – поддаются единственному прочтению. Именно такой была наша встреча. О чем я не уставал повторять, сколько бы раз меня ни заставляли ее описывать.

Субботний вечер. Баттерси, южный район Лондона. Я сижу в Атлетическом клубе, где числюсь почетным секретарем (довольно бессмысленный титул), в шезлонге с мягкой обивкой возле закрытого бассейна. Клуб, напоминающий пещеру с высокими стропилами, занимает часть бывшей пивоварни – с бассейном и баром в разных концах, а между ними проход, ведущий в раздевалки и душевые.

Я сижу лицом к бассейну и боком к бару, за которым расположен вход с улицы. Таким образом, я не могу видеть, кто входит в клуб или читает объявления в коридоре, кто там арендует корты или вписывает свои фамилии в клубный журнал. В баре оживленная атмосфера. Молодые девушки и их ухажеры распивают напитки и весело щебечут.

Я в своем обычном бадминтонном облачении: шорты, фуфайка и новенькие удобные кроссовки. Я их купил, чтобы как-то пригасить донимавшую меня боль в левой лодыжке, которую потянул, продираясь через эстонские леса месяц назад. После затяжной череды заграничных тренингов наслаждаюсь заслуженным домашним отдыхом. Над моей профессиональной карьерой нависло облако, но я стараюсь, как могу, его игнорировать. Жду, что в понедельник меня отправят на все четыре стороны. Ну и ладно, говорю я себе снова. Тебе уже сорок шесть, ты неплохо потрудился, рано или поздно это должно было случиться, так что не о чем жалеть.

Тем утешительнее, что, несмотря на солидный возраст и ноющую лодыжку, я остаюсь на троне клубного чемпиона и не далее как в прошлую субботу отстоял титул лучшего одиночника против талантливого парня. Одиночная игра считается прерогативой быстроногих двадцатилетних, но я пока держусь. Сегодня, по существующей традиции, я как вновь коронованный чемпион успешно отбился в дружеском матче с чемпионом клуба-соперника в Челси по ту сторону реки. И сейчас он отдыхает рядышком после нашей схватки, с кружкой пива в руке, такой спортивный и амбициозный молодой барристер индийского происхождения. Он держал меня в напряжении до самой развязки, когда опыт и небольшая удача все перевернули в мою пользу. Возможно, сумма этих простых фактов в какой-то степени объясняет мое благорасположение в момент, когда Эд бросил мне вызов, – а также мое чувство, пусть и недолгое, что на получении всех мыслимых удовольствий жизнь не заканчивается.

Мы с моим побежденным противником мирно болтаем. Тема – помню, как сейчас – наши отцы. Оба, как выяснилось, заядлые бадминтонисты. Его отец был всеиндийским серебряным призером, а мой, в течение одного удачного сезона, чемпионом британских вооруженных сил в Сингапуре. И вот, пока мы проводим эти забавные сравнения, я вижу, как наш администратор и бухгалтер Элис, родившаяся на Карибах, берет курс на меня. С ней очень высокий молодой человек, чье лицо я еще не вполне могу различить. Шестидесятилетняя Элис – чудаковатая осанистая особа, слегка задыхается. Мы с ней два самых старых члена клуба; я как игрок, она как главная опора. Как бы далеко меня ни заносила судьба, мы с ней непременно обменивались рождественскими открытками. И если мои послания отличались игривостью, то ее поздравления дышали святостью. Говоря «берет курс на меня», я имею в виду, что они под предводительством Элис атакуют меня сзади, поэтому им нужно сначала пройти мимо меня и лишь потом развернуться ко мне лицом. Забавно, но они это делают в унисон.

– Мистер Нат, сэр, – церемонно обращается ко мне Элис. Чаще я для нее «лорд Нат», но в тот вечер она понизила меня в звании до простого рыцаря. – Этот хорошо воспитанный юный красавец желает поговорить с вами наедине. Но он боится потревожить вас в минуту вашей славы. Его зовут Эд. Эд, поздоровайтесь с Натом.

В моей памяти Эд так и остался: стоящий в паре шагов позади нее долговязый, под метр девяносто, очкастый парень, от которого веет одиночеством, а на губах играет смущенная полуулыбка. Запомнилось двойное освещение: оранжевая полоска из бара придает ему небесное сияние, а подсвечивающие снизу фонари бассейна еще больше удлиняют его силуэт.

Он делает шаг вперед и становится реальным. Два больших неуклюжих шага – левой, правой, стоп. Элис отбывает. В ожидании слов я изображаю на лице терпеливую улыбку. Волосы темные, взъерошенные, ученически-внимательный взгляд больших карих глаз, какой-то неземной за счет очков, и длинные, до колен белые шорты, в каких обычно ходят яхтсмены или сыновья бостонской аристократии. На вид лет двадцать пять, хотя этим вечным студентам запросто может быть и меньше, и больше.

– Сэр? – наконец обращается он ко мне, и не сказать чтобы с особым почтением.

– Нат, если не возражаете, – поправляю я его с улыбкой.

Вертит в голове. Нат. Обдумывает. Морщит клювообразный нос.

– А я Эд, – выдает он, повторяя для меня уже сказанное Элис. В Англии, куда я недавно вернулся, ни у кого нет фамилии.

– Привет, Эд, – весело подхватываю я. – Чем могу быть вам полезен?

Очередная пауза, пока он это обдумывает. Затем выдает:

– Я хочу с вами сыграть. Вы ж чемпион. А я новенький. Вступил в клуб на прошлой неделе. Ага. Я записался в очередь и все такое, но пока подойдет моя очередь, это ж сколько месяцев ждать!

Слова вырываются из застенков. Он берет паузу, переводит взгляд на моего добродушного соперника и снова на меня.

– Слушайте, – напирает он, уговаривая меня, хотя возражений вроде бы не поступало. – Это ваши порядки. – От негодования градус поднимается. – Я, что ли, виноват? Я только спросил Элис. А она мне: «Спросите у него сами, он не кусается». Вот я и спрашиваю. – На всякий случай он поясняет: – Я видел, как вы играете. И разобрался кое с кем из тех, с кем разобрались вы. И даже с парочкой таких, кому вы проиграли. Уверен, что смогу вам противостоять. Без дураков, ага. Вот увидите.

Ну что вам сказать по поводу его речи? В выстраивании наших соотечественников на ступеньках социальной лестницы исходя из их выговора я не самый сильный мастер салонной игры, освященной многовековой британской традицией. Слишком уж много времени я провел за пределами родной страны. Но на слух моей дочери Стефани, твердо стоящей на позиции равноправия, речь Эда, пожалуй, звучала бы довольно сносно, то есть не свидетельствовала о частном образовании.

– А позвольте полюбопытствовать, Эд, где вы играете? – задаю я ему стандартный вопрос.

– Везде. Там, где есть приличные соперники, ага. – И вдогонку: – Я слышал, вы член клуба. В других разрешают просто поиграть за деньги, а тут нет. Тут сначала надо вступить в клуб. По-моему, это жульничество. Но я вступил. Заплатил х…ву тучу.

– Сочувствую, Эд, что вам пришлось раскошелиться, – замечаю я как можно доброжелательнее, приписав «х…ву тучу» излишней нервозности. – А против игры не возражаю. – Я уже вижу, что разговоры в баре поутихли и многие головы поворачиваются в нашу сторону. – Давайте назначим какой-нибудь день. Вы меня заинтриговали.

Но Эду этого мало.

– А вас когда устраивает? Реально. А не «какой-нибудь день», – настаивает он, чем вызывает смех в баре. Судя по гримасе, это ему неприятно.

– Эд, в ближайшую неделю или две не получится, – признаюсь более-менее честно. – У меня серьезные дела. Давно откладываемый семейный отдых, – уточняю я в надежде увидеть понимающую улыбку, но встречаю все тот же непроницаемый взгляд.

– И когда вы вернетесь?

– В следующую субботу, если обойдется без переломов. Мы едем кататься на горных лыжах.

– Куда?

– Франция. Под Межевом. Вы катаетесь?

– Катался. В Баварии. Тогда в воскресенье?

– Боюсь, это должен быть будний день, Эд, – говорю я твердо. Семейные выходные для нас с Прю наконец стали реальностью, и это святое. Сегодня – редкое исключение.

– Значит, один из будних дней через две недели, так? Какой? Выбирайте. Слово за вами. Я подстроюсь.

– Пожалуй, понедельник, – предлагаю я. По понедельникам в вечерние часы моя женушка проводит юридические инструктажи pro bono[1].

– Значит, понедельник, через две недели. Шесть? Семь? Во сколько?

– А вам когда удобно? – спрашиваю. – Мои планы пока в подвешенном состоянии. Может, к тому времени я вообще окажусь на улице.

– Иногда меня по понедельникам задерживают на работе, – прозвучало как жалоба. – Как насчет восьми? Восемь вечера вас устроит?

– Вполне.

– А корт номер один, если мне удастся его заказать? Элис говорит, что они не любят отдавать корт одиночникам, но вы – случай особый.

– Я согласен на любой корт, Эд, – заверяю я под очередной взрыв смеха и аплодисменты из бара – видимо, за его настойчивость.

Мы обмениваемся номерами мобильных телефонов, что всегда ставит меня перед некоторой дилеммой. Я даю ему свой семейный номер, чтобы он послал сообщение, если возникнет какая-то проблема. Он просит меня о том же.

– Э, Нат. – Напряжение в его голосе вдруг куда-то исчезло.

 

– Что?

– Хорошего вам семейного отдыха, о’кей? – И на случай, если я успел забыть: – В понедельник, через две недели. Восемь вечера.

Под всеобщий смех и аплодисменты Эд, беззаботно махнув рукой, отправляется в мужскую раздевалку.

– Кто-нибудь его знает? – спрашиваю я, неожиданно поймав себя на том, что повернулся и проводил его взглядом.

Все мотают головами. Извини, дружище.

– Может, видел, как он играет?

Та же реакция.

Я провожаю своего гостя и соперника и по дороге в раздевалку заглядываю к администратору. Элис склонилась перед компьютером.

– Эд. А по фамилии? – задаю я вопрос.

– Шэннон, – отвечает она, не поднимая головы. – Эдвард Стэнли. Живет в городе. Персональное членство оплатил через банк.

– Род занятий?

– Мистер Шэннон исследователь. Что или кого он там исследует, не сообщил.

– Адрес?

– Хокстон, в районе Хакни. Там же, где живут мои сестры и кузина Эми.

– Возраст?

– На членство для подростков не потянул. А сколько лет перебрал, он мне не сообщил. Все, что мне известно: паренек рвется в бой, проехал на велосипеде через весь город, чтобы вызвать на бой чемпиона Южного Лондона. Он про тебя слышал и вот явился собственной персоной, как Давид к Голиафу.

– Так и сказал?

– Я сама за него додумала. Ты засиделся в чемпионах, Нат. Как и Голиаф. Тебя интересует, кто его мамаша и папаша? Какая у него ипотека? Сколько он отсидел?

– Доброй ночи, Элис. И спасибо.

– И тебе, Нат, того же. Не забудь передать от меня сердечный привет Прю. Не стоит так дергаться из-за парня. Ты его сделаешь, как всех этих молокососов.

Глава 2

Если бы это было официальное личное дело, то я бы начал с полного имени Эда, его родителей, даты и места рождения, рода занятий, религиозных убеждений, расовой принадлежности, сексуальной ориентации и прочих важных данных, отсутствовавших в компьютере Элис. А так начну с собственной персоны.

Я был крещен как Анатолий, позже это имя превратилось в английское Натаниель, для краткости Нат. Рост сто семьдесят пять сантиметров, гладко выбрит, клочковатые волосы тронуты сединой, женат на Прюденс, специалисте по общим правовым вопросам в давно существующей фирме участливых лондонских поверенных, в основном ведущих дела малообеспеченных клиентов.

Я стройный, хотя Прю предпочитает слово «жилистый». Спортивный. Кроме бадминтона, бегаю трусцой и раз в неделю занимаюсь в тренажерном зале, закрытом для широких масс. Обладаю грубоватым обаянием и, как человек светский, располагаю к себе. По внешнему виду и манере поведения типичный британец, быстро завоевываю людей с помощью убедительных аргументов. Легко приспосабливаюсь к обстоятельствам и не испытываю непреодолимых угрызений совести. Порой вспыльчив. Неустойчив перед женскими чарами. По природе не расположен к канцелярской работе и сидячему образу жизни, и это еще мягко сказано. Бываю прямолинеен и не склонен к дисциплине. Что может считаться как недостатком, так и достоинством.

Это я цитирую конфиденциальные отчеты моих начальников, оценивающих мою деятельность и характер в целом за последние двадцать пять лет. Вам также будет интересно узнать, что в случае чего я способен проявить необходимую жесткость – до какой степени и по чьему приказу, не уточняется. По контрасту тактичен и вызываю доверие.

Если все это перевести на более житейский уровень, то я британский подданный смешанных кровей, единственный в семье ребенок, родившийся в Париже. В момент моего зачатия покойный отец был малоимущим майором шотландской гвардии, приписанной к штаб-квартире НАТО в Фонтенбло, а мать – дочерью неприметных аристократов-белогвардейцев, осевших в Париже. Белогвардейцы с большой примесью немецкой крови по отцовской линии, каковой факт она по настроению то вспоминала, то отрицала. Если верить семейной хронике, родители познакомились на приеме, устроенном последней горсткой самопровозглашенного русского правительства в изгнании, когда мать еще называла себя юной художницей, а отцу было под сорок. Наутро они решили пожениться, по крайней мере по словам матери, и, судя по ее скоропалительным решениям в других областях, у меня нет оснований ей не верить. После довольно скорой демобилизации – так как у моего влюбленного отца, помимо жены, наметились и другие обременения – новобрачные поселились в Нёйи-сюр-Сен под Парижем, в милом белом домике, предоставленном дедом и бабкой по маминой линии, где я вскоре и появился на свет, что позволило маме поменять свои приоритеты.

Напоследок я оставил величественную, умудренную опытом особу, учившую меня славной родной речи, мою воспитательницу, а точнее даже гувернантку мадам Галину, по слухам графиню откуда-то с Волги, потерявшую все свое состояние, с претензиями на романовскую кровь. Как ее занесло в наш беспокойный дом, ума не приложу, могу лишь догадываться, что она была брошенной любовницей моего двоюродного деда по матери, который бежал из тогдашнего Ленинграда, сколотил новое состояние на торговле предметами искусства и окружал себя красивыми женщинами.

Мадам Галина появилась в нашем доме ровно в пятьдесят лет – такая дородная, но с кошачьей улыбочкой. Она носила длинные платья из шуршащего черного шелка и шляпки собственного изготовления, а жила в двух комнатках на чердаке, где хранила все свое имущество: граммофон, иконы, черный как смоль рисунок Богоматери работы, как она утверждала, самого Леонардо да Винчи, бесчисленные коробки со старыми письмами и фотографиями предков – графов и графинь в окружении собак и слуг на заснеженных просторах.

Приставленная ко мне мадам Галина знала несколько языков, и это была ее страсть. Не успел я освоить азы английского правописания, как на меня обрушилась кириллица. На ночь она мне читала вариации одной сказки на разных языках. На парижских собраниях потомков русской знати и эмигрантов из Советского Союза, число которых таяло на глазах, я выступал как ее мальчик-полиглот, живой пример для подражания. Считается, что я говорю по-русски с французскими интонациями, по-французски с русскими, а по-немецки с теми и другими, причем не очень хорошо. Что до английского, то он, как ни крути, достался мне от отца. Кто-то в нем даже слышит шотландские каденции… спасибо хоть не пьяный рык, характерный для покойного батюшки.

Когда мне пошел двенадцатый год, его подкосили онкология и меланхолия, и я помогал мадам Галине ухаживать за ним, в то время как мать закрутила роман с богатеньким ухажером, бельгийским торговцем оружием, который мне сразу не понравился. После смерти отца образовался нескладный треугольник, в котором меня посчитали третьим лишним и отправили на его родину: сначала на каникулы к строгой тетушке, а с возобновлением занятий – в спартанскую школу-интернат в Северной Шотландии. Несмотря на отчаянные усилия преподавателей сделать меня отстающим по всем предметам, я сумел поступить в университет в индустриальном районе Центральной Англии, где совершил первые неуклюжие шаги в общении с женским полом и нацарапал незатейливую дипломную работу по славистике.

А последние двадцать пять лет я являюсь действующим членом британской разведслужбы – проще говоря, Конторы.

По сей день моя вербовка под тайные знамена кажется мне предопределенной, поскольку не помню, чтобы я рассматривал какие-то другие варианты или мечтал еще о чем-то, ну разве что о бадминтоне или покорении Кернгормских вершин. Когда мой университетский преподаватель осторожно поинтересовался за бокалом теплого белого вина, не рассматриваю ли я возможность сделать что-то «по-тихому для своей страны», мое сердце радостно забилось, и сразу вспомнилась темная квартира на бульваре Сен-Жермен, где мы с мадам Галиной каждое воскресенье навещали моего отца до самой его смерти. Именно там я впервые возбудился от антибольшевистских конспиративных разговоров моих троюродных братьев, дядьев и двоюродных бабушек, которые с горящими глазами шепотом шепотом обсуждали новости из отечества, где мало кто из них вообще бывал… а в какой-то момент, вспомнив о моем присутствии, они призывали меня поклясться, что я никому не выдам эти секреты, даже если их смысл мне непонятен. Там же зародился мой живой интерес к кровному родственничку, русскому Медведю – огромному, многоликому и непостижимому.

В почтовом ящике я нахожу вежливое письмо, приглашающее меня посетить здание с портиком неподалеку от Букингемского дворца. Адмирал королевского флота в отставке, сидящий за столом сродни орудийной башне, спрашивает меня, каким спортивным играм я отдаю предпочтение. Бадминтону, отвечаю, на что следует живая реакция.

– А вы знаете, что я играл в бадминтон с вашим уважаемым отцом в Сингапуре и он разбил меня в пух и прах?

– Нет, сэр, – признаюсь, – не знал. – А сам думаю, не следует ли мне за него извиниться. Кажется, мы поговорили о чем-то еще.

– А где бедняга похоронен? – спрашивает он, когда я уже собираюсь уйти.

– В Париже, сэр.

– Вот как. Желаю удачи.

Мне приказано появиться на железнодорожной станции «Бодмин-Парквей» с журналом «Спектейтор» недельной давности в руке. Убедившись, что все нераспроданные экземпляры были возвращены оптовику, я прихватываю номер из местной библиотеки. Мужчина в зеленой фетровой шляпе спрашивает меня, когда отходит ближайший поезд в Камборн. Я отвечаю, что не могу ему ничем помочь, так как еду в Дидкот. И следую за ним на расстоянии до парковки, где нас уже поджидает белый фургон. После трех дней жестких допросов и чопорных ужинов, где проверялись моя общительность и алкогольная стойкость, я должен предстать перед большим синклитом.

– Итак, Нат, – начинает седая дама, сидящая в центре стола. – Мы вас обо всем подробно расспросили, а у вас к нам есть какие-нибудь вопросы?

– Вообще-то да, – отвечаю я, перед этим для вида хорошо подумав. – Вы спрашивали, можете ли вы рассчитывать на мою лояльность. А я могу рассчитывать на вашу?

Она улыбается, а следом за ней и остальные – с легкой грустью раздвинутые уголки рта… своего рода одобрительный сигнал, который позволяет себе Контора.

Бойкий на язык даже под давлением. Хорошая внутренняя агрессия. Рекомендован.

В том же месяце, когда я прошел базовый тренинг по овладению разными тайными искусствами, мне посчастливилось познакомиться с Прюденс, моей будущей женой. Наша первая встреча не выглядела многообещающей. После смерти отца из семейного шкафа вывалилась целая куча скелетов. Сводные братья и сестры, о которых я раньше слыхом не слыхивал, заявили свои права на нашу собственность, уже четырнадцать лет оспариваемую в судах и начисто разворованную шотландскими попечителями. Тогда приятель мне порекомендовал лондонскую адвокатскую фирму. Пять минут послушав мои стенания, совладелец фирмы позвонил в колокольчик.

– Один из наших лучших молодых адвокатов, – заверил он меня.

Вскоре дверь открылась, и в комнату вошла женщина моего возраста. Она была в суровом черном брючном костюме, какие предпочитают дамы ее профессии, учительских очках и черных армейских ботинках миниатюрного размера. Мы обменялись рукопожатием. Она на меня даже толком не взглянула. Под цокот тяжелых ботинок я проследовал за ней в каморку. На двери с матированным стеклом красовалась табличка: «Мисс П. Стоунвей, бакалавр юридических наук».

Мы садимся друг против друга, она с суровым видом убирает за уши свои каштановые локоны и достает из выдвижного ящика желтый линованный блокнот.

– Ваша профессия?

– Состою на дипломатической службе ее величества, – отвечаю я и почему-то краснею.

А дальше лучше всего помню ее прямую спину, решительный подбородок и луч света, играющий на волосках у нее на щеке, пока я излагаю одну за другой грязные подробности нашей семейной саги.

– Я могу вас называть Натом? – спрашивает она меня в конце нашего первого разговора.

– Да, можете.

– Меня все называют Прю, – признается она и назначает дату следующей встречи через две недели, на которой таким же бесстрастным тоном рассказывает о результатах своих изысканий.

– Чтобы вы понимали, Нат: даже если завтра все недвижимое имущество вашего покойного отца окажется в ваших руках, вам этого не хватит даже на то, чтобы оплатить расходы нашей фирмы, не говоря уже о том, чтобы урегулировать проблемы с вашими истцами. Но! – продолжает она, опережая мои заверения, что больше я ее не побеспокою. – В уставе нашей фирмы есть пункт о ведении важных дел малообеспеченных клиентов на бесплатной основе. И я рада сообщить, что ваше дело попало в эту категорию.

Она назначает мне следующую беседу через неделю, однако я вынужден эту встречу отложить. Я должен внедрить латвийского агента на станцию радиоконтроля Красной армии в Белоруссии. По возвращении на родные берега я звоню Прю и приглашаю ее на ужин, на что получаю короткую отповедь: отношения нашей фирмы с клиентом строятся исключительно на деловой основе. Однако она счастлива мне сообщить, что в результате их действий все претензии ко мне сняты. Я рассыпаюсь в благодарностях и спрашиваю, не открывает ли это дорогу для нашего совместного ужина. Ответ положительный.

 

Мы встречаемся в «Бианки». Она в летнем платье с большим вырезом, волосы распущены, и все в ресторане, мужчины и женщины, не спускают с нее глаз. Я быстро смекаю, что мой обычный треп не прокатывает. Мы только приступили к главному блюду, а мне уже прочитана целая лекция о разрыве между законом и справедливостью. Когда приносят счет, она берет его в руки, подсчитывает свою половину до последнего пенни, добавляет десять процентов чаевых и расплачивается со мной наличными. Я заявляю с напускным возмущением, что еще никогда не сталкивался с такой беззастенчивой честностью, и она от смеха чуть не падает со стула.

Спустя шесть месяцев, получив предварительное одобрение начальства, я спрашиваю ее, готова ли она выйти замуж за шпиона. И получаю согласие. Теперь черед моей Конторы пригласить ее на ужин. Через две недели она мне сообщает, что решила приостановить свою юридическую карьеру и пройти спецподготовку для супруг с последующим размещением во враждебном окружении. Я должен знать, что она приняла это решение по убеждению, а не из любви ко мне. После серьезных колебаний победило чувство долга перед страной.

Спецподготовку она проходит с отличием. И через неделю я получаю назначение на должность второго секретаря (по торговым вопросам) британского посольства в Москве, куда еду вместе с супругой. Забегая вперед, скажу, что Москва осталась нашим единственным совместным проектом. Но вовсе не потому, что Прю как-либо недостойно себя проявила. О причинах я еще скажу.

Больше двух десятилетий, сначала вместе с Прю, а потом один, я служил моей королеве под дипломатическим или консульским прикрытием в Москве, Праге, Бухаресте, Будапеште, Тбилиси, Триесте, Хельсинки и совсем недавно в Таллине, рекрутируя секретных агентов всех мастей и координируя их работу. Меня никогда не приглашали в высокие кабинеты, где принимаются решения, и слава богу. Куратор по природе своей человек вольный. Он может получать приказы из Лондона, но в поле он хозяин судьбы как подчиненных ему агентов, так и своей собственной. И когда активная карьера шпиона-путешественника заканчивается (то есть ему под пятьдесят, перебирать бумажки он не любит и всю жизнь проработал дипломатом средней руки без соответствующего диплома), рассчитывать ему особенно не на что.

Скоро Рождество. Пришел день моей расплаты. В катакомбах штаб-квартиры Конторы, что рядом с Темзой, меня сопровождают в душную комнатку, где встречает улыбающаяся умная женщина неопределенного возраста. Это Мойра из отдела кадров. В этих Мойрах есть что-то от инопланетян. Они знают о тебе больше, чем ты сам, но никогда не открывают подробностей и не говорят о своем к этому отношении.

– Ваша Прю. – Мойра вперивает в меня проницательный взгляд. – Как она пережила недавнее слияние ее юридической конторы с другой фирмой? Ее это наверняка огорчило.

– Спасибо, Мойра, но ее это нисколько не огорчило, и мои поздравления в связи с проделанной домашней работой. Ничего другого я от вас не ждал.

– Она в порядке? И вы тоже? – В ее голосе звучит нотка озабоченности, которую я предпочитаю проигнорировать. – После вашего благополучного возвращения.

– Все отлично, Мойра. Счастливое воссоединение. Спасибо.

А теперь, пожалуйста, зачитай мой смертный приговор и давай с этим покончим. Но у Мойры свои методы. Следующая в ее списке моя дочь Стефани.

– А с болезнями роста покончено? Она нормально учится в университете?

– Спасибо, Мойра. Никаких проблем. Преподаватели от нее в восторге.

А про себя думаю: когда уже ты мне скажешь, что выбрала этот четверг, поскольку пятницу никто не любит, чтобы устроить мне прощальную вечеринку? Как насчет стаканчика холодного кофе дальше по коридору, в отделе по трудоустройству демобилизованных, где мне предложат потрясающую вакансию в военной индустрии, или контрактной фирме, или еще в каких-то специальных местах для бывших шпионов вроде Национального фонда, Автомобильной ассоциации или частной школы, ищущей помощника казначея? Вот почему она застает меня врасплох, когда радостно объявляет:

– Между прочим, Нат, у нас для вас есть одна работенка, если, конечно, вы готовы.

Готов? Мойра, да я к ней готов, как никто. Вот только с большими оговорками, поскольку, кажется, я знаю, что ты мне собираешься предложить, и мои подозрения перерастают в уверенность после ее детской затравки насчет очередной русской угрозы:

– Нат, надо ли мне вам говорить о том, как нас уже достал московский Центр в Лондоне и везде, где только можно?

Нет, Мойра, не надо. Об этом я рассказываю Конторе уже много лет подряд.

– Они стали вреднее, наглее и назойливее, чем когда-либо. Вы согласны с такой оценкой?

Да, Мойра, согласен. Прочитай мой отчет о поездке в солнечную Эстонию.

– А после того как мы дали поджопника целой своре их легальных шпионов, – речь, как в моем случае, идет о дипломатическом прикрытии, – они нас забросали нелегалами, – с негодованием продолжает она, – а это, я думаю, вы со мной согласитесь, особенно мерзкие типы, и их чрезвычайно трудно вывести на чистую воду. У вас есть вопросы?

Почему бы не спросить. Я ничего не теряю.

– Пока мы не развили эту тему, Мойра.

– Да?

– Я вдруг подумал, не найдется ли мне местечко в Русском отделе. Мы с вами знаем, что они полностью укомплектованы крепкой молодежью, занимающейся рутиной. А как насчет опытного пожарника, проверенного русскоговорящего вроде меня, готового по мановению руки рвануть в любую точку и проверить на зуб любого потенциального русского перебежчика или агента, если таковой явится в отделение, где никто не знает ни слова по-русски?

Но Мойра уже мотает головой:

– Боюсь, что никаких шансов, Нат. Я поднимала этот вопрос с Брином. Он твердо стоит на своем.

В Конторе есть только один Брин, полное имя Брин Сайкс-Джордан, а для всех попросту Брин Джордан, пожизненный глава Русского отдела и некогда мой начальник в британском посольстве в Москве.

– И почему же никаких шансов? – не отстаю я.

– Вы отлично знаете почему. Средний возраст в Русском отделе, даже с учетом Брина, составляет тридцать три года. Большинство со степенью, мыслят по-новому, разбираются в компьютерах. При всех ваших достоинствах вы не вполне отвечаете этим критериям. Не так ли, Нат?

– А Брин, случайно, не здесь? – хватаюсь я за последнюю соломинку.

– Брин Джордан в данную минуту по уши занят в Вашингтоне, где он делает все возможное, чтобы спасти наши отношения с трамповским разведывательным сообществом, поставленные под угрозу после Брексита, и его нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах, даже вам. Кстати, он вам передает самые теплые приветы и свое сочувствие. Понятно?

– Понятно.

– Но, – лицо ее оживляется, – есть одна вакансия, на которую вы можете отлично претендовать. Даже более чем.

Вот мы и приехали. Сейчас последует кошмарное предложение, которого я ждал с самого начала.

– Простите, Мойра, – вклиниваюсь я. – Если речь идет об отделе полевой подготовки, то я вешаю плащ на гвоздь. Очень любезно с вашей стороны, спасибо за заботу и все такое.

Похоже, я ее обидел, и мне приходится приносить дополнительные извинения и выражать респект достойнейшим мужчинам и женщинам в этом отделе, однако спасибо, в смысле, спасибо, не надо – и тут ее лицо неожиданно озаряет теплая, чтобы не сказать сострадательная, улыбка.

– Вообще-то речь не идет об отделе полевой подготовки, Нат. Хотя вы, не сомневаюсь, были бы там весьма полезны. С вами очень желает поговорить Дом. Или передать ему, что вы повесили плащ на гвоздь?

– Дом?

– Доминик Тренч, недавно назначенный главой Лондонского управления. Когда-то ваш начальник в Будапештском отделе. Он говорит, что ваши с ним чувства вспыхнули тогда как пожар. И снова вспыхнут, я уверена. Почему вы на меня так смотрите?

– Вы не шутите? Дом Тренч назначен главой Лондонского управления?

– Нат, неужели я стала бы вам лгать?

– Когда это произошло?

– Месяц назад. Пока вы затаились в своем Таллине и не читали наши выпуски новостей. Дом ждет вас завтра ровно в десять. Согласуйте свой визит с Вив.

– Вив?

– Его помощницей.

1Бесплатно (лат.).