# Перевернутое сознание

Марк Кёльнер

Рик является обыкновенным подростком. У него типичные подростковые проблемы: самоутвердиться, найти свое место в окружающем мире, обрести себя и т.д… У него проблемы с отцом, что отражается в его приступах агрессии и страха – страха, который сковывает его, и кажется нет выхода из этой паутины отчаяния. Рик глушит внутренний конфликт алкоголем и дурацкими выходками, но это помогает лишь на время… и все становится хуже день ото дня. Ему кажется, что за ним следят, чувствует паранойю, и он думает, что ОНИ… Фрэссеры хотят разделаться с ним. Что это: жуткая форма панических атак или перевернутая реальность? Содержит нецензурную брань.

Часть 1

Все когда-то меняется и

начинается по-новому


– Безумие – это гибкая пуля.


Для сумасшедшего реальность искажается, и тогда в ту маленькую комнату, где лежит пистолет, перетекает вся личность целиком.

Моя же рациональная половина все еще оставалась на месте. Окровавленная, избитая до синяков, негодующая и довольно напуганная, но пока еще на месте.


«Баллада о гибкой пуле»

Стивен Кинг


– Поедим мороженого?

– Нет, пап. Мне сейчас не до мороженого. Что же нам делать?

– Все образуется, Джордж. Все образуется как всегда. Я найду другую работу. Джордж, в жизни всегда так: то густо, то пусто. Когда идешь в гору, всегда чего-то не хватает, а попадешь в яму, – кажется, никогда не выберешься. Но жизнь продолжается, помни об этом. Деньги – это фикция, Джордж. Чепуха. Поверь, я это знаю.

– Скажи это маме.

– Да-а. Ты прав. Это будет непросто.


«Кокаин»

Режиссер Тед Демм


Лучше бы некоторые вещи не менялись. Хорошо, если б их можно было поставить в застекленную витрину и не трогать. Знаю, что так нельзя, но это-то и плохо. Я все время об этом думал, пока шел по парку.


Когда он ушел, я стал смотреть в окошко, не снимая пальто. Все равно делать было нечего. Вы даже не представляете, что творилось в корпусе напротив. Там даже не потрудились опустить занавески. Я видел, как один тип, седой, приличный господин, в одних трусах вытворял такое, что вы не поверите, если я вам расскажу. Сначала она поставил чемодан на кровать. А потом вынул оттуда женскую одежду и надел на себя. Настоящую женскую одежду – шелковые чулки, туфли на каблуках, бюстгальтер и такой пояс, на котором болтаются резинки. Потом надел узкое черное платье, вечернее платье, клянусь Богом! А потом стал ходить по комнате маленькими шажками, как женщины ходят, и курить сигарету и смотреть в зеркало. Он был совсем один. Если только никого не было в ванной – этого я не видел. А в окошке, прямо над ним, я видел, как мужчина и женщина брызгали друг друга водой изо рта. Может, и не водой, а коктейлем, я не видел, что у них в стаканах. Сначала он наберет полный рот и как фыркнет прямо на нее! А потом она на него, по очереди, черт их дери! Вы бы на них посмотрели! Хохочут до истерики, как будто ничего смешнее не видали. Я не шучу, в гостинице было полно психов. Я, наверно, был единственным нормальным среди них, а это не так уж и много.

Плохо то, что на такую пошлятину смотришь не отрываясь, даже когда не хочешь. А эта девица, которой брызгали водой в физиономию, она даже была хорошенькая. Вот в чем мое несчастье. В душе я, наверно, страшный распутник. Иногда я представляю себе ужасные гадости, и я мог бы даже сам их делать, если б представился случай. Мне даже иногда кажется, что, может быть, это даже приятно, хоть и гадко. Например, я даже понимаю, что, может быть, занятно, если вы оба пьяны, взять девчонку и с ней плевать друг дружке в физиономию водой или там коктейлем. Но, по правде говоря, мне это ничуть не нравится. Если разобраться, так это просто пошлятина. По-моему, если тебе нравится девушка, так нечего с ней валять дурака, а если она тебе нравится, так нравится и ее лицо, а тогда не станешь безобразничать и плевать в нее чем попало. Плохо то, что иногда всякие глупости доставляют удовольствие. А сами девчонки тоже хороши – только мешают, когда стараешься не позволять себе никаких глупостей, чтобы не испортить что-то по-настоящему хорошее.


А Джейн была совсем другая. Придем с ней в какое-нибудь кино и сразу возьмемся за руки и не разнимаем рук, пока картина не кончится. И даже не думаем ни о чем, не шелохнемся. С Джейн я никогда не беспокоился, потеет у меня ладонь или нет. Просто с ней было хорошо. Удивительно хорошо.


Так вот, с этим аристократишкой была изумительно красивая девушка. Просто красавица. Но вы бы послушали, о чем они разговаривали. Во-первых, оба слегка подвыпили. Он ее тискал под столом, а сам в это время рассказывал про какого-то типа из их общежития, который съел целую склянку аспирина и чуть не покончил с собой. Девушка все время говорила: «Ах, какой ужас… Не надо, милый… Ну, прошу тебя… Только не здесь». Вы только представьте себе – тискать девушку и при этом рассказывать ей про какого-то типа, который собирался покончить с собой! Смех, да и только.


Вот почему ей не терпелось туда пойти. Хотела покрасоваться в этой юбчонке, которая еле-еле прикрывает зад.

Словом, мы туда пошли, и нам сначала выдали коньки, а потом Салли надела такую синенькую юбочку, в которой только и задом вертеть. Но это ей дьявольски шло, надо сознаться. И не думайте, что она этого не понимала. Нарочно шла впереди меня, чтоб я видел, какой у нее красивый круглый задик. Надо сознаться, он и вправду ничего


Спать мне не хотелось, но чувствовал я себя прескверно. Настроение убийственное. Жить не хотелось.


Если уж хотите знать правду, так я девственник. Честное слово. Сколько раз представлялся случай потерять невинность, но так ничего и не вышло. Вечно что-нибудь мешает. Например, если ты у девчонки дома, так родители приходят невовремя, вернее, боишься, что они придут. А если сидишь с девушкой в чьей-нибудь машине на заднем сиденье, так впереди обязательно сидит другая девчонка, все время оборачивается и смотрит, что у нас делается. Словом, всегда что-нибудь мешает. Все-таки раза два это чуть-чуть не случилось. Особенно один раз, это я помню. Но что-то помешало, только я уже забыл, что именно. Главное, что как только дойдет до этого, так девчонка, если она не проститутка или вроде того, обязательно скажет: «Не надо перестань». И вся беда в том, что я ее слушаюсь. Другие не слушаются. А я не могу. Я слушаюсь. Никогда не знаешь – ей и вправду не хочется, или она просто боится, или она нарочно говорит «перестань», чтобы ты был виноват, если что случится, а не она. Словом, я сразу слушаюсь. Главное, мне их всегда жалко. Понимаете, девчонки такие дуры, просто беда. Их как начнешь целовать и все такое, они сразу теряют голову. Вы поглядите на девчонку, когда она как следует распалится,– дура дурой! Я и сам не знаю, – они говорят «не надо», а я их слушаюсь. Потом жалеешь, когда проводишь ее домой, но все равно я всегда слушаюсь.


Я долго не засыпал – я совсем не устал, но в конце концов уснул. Больше всего мне хотелось покончить с собой. Выскочить в окно. Я, наверно, и выскочил бы, если б я знал, что кто-нибудь сразу подоспеет и прикроет меня, как только я упаду. Не хотелось, чтобы какие-то любопытные идиоты смотрели, как я лежу весь в крови.


«Над пропастью во ржи»

Джером Д. Сэлинджер


15 февраля


Узнал, что Александр, мой приятель, покончил с собой. Мы с ним общались иногда. На вид не скажешь, что он думал о самоубийстве. Странно. Почему он решил свести счеты с жизнью? Для меня это был небольшой шок, но я быстро отогнал эту мысль – нужно двигаться вперед, а что было в прошлом… плевать.


26 февраля


Мой отец постоянно зудит насчет того, что я должен убирать в комнате и не пропадать с моими приятелями допоздна. Когда он говорит, меня так и подмывает послать его – он постоянно обвинят. Если бы он сказал это спокойно, обратился ко мне как к другу, я бы, вероятно, его и послушал, но этого он не за что не сделает, потому что мы с ним не друзья, и поэтому я назло ему продолжаю делать все как и прежде и слушать его зудение, а иногда дело доходит и до битья, если я его довожу (это всех приятнее). Сейчас мы не разговариваем с отцом почти неделю. Меня он достал, и я устал от этой рутины с ним – захотелось хоть что-то изменить для разнообразия и поиграть в молчанку. А что еще остается?

В этот день в школе было трудно. Несмотря на то, что к школе у меня наплевательское отношение, я чертовски устал. А представьте, что чувствую те отличники, которые зубрят все дни, чтобы получить в итоге диплом с хорошими оценками и пойти в институт? Но впоследствии они все-таки понимают, что в этом мире плевать хотели на знания, и они малость разочаровываются (кто-то, возможно и больше).

Хотел избить своего отца, но у меня недостаточно сил для этого, – вместо этого я пошел и ударил стену несколько раз, стало легче. Было желание напиться в стельку.

Ты живешь, и не знаешь на кой хрен, живешь, ты словно плывешь в неизвестном направлении и никто не в силах тебе помочь. Я думал об убийстве своего отца, потому что я ненавижу его.

Безнадежность, пустота, – кто поможет мне преодолеть это?

Мечтал о большой бутылке спиртного, чтобы напиться как свинья и забыться, отключиться. А что еще остается в этой скучной и однообразной жизни?


2 марта


Вчера с парнями и девчонками купили водки с пивом и распили за школой. Домой вернулся сильно бухой до возвращения предков. Сбросил одежду и завалился спать. Голова кружилась, и казалось, что меня уносит сильный водяной поток – класс. Я не думал ни о чем, ни об отце, ни об этом поганом мире, ни о будущем, мне просто было хорошо. На тебя ничто не давит, ощущаешь себя пушинкой. Передо мной возникло лицо Наташки (ей нравится, когда ее называют Нэт или Натали): ее черные волосы с кудряшками, веселая улыбка и зеленые глаза. Потом мой опьяненный мозг нарисовал мне картину того, как отец врывается в мою комнату, стаскивает с постели и начинает избивать. Вероятно, это было бы здорово? Порой мне хочется умереть. Когда пьяный это представляется проще некуда. Перед тем как вырубиться, я подумал о том, что на следующий день мне нужно идти в дурацкую школу-приколу, и мне стало противно, даже захотелось блевать.

На следующий день я проснулся в восемь двадцать. Родителей не было. Лишь на софе дремал Бен (кот). Я его потрепал, на что он отреагировал приятным урчанием, и проковылял с ноющей башкой в ванную. Временами мне приходит на ум мысль, что в этой квартире живем лишь я и Бен, а родители обитают в другом параллельном измерении, но, естественно, наши измерении время от времени пересекаются. А как же иначе?


3 марта


Тянуло на всякие тупые поступки. Уговорил моего приятеля Кира, которого я зову Рик (читаешь просто его имя задом наперед, – анаграмма) купить презервативов. Потом я запихал их в сумочку Жерди (один бросил на парту). Когда прозвенел звонок, и все потащились к своим партам, то я как скажу на весь класс: «Смотрите, а что это у Жердиной на парте такое лежит». Все обернулись. Жердь застыла на месте, хлопая глазами за толстыми линзами очков и, не понимая, почему на нее все пялятся. Ванек Марков сказал с задней парты: «Да это презик, блин». В классе стали раздаваться смешки. Цифроед с указкой в руках подошел к парте Жердиной и взял с парты презерватив. Разглядывал некоторое время, точно впервые видел (Какая интересная штучка. А для чего интересно эта резинка?), потом произнес с суровостью в голосе: «Кто это сделал?» Жердь, шмыгая носом, опустила свою тушу на стул и потянула за собачку на сумочке. Наверно, хотела найти платок, чтобы высморкаться и вытереть слезы. И тут повисшую тишину нарушил Марков: «Да у нее и в сумочке полным-полно резинок!» Почти все засмеялись, кроме наверно отъявленных ботаников, а Цифроед покраснел, точно помидор, и шандарахнул указкой по парте (она треснула). «Перестаньте! Хватит!» – Орал он, но всем было до фонаря. Жердь выбежала из класса, сотрясаясь в рыданиях. Когда я был в классе и слышал конское ржание моих одноклассников, то, что я сделал с Жердью, казалось мне забавным, но теперь, спустя какое-то время, мне так уже не кажется. Возможно, мне и не следовало так поступать, но что болтать о том, чего не изменишь – от этого лучше не станет ни мне, ни ей. Меня точно накрыло облаком, и это облако висело надо мной весь этот день.

Цифроед тут же просек чья это работа. Озверевшими глазами он посмотрел на мое невинное личико и велел отправляться с ним к директору. Но до директора мы не дошли, Цифроед только сказал, что будет наблюдать за мной и в конце концов выпнет меня из школы. Я посмотрел ему в глаза, усмехнулся и направился обратно в класс. В этот момент мне было на все насрать.

После уроков я, Серый, Рик и девчонки в детский сад. Там выпили пива. Серый все бубнил: «Круто ты сегодня устроил, на уроке у Цифроеда, Диман», Светлана и Юлька лишь поддакнули, затягиваясь, Нэт промолчала (она меня осуждала). Затем побазарили о каком-то фильме и о том, как будем сдавать единый гос. экзамен по математике. «Сдуем как-нибудь», – сказал Рик. «Ты-то уж сдуешь, сдувало чертов», – зло сказала Натали. «Да пошла ты, Нат». Наташа посмотрела на Рика, потом на меня и направилась из садика. Я побежал за ней. Положил ей руку на плечо и постарался остановить. Она дернулась и попыталась идти дальше, но я ей не дал. «Что с тобой?». Нэт подняла глаза и посмотрела на меня. Так продолжалось, может, секунд десять, потом она сказал: «Козел ты, – вот что».


5 марта


Вчера хотел по-страшному напиться. Четвертое марта был вообще обалденно крутой день, жаль только, у меня сил не было записать, да и сейчас рука дрожит, да и строчки двоятся.

Мама вернулась с работы немного пораньше. Мы с ней поговорили немного: я спросил ее о работе (сказала, что устала); она спросила меня о школе (я сказал, что надоело, она улыбнулась усталой улыбкой). Мама купила мороженое с шоколадной крошкой. Когда я его ел, то несколько шоколадных крошек упало на ковер в коридоре, и когда остервеневший отец вернулся домой (якобы с работы), он вляпался прямо в то место, куда упал шоколад. «Дмитрий Александрович, а ну-ка подойдите сюда» «Сейчас тебе попадет», – прошептала мама. Когда этот пидер обращается к тебе по имени-отчеству – знай, не избежать конфликта. «Шоколад, – отвечаю этому говнюку. «Ну-ка включи горячую воду и вымой с горячей водой». – Говорит он своим гребаным тихеньким голоском дьявола. У меня все поплыло, но я сдержался, а так хотелось врезать по морде этому кретину и бить пока бы он не сдох. Эта картина отчетливо вырисовывалась у меня в мозгу, точно я смотрел ее по телеку. А КАК БЫ ЭТО БЫЛО ЗДОРОВО! Вместо этого я открыл воду (перед этим два раза врезав по стене кулаком со всей дурью), взял чистую марлю (а то вдруг она грязная, тогда я испоганю ковер, который мой «дражайший» папаша купил на деньги, заработанные своим горбом, сидя в кабинете) и с усердием заправского рабочего стал чистить коврик. Эта сука в это время сидела перед ящиком, вытянув ноги, и попивала пиво.

Меня так и подмывало, когда закончу драить ковер, подойти к этой гниде, и спросить: «Главный инспектор, не соизволит подойти и проверить, как его верный слуга закончил отчищать дерьмо, которое сам и сотворил?». Опять я этого не сделал. Я слишком слаб по сравнению с этим подонком, еще пару лет и я ему надеру задницу (тогда-то я его изобью в кровь).

Послышался смех этого урода из комнаты. По первому каналу шел юмористический концерт, в котором выступал Галкин. Я ничего не имею против Галкина, он классный парень, но смех моего папаши действовал мне на сраные нервы.

Вспомнил, как мой «папанька» избил мою мать. Мне тогда было лет семь-восемь. В этот день еще был какой-то праздник и к нам домой должны были придти родители этого монстра. И мой отец заставил мою маму скрывать косметикой все те синяки, которые он посадил.

Мне это отчетливо запомнилось.

Представьте, каково это, а?! Видеть, что с твоей матерью обращаются как с тряпкой и ничего не мочь сделать – ведь тебе всего семь или восемь лет. И даже если ты скажешь что-то кому-нибудь, то дома тебе от него не скрыться, не избежать последствий расплаты. КАК ЖЕ ДЕРЬМОВО БЫТЬ МАЛЕНЬКИМ И ЖАЛКИМ! Тогда мамаша этого выродка и отец ничего не заметили, и все прошло хорошо, каждый сыграл свою часть, а затем с наигранно добрыми улыбками распрощались.

Когда все свалили, то необязательно сдерживать себя, и можно быть самим собой… истинным. На ум приходят слова из фильма «В аду» Ринго Лэма, негр там, от лица которого ведется повествование, сказал: «Большинство из нас знают, что мы прячемся за лживыми масками, но рано или поздно маски спадают, именно тогда, ты находишь самого себя настоящего».

Вечером я все-таки не сдержался и нагрубил этому ублюдку, давшему мне жизнь. Он спросил с гребаной ухмылкой на роже: «Ты оперился что ль, птенец? Я СПРАШИВАЮ: ты оперился…

«НЕТ.– Проорал я. На этот момент эта грань, сдерживающая меня, была разбита в дребезги, я походил на безумного маньяка, который готов кромсать и чтобы ошметки мяса летели во все стороны, потому что вид крови доставляет ему неописуемое удовольствие. – НЕ ОПЕРИЛСЯ. Я ВООБЩЕ НИКТО-О-О!!!».

Этот монстр, накаченный пивом, двинул мне кулаком по левой скуле. Пнул. Я пытался сопротивляться, но он треснул меня снова, так что я грохнулся на пол и стал молотить. Если мама не взяла самый большой нож и не закричала на моего папашу («ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРЕКРАТИШЬ, ТО Я ВСАЖУ ЕГО В ТЕБЯ!!!»), то возможно я превратился бы во вкусное кровавое пюре боли и переломов.

ЭТА СУКА ЖИЗНЬ!

Папаша фыркнул и прошел в комнату к телеку (перед которым он и захрапел). Мама помогла мне встать. Я буквально горел. Я хотел идти в комнату и нарваться на отца (пусть я проиграю, но я его выведу, а это охрененно приятно, пусть ты и будешь потом ходить на полусогнутых, боясь шевельнуться). Мама прижала меня к себе. Я зарычал от боли, ярости и безнадеги, которые пылали адским пламенем. Посмотрела на меня, закрыла глаза (из одного упала слезинка) и мотнула головой чуть заметно. Больше она ничего не сказала, да и не стоило.

Слова порой все только портят.

Сегодня целый день я с Беном смотрел фильмы по видаку, зашторив в комнате шторы. Когда звонил телефон (это, должно быть, были Серый и Рик, и хотелось бы верить, что Нэт /надеюсь, она меня простила за мой дебильный поступок с Жердиной/), я не снимал.

Как мне не доставало бутылки водки, чтобы поплавать на бурном потоке. Пришлось довольствоваться пузырьком пиона, в котором 40% этилового спирта, и крепким чаем, в котором была одна заварка. Конечно, это был не бурный поток, но мне достаточно – это был ручей средней скорости. Из башки все исчезло и превратилось в белую шелковую материю.

В этот день у меня то и дело возникали мысли о самоубийстве. Может быть, у Александра, из-за которого я и начал вести этот дневник, все так начиналось? Перед тем как убрать дневник с зелеными твердыми корками, хочу записать, что после четвертого марта, каждый вечер я запираю дверь своей комнаты, потому что думаю, что отец может придти ночью, когда я буду спать, и убить меня. Я дергаю ручку двери и проверяю, закрыл ли ее по три-четыре раза, это нечто вроде фобии.

Глаза слипаются. Белое пятно. Кажется, свет проникает в глаза и разъедает их.

ТИХИЙ ПЛЯЖ

МЯГКИЙ МОРСКОЙ ПЕСОК


БЛЕДНО-ОГНЕННЫЙ ШАР СОЛНЦА С ЧЕРНОВАТО-БАГРЯНЫМ НЕБОМ


11 марта


Все эти дни ничего не записывал, потому что не было времени, а когда сил или же желания. Два дня назад (вроде, это было в четверг) снова чуть не повздорили с отцом. Когда я хотел что-то сказать ему, он велел мне заткнуться, пока кости целы – мамочка в этот раз не поможет. Я отправился к себе в комнату, резанул изо всех сил себя по плечу складным ножом. Порез оказался больше, чем я думал: в длину сантиметров семь, а в ширину около пяти миллиметров. Что самое интересное, не было никакой крови – только какая-то слизь и чуток крови. Я перепугался (первой моей мыслью было, что у меня теперь будут гангрена и мне оттяпают руку по самое плечо, и останется одна коротенькая культя), но это чувство боязни быстро исчезло, когда я мысленно перенесся в комнату и увидел моего папашу, развалившегося на диване. Я заклеил рану пластырем, оделся и отправился на улицу. Там как раз накрапывал мелкий дождь. Знаете, я заметил, что когда мне херовей некуда, то прогулки очень успокаивают и помогают. Обычно я отправляюсь к автобусному депо, оттуда поворачиваю и захожу в пятизвездочный видеопрокат. Я ничего не беру там – просто рассматриваю пустые боксы кассет, читая на задней стороне, о чем тот или иной фильм. Всякий раз, как я захожу сюда, то замечаю, что видеокассет становится все меньше и их место заменяют диски. Это печально. Мне, конечно, больше нравятся кассеты – они, словно старые друзья. Я выхожу из видеопроката и иду дальше вдоль рядов магазинов. Захожу в «Книжным Мир». Какое-то время гуляю там среди множества книг, листая некоторые из них (под пристальным присмотром двух продавщиц, стоящих у выхода. Вероятно, им не понравился мой удрученный видок, помятые джинсы и черная рубашка, высовывающиеся из-под куртки, или подумали, что я хочу что-нибудь стибрить). Находясь там, ощущаю себя некоторым мудрецом. Бывает, я думаю о том, что если бы у меня было достаточно денег, я бы купил все эти книги, но мое желание пропадает, когда хотя бы купишь одну из книг и прочитаешь – один треп и ничего классного, кроме, возможно, обложки. Выхожу из книжного магазина и отправляюсь дальше к винному магазину. Навстречу идут люди, которые возвращаются с работы. У мужчин в основном головы опущены или отсутствующий взгляд: им быстрей бы добраться до своих домов, пожрать (перед этим наорав на жену, которая не успела приготовить поесть) и плюхнуться на диван, а потом все начнется с начала; у женщин (молодых) иногда на лице увидишь улыбку и радостный блеск в глазах, потому что они еще чего-то ждут и на что-то надеяться, но мне больше нравится выражение лица у пожилых женщин лет шестидесяти-шестидесяти пяти: оно у них доброе и ласковое, в глазах порой можно заметить страх или некую боязнь (они как бы говорят: Мне страшно, и мне нужна поддержка). Также по глазам таких пожилых женщин порой можно видеть, что они смирились со сложившимися обстоятельствами и полностью отдали себе в руки Госпожи Рутины. Но лица этих женщин освещает такая милая улыбка, если вы только скажите им «здравствуйте и открыто улыбнетесь – им это очень приятно. Когда вот так наблюдаешь за окружающими, то чувство, что твоя жизнь говно исчезает (на некоторое время).

В винном магазине покупаю бутылку вина и бутылочку конька «Три звезды» объемом 0,1 л. Кулюторно укладываю это все в пакет, засунув сдачу в карман джинсов. Когда выходил из магазина, мимо проследовала горяченькая деваха (русые волосы с перьями, губы накрашены так, словно она нажралась свеклы, черная кожаная юбка, едва прикрывающая задницу, ажурные чулки и белые сапоги на высоком каблуке). Честно признаться, на несколько секунд я засмотрел на ее ноги и задницу, обтянутую юбкой, но потом вспомнил Нэт. Понравилось бы ей такое? НЕТ. Я обозвал про себя эту девку шлюхой и отправился в садик за книжным магазином.


ВСЕГДА НЕОБХОДИМО РАЗМЫШЛЯТЬ И ДУМАТЬ О ПОСЛЕДСТВИЯХ


У бутылки вина пришлось отбивать горлышко, потому что в нее запихали эту проклятую пробку, а штопора в кармане у меня привычки носить не было. Часть драгоценного красного вина я разлил. Потом порезал нижнюю губу о торчащее стекло. Когда выпил половину бутылки вина, то во рту появился какой-то кисловатый вкус (вероятно, вино дерьмо) – я решил залить этот паршивый вкус коньком «Три звезды». В горле приятно зажгло. Коньячок был ничего (напоминал самогон, который я воровал у деда (отца мамы), когда он уже хорошо нагружался). Когда я все влил в себя, то прислонился к железной трубе, закрыл глаза и представил себя далеко-далеко, на каком-нибудь экзотическом острове вместе с Натали.

Не знаю, сколько я проспал на скамейке в этой веранде. Когда открыл глаза, то было темно и где-то поблизости кто-то лаялся (по голосу бухие). Я стер с лица капли дождя и, покачиваясь, двинулся домой. По дороге домой с полузакрытыми глазами я напоминал пилота.

На следующий день мать со мной не разговаривала – мне было по фигу. В этот день я купил бутылку крепкого пива и выпил. Последнее время я не могу заснуть, если не выпью что-нибудь предварительно. Становлюсь наркоманом. Во сне приснилось, что у меня распадается все тело, и я, разваливаясь на кусочки, иду к моему отцу, чтобы разделаться с ним раз и навсегда. Во сне у меня был кусок трубы, чтобы долбануть его по башке и вышибить мозги, но потом все это внезапно прекратилось, и я очутился на отвесной скале, с которой и упал, положив конец всему. Разумеется, я перепугался. Меня больше не существует – от одной только этой мысли мурашки по чертовой коже пробегают. Падал, я довольно долго, а когда наконец я ударился об острые камни, то почувствовал огромную пустоту и одиночество – я один и никто не придет мне на помощь, затем я умер, перед этим увидев перед глазами лицо Нэт.

Когда мы на грани отчаяния или депрессии, то на ум приходит то хорошее, милое и простое, что мы просто не ценили, когда у нас все было нормально. Долбанный парадокс! Также и со мной. Когда со мной все было хорошо, я не ценил в должной мере Натали и ее отношение ко мне, а когда было уже поздно, мне на ум пришли все ошибки, которые я допустил по своей тупости и эгоизму.


ИМЕЕМ – НЕ ЦЕНИМ, ПОТЕРЯЕМ – СОЖАЛЕЕМ.


Проснувшись, я стиснул одеяло в руках, и по моему телу пробежала дрожь. Как же мне хотелось, чтобы кто-нибудь лежал сейчас со мной рядом, обнял и утешил. Черт, как бы я этого хотел!

В субботу я, Рик и Серый закололи школу. Бухали около стройки за полем. Потом играли с какими-то парнями в баскетбол – они нас разгромили почти подчистую. После игры еще выпили, и Рик с Серым помогли мне дойти до дома. Благо, что дома не было родителей. Парни довели меня до дома и отправились к себе. Как я мог так нахлестаться? Я проблевался и пошел спать. Мне приснилось, что мы с парнями играли в баскетбол и разнесли тех недоносков, которые надрали нам задницу – было круто.

Вечером около десяти (когда я смотрел на часы, то перед глазами все плыло, я увидел лишь цифру 21 на электронных часах, а дальше ничего) я проснулся. Умыл свою раскрасневшуюся рожу и попил чаю. Спросил у мамы, которая стирала свою кофту, как дела. Она лишь глянула на меня и продолжила стирать.

Пытался дозвониться до Натали, но у нее никто не снимал. Надо будет купить ей какой-нибудь подарок, чтобы загладить вину окончательно.

Отец в этот день и на следующий день не ночевал дома – не трудно догадаться, где он был. Я все равно запирал дверь своей комнаты.


ЧУДЕСНЫЙ ЗАКАТ

ПАЛЬМЫ

ШУМ ПРИБОЯ


Мне бы чертовски хотелось оказаться в этом чудесном тихом месте (а кому бы не хотелось?!), но я могу отправляться туда, наверно, лишь во сне да в собственном воображении (как же здорово, что у людей есть такая штука!). Вспомнил деревню родителей моей матери. Когда я был маленький, то все лето и каникулы проводил там: зимой катался с горки, валялся с соседскими ребятами в снегу; летом не вылезал из речки, ходил в походы с деревенскими друзьями, а вечером мы сидели у костра и рассказывали друг другу страшненькие историйки или просто болтали о разной чепухе. Разумеется, не обходилось без спиртного: немного пива, иногда самогон. Когда тебе восемь или девять пробуешь спиртное чисто из любопытства (Почему взрослым это так нравится?), но когда тебе семнадцать или восемнадцать, то любопытства больше нет, потому что за свой короткий жизненный период ты уже попробовал все, и ты пьешь только для того, чтобы почувствовать легкость и отключиться, позабыв обо всем. В то время у меня был друг Геннадий, с которым мы любили откалывать разные шуточки. Как-то, когда мы отправились в один из походов, то после страшилки про людоеда, рыскавшего по лесам в поисках лакомых человечков, мы с Геной, отправившись перед сном справить свои нужды, увидели толстую мертвую жабу. Мысли у нас тут же сработали в одном направлении. Мы нашли палку, подцепили жабу и, угорая от смеха (потому что уже рисовали в уме, какой девчонки поднимут ор), направились к палатке, где они спали. Двое других мальчишек (я уже не помню их имена) выбрались из палатки, заметив нас. Гена им показал знаком, чтобы не шумели, кивнув на жабу. Они прикрыли рты и затряслись от смеха. Все мы тогда были возбуждены до предела. Если еще принять во внимание, что была ночь, мы были в лесу, стрекотали кузнечики, и с темного звездного неба на нас смотрела половинка луны. «Я приоткрою палатку, а ты швыряй жабу», – шепнул мне Гена. Я кивнул, переводя все больше учащающееся дыхание. «На счет три». «Давай быстрей, я этого не вынесу», – прошептал я, весь трясясь. Мертвая жаба ездила по палке, точно по вертелу. «А вы, как Димыч закинет сюрприз нашим девочкам-трусишкам, вопите не своим голосом». «Раз, два…». Трех я не дождался. Парни тут же завопили как по команде. Один крикнул: «Людоед!» и изобразил предсмертные муки. В палатке девчонок послышалась возня и напуганные голоса. Когда зажглись фонарики и керосиновая лампа, то мы услышали крик Ани Кировой. Жаба шмякнулась ей прямо на руку, из нее вытекла еще что-то, как рассказывали потом другие девчонки. Следует отметить, что такой крик не в каждом фильме ужасов услышишь, мы аж уши закрыли. Мы, хохоча, как слоны, побежали в свою палатку. Затаили дыхание и стали ждать. «Секунд черед десять выйдем из палатки и притворимся дурачками, которые только проснулись». «Хор-р-рошо», – ответили мы Гене через разрывающий нас на части смех.

– Это людоед. Он играет с нами, а потом разорвет на кусочки и съест.

– Да не мели чуши, дура.

– Тогда что же это?

– Да это просто эти засранцы решили придать истории большей реалистичности.

«Весь кайф обломала, Ирка», – прошептал Гена.

«Не то слово. А они и впрямь купились. Умора просто».

Затем девчонки ворвались в нашу палатку, накричали, бросив назад жабу. Как мы не отнекивались (что, мол, тихо спали в палатке и не подкидывали мертвых жаб), они нам не поверили. В основном разглагольствовала Ира Шлендрова (она была своего рода лидером и настоящей реалисткой у девчонок), а другие девчонки стояли в сторонке. Шлендрова назвала нас дураками и балбесами. Девчонки после этого подумывали о том, чтобы дежурить перед палаткой посменно, а то вдруг мы учудим что-нибудь еще, но мы их заверили в обратном. После этого Кирова рассказала обо всем родителям, и нам досталось. Вернее, досталось лишь Гене (отец всыпал ему пару раз ремнем по заднице), а мой дедушка лишь улыбнулся своей приятной детской улыбкой и велел больше так не делать. Потом мы с Геной еще выслушали нотацию от матери Кировой, которая делала из нас чуть ли не преступников-рецидивистов. Но если бы у нас с Геной появился шанс проделать подобную шутку, то я уверен, что мы бы это обязательно это сделали – ведь это круто, а как бодрит.

Как печально, что моих бабушки и дедушки больше нет. Этим летом я мог бы погостить у них, и добрая бабуля побаловала бы меня своими пухлыми блинчиками. В прошлом году мы с мамой съездили в деревню (я ее уговорил, она не хотела). Там уже больше не было того духа, который я запомнил: веселье, доброта и открытость – а полуразрушенные дома, а самое главное… черная тоска. Чувство, словно в воздухе витает смерть. Мы прошлись с мамой по берегу речки, погуляли в парке и к концу дня уехали. Больше у меня нет желания побывать в деревне, где я провел почти все мое детство, потому что это уже не та деревня.


ВРЕМЯ В ДЕРЕВНЕ, КОГДА Я БЫЛ МАЛЕНЬКИМ ПАРЕНЬКОМ, – САМОЕ ЗАМЕЧАТЕЛЬНОЕ!!!


12 марта


Сегодня весь день казалось, что за мной следят. Чувство было такое сильное, что я даже начал подозревать Рика и Серого. Мы собирались потусоваться и бухнуть после уроков, но я сказал, что не приду. Когда я говорил с ними, то старался не смотреть им в глаза – не то они догадаются. Сердце у меня тогда стучало так, словно я учинил кровавую резню. На уроке обществознания хотелось вскочить и бежать без оглядки, пока я не пойман. Внутри у меня все щекотало, хотелось засмеяться истерическим смехом, но я понимал, что если это сделаю, то выдам себя. На уроке алгебры Цифроед сверлил меня то и дело своим крысиным взглядом. Мне показалось, что он догадывается каково мне и ждет лишь подходящего момента. К концу урока за место лица Цифроеда я увидел покрытую оспой и гнойниками рожу с выпученными глазами – это было реальное обличье Цифроеда, того, кто скрывался внутри него. Я опустил голову в парту и сдавил ручку в руке. В тот момент я подумал о том, что если он приблизится ко мне, то я воткну в него эту ручку. Когда прозвенел звонок, и я разжал ладонь, то увидел, что ручка треснула пополам. Поглядывая исподлобья на Цифроеда, копошившегося у своего стола, я не спеша вышел из класса (хотя внутренний голос толкал меня сорваться на быстрый шаг). С последних двух уроков я ушел. Просидел до звонка на урок в туалете, а потом вышел из школы, пока не было охранника. Придя домой, закрыл дверь на все замки и зашторил шторы во всех комнатах. Лег и постарался успокоиться, но ощущение, что мне нужно бежать, не уходило. Мне надо убегать, не то со мной разделаются фрэссеры (пожиратели страхов и ужасов). Они ворвутся в квартиру и убьют меня. Я встал с постели и проверил, запер ли я, входную дверь. Поглядел в глазок – нет ли кого на лестничной площадке. Все было чисто. Недели две назад, когда меня опять накрыло с головой чувство преследования и что за мной охотятся Фрэссеры, я видел на лестничной площадке какого-то сгорбленного урода с вытянутой башкой и прижатыми к бокам скрюченных желеобразных рук. Я вернулся к себе, заперев перед этим дверь своей комнаты. Подергал несколько раз дверь. А вдруг мне показалось, что дверь закрыта? И не в коем случае не следует в такие моменты снимать телефон – это могут быть Фрэссеры. Они способны копировать голоса твоих друзей и знакомых, так что и не отличишь. Когда я однажды снял телефон, то фрэссер говорил голосом Серого и пытался выманить меня из дома. Я остался дома, несмотря на его настойчивые уговоры. Голос Серого послал меня к такой-то матери. А когда на следующий день спросил его, он сказал, что и не звонил мне вовсе. После этого звонка я обнаружил, что коврик в ванной комнате был искромсан – фрэссеры оставили свой знак.


НУЖНО БЫТЬ ОСТОРОЖНЫМ!!!


13 марта


Была контрольная по истории. Я все аккуратненько списал – когда из учебника, а если, что не знал, то копировал у Людмилы Менской, у которой был тоже второй вариант. Перекинулись парой фраз с Натали. Она хоть смотрит на меня нормально – не осуждающе. Один раз улыбнулась, когда я пошутил насчет того, что зря наша школа купила несколько новых компьютеров – ведь у нас есть Цифроед. Но все равно еще ощущается некая невидимая преграда, барьер между нами, который сдерживает нас и не дает быть самими собой. Вероятно, это остаточное, и вскоре пройдет, я надеюсь на это.

ТО, ЧТО РАЗРУШИЛО ОТНОШЕНИЯ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ТУТ ЖЕ ЗАБЫТО – для этого требуется время и усилия

Только дома я вспомнил, что намеревался купить Нэт какой-нибудь подарок.

Сегодня Рик отправился в бассейн, а Серый на футбольный «матч» между местными дворами (приглашал меня, но у меня не было что-то настроения слышать ор, крики и наблюдать потасовку, которая происходила всякий раз в конце после таких матчей, когда все еле держались на ногах и с трудом ворочали языками). Ощущение, что за мной следят и хотят убить, почти пропало. Я хотел отправиться в магазин и купить что-нибудь Натали, но внутри что-то мне говорило, что не стоит – у меня не было должного настроя. Набрал ее номер и хотел поговорить, но когда услышал в трубке ее голос, то повесил телефон. Поболтался по дому минут сорок, потом взял чуток деньжат и вышел из дома. Внутри у меня тогда все щекотало, я был, наверно, возбужден почти как девятилетний парень в первый раз увидевший свою мать голой.

Вам когда-нибудь хотелось уехать далеко-далеко? Уехать в даль далекую, где можно начать все сначала, стать другим человеком? Меня охватило подобное чувство. Я купил бутылочку пивка, сел в первый попавшийся автобус и поехал. Уселся на заднем сидении перед окном и, медленно попивая пивко, просто ехал. За окном прогоняли машины, спешили люди, а я ехал вперед, оставлял все позади и начинал якобы все заново: тебя никто не знает, ты не совершил ошибки, за которые тебе стыдно, и ты можешь создать для себя новую личность. Конечная остановка автобуса был железнодорожный вокзал. Женщина-кондуктор тронула меня за плечо и сказала, чтобы я выходил. Я, зевая и прижимая к груди пустую бутылку, направился по проходу к выходу. После бутылочки меня потянуло в сон, но свежий воздух отогнал его. По железнодорожным путям прополз с шумом трамвай. Я перебежал их и двинулся на вокзал, выкинув перед этим бутылку в железную искуроченную урну. Погулял по вокзалу минут двадцать. Увидел там женщину, которая со слезами на глазах, обнимала девушку в джинсах и коричневой куртке. Подумал, что вполне возможно, это ее дочь, которая учится в другом городе в институте или еще где-нибудь, и приехала навестить маму, которая плачет, потому что не насмотрелась на красавицу-дочку. А дома эту маму ждет муж, которого не назовешь подарком, и ей придется опять ходить на работу, готовить еду и жить надеждой, что вскоре на пороге ее квартиры появится жемчужина ее сердца. Конечно, все наверняка было не так, но моему мозгу нарисовалась именно эта картина.

Наблюдая за этой трогательной сценой, почему-то захотелось всплакнуть. Когда я выпивал один, то это желание у меня нередко появлялось. Рассматривая девушку в черной шапке с рыжими волосами и спортивной сумкой в правой руке, которую никак не выпускала из своих объятий мать, вспомнил лицо Натали и ее черные, шелковистые волосы с кудряшками – просто замечательно, что я ее знаю и она у меня есть. Я ушел, чтобы не видеть эту девушку с мамой, а то почувствовал, как к горлу подступил ком. Посмотрел на зеленые поезда и людей с котомками, которые в них садились, и отправился к остановке, чтобы ехать домой. Желание уехать далеко-далеко исчезло на время.


НЕ ЗАБЫТЬ: КУПИТЬ ПОДАРОК НЭТ!!!


14 марта


Наконец-то сделал это: купил Натали подарок. Купил розу за сто рублей, хотел вначале три розочки подешевле, но у них был такой вид, точно их продержали несколько месяцев на сухом пойке и нещадно пытали – поэтому я решил, что лучше одна роза, но хорошая. Девушка-продавщица в цветочном ларьке спросила, нужно ли завернуть розу. Я сказал да. Он сказала, что тогда придется доплатить тридцатку. Я ответил, что тогда нет. Да я лучше на эту тридцатку пивка куплю. Да к тому же, главное то цветок, знак внимания, так сказать, а завернут он, или нет, на это плевать всем. Из дома я позвонил Нэт и сказал, что сейчас за ней зайду и пойдем погуляем. Она согласилась, но по тону ее голоса я понял, что ей этого не больно-то хочется. По дороге к дому Натали возникло снова ощущение, что за мной наблюдают – фрэссеры из окон домов. Я мимолетно оглядел окно домов – никого не увидел. Конечно, они скрылись. С опущенной головой и, стараясь ее не поднимать, как бы не велико было желание, дошел до квартиры Натали. Все это время ощущение, что на меня сверлят сзади взглядами, не прекращалось.

Нэт впустила меня и тут же ушла в свою комнату. Я разулся и, пряча за спину розу, проследовал к ней. Сердце то билось, то замирало. Внутри все защекотало. Нэт сидела ко мне спиной. Я осторожно провел по ее мягким шелковистым волосам. Она не отреагировала (рука за спиной с розой подрагивала: мне было страшновато).

Чтобы извиниться или сделать что-нибудь хорошее, нужно иметь крупицу мужества – это ведь не послать кого-нибудь.

Я коснулся ее шеи и прошептал: «Можно бы быть и поласковее». Она обернулась, рот ее приоткрылся (она хотела сказать что-то не слишком приятное) и закрылся, когда она увидела в моих руках розу. Она тут же расплылась в неописуемой улыбке, глаза наполнились добротой. Она поднялась со стула, обняла меня и поцеловала в щеку (мне пришлось вытянуть в сторону левую руку с розой, чтобы она не сломалась, а Нэт не укололась). Я почувствовал запах ее волос и духов – на несколько секунд мне показалось, что я взлетел и парю. Натали мне простила мое дурацкое поведение. Надо было сразу же на следующий день после моего идиотского прикола над Жердиной сделать Натали подарок, а, возможно, даже к лучшему, что я сделал его сейчас – ведь каждому требуется время отойти, остыть. Нэт поставила розу в воду, а потом снова крепко обняла меня – это было супер. Пока Натали одевалась, я включил телек и попереключал каналы, попивая кофеек. Я спросил у Нэт, где родители, она ответила, что отец в командировке, а мать работает в магазине. Я подумал, что дела у ее родителей не лучше, чем у моих (ну может, самую малость). Уж лучше отец пусть будет в разъездах, чем возвращаться вечером раздраженным с работы и придираться из-за всякой хрени.

Вечером все (я, Натали; Серый и Юлька; Рик и Светка) сидели в саду. Серый дымил, как паровоз, и лапал Юльку, которая постоянно хихикала так, точно с ней это в первый раз, и она все еще невинная девочка. Мы с Натали еще не спали, да я и считал, что это не стоит делать сейчас – все только разрушишь в клочья. Но мой дружок Серый, видно, так не полагал, я его не винил, но в этот день, сидя в веранде и обнимая Натали, я пожалел о том, что знаю Серого. Он был таким ублюдком.

Мы оставили Серого, рука которого лежала на Юлькиной заднице, и Рика, разговаривавшего о чем-то со Светланой. Погода в этот день была мрачной, но внутри у меня все было светлым. Натали держала меня за руку, когда мы не спеша шли по тротуару, на котором местами лежал грязноватый снег. Я спросил у Нат: куда отправимся. Она предложила сходить к шестьдесят третьей школе за торговым универмагом (это была довольно опрятная школа из красного кирпича с синими окнами), дальше за ней были частные дома. Перед тем как идти туда мы заглянули в окна садика на первом этаже, взобравшись на пристройку со ступеньками. Из малышей за окном нам с Натали приглянулся один малыш с русыми волосами, который водил грузовик по ковру. Он делал это со всей душой. Губы его были выпячены в форме буквы «О» – очевидно, он озвучивал рев мотора у своего игрушечного грузовика. Я шепнул Нэт, что, мол, малыш, когда подрастет, будет великим дальнобойщиком. Нэт кивнула, крепче сжимая мою руку. Тут одна девочка в темно-синем платьице с блестками заметила нас. Она помахала нам, улыбаясь доброй детской улыбкой. На такую улыбку просто нельзя было не ответить. Мы помахали в ответ, и я спрыгнул на асфальт. Помог спрыгнуть Нэт. Когда мы удалялись, то за собой услышали, как по стеклу тихонько постукивали. Нэт оглянулась, а потом потрясла меня за локоть, чтоб я сделал то же самое. В окне мы увидели лицо девочки в темно-синем платье, а с ней рядом – лицо будущего дальнобойщика.

Перед шестьдесят третьей школой было грязно. Все начинало потихоньку таять. Я подтянулся на перекладине и пролез по лесенку, перебирая руками, а Нэт тем временем покаталась на скрипучей качели на цепях. Ее волосы с кудряшками приподнимались и опускались, точно паруса, когда она качалась. Потом мы зашли в школу (охранник на нас даже не обратил внимание). Поднялись на третий этаж, спустились на второй – все было почти как в нашей школе, за исключением, наверно, того, что таблички на кабинетах висели другие. Например, на третьем этаже там, в правом крыле (в самом начале) был кабинет биологии (номер двадцать), а у нас был кабинет химии (номер тридцать) и т.д. Спускаясь по лестнице, увидели малыша с рюкзачком за спиной, который вприпрыжку, шел вместе со своим дедушкой. Было хорошо видно, как малыш рад уйти с продленки и отправиться вместе с дедушкой домой. Я представил себя на месте этого дедушки, как я веду за ручку дочку или сына, а Натали (моя жена) вскоре должна вернуться с работы, и я и мой малыш (или малышка) спешим домой, чтобы сделать Нэт сюрприз – приготовить вкусный ужин для нее после трудного рабочего дня. А затем после ужина мы с Натали поговорим, пока наш ребенок будет смотреть мультик. Затем я уложу малышку спать, рассказав какую-нибудь сказку. Прекрасные мысли, но они хороши лишь на первый взгляд, если не принимать во внимание все проблемы, которые возникают, когда человек женится. Все эти прекрасные мысли и желания, навеянные мелодрамами и добренькими фильмами, испаряются, как утренний туман. Ты окунаешься в то, что зовется РЕАЛЬНОСТЬЮ, в которой редко можно наблюдать то, что навеял мне мой мозг, который жаждет, чтобы все было хорошо. Да к тому же у нас нет ни жилья, ни образования, чтобы получить работу и существовать в этом суровом мире. Все мы хотим, чтобы все было хорошо, но это не всегда так в этой трудной чертовой жизни. Может, и у моих родителей были подобные планы и желания, но посмотрите на них сейчас: у мамы, возможно, и осталось какая-то надежда на лучшее (что в семье будет любовь и порядок – чушь собачья), но зато мой папочка давно послал все это куда подальше (ему нравится все как есть: прямая темная линия, тянущаяся в пустоту).

Я не хочу совершить их ошибку (!!!)

Мне нравится проводить время с Натали, и она мне нравится, как человек (она добрая, веселая, ласковая), но не больше. Я подумывал о том, чтобы переспать с ней, но внутри мне что-то словно мешает, чувство, как будто я намереваюсь совершить что-то противозаконное. Честно признаться, я порой сам не знаю, чего хочу – вижу перед собой черную огромную стену и все.

По дороге до дома Натали я почти молчал. Она обняла меня и направилась в подъезд. Я чувствовал себя хреновей некуда, огромная куча говна. Я пощупал карманы джинсов и выудил полтинник. Купил две полторалитровые бутылки пива (крепкого и легкого), которые спрятал в шкаф в своей комнате. Я их еще не открывал. Сейчас проверю напоследок, заперта ли дверь, и стану напиваться, отправлюсь в плавание. Или лучше сказать покачусь на мягком облаке?

Дверь заперта – я в безопасности. Достал полторашку крепкого (оставлю легкое на следующий день; я не уверен, что полторашку крепкого-то осилю), подержал некоторое время в руках, ощущая приятную тяжесть. Повернул пробку, раздалось шипение. Я наклонил бутылку и наполнил стакан, который уже давно перекочевал с кухни ко мне в шкаф. Залпом выпил. Тело начало наполняться теплом и легкостью, желудок немного жгло. Вздохнул полной грудью и шмыгнул носом. Наполнил стакан и полез устраиваться на постель рядом с посапывающим Беном.


17 марта


15-го марта мама напилась. Она тоже не железная. Отец наорал на нее из-за того, что ужин подгорел и был пересолен, и обозвал как-то (я не расслышал). Папочка ботнул кулаком по столу, отшвырнул тарелку с едой и направился в коридор одеваться. Держа рукой входную дверь, он буркнул, чтобы его сегодня не ждали ночевать. Я про себя подумал: «будем только рады, урод».

Мама обхватила голову и сидела неподвижно, точно статуя. Не было слышно даже ее дыхания. Я постоял какое-то время в проходе на кухню, а затем ушел к себе. Минут через двадцать я услышал, как мама ушла. Она вернулась в десятом часу – ее мотало. Честно говоря, для меня видеть ее такой был шок. Она сняла пальто, бросив на меня косой взгляд (глаза ее поблескивали). Я помог ей дойти до кровати в спальню, укрыл покрывалом. Она пробормотало что-то вроде извинений (Прости меня. Я знаю, как те это не нравится). Я сказал что-то вроде: «Ничего. Все нормально». А что я мог сказать? С одной стороны я злился, что она напилась (меня бесило то, что ее тут же развозило, язык заплетался, глаза блестели и появлялась тупая пьяная улыбка – как сопля. Когда я был маленьким, она частенько выпивала, и я ее за это сильно ненавидел. Я сидел в темной грязной квартире, на кухне была гора грязной посуды, а она лежала в замызганном халате на кровати в спальне, накрыв голову маленькой серой подушечкой. Отец, который не был тогда таким как сегодня, дома отсутствовал и возвращался поздно. Он тогда не придирался и не орал на меня, и по правде я его любил, он был для меня чем-то вроде кумира – только, к моему сожалению, он этого не замечал), но с другой стороны я понимал, что она напилась не просто так – это был результат продолжительного давления и оскорблений от моего папочки, вернее его ДУБЛИКАТА. Она не стала кричать или что-то доказывать ему, потому что доказывать моему папочке что-либо бесполезно (НЕ СПОРЬ СО МНОЙ!), а нашла решение в алкоголе (что и у меня бывает частенько, хоть я и младше ее на двадцать с лишним лет). Я не знаю, правильно ли, она поступила – я не могу ее судить. Мама не выпивала довольно долго – около пяти лет. Вероятно, мой отец не мог забыть тот период, когда она сильно пила и поэтому и иногда бил ее, потому что она не понимала простых слов – ей нравилось пить по неделям. Но все-таки она не пила пять лет и заслуживает прощения. Если бы я был на месте отца, то, вероятно, повел бы себя также. Теперь я частично понимаю отца.

Когда продолжительное время с тобой обращаются как с рабыней, которая должна готовить жрать, стирать и заниматься уборкой, не считаются с твоим мнением и не выслушивают, то результатом в итоге будет либо бурная ссора с ужасными последствиями, либо (то, что происходит очень часто) человек напивается, чтобы уйти от проблем, забыть о боли, проблемах, не чувствовать себя одиноким и покинутым.

Когда ты пьяный, то не чувствуешь страха.

У меня у самого возникают подобные чувства, хоть я и строю из себя крутого парня, и в школе меня побаиваются. Порой мне кажется, что я один, настоящий кусок дерьма, а мои так называемые друзья (Рик и Серый) – машины, которые исполняют на определенный отрезок времени роль моих друзей. Школа закончится, я не думаю, что мы так и останемся друзьями. Да кто и вообще друг? Тот, с кем ты проводишь время и бухаешь или же тот, кто может указать тебе на твои ошибки, потому что ты ему не безразличен? Натали – настоящий друг. Моя Нэт.


БЕЗНАДЕГА


16-го марта встретил Илью Нойгирова. Он догнал меня, когда я направлялся к Серому (у которого уже сидел Рик). Нойгиров учился в школе, которая находилась в пятнадцати минутах ходьбы от нашей, и была намного круче – конечно, там учились дети богатеньких, которые ее и спонсировали, чтобы их чада получали знания (ха!). Он рассказал мне о том, что у них в школе девчонка (из десятого класса) залетела. Когда она сказала об этом парню, который, по ее мнению, (она не помнила точно, потому что была сильно пьяна) являлся причиной этого, то тот послал ее да еще чуть пинка не вкатил, заявил, что он был лишь третьим – так что по поводу отцовства не к нему. Нойгиров гордо заявил, что был первопроходцем. Они подмешали девчонке в пиво клофелин. Когда она размякла, уговорили выпить еще вина, а потом делали с ней все, что хотели. Дело происходило на квартире у Нойгирова. Когда он это рассказывал, то я так и ощущал, как от него исходило эта напыщенность, борзость – он пах дерьмом. Родители у Ильи были какими-то бизнесменами, а старший брат, который занимался разными темными делишками и торговлей, имел нечто вроде банды и готов был любому башку оторвать, если бы тронули его братишку Илью (неважно был он виноват или нет). Так что Илья чувствовал себя безнаказанным, и каждый боялся слово ему сказать. Я, конечно, не дрожал при виде его, как все остальные, но при встрече с ним следил за тоном голоса и что говорю (это было очень трудно, но я держался). Я знаю случай, когда Илья после школы избил парня-новичка в их классе, лишь из-за того, что тот по незнанию, огрызнулся, сказал что-то грубое и не дал ему списать на контрольной.

Илья Нойгиров спросил: встречаюсь ли я с той же бабенка… Наташа, кажись (добавил он как бы между прочим). Я не понял его вопроса (мне вообще хотелось, чтобы он поскорее исчез). Нойгиров тогда хохотнул, как настоящий поганый мудень и говорит: «как это там говорится… а-а-а. А вспомнил: как об стенку горох». У меня все потемнело перед глазами, земля под ногами, казалось, обваливается. В уме я увидел ясную картину того, как набрасываюсь на него и луплю, так чтобы от него живого места не осталось. Но я, скрипя зубами, справился с собой. По телу пробежал озноб, точно я стою в сырой одежде, и на меня дует сильный ветер.


ДЕЙСТВИЯ – ПОСЛЕДСТВИЯ


Если бы я пошел на поводу своего гнева и избил Нойгирова (чего мне незнамо как хотелось), то на следующий день у меня были бы опупенные неприятности, результат которых довольно туманен.

Нойгиров отвязался от меня, когда я дошел уже почти до дома Серого. Оказавшись один, я почувствовал облегчение (точно с плеч упал тяжеленный груз), а потом жуткую усталость, словно я восьмидесяти летний старик.

Зайдя в квартиру к Серому, у меня не было никакого желания оторваться – мне просто хотелось лечь, вытянуть свои уставшие ходули и отрубиться. Но после кружки пивка все это отошло на задний план, и в меня вошел дух веселья, который уже давно не давал о себе ничего знать после черной шутки над Жердиной. Рик, Серый и я отправились на улицу. В моей больной голове созрел новый прикол, который оба моих другана поддержали. Я сказал Серому, чтобы взял пакет с ручками и какие-нибудь старые перчатки или рукавицы. Серый, ржа как слон, порылся в коридорном шкафу, громыхая дверками, и нашел старые вязанные перчатки. Пакет с теткой в дырявых на коленках джинсах и майке он снял с крючка в коридоре, и мы двинулись для исполнения нашего черного плана, за который нас бы точно по головке не погладили, если бы поймали – но меня это совсем не колышило: когда дух веселья завладевал мною, мне все было по барабану. Да к тому же я еще не до конца выкинул из головы нашу «мини-беседу» с Ильей, и своим новым поганым поступком, я думал, что как бы отомщу ему. Пусть ему от этого ничего не будет, но все-таки. Кстати, подобный ход мыслей не нов и возникает, по-моему, очень часто. Когда кто-то, кого ты слабее или у кого есть власть, достает тебя и унижает, и ты прекрасно понимаешь, что с этим ты вряд ли, что поделаешь, то ты срываешься на тех, кто слабее тебя. Как например, уставший муж, которого на работе пилил весь день начальник, а он только молча слушал и впитывал-впитывал, возвращается домой, то при малейшем поводе тут же срывается на жену или детей. Почему? Потому что внутри у него находится этот заряд, который он получил из-за конфликта с начальником и ему так и хочется выплеснуть его на кого-нибудь. А на кого он может это сделать? Ответ очевиден. На тех, кто слабее, и не может сказать что-то в ответ, а если и скажет что-либо, то будет жестоко подавлен. Таким образом, этот муж почувствует уверенность, и это чувство, что с ним обошлись несправедливо или как-то унизили, пройдет, потому что он теперь босс. Тоже может обстоять и с ребенком в школе, которого третируют старшеклассники, и его это жутко бесит. Он выберет кого-нибудь, кто выглядит хиляком по сравнению с ним, и начнет доставать его, чтобы не быть униженным, а бать победителем. Или в противном случае он замкнется в себе и станет своего рода отшельником, тем, кто станет избегать конфликтных ситуаций.

Самое забавное – это то, что, когда ты чувствуешь себя униженным или даже можно сказать оскорбленным, то ты не можешь спокойно переварить это, забыть и двигаться дальше – тебе нужно крови и криков. Совладать с собой и сдержаться – это неприемлемо. Ты думаешь, что это что-то вроде слабости. И если ты не сделаешь какую-нибудь пакость или не поругаешься с кем-нибудь, то будешь чувствовать себя слабаком и хиляком, и это чувство так и будет глодать тебя изнутри.

Меня немного занесло, я решил поиграть в Зигмунда, но это именно то, что я ощущал тогда, находясь под хмельком: мне хотелось быть крутым, а не слабаком. Но вернемся к моему приколу. Я вообще-то собирался записать в своем дневнике о нем, а не заниматься анализом человеческих мыслей и эмоций, которые известны каждому.

Рик, серый и я пошли к шестьдесят третьей школе, к которой мы ходили вместе с Нэт. Там было поле, где постоянно выгуливали собак и где эти четвероногие друзья людей гадили направо и налево. Мы чикнулись (камень-ножница-бумага), чтобы определить кому из нас достанется такая классная обязанность как надеть старые серые перчатки и закладывать сухое собачье дерьмо (которое было главным предметом нашего шоу) в пакет. Проиграл Серый (в душе я ликовал). Он, что-то бурча, нацепил перчатки и начал искать сухие какашки, напоминающие цигарки. Наткнулись на настоящую дристу (видно, у собаки был понос последней стадии). Мы с Риком прикольнулись над Серым насчет того, не хочет ли он собрать в кучку этот понос, а затем уложить в пакет, который Рик держал открытым. Серый послал нас, а для пущей силы показал средний палец. Когда сбор был завершен, и мы все единогласно (языки у нас немного заплетались, и мы иногда хохотали как сумасшедшие) согласились с тем, что собрали достаточно дерьма для прикола, то решили еще купить полторашку и бутылку минеральной воды, чтобы нам наполнить наши мочевые пузыри (что тоже было основной частью мною задуманного прикола). После того как мы выпили все это, наши мочевые пузыри буквально разрывались. Серый смачно рыгнул и заржал. Мы отправились в девятиэтажку около шестьдесят третьей школы. На улице уже темнело.

В подъезде воняло какой-то гнилью и мочой. Я сказал Рику, чтобы нажал на прожженную кнопку лифта, которая у меня чуть ли не четверилась. Он нажал, тупо лыбясь. Я, глядя на него, тоже залыбился и положил ему руку на плечо. Мы зашатались и треснулись об стену. Заржали. Серый велел нам заткнуться, что мы и сделали, продолжая хихикать как полоумные. Наконец лифт раскрылся. Рик сказал что-то вроде: наш час пришел. Мы заржали. Серый велел Рику высыпать дерьмо из пакета. Рик, хихикая, зашел в лифт, перевернул пакет. Дерьмо посыпалось на пол в лифте. «Равномерно, точно сеешь зерно или еще что там», – сказал я, ржа. Освещение в лифте и подъезде было таким тусклым, что мне даже на какой-то момент спьяну показалось, что собачье цигарки ожили и ползают по полу в лифте. Я потряс отяжелевшей башкой. Потер физиономию тыльной стороной ладони. «Гтово», – ухмыляясь, сказал Рик, – настоящая говняная плантация». Серый и я согнулись пополам от смеха. Кайфно подметил – «говняная плантация». Улет. «Кто первый будет участвовать в поливке этой говняной плантации?» – спросил я. Мой друганы, ржа, проговорили, что тот, кто был инициатором этого черного прикола. Я не возражал (я уже с трудом совладал со своим мочевым пузырем). Сначала я пометил переднюю стенку лифта, потом – собачье дерьмо. Когда я закончил, то в башке малость прояснилось, а по коже пробежали мурашки. «Куда мне теперь встать, весь пол в твоем ссанье?» – Пробубнил Серый, расстегивая ширинку. «А ты прямо отсюда», – сказал Рик. Серый огрызнулся, но ему ничего не оставалось как поступить так, как и сказал Рик. «Когда ты, Рик, обоссышь тут все, то придется вызывать команду говноуборщиков, чтобы вычистить этот лифт», – Серый, который уже открыл свой кран, и Рик засмеялись. «Жильцы, наверно, подумают, что в лифт забегал гиппопотам, который обоссал и обоссрал здесь все», – пискляво проговорил Серый, закончив. Теперь пара собачих цигарок даже плавала в мини-мочевом бассейне и правая стена была сырой. Рик с полузакрытыми глазами расстегнул ширинку, но ему было несуждено добавить желтой воды в мини-бассейн.

«Сюда бы еще той дристы и…» – Серый не договорил, завопив, когда крепкая сухая рука выкрутила ему что было силы ухо.

АХ ВЫ, СКОТЫ ВОНЮЧИЕ!!! ВАНДАЛЫ ЧЕРТОВЫ!!! ПОДОНКИ!

Я сорвался с места. Ударился боком о зеленые перила. Мотаясь из стороны в сторону, сбежал по лестнице. Позади слышались вопли Серого (который пищал как девочка: Это не я. Я ничего не делал) и ругань деда с большим мамоном и лысой круглой башкой. Рик выбежал из подъезда в темноту, из ширинки у него высовывался конец, что он заметил лишь, когда мы были почти у торгового универмага. «Как думаешь, что он сделает с Серым?» «Не знаю», – ответил я.

«Мне кажется, изнасилует. Он походил на стопроцентного педа». Я толкнул Рика в бок, хмыкнув. «А слышал, как Серый пищал: Это не я. Я ничего не делал?» «Еще б! Точно он невинный мальчик, которого заставили смотреть, как лифт превращается в дерьмоферму, а он с этим ничего не может поделать». Рик и я весело засмеялись.

Когда появился этот дед, я обалденно перепугался. Сердце грохнулось в пятки, а член скукожился до малюсенького стручка, словно я купался голышом, как в детстве, и стою голый на ветру, отжимая плавки. Мне стало страшно, на ум то и дело приходила мысль, что если Серому не удастся улизнуть от этого деда-педа, то он расколется и скажет, где живу я и Рик, и тогда они придут к нам домой. Хоть бы Серому удалось смыться. Не следовало мне вообще затевать эту шутку. Как и после Шутки с Жердиной – чувство вины.

Этот дед-пед был одним из Фрэссеров, и сегодня он меня чуть не поймал. Появилось жгучее холодное чувство, что дед идет следом за нами по темной дороге, сжимая в руках тесак, которым он уже прикончил Серого, а его труп бросил в лифт, в нашу мочу и собачье дерьмо.

Завтра узнаем, что стало с Серым после того, как мы его кинули. Я уверен, что Серый поступил бы также. Инстинкт самосохранения заключается в том, что в минуту крайней опасности человек в основном думает о своей шкуре, а на остальных насрать.

Сегодня встретили Серого. Я думал, он будет злиться, но ничего подобного. Ему удалось сбежать от этого деда-педа, но тот выдрал его хорошенько за уши и надавал пинков по заднице перед этим. Серый сказал, что хватка у этого старого кабана была как у питбуля. Мы посмеялись над тем, как Серый вопил, словно девочка. На что Серый ответил нам, что неизвестно, как бы мы себя повели. Рик бы напустил в штаны, наверно, сказал он. Да иди ты, сказал Рик, кивая головой и ухмыляясь. После школы нигде не отвисали. Серый, у которого уши до сих пор были как два помидора, когда мы отправлялись домой после скучной школы-приколы, сказал, что сейчас придет и приложит к ним холодный компресс. Я и Рик засмеялись.

Когда я вернулся домой, мать была дома, она лежала на кровати в спальне (глаза ее поблескивали; щеки были красные). Я спросил ее, почему она дома. Она ответила, что ушла пораньше, потому что разболелась голова. Которую ты умело лечишь алкоголем. Я закрыл дверь и прошел на кухню. Попил смородинного компота. Башка у меня и у самого ныла, а перед глазами иногда двоилось, но сегодня я решил не похмеляться. Проверю, хватит ли у меня силенок продержаться, а то последнее время я выпивал чуть ли не каждый (если не каждый) день.

Уже три дня. Она, конечно, не так пьяна как в детстве, но все-таки. А вдруг это рецидив через столько лет? Внутри у меня плохое предчувствие. Возращение в детство. Тогда мне было очень страшно. Тогда я боялся, что родители исчезнут, или их украдут какие-нибудь монстры – и я, маленький, напуганный, останусь один в темноте, не зная, что делать дальше; но теперь такого четкого страха как в детстве нету (лишь порой он дает о себе знать на короткий промежуток времени. Вероятно, фрэссеры и чувство, что за мной гонятся и хотят убить – видоизмененные формы того, чего я страшился в детстве). Хоть бы она завтра не напилась.


На этом графике, который я начертил в своем дневнике, первая линия обозначает детство, когда мать сильно пила; дальше идет улучшение (она перестает пить, изменяется. Старые чувства, которые появились у меня к ней за то время, когда она пила, отмирают помаленьку); следующая прямая линия – это наша жизнь (или существование?) за последние пару лет. После линия идет вниз (это значит ухудшение): она может еще выравниться, а может… так и будет продолжать падать день ото дня. Упадет до линии детства, и будет и дальше продолжать падать. Мне этого очень бы не хотелось. Вот этого я побаиваюсь.

КАК СЛОЖНО БЫВАЕТ РАЗОБРАТЬСЯ В ЖИЗНИ – ЭТО НЕ ЗАДАЧКУ РЕШИТЬ ПО ФИЗИКЕ ИЛИ НАЙТИ ПРОИЗВОДНУЮ ИЗ ТУПОГО МАТЕМАТИЧЕСКОГО ПРИМЕРА


20 марта


Отец сегодня вечером подошел ко мне и влепил подзатыльник (у него даже выплеснулось немного пива из алюминиевой банки). Когда у меня перестали сыпаться искры из глаз, папочка объяснил причину, по которой ему пришлось прибегнуть к силе без предупреждения: срач в комнате и вонь, словно здесь кто-то сдох. Я и вправду давненько не убирался в комнате, но ведь можно было сказать об этом. А вообще-то он не мог – язык у него давно отсох. Папенька свалил, велев мне тут же убраться. Перед глазами у меня снова заплясали искры, я почувствовал, как внутри у меня все будто наполняется огнем, голова заныла, будто ее сдавили подобно грецкому ореху – во мне забурлил гнев, смешанный со злобой. Я включил пылесос и пропылесосил комнату (при этом из меня вырывалось нечто вроде рычания), потом распахнул настежь форточку и протер пыль на моем столе и остальной мебели. Когда я выходил из своей комнаты, проходя мимо папочки, то он оторвал затуманенный взор от ящика и глянул на меня. В тот момент мне пришла на ум мысль, что ему доставляет удовольствие подкапывать под меня, искать мои промахи (как шоколад на полу, за который он меня отметелил, что я несколько дней отлеживался; грязная комната и т.д.), и в конечном итоге он ждет моего самого серьезного промаха, оплошности, чтобы в итоге и разделаться со мной – фрэссер. Я сполоснул марлю, которой стирал пыль, и повесил на трубу в туалете. Взял из кухонного ящика нож с красной ручкой и у которого еще на лезвие были острые зубья-пилки. Вернулся в туалет. Закатал рукав кофты. На секунду другую появилась нерешительность, но ее практически и не было, или как бы сказал Цифроед (это единственное, что я и запомнил из его скучно-монотонного бормотания): доля решительности была так мала, что по сути стремилась к нулю. Вспомнил лицо отца и как он меня треснул по затылку. Сдавил рукоятку ножа и резанул себя по левой руке. Заструилась кровь. Я держал руку над раковиной, чтобы не обкапать что-нибудь в туалете, пока искал в ящичке пластырь. Заклеил рану, слизав кровь. Теперь у меня на левой руке уже было два пластыря – один на плече (порез на нем почти зажил и остался сине-фиолетовый рубец) и новый – немного подальше от сгиба в локте. Я напоминал самую малость ветерана, принявшего участие в каком-нибудь сражении.

Боль отступила, я почувствовал легкость. Меня перестал волновать отец, мать, которая не прекратила выпивать, как мне обещала. Мне кажется, она просто нашла решение своих проблем – лекарство, с помощью которого можно приукрасить обыденность и избитость, но тем самым она катится, на мой взгляд, вниз – линия каждый день не спеша движется вниз – это факт.

Квартира мне напоминает темный грот, в котором можно слышать собственное дыхание или как где-то капает вода. В этой обстановке можно порой слышать звук работающего телевизора, телефонный звонок или крики отца, когда он найдет к чему подкопаться, но все это напоминает звуки эха, пришедшие издалека (неправильные, нереальные), которые проходят, и все в квартире погружается опять в эту мертвую тишину, атмосферу, где сразу можно ощутить, что здесь что-то не так,– ощущаешь как бы некий импульс, пульсации, свидетельствующие об этом.


КРАСИВЫЙ ЗАКАТ


Запах свежести, который наполняет все тело, вызывая своеобразный холодок и даже дрожь. Запах зелени, травы и земли. Забываешь обо всем. Отдыхаешь. Прогулка по лесной тропинке. Неподалеку в глубине леса, где пахнет хвоей, есть какое-нибудь озеро, над которым под вечер кружится различная мошкара. ВРЕМЯ ТУТ ИДЕТ СВОИМ ОСОБЫМ ЗАМЕДЛЕННЫМ РИТМОМ


23 марта


Цифроед сегодня вдоволь оторвался надо мной. На геометрии был урок решения задач, Цифроед тут же вызвал меня. В задаче требовалось найти объем пирамиды. У меня хватило мозгов лишь начертить пирамиду, провести высоту и отметить стороны, которые были известны. Также смог написать формулу нахождения объема (потому что она была написана на картонном листке, висящем над доской): одна треть площади основания на высоту. «Что застыли, о чем думаем? – Сострил Цифроед. – Разумеется, здесь надо думать, – это не идиотские шуточки откалывать, где больших мозгов не требуется. Ну каково тебе сейчас, а, умник вперевертку?» – Прогундосили губы Цифроеда. Те, кто сидел на задних партах (в основном ботаники, которые старательно решали уже следующую задачу, а, возможно, и вторую после моей из списка, написанного в углу центральной доски, и думали, что если они будут такими паиньками, то дальнейшее будущее у них пойдет как по маслу – институт, хорошая работа и т.д.; но они забывали главное – в реальном мире правит большой карман или большие друзья, как следствие большого кармана, а не диплом или хорошие знания). Глазки Цифроеда бегали туда сюда, иногда останавливая на мне и как бы буравя. Он напоминал маленького гадкого поросенка, который нашкодил и, делая невинную рожу, валит все на другого.

Кто обделал наволочку? Признавайся.

А вы думаете, что это я? Меня там и не было. Что уж, вы. Вы меня тем самым обижаете. – Говорит фальцетом.

Если бы в задаче было все известно, то никаких проблем: подставил-сосчитал. Это был мой любимый тип задачек, да, вероятно, и каждого нормального парня и девчонки. Да к тому же, непонятно почему, у меня в голове вертелось слово апофема. Оно как-то было связано с пирамидой и еще какими-то геометрическими фигурами. В последнем классе столько всяких геометрических фигур, а самое главное ряд формул и теорем, что в башке у любого все перемешается и получится что-то вроде каши «Дружбы». Самая моя «любимая» фигура – параллелепипед. У Цифроеда один раз получилось произнести: «паральпипед». Серый тогда еще крикнул сквозь смешки: «Это какой-такой у тебя там пипед-то?».

ПА-РА-ЛЕПИ ПАРАЛЛЕЛЕПИПЕД

Я провел куском мела прямую от точки A к точке F, чтобы хоть как-то нарушить повисшее молчание и не слышать нервировавшее меня дыхание Цифроеда.

«Ну что ж, Гернов, – решил он пофамильничать. Учителя любят фамильничать, когда им не нравится кто-то, – новая…».

«Пáра. Знаю-знаю. Но я же не виноват, что вы задали мне задачку повышенного уровня сложности, рядом с номером которой я бы поставил три, а то и четыре звезды, если бы работал в министерстве образования».

По классу полетели смешки. Рик на второй парте сзади показал мне поднятый кверху большой палец. Мне требовалось сказать тогда что-нибудь, чтобы не подпортить свой имидж, а еще мне до боли хотелось позлить Цифроеда – он меня бесил. Не знаю чем конкретно, но просто иногда встречаешь людей, которые тебе просто не по душе, от них исходят некие отрицательно воздействующие на вас флюиды – наш преп. математики был из таких.

«Ну что ж садись, скоморох», – проскрипел Цифроед, выводя в журнале напротив моего имени прекрасного (не белого) лебедя.

По мне так сотню пусть рисует, а все равно мне тройку в аттестат поставит – престиж школы да и даже его собственный. Это каким педа-педагогом надо быть, чтобы ученик ни капли не понял из его сладкого бурчания (а может, учеником?), чтобы не получить троя-троячок.

Цифроед вызвал дорешивать мою задачу Анну Баркашину. Она, наверно, решила ее в своей тетрадке уж как минут десять назад (еще до того как Цифроед ткнул своим говнопальчиком в мою фамилию). Мы переглянулись с Серым, типа: Какие люди в Голливуде. Цифроед спрашивал Баркашину очень редко, потому что знал, что она все решит – это была настоящая математическая машина-убийца. Она хоть и носила очки, постоянно щурилась, так что мы с Риком сошлись во мнении, что ей пора переходить на старушечьи очки на резинке с гигантскими линзами. У нее была толстая длинная коса, так что она напоминала русскую бабу из классического русского произведения. Я как-то удосужился усесться за ней рядом во время контрольной. До звонка оставалось минут пять, а у меня был почти девственный лист. Я говорю ей, исподлобья зыркая на Цифроеда: «Дай списать». А она мне таким невинным почти ангельским голоском выдает: «Я и сама почти ничего не сделала». На следующий урок, когда Цифроед зачитывал отметки, у нее была пятерка. Лживая крысиха-циклопиха. Меня больше всего прикалывала, как она решала геометрические задачки. Цифроед постоянно гундел по поводу того, чтобы отвечающий у доски не молчал, а объяснял: Вы же в старших классах, что уж вы за десять лет не научились отвечать как положено. И наша математическая машина-убийца, чтобы сделать все «как положено» чертила, писала и несла умный математический треп без единой заминки: «Начертим пирамиду. Отметим на рисунке то, что нам известно. По условию задачи нам нужно найти объем. Объем мы можем найти по формуле. Та-ак, – тянет время, настраивая свои математические мозги на нужный лад, – поскольку постольку нам известна сторона пирамиды и диагональ, то используя теорему Пифагора, мы можем найти высоту, – Цифроед лыбится и хлопает в ладошки, подобно сопляку, которого отец (Ну, ладно уж, так и быть, а то ведь не отвяжешься, так и будешь гундеть) посадил на переднее сиденье и покатал перед домом, – а поскольку постольку нам известна высота, то поскольку постольку нам требуется найти площадь основания, а ее поскольку постольку мы найдем поскольку постольку из… (Ой, простите поскольку постольку у меня недержание, то я подпортила воздух, но вы не волнуйтесь поскольку постольку воздух скоро рассосется, поскольку постольку в физике это явление зовется диффузией) К концу урока каждый уходил с раскалывающейся башкой, ничего не разобрав из ее шерпотрепа, но уяснив одну великую штуку: чтобы быть крутым математиком, надо через слово повторять поскольку постольку.

После урока Цифроеда я, Рик и Серый купили в столовой по пирогу с повидлом в столовой. Когда наша мука в школе на этот день была завершена (мы отсидели все уроки, как настоящие паиньки, не свалив ни с одного), то я и мои друганы направились к кабинету математики, усердно работая деснами. Когда во рту получилась настоящая каша (пища для абсолютно беззубых: открываешь рот, тебе ее вливают и не нужно даже пережевывать – лишь проглатывай), то первым блеванул Серый. У двери кабинета Цифроеда появилась бело-рыжая жижа – понос младенца. Потом блеванул я. Моя жижа была в основном рыжей (было больше повидла), она попала на самый низ двери кабинета и медленно сползала – не спеша так, лениво. «Эх, вы, блевачи, смотрите как надо». – Серый поработал еще малость деснами и плюнул на дверь. «Дерьмокартина, которую можно отнести к абстракции», – сказал я, хохотнув. «Великий начинающий художник из местной школы задрипанного городка». – Добавил Рик. Послышались шаги и скрип половиц. «Сваливаем». – Громко шепнул Серый и отпрыгнул от двери математики (случай с дедом-педом его многому научил). Он рванул по рекреации на носках, чтобы не шуметь, а мы с Риком спокойно пошли, смеясь над боязнью нашего другана.

Мы делали эту очередную гнусную шутку около трех часов, в школе к этому времени практически никого из учителей не оставалось – лишь учительница физры в спортивном зале, у которой начиналась баскетбольная секция, и охранник, который торчал большую часть времени в зале, а не сидел на своем посту.

Подымив белыми палочками, которые в будущем могли бы подарить нам множество «подарков», мы повалили по домам. Лишь плюхнувшись на кресло и поглаживая за ушком урчащего от удовольствия Бена, я хлопнул себя рукой по башке, потому что не зашел за бутылочкой пивка. У меня было такое ощущение, словно меня опустошили, выпотрошили и бросили на безлюдную дорогу – пивко скрасило это паршивое чувство. Глаза слипались. Мне захотелось похрапеть чуток – больше ничего особо меня не привлекало. Но перед этим я звякнул Нэт, которая, как мне показалось, была немного не в себе. Но она сказала мне, извинившись, что ей некогда – она опаздывает на занятия по танцам – и она мне перезвонит, когда вернется, и мы поговорим: спокойно, не торопясь, плавно, как мирно плывущий лебедь. Я сказал ей, что буду ждать звонка, что сегодня я буду дома весь остаток дня, а сейчас как раз собирался отправиться набоковую. Натали пожелала мне чудных (не «чудны’х) сно-о-овидений и велела увидеть пару сно-о-ов и за нее. «Ноль проблем», – ответил я. «Ну мне пора, Дим», – на другом конце провода я услышал, как Нэт чмокнула губами. А затем прошептала: «Увидимся».

Голос у Нэт был якобы как и всегда, но я ловил в его нотках некую боль, страх и тревогу. Натали о чем-то переживает. Что-то ее тревожит. Точит изнутри. Она держит это внутри себя и старается быть собой, но это у нее не очень-то выходит.

ВЫЯСНИТЬ, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ У НЭТ


ЧТО-ТО НЕ ТАК


Сейчас я вылью в стакан пузырек пустырника, разбавлю водой и выпью (заменитель пива) перед сном. Я заметил, что мне уже нравится вести этот дневник – можно взглянуть со стороны на себя, увидеть хоть какой-то порядок в моей скучной однообразной жизни. Вечером запишу, результат моего разговора с Натали.

Проснувшись, долго лежал с открытыми глазами, приходя в себя, выходя из сомнамбулического состояния. Это было нелегко. Ты словно висишь в центре пустой комнаты, с трудом воспринимаешь все, пребываешь в некой прострации – точно в вакууме. Постепенно в комнате начинают появляться разнообразные вещи: письменный столик, диван, кресла, тумбочка – она заполняется, появляется некая упорядочность, и ты перестаешь висеть в воздухе в центре комнаты и опускаешься на пол, в мыслях не присутствует сумбура и какого-то беспорядка, не кажется, что у тебя в голове дыра. Процесс того, как я выходил из сонного тормозного состояния, воспринимался мною примерно так.

Во рту был неприятный запах, как еще иногда говорят: «кошки нас…». Выпил чаю, а затем стакан воды. Сухота и вонь исчезли. Времени тогда было 17:35. То есть я проспал около двух часов, хотя у меня было такое чувство, словно я спал две минуты, что я только-только поговорил с Нэт, хрякнул пустырника и завалился спать с Беном.


БОЛЬШЕ НЕ СПАТЬ ДНЕМ И НЕ ПИТЬ ПУСТЫРНИК – ДЕРЬМО


Мать вернулась в восьмом часу. Уже пьяная. Я учуял этот поганый запах еще издалека. Он молча передала мне пакет с покупками. Я бросил пакет около холодильника, отрезал себе хлеба с колбасой и направился к себе. Мать, высунув язык, стягивала сапоги. ГАДОСТЬ. Мои опасения оправдывались: последняя линия на моей схеме стремительно двигалась вниз. Маму словно подменили. Когда я заговариваю с нею (спрашиваю хотя бы как дела на работе и вообще), она смотрит сквозь меня, по-пьяному усмехается и отвечает, что все нормально. Она как бы говорит: Оставь меня в покое. Отвали ты! Раньше у нас находилась тема разговора как бы сама собой, но теперь мы отдаляемся друг от друга. Она выбрала этот сценарий – не я. Я стараюсь хоть что-то сделать, но она закрылась. Понятно, что ей хреново, плохо и чертовски больно, но и ко мне все чаще стала наведываться мыслишка, которая в конце концов возобладала полностью над моим приятелем Александром, но ведь я борюсь, ищу причины, чтобы не совершать этого (хоть и не всегда нахожу).


ЭТО НЕ МОЯ МАТЬ. ЭТО ЗЛОБНЫЙ ДУБЛИКАТ, РАСПРАВИВШИЙСЯ С НЕЮ.


В девятом часу заглянул на кухню. Там до сих пор была гора посуды, на плите стояла сковородка, на которой недавно жарили яичницу. Заглянул в спальню – мать храпела, накрывшись одеялом и покрывалом кровати (видно свернуть его ей было в «лом»). В спальне стояла духота, словно загнали человек шесть и заперли в ней. Хотел открыть форточку, но не стал этого делать – мне, что, больше всех надо, черт возьми!


ОПУСТОШЕННОСТЬ ОМЕРТВЕНИЕ ОДРЕВЕНЕНИЕ


ХОЛОД МОРОЗ ЛЕД


Через огромную лень вымыл посуду, которая валялась в мойке около трех дней. Я думал (еле-еле подсознательно надеялся ≈ 0,3), что мать сегодня вернется в относительной норме и вымоет. Черта с два. ВСЕМ НА ВСЕ СРАТЬ. На газовой плите засохла жирная красноватая корка жира – до этого мама регулярно ее мыла, следила за ней, но ее настоящий ДУБЛИКАТ плевать на это хотел с высокой колокольни. Чувствую, как начинаю закипать. Использовал верное средство – два удара по стене в туалете (резать не хотел, потому что и так уже два рубца есть). Костяшки пальцев покраснели, их заломило. Класс.

Нэт позвонила почти в девять. Голос у нее был уставший. Сказала, что только освободилась: в семь двадцать вернулась с занятий по танцам, приняла душ, поела, полистала учебники и тетрадки. Я спросил ее, как ее самочувствие. На том конце телефона послышалось зевание. Потом Натали спросила: «А ты как полагаешь?» Я поерзал в кресле. Сдавил непроизвольно трубку.

«Думаю, что ты чертовски устала. После теплого душа и еды тянет в постельку, укрыться одеялом, которое вначале будет малость холодноватым, а затем закрыть глаза и заснуть»,– высказал Нэт свои мысли.

«Ты…– здесь Натали запнулась, ей словно попал комок в горло, – абсолютно прав. Я вот с тобой разговариваю, а сама и думаю, как бы быстрее закрыть глаза, закрывающиеся сами собой. Одеялом я накрылась лишь наполовину, потому что жарко, но, как ты и сказал, оно было прохладным самую малость», – Натали зевнула. Это был такой сладкий зевок, что и мне захотелось спать, накатила легкая дремота (Желал бы я оказаться с нею рядом сейчас. Провести по черным кудряшкам, пропустить эти шелковистые локоны между пальцами. Обнять, прижать к себе и поцеловать. А потом опуститься в объятия сладкого нежного и спокойного сна).

«А как ты вообще, Натали? – Я перестал тянуть кота за хвост и перешел к сути, тому, что меня волновало. – У тебя что случилось? Что тяготит?» – Я произнес это не слишком торопливо, может быть, с легкой неуверенностью (в этот момент я пожалел, что у меня на коленях нету Бена – он, должно быть, сопел на верху шкафа, перевернувшись на спину, или у меня. Я бы погладил его по шерсти, под мордочкой, и это бы придало спокойствия, я бы не чувствовал этой дыры, растущей внутри меня).

«Есть кое-что. – Ответила Нэт секунд через пять. – А это что так заметно?»

«Я заметил».

«У меня родители собираются… разводиться. Пока отец разъезжал там по своим командировкам, он нашел себе помоложе». – Голос у Натали подрагивал. Мне на секунду показалось, что он сейчас заплачет, но этого не произошло.

«И что, это тебя так расстроило? – Я ожидал всего, что угодно, но не этого. Представил, что мои предки разведутся. Что я почувствую? Горечь? Сожаление? Тревогу? Если бы был десятилетним пацаном, то да, а сейчас вообще бы ничего не почувствовал.

«Не то, чтобы очень. Я отца-то видела раз от раза. Но все-таки, когда мне мама сказала, то я ощутила, как внутри что-то сломалось, ощутила какую-то тоску и пустоту. Такое поганое чувство. Ничего не хочется делать, тоска, так бы лег и не вставал. Хорошо, что еще отец квартиру нам оставит, а сам уедет к той, которая помоложе. Хотя все еще не решено окончательно. Меня словно предали, понимаешь?» – Натали произнесла все это нормальным голосом (который местами подрагивал) на одном дыхании, но она не тараторила, а просто бегло говорила. Она открывала, что у нее было на сердце, что держала все эти дни в себе.

«Понимаю, – сказал я. – Что-то подобное и я чувствую временами». – Фрэссеры!!!

«Да не трепись ты, Дим». – Нэт усмехнулась. В своем воображении я нарисовал уставшую измученную улыбку на ее личике и как она через силу махает рукой (Да будет тебе! Не верю, что это может быть правдой).

«Правда. Мне просто умело удается камуфлироваться. Ты первая, кому я это сказал. Нарушил собственное правило: не говорить, что и мне страшно».

«Не беспокойся, Димусь, я никому не открою твою тайну». – У Натали вырвался смешок.

«Весьма ценю это. Но впредь зови меня господин Димуся. – Мы на пару рассмеялись. – Забудь ты об этом. Все будет нормалёк. А если опять плохо будет, то можем опять поговорить открыто и серьезно и не забыть после этого похахалиться».

«Спасибо, тебе, Дим. Если бы ты сам так не спросил, я бы не решилась. Сейчас мне гораздо легче».

«А почему не решилась?»

«Как будто и боялась. Да и не хотела загружать тебя своими проблемами – кому это интересно?».

«Мне. Можешь поверить: мне интересно».

Мы поговорили с Натали еще минут пять, а потом она пожелала мне сладких снов и сказала, что жалко, что меня нет рядом, а то она меня бы расцеловала. Затем сказала, что такой как сегодня я ей нравлюсь. Я напомнил ей, чтобы плотнее укрылась одеялом, а то кто-нибудь цапнет за голую пятку. Сказал, что целую и повесил трубку.

После разговора с Натали ощутил себя выжатым, пустым и жалким. Я помог ей, взбодрил, а чувство было такое, точно я сделал что-то плохое (оно было довольно сильным).

Нэт мне не доверяет. Боится меня? Я б не сказал. Просто не доверяет. Не хочет открыть для меня дверь внутрь себя (что бы она сказал мне, если бы я открыл свою дверь: рассказал, к примеру, о тех же фрэссерах?). Наверно, она права. Такой козел и отброс не достоин доверия.


СТРАХ (ХАРТС)


НАБЛЮДАТЕЛЬНОСТЬ – ОТЛИЧНАЯ ЧЕРТА. НЕОБХОДИМО НАБЛЮДАТЬ ЗА ОКРУЖАЮЩЕЙ ОБСТАНОВКОЙ И ОЦЕНИВАТЬ ПРОИСХОДЯЩЕЕ. ЭТО ХОРОШО.


ОДИН (НИДО)


Почему, когда делаешь плохое, то не чувствуешь укора совести или какой-то вины, это даже прикольно; а совершая что-то хорошее, чувствуешь себя выдавленным тюбиком и словно ты говнюк? ПОЧЕМУ?

Отец в этот день не ночевал дома.

У меня будет сходная с Нэт ситуация? Он ее бросит? Наверняка. Рано или поздно.


НАСРАТЬ


Хочу спать. Чтобы все забыть. Ничего не знать.

Чернота.


ТИШИНА. НОЧЬ. МОРОЗЕЦ. ЗАПАХ ЗЕЛЕНИ И СВЕЖЕСТИ. КТО ТАМ ВО ТЬМЕ?

НЕЧЕТКИЙ СИЛУЭТ.

Тук-тук-тук – КОЛОТИТСЯ СЕРДЕЧКО. НЕЗНАНИЕ ТОГО, ЧТО ТАМ В ТЕМНОТЕ, ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ СТРАШИТЬСЯ ЕЩЕ БОЛЬШЕ, ПОТОМУ ЧТО МОЗГ РИСУЕТ УЖАСНЫЕ КАРТИНЫ.

КОГДА ЭТО ПРЕКРАТИТСЯ?


СОН


24 марта


Почти весь день после школы спал с Беном, а потом один когда этот предатель улез на шкаф.

Дремота сковала меня своими невидимыми нитями.

Лень. Тоска. Но самое главное – ЛЕНЬ.

Я устал.

Мне хочется умереть?


25 марта


Другое проявление моих страхов. Фрэссеры? Да. Но не в прямом смысле. Мне не кажется, что меня преследуют и хотят разделаться. Это иное явление моих детских страхов – я в этом уверен. Перевоплощение, боковой вид. Мне кажется, что жить мне осталось один день и завтра меня не станет. Я погружаюсь в пучину этого страха не так часто, как ко мне наведываются фрэссеры. Интересно, чего я больше боюсь фрэссеров или этого страха, который возобладал мной сегодня? Второе. Потому что чувство, что я завтра исчезну так невыносимо сильно, что трудно справиться с ним, а от фрэссеров можно уберечься, соблюдая надлежащие меры предосторожности, которые мне известны.

Только представьте: вам осталось жить один день. Вы обозреваете, что там позади, и не видите ничего особенно приятного. И к чему побуждает вас в этот момент сердце? Сдаться? Бросить все? Насрать?! Да пошло оно все! Лично, меня нет. И я уверен, что и большинство людей наверняка. Хочется исправить часть того, что ты сделал не так, сделать все правильно хотя бы в этот день. Хочется поговорить с семьей. Возможно, к тебе на ум придет сразу все то, что ты упустил и натворил, но сегодня все это стирается, сегодня хороший день (последний день), когда нет места распрям и гневу. Возможно, будет трудно даже заговорить с членами семьи, с которыми ты практически не общался последнее время, но тебе поможет одна мысль: «Если я этого не сделаю – что останется у них на уме обо мне, когда меня не станет? Что я любил орать? Грубить? Был сосредоточен на себе, не замечая их? Был им чужаком? Или же: другом? помощником? поддержкой?». Можно подумать, что один день не скрасит залежавшееся дерьмо лет, но это не так. С хорошим (пусть и не в большом количестве) все плохое уходит на задний план, тускнеет и в итоге забывается. Плохое, как сурово и жестоко, оно бы ни было, умирает, ветшает и разлетается на куски, а хорошее остается в сердце надолго, где продолжает жить и согревать душу.

Поговорить с моим папочкой мне не удалось (да даже если бы он был дома: пьяный и озлобленный, я бы, вероятно, не отважился к нему подойти, пусть бы мне и в самом деле на завтрашний день протягивать ноги). Мама, как только появилась дома, едва доползла до кровати и захрапела.

Линия все движется вниз. Вскоре пересечет линию детства. Я в этом уверен.

Я закутал маму покрывалом, поцеловал в теплую, плохо пахнущую щеку (хоть было и нелегко – но ведь если я не сделаю этого, то новой возможности не представится, потому что завтра ты прямехонько сыграешь в гроб). Когда я это делал, то видел не ДУБЛИКАТ, храпящий на кровати, а реальную маму, маму, которая заступилась за меня, когда отец готов был превратить меня в кровяное желе, мама, которая водила меня в цирк, потому что я то и дело долдонил, что хочу посмотреть на настоящих мишек и увидеть людей в белых облегающих костюмах в блестках, которые исполняют все эти трюки на кольцах и планках прямо у самого купола, да так, что дух захватывает, и кажется, что там не он, а ты сам (а вдруг этот человек наверху сорвется? А вдруг? Страшно. Нет, этого не произойдет).

ОЧЕНЬ ВАЖНО: ПОМНИТЬ ХОРОШЕЕ, А НЕ БЕЗОБРАЗНОЕ. ЭТИ МЫСЛИ ПОМОГУТ НЕ УМЕРЕТЬ И ВЫЖИТЬ. СОСРЕДОТОЧЬСЯ НА ЭТИХ ДОБРЫХ СЧАСТЛИВЫХ МЫСЛЯХ, КОТОРЫЕ У ТЕБЯ БЫЛИ, И ЗАБУДЬ О ПЛОХОМ, НЕ ВИДЬ ЭТОГО (КАК БЫ НЕВОЗМОЖНЫМ ЭТО НЕ ПРЕДСТАВЛЯЛОСЬ!) – ВИДЬ ТО ДОБРОЕ, КОТОРОЕ ТЕБЕ УДАЛОСЬ ПОЛУЧИТЬ.


В ЖИЗНИ РЕДКО СЛУЧАЕТСЯ ТАК, ЧТО ПОЛУЧИШЬ ЧТО-ТО ЛУЧШЕЕ, В БОЛЬШИНСТВЕ СЛУЧАЕВ ВСЕ ЛИШЬ УХУДШАЕТСЯ.


КАК БЫ МНЕ ХОТЕЛОСЬ ОКАЗАТЬСЯ В ОБЪЯТИЯХ НАТАЛИ. ЧТОБЫ ОНА ПРИЖАЛА МЕНЯ К СЕБЕ, ПРИЛАСКАЛА И ПРОШЕПТАЛА, ЧТО НИЧЕГО МНЕ НЕ УГРОЖАЕТ. О, НЭТ, МИЛАЯ НЭТ, ПОЧЕМУ ТЕБЯ ЗДЕСЬ НЕТ? ПОЧУВСТВОВАТЬ ЧУДЕСНЫЙ ЗАПАХ ТВОИХ ВОЛОС, ТВОЕ ТЕПЛО, ПРИКОСНОВЕНИЕ И ПОВЕРИТЬ В ТО, ЧТО МНЕ НЕ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ. НО ЭТО НЕВОЗМОЖНО. ПО КАКОЙ ПРИЧИНЕ? ТРУДНО СКАЗАТЬ. Я НЕ ЗНАЮ. НАВЕРНО, ПОТОМУ, ЧТО В МИРЕ МНОГО ТОГО, ЧЕМУ НЕВРОЗМОЖНО СБЫТЬСЯ И ТО, ЧТО НА ПОЛНОМ ХОДУ РАЗБИВАЕТСЯ О СКАЛЫ РЕАЛЬНОСТИ ВДРЕБЕЗГИ


Я стер с лица слезы. Всей силой ощущаю страх угрожающей опасности и смерти. Мне страшно. Одиноко. Тоскливо.

Я должен сделать все так, чтобы не сомневаться в том, что ушел отсюда, не оставив после себя белых пятен, пустот. Хочу чувствовать полноту – что сделал все как надо.


ВАКУУМ


Дальше я убрался в квартире. Относительно, конечно. Но все равно стала немного уютнее, и я не ощущал себя больше навозником с гордым видом обозревающим свои шикарные навозные владения. Я вымыл гору посуды, которая лишь накапливалась, и, вероятно, в скором времени в мойке бы оказалась вся посуда, которая имелась в нашем доме. Отчистил засратую плиту. Пот лился с меня градом, а рожа вся покраснела, – словно побывал в парилке. Стер пыль с телека, тумбочки и шкафа. Если бы был изобретен определитель загрязнения в квартирах, то после моей уборки он бы показал, что процентов на сорок грязевого дерьма в квартире поуменьшилось. Она, разумеется, не потянула бы на номер люкс, но в квартире стало гораздо лучше, а самое главное на душе у меня было прекрасное чувство: полнота, завершенность и целостность. Спину, руки (красные как у только что запеченного рака), мышцы на ногах ломило. Хотелось поспать, и я так и видел перед собой это манящее к себе облако дремы, но у меня было еще одно дело. Мною приготовленный ужин для всей нашей дружной семейки. Мое фирменное (и единственное блюдо, которое я научился готовить) – это макароны. Отвариваешь их, а затем хорошенько обжариваешь. Не забыть посолить, но следует быть аккуратным в том плане, что можно пересолить. Если ты не досолил – это малюсенькая проблемка (≈ 0), но если пересолил, то разрушил все, что до этого с таким старанием делал. Когда макароны почти пожарены, я нарезаю колбасы (обычно вареной, у копченой фиговый вкус), натираю в терку сыра (если таковой имеется) и посыпаю всей этой вкуснятиной макароны, напоминающие загорелых красоток. Выключаю конфорку. Пока сковородка стоит на плите, кусочки сыра расплавляются, образуя сеточку-паутинку, а колбаса коптится. Минут через пять, поднимая крышку, вдыхаю одурманивающий аромат. Добавляешь для запаха и пущего вкуса зелени – укроп и петрушка. В подобные моменты я представляюсь себе крутым шеф-поваром или умелой хозяйкой, повелительницей кухни (А ну-ка выметайся с кухни! Живо, тебе говорят!). По сути, готовка это как рисование, а повар – это художник. Можно добавить какую-то новую специю, приправу и будет иной оттенок: иной запах и вкус, а можно украсить блюдо чем-либо и совсем иная съестная панорама, иной вид обычного блюда. В заключении я перчу макароны, чтобы было поострее. Возможно, кто-то не любит острое (например, моя настоящая мама, насчет ДУБЛИКАТА не имею понятие), но я обожаю. Ведь я все-таки шеф-повар, босс, главный, номер один, и если не устраивают та пища со своими вкусами и запахами, то можете отказаться от нее. Моя настоящая мама (сейчас мне кажется, что ее настоящей не существовала; что ее всегда заменял ДУБЛИКАТ) не любит острый вкус и всегда, как я готовлю (что происходило не так уж часто: в основном, когда на меня накатывали темные мысли: что мне осталось жить всего день, что я типа дряхлый дед-пердун, поживший уже достаточно, и которому пришло время сваливать – иное проявление моих страхов) выбирает внимательно макароны, на которых насыпано (или навалено, как она, бывало, выражалась) не так много перца.


СТРАХ МНОГОЛИК


ПОЭТОМУ ПОСТОЯННО ТРЕБУЕТСЯ ОСТОРОЖНОСТЬ И ВНИМАТЕЛЬНОСТЬ


Я с аппетитом съел ужин, выпил душистую чашку крепкого кофе, который был переслащен (на что мой папочка мог бы тут же заметить: Опять песок транжиришь! Знаешь ли сколько он стоит?!). Вымыл посуду, чтобы не оставлять после себя грязи и тем самым не доставлять никому хлопот.


КОГДА УХОДИШЬ, ТО НУЖНО СДЕЛАТЬ ВСЕ ТИХО И ЧИСТО, СДЕЛАТЬ ВСЕ НАДЛЕЖАЩИМ ОБРАЗОМ И ПРАВИЛЬНО (!!!)


Отец в этот день опять не появился.

Закрывая дверь своей комнаты и запирая ее на замок (что стало уже правилом, даже если отца и не было дома. А вдруг он вернется ночью и разделается со мной? ОСТОРОЖНОСТЬ), я чувствовал усталость и облегчение. С полузакрытыми глазами, я делал последние записи в своем дневнике, зная, что они будут последними, и потом все прекратится: и страх, и боль, и одиночество.


ЗЕЛЕНАЯ ТРАВА. Я ЛЕЖУ НА НЕЙ В ОДНИХ ШОРТАХ. Я ОЩУЩАЮ ХОЛОДОК, ИСХОДЯЩИЙ ОТ РЕКИ. ПРИПЕКАЕТ СОЛНЫШКО, НАГОНЯЯ ЛЕНЦУ И СОНЛИВОСТЬ. РЯДОМ ЛЕЖИТ МОЙ ДРУГ. ОН ЗАКРЫЛ ГЛАЗА И ТОЖЕ НАСЛАЖДАЕТСЯ СОЛНЕЧНЫМ ТЕПЛОМ. ОН ДВИГАЕТСЯ. ЧУВСТВУЮ ПРИКОСНОВЕНИЕ ЕГО КОЖИ. ПОГРУЖАЮСЬ В СОН. А КОГДА ПРОСНУСЬ, ТО ОН БУДЕТ РЯДОМ, И У НАС С НИМ БУДЕТ КУЧА ИНТЕРЕСНЫХ ПРИКОЛЬНЫХ ДЕЛ, ОТ КОТОРЫХ НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕ ЗАСКУЧАЕШЬ – ПРЯМО КАК В ДЕТСТВЕ, КАК КОГДА-ТО В ДЕРЕВНЕ С ГЕНОЙ. МНЕ НЕ СТРАШНО ЗАСЫПАТЬ, ПОТОМУ ЧТО РЯДОМ МОЙ ДРУГ. ТОТ, КТО ПРИКРОЕТ МОЮ СПИНУ, ПОДДЕРЖИТ И УТЕШ…


27 марта


Так как делаю эти записи в своем дневнике, то из этого ясно то, что я не умер (у меня только тыква раскалывается и тянет проблеваться, а желудок, кажись, расслаивается на глазах). Как я вообще мог думать такое?! Это словно было не со мной. Да. Когда страхи обрушиваются на меня, то я меняюсь и становлюсь другим. В крайних критических ситуациях каждый меняется – кто-то в большой мере, кто-то в меньшей.

В школе была обычная рутина, если не считать того, что после уроков меня потянуло на поганенькую шуточку. Мне тогда разрывало мочевой пузырь (Серый тоже был непрочь облегчится), и я предложил сделать это в кабинете биологии. Во-первых, нам с Серым нужно было его убрать, а во-вторых, заодно можно было и сделать видимость уборки. Рик запер дверь кабинета, довольно лыбясь. Я дал подзаправиться пальме, потому что бак у меня был переполнен, а горшок у нее был объемный. Когда я закончил свое грязное дело, то в горшке еще было полно мочи, потому что пальма обалдела, ведь ее поливали нечасто и от такого обильного полива у нее съехала крыша, и она чуть не захлебнулась. Рик опылил бегонию, так что «питательная» жидкость полилась через край, а Серый дал напиться растению с огромными лопухами, которые местами аж потрескались. «Кайф, неописуемое чувство облегче-э-ения», – проговорил я с закрытыми глазами.

«Пей-пей дорогой». – Сказал Серый, застегивая ширинку.

«Как-то здесь душно стало и мочой наносит. А вдруг биологичка учует? Ведь их же в институте обучали подобному», – брякнул Рик.

«Спятил что ль? Да к тому же все выветрится до завтра». – Ответил я.

«Ща-ас, учует она! А даже если и поглючится чё, то решит, что сама наполнила воздух ароматом коричневых роз». – Добавил Серый, поднимая стулья на парту.

Мы подняли стулья, стерли с доски схему про Изменчивость, Наследственность и остальную фигню, которую, кажется, и мы недавно проходили.

«Сваливаем», – сказал я, поднимая с парты пакет с тетрадками, когда мы все закончили.

«Чудесно убрались!» – у Серого вырвалось нечто вроде хрюканья.

Рик отпер дверь кабинета и запер. В учительской, пока вешали ключ на гвоздик, туда заявилась биологичка собственной персоной, мы все незаметно переглянулись.

«Убирались, мальчики?»

Занимались подкормкой цветов, огородница,– подумал я в этот момент, но ответил вместе с Риком:

«Да». Серый промолчал, стоя в дверях.

«Ну, спасибо вам».

Рады стараться. Обращайтесь снова. Не стесняйтесь. Никаких проблем.

«Не за что, Раиса Владимировна. Мы все сделали как требовалось». – Рик был прямо сама услужливость и внимательность.

«Не сомневаюсь». – Ворконула биологичка, копошась в шкафу с разными папками.

«До свиданья». – Сказали мы втроем хором – прямо-таки безгрешные ботаники.

«Ага, мальчики».

Мы сбежали по лестнице, хохоча как угорелые.

Мы двинули по домам, договорившись о том, что около пяти слетимся у Серого на квартире, у которого родителей не будет (они, как сказал сам Серый, свалят на два дня на похороны матушкиной сестры, скончавшейся от рака груди).

Дома все начинало снова обрастать паутиной мертвечины и тоски – квартира опять превращалась в грязный вонючий грот, но мне было на это глубоко плевать. Я устал, меня задолбало пытаться сделать что-либо лучше. Другие обитатели нашего грота давно послали все это. Почему бы мне не встать в их ряды, а? За плиту, которую я отдраил, мамаша не сказала мне даже сраного спасибо или хотя бы: «Молодец, Дим, хорошо потрудился или поработал». Вместо этого она напоролась в очередной раз. Когда я увидел ее глаза в разные стороны, как у полудурка, меня так и подмывало съездить ей по морде. Я ее ненавижу даже больше чем отца. Может, отец прав, что пропадает постоянно? Я ощущаю в квартире одно разложение – здесь все мертвое, жизнь отсутствует. Единственный нормальный обитатель нашего мрачного кровавого грота – Бен. Его мурлыканье, вид того, как он лежит, развалясь на шкафу, диване или рядом со мной успокаивают меня, придают дольку умиротворения. Видя такого счастливого беспечного довольного и дремлющего парня (моего приятеля Бенни) можно только позавидовать и помечтать пару секунд о том, чтобы быть на его месте.

Пока я собирался, Бен лениво (нехотя так) ходил за мной, точно провожал. Я насыпал в его миску корма, а сверху кинул жопку копченой колбасы, и он тут же перестал следовать за мной и принялся расправляться с жопкой. После моего ухода он, наверно, забрался на шкаф.

По дороге к Серому я встретил Светлану и Рика. Они спросили, почему я без Натали. Я ответил, что она сама подойдет, что у нее дела. Серый нам открыл, натягивая майку и отдыхиваясь. Через какое-то время нарисовалась Юлька, оправляя юбку и приглаживая волосы. На ней была белая блузка, сквозь которую просматривался красный лифчик, который, должно быть, с таким пылом стаскивал Серый, когда повалил ее на кровать. Светка с Юлькой тут же удалились поболтать о своем, и мы остались втроем. Я подумал в этот момент о том, чтобы сделал предок Серого, если бы застал его с голой жопой пыхтящим над Юлькой или под. Мой бы меня на месте урыл в этом сомнения нету. Вскоре появилась Нэт, я ей был очень рад. Я ее обнял и поцеловал, прижавшись к чуть холодной щечке. Она улыбнулась, смотря мне прямо в глаза, и поцеловала в губы (когда Нэт целовала меня в губы – это было не просто так, это значило, что она довольна мной, благодарна и радостна – и у нее все тип-топ на данный момент). Я еще раз убедился в том, что вот эти нежные чувства любви и благодарности, чувство, что тебя ценят как человека, чувство, что у тебя есть друг, с которым можно открыто поговорить и открыть сердце намного лучше тупого траханья. Когда переспишь, то девушка теряет для тебя ту тайну, не является той загадкой, которой была до того. Я могу так сказать, потому что сам испытывал подобное до того, как стал встречаться с Натали. С Анькой Харповой, с которой я встречался до Нэт, было подобное. Мне с ней было интересно вначале, я ждал наших встреч, но потом этот интерес стал угасать, а после того как мы переспали (на вечеринке, устроенной в квартире Ильи Нойгирова, который нас и свел с ней), все чувства к ней махом испарились, я ощутил жгучее чувство вины, и она казалась мне настоящей уродиной, страшненьким каннибальчиком, от которого нужно чесать со всех ног, что я в скором времени и сделал. После секса Анька больше не значила для меня ничего, я словно получил от нее все, и она больше мне ничего не может дать в ответ, стала бесполезной, как лопнутый шарик.


НЕ НУЖНО ПОВТОРИТЬ ПОДОБНУЮ ОШИБКУ ПО ОТНОШЕНИЮ К МОЕЙ НАТАЛИ, ХОТЬ ЭТА ОШИБКА ВРЕМЕНАМИ НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ УЖ ТАКОЙ ОШИБКОЙ (ОБМАНКА)


Может, чувство вины ощущаю лишь я? А Серый совершенно из другого теста? Плевать мне из чего этот кабан-совокупитель сделан. Может, он и не чувствует вины и его устраивает эти их животные отношения с Юлькой, которые я бы охарактеризовал как: загорелось-перегорело-пошла-ты-в жопу. Что бы там ни было, а я не хочу все обосрать, не хочу потерять друга.

Мы с пацанами хрякнули по рюмахе коньяка или чего-то в этом роде, пока девчонки готовили, что похавать. Серый врубил такой нормальный музончик, чтоб создать подходящую атмосферу. За день до того, как собраться у Серого мы сложились на жрачку (я отдал последнюю наличку и остался с голым задом) Нужно запастись наличкой. Уверен, что у парней с ней напряг тоже. ВЗЯТЬ НА ЗАМЕТКУ.

Мы поставили небольшой столик в середине комнаты. Серый отрыл какую-то скатерть и покрыл его. Вскоре появилась тарелка с нарезанными кусочками сыра и копченой колбасы. Рик издал довольный вой и чмокнул Светку, на которой был повязан фартук. Рик, выпивший еще две рюмахи (мы с Серым только по одной), закосел на глазах. Он прижался к Светлане, положив ей пятерню на бедро, и брякнул, что она довольна аппетитна в этом фартучке, настоящая домохозяйка из сериала. Светка вильнула задом, чтоб сбросить пятерню Рика, и скрылась из комнаты.

«Куда ты-ы-ы мармела-а-а-дка-а?!» – Проорал Рик.

Мы с Серым заржали. Я не мог сказать, почему я хахалился, вероятно, потому, что так хотелось, и настроение у меня быстро менялось с холодного минуса до теплого кайфового позитива. Все рисовалось таким сладким, в голове шикарно гуляло, в башке словно поработал отряд уборщиков специального назначения, и там было пусто, как в том горшочке из-под меда у пузатого Вини, которого еще кличут Пухом.

«Что старый перечник, что ль?! – Гаркнул Рик, тряся тыквой. – Включи что-нибудь позабо-о-й-ней!».

Рик вырубил музон, который поставил Серый, и вставил кассету Брайна Адамса.

«Вот, что надо действительно слушать, парню-юги! Это реальная вещь, а то поставил нам какую-то тоску!».

«Наслаждайся!» – Сказал Серый, подливая мне.

Возникла Юлька с двумя тарелками яичницы, которая подгорела и лежала горой. Ее, как определил мой мозг, наполняющийся парами алкоголя, штормило. Должно быть, они на кухне, заготавливая хавчик, прикладываются к волшебной бутылочке, из которой вылетает джин-чудесник и долбает их по черепушкам.

«Где, Нэт?» – Спросил я у Юльки, которая, поставив тарелки, выкручивала тазом рядом с отрывающимся и наглухо забуревшим Риком.

Серый хлопнул новую рюмашку. Заел кусочком сыра с колбасой, крикнул и, вскочив, стал выплясывать под заводную песню Брайна Адамса. Я тоже решил попозднее потрясти своим задом. Музыка как бы толкала к этому. Юлька, которая увивалась около Серого, так мне и не ответила, поэтому я отправился на кухню сам, первое время держась то за стены, то за ручки дверей, но потом в башке у меня что-то утряслось, и я смог идти без помощи контакта с какими-либо предметами. На кухне Нэт и Светка о чем-то говорили, но о чем я не уловил, хоть и показалось на пару сек, что понял, о чем они воркуют. На полу у батареи стоял рядок волшебных бутылочек, из одной из которых уже выпустили джина-чудесника. На столе лежали пакетики чипсов, пластиковые баночки с салатами.

«Яичница стала бы королевой бала среди яичниц-уродок». – С трудом сказал я, обняв Натали и нюхая ее волосы (но я ничего не унюхал, мою носопырку, точно загородили железной перегородкой).

Светка засмеялась. Нэт убрала шипящую сковородку, прихватив прихваткой, на другую конфорку, а на ту, на которой до этого стояла сковорода поставила пузатый красный чайник, который еще начинает вопить, когда водичка в нем достигает отметки сто градусов (Вырубай живо, парень! Я спарился! Тебе говорю).

«Щас все будет готово, Дим». – Нэт поцеловала меня в щеку. Она не отнимала губ от моей щеки довольно-таки долго (но меня это не особо волновало, потому что мне казалось, что щека под заморозкой – гадкое ощущение). Потом Нэт укусила меня в щеку. Я вскрикнул, потирая укушенное место. Это было больно, но с другой стороны и приятно.

«Ты чё?» – Только и нашелся, что брякнуть я.

«Я тя щас съем, Димусь – вот чё». – Нэт по-дурацки хохотнула.

Светка пока обратилась к услугам джина-чудесника, выливая остатки пива в стакан. Она выпила его, наверно, еще до того, как дошла до комнаты, где отрывались Серый, Рик и Юлька. Настоящий баклан.

«Э, ну ты полегче, – говорю. – Тя повело чуток».

«Да все нормалек». – Натали прижала меня крепко к себе, положив руки на задницу. Внизу у меня что-то зашевелилось и начало расти – это был плохо. Я убрал руки Нат с моей задницы (хоть и одна часть меня прямо-таки вопила: Ты что делаешь дурень?! Отдайся встречному ветру и не сопротивляйся!).

«В чем дело, Димусь?» – Нэт состроила недовольную гримаску.

«Все нормально, давай помогу донести остальную еду в комнату».

Рука Нэт потянулась к бугорку на моих штанах, который пока перестал расти, но я перехватил ее руку и отвел в сторону. На ощупь ее рука была словно резиновая или каменная. В башке, заполненной спиртным, я ощущал как бы дуновение ветра. От того, чтобы совершить дерьмовый поступок, о котором я стал бы впоследствии незнамо как жалеть, меня отделяла хрупкая грань, на которую я встал и уже ходил по ней. А то, что возобладает – здравый рассудок (замутненный спиртным) или желание – зависело от меня. И я рад, что я все-таки вернулся назад за границу, а не стал окончательно переступать ее и падать в темную морскую пучину.

Я снял крышку со сковородки. Там были пельмени. Я выложил их на тарелку. Как раз заорал чайник, я его тут же вырубил. И пока я занимался всем этим, Нэт откупорила бутылку с сидором, налила себе стакан и выпила. Когда я засек это, она уже почти его допила.

«Что ты, черт, творишь?»

«А чё?» – Она отрыгнула (было неприятно). Я почему-то сразу вспомнил мою мать, которая, вероятно, сейчас опять дрыхнет в спальне.

«Ни че! Ты и так уж хороша. Довольно». – Башка у меня начала прочищаться. Я сказал себе, что больше не стану пить. Я вспомнил мать, отца, развод родителей Нэт, Анну Харпову и мне стало страшно, только не в том смысле страшно, что я испугался, задрожал или еще что-то типа этого, словно глядел суперклевый ужастик, – НЕТ, эти мысли словно отрезвили меня, охладили все эти животные желания, который мой больной мозг рисовал в таком обалденно ярком свете. Я увидел, что там за гранью ничего интересного – там лишь чернота. Я, словно осознал окончательно, к чему все это ведет. Как если ты знаешь, что за преступление, ты можешь попасть в тюрьму и провести какое-то время в тесной сраной камере, где двадцать человек чуть ли не сидят друг на друге и испражняются в один вонючий сортир, а что еще хуже (и СТРАШНЕЕ) некоторые из них могут сделать из тебя тряпку, «местную девочку». Когда думаешь об этом, то понимаешь, что лучше не преступать закон, как бы трудно ни было. Что схожее я ощутил тогда к тем намекам Нэт на секс. Я проиграл ситуацию наперед, увидел всю панораму.

Когда мы заходили в комнату, Натали опять положила свою руку мне на задницу и погладила. Как я ее ненавидел в этот момент. Если бы у меня не были заняты руки этими треклятыми тарелками, я бы хорошенько толкнул ее или чего хуже. Играла одна из медленных песен Брайна Адамса (довольно приятная, нужно будет купить кассету или попросить у Серого). Рик сидел, запрокинув голову на спинку дивана, и, кажется, уже спал. Светка доедала яичницу, но я бы скорее использовал по отношению к ней глагол: дожирала. Серый и Юлька танцевали медленный танец, лапая друг друга с закрытыми глазами. У Юльки задралась юбка, а ей, видно, это было по фигу.

Я поставил тарелку с пельменями, салаты, а Нэт громыхнула в центр стола бутылку сидра, которого она успела отведать, и пива.

«Налега-а-ай!» – Прокричала она. Извиваясь под музыку.

До этого я никогда не видел, чтобы она вела себя так отвязно. Она всегда устанавливала определенную границу, которую не нужно переступать – и это меня в ней и привлекало – а сегодня, вероятно, она послала все куда подальше.


ПОРОЙ, КОГДА МЫ ИЗМОТАНЫ И НАМ НЕ ВИДНО СВЕТА СРЕДИ НОЧНОЙ ТЬМЫ, ВСЕМ НАМ ХОЧЕТСЯ БРОСИТЬ ВСЕ, НАПЛЕВАТЬ НА ВСЕ И ОТДАТЬСЯ ВЛАСТИ ТЕЧЕНИЮ


Серый открыл глаза и по-идиотски залыбился (вероятно, увидев новых джинов-чудесников, которые и вырубят его, как Рика). Он вырубил музон и плюхнулся на диван рядом с Риком. Потормошил его, тот что-то пробурчал, и его голова упала набок. Серый заржал. Ущипнул Светку, на которой до сих пор был фартук, за бок. Та вскрикнула (или, точнее сказать, взвизгнула, точно свинья) и обозвала Серого уродом. Тот, тупо лыбясь, налил себе пиво в стакан. Пена бурным потоком полилась на стол. Серый наклонился и стал слизывать ее со стола. Юлька схватила его за шею и вжала мордой в стол, точно нашкодившего котенка. Когда Серый выпрямился, то вся рожа была мокрой и по ней стекала пена. Он загоготал. Юлька присоединилась к нему (хочется заметить, что она ржала, как настоящий мужлан). Светка тоже залыбилась (на левой щеке у нее висел кусок яичницы).

«Еще раз так сделаешь, сволочь, – прибью!» – Серый пнул Юльку ногой. Она грохнулась на пол, ржа. Серый влил себя стакан с пивом (наполовину заполненный), вытер тыльной стороной ладони рот и издал что-то вроде орания-рычания.

Куда я угодил? Это квартира душевнобольных? Семейка каннибалов, про одного из которых мы рассказывали страшилку в детстве? Я один? Тогда мне казалось, что я брошен и никто не спасет меня, даже мой единственный друг, потому что он стал такой же машиной, как Рик и Серый.


ВСЕМ КОГДА-НИБУДЬ ХОТЕЛОСЬ ОЧУТИТЬСЯ В ТИХОМ МЕСТЕ (У КАЖДОГО ОНО СВОЕ), ГДЕ СПОКОЙНО, КРАСИВО – ТАМ МОЖНО БЫТЬ САМИМ СОБОЙ И НЕ БОРОТЬСЯ С ОДИНОЧЕСТВОМ И ПЕЧАЛЬЮ, КОТОРЫХ ТАМ НЕТУ


Я наполнил стакан сидром (руки у меня подрагивали) и жадными глотками выпил. Лапа Натали обвилась вокруг моей талии (даже чуть ниже. Меня это взбесило; у нее крышу на черепушке снесло, пронеслось в башке). Если бы я не выпил этот стакан, который остудил меня (как те мысли, когда я чуть, было, не скользнул через грань), то я бы, наверно, заревел. Порой на меня просто наваливается, так что аж хочется зарыдать. Я словно улетаю куда-то высоко во мглу, где незнамо как морозно, тихо, и где обитают Фрэссеры, от которых там нет спасения, там они настигнут меня и разорвут на кусочки. Представляете, что бы подумали мои друганы (вернее, один друган – второй был в алкогольном отрубе), их подружки и Натали: Да у него с тыквой не лады. Больной. Чокнутый шизофреник. Психопат.

«Кайфово, хватнул, Диман», – сказал Юлька, поднимаясь и усаживаясь на колени к Серому, как ни в чем ни бывало. Она на ощупь нашла его пятерню, которая была у него за спиной, чмокнула, а затем засунула себе под юбку. Нэт тоже это заметила, и, видать, не желала отставать от Юльки в развязности и развращенности (я какой раз убедился, что в голове Нэт прошел сильнейший шторм и снес все там к чертовой матери), потому что подкатила ко мне, пошатываясь, и крепко поцеловала в рот, прижав к себе. Сладкая Смерть – ко мне это подходило на все сто. Сладкий, дурманящий, кружащий голову аромат, за которым кроется гниль-гнилющая с личинками, червями и всякой иной гадостью. Пока я выходил из чар этого сладкого аромата, Нэт утащила меня из комнаты и повела куда-то (как я позднее просек – спальня родителей Серого). Серый прогорланил мне что-то, что я не расслышал.

Натали повалила меня на кровать. Начала целовать. Честно скажу, она не была никогда такой страстной. Положила мои руки себе на задницу. Потом начала расстегивать ремень (О-О!!! Красный свет).

Иди до конца, парень. Вперед. И не думай о последствиях.

СЛАДКАЯ СМЕРТЬ.

Что ты делаешь, придурок? Прекращай это, пока еще есть силы, и тебе не сорвало крышу полностью. ВСПОМНИ Харпову, родителей. Держи мысли на этом, постарайся сосредоточиться на этом и больше ни о чем. Огороди себя невидимым кругом. Тебе хочется все разрушить?

Не слушай его, этого дурака. Тебе хорошо, разве нет? А будет еще лучше, так что смелее.

Примерно такой диалог зародился у меня в башке, которую снова чуток повело после стакана сидра. У меня, словно на одном плече сидел бес, а на другом ангел, как это иногда показывается в фильмах. Мне безумно хотелось послушать беса: он говорил так сладко (СЛАДКАЯ СМЕРТЬ) и убеждающе, что мысленно я уже нарисовал себе картину, как снимаю с Нэт брюки, а потом все остальное.

Я дернулся. Сбросил Нэт с себя, которая уже почти стянула с меня штаны.

«Ты чё? Не хочешь? Давай же. Я хочу».

«Нет! Не буду».

«Почму?!» – Я ощутил злость в голосе Нэт.

Я ничего не ответил и выскочил из спальни родителей Серого.

«Козё-ё-ол!» – Донеслось до меня. Голос Нэт дрожал, словно она сейчас расплачется.

Я только забежал в туалет, как почувствовал, что это произошло (все-таки она меня распалила). Я ощутил какую-то странную минутную форму вины, наслаждение, а затем опустошенность. Завоняло потом и еще каким-то дерьмом. Я спустил боксеры, на которых было пятно спермы, и уселся на унитаз. Чувствовал себя, как малыш, который долго просился в туалет, но чересчур занятые родители не слышали его, и обделался в итоге. Вонючее чувство. Чувствуешь себя настоящим говном, отбросом, мусором и тому подобное. По-научному то поганое происшествие, которое приключилось со мной, называется поллюцией, хотя я назвал бы его: мокрая проблемка, после которой, мягко говоря, не очень-то приятно себя ощущаешь. Но несмотря на все те тяжелые и разъедающие меня чувства, благодаря которым я представлялся себе отвратительным смердящим червяком, я был рад, потому что не разрушил наши настоящие дружеские отношения с Натали.


Я НЕ СОВЕРШИЛ НЕПОПРАВИМУЮ ОШИБКУ


Как бы я себя чувствовал, если б переступил черту и бросился в объятия манящей бездны, в которой много разноцветных переливающихся огней, и кажется, что лучше, чем там, быть не может? Реальный вопросик для размышления.


БУДЬ ВНИМАТЕЛЬНЕЕ

ОСТОРОЖНЕЕ


ДЕРЬМО


Выйдя из туалета, я направился в комнату. Рик так и храпел, свесив тыквы. Светку спала у него на коленях. Наша мини-вечеринка у Серого быстро подошла к своему заключению. Серый и Юлька (ее белая блузка была задрата до самого красного лифчика) храпели на кресле. Хорошо, что еще в комнате было два кресла, а то мне даже не было бы куда опустить свой зад. Бутылки сидра и пива были прикончены. Я наведался на кухню к оставшимся волшебным бутылочкам. Я кстати уже замечаю не первый раз, что когда все вырубаются, остается еще много спиртного. Пустой была бутылка коньяка, которую мы распили с пацанами и которая, можно сказать, и сшибла Рика, который очень быстро забухает; две большие пластиковые бутылки сидра и пива, а также вроде была пустая бутылка пива на кухне (Нэт ведь не воздуха надышалась, что ее так повело). И еще осталась целая бутылка пива объемом 0,5 литров и с джином-чудесником внутри, который, когда выскакивал со своим молотом, дубасил с силой 7,60; маленькая бутылочка водки со вкусом лимона и литровый замес какой-то бурды на типа сидра розового цвета – как же мы жадны.

Взял оставшиеся бутыли и отнес в комнату. Аккуратно расставил: водку и пиво на столе около тарелки с пельменями, на которой отдыхали всего четыре пельмеша, а бутылку розовой бурды поставил на пол. Снова накатило серое кровавое чувство вины. Я пустой ненужный урод. Скоро за мной придут Фрэссеры, они попрятались в квартире Серого, пока наблюдают за мной, наблюдают, какой же все-таки я жалкий тип. Направился в туалет и долбанул три раза кулаком по стене. На одной костяшке выступила кровь, кулак заломило. Но зато теперь мои мысли переключились с мрачных мыслей на эту боль. Умылся. Смыл кровь на костяшке. Не утерпел и заглянул в спальню родителей Серого, откуда Нэт так и не выходила. Она спала, уткнувшись лицом в покрывало и прижав к себе ноги. Как мне хватило сил не разрушить такое хрупкое и нежное? Холодок пробегает от мысли, что все могло бы быть гораздо хуже. Я прикрыл дверь и направился в комнату. Пока плохие мысли не атаковали вновь, я отвинтил крышку на бутылке водки и налил в стакан из-под пива. Влил в себя. Закусил пельмешкой. Налил розовой бурды (так-то я думал выпит пива, но забыл открывашку, да и не знал толком, где она лежала на кухне). Выпил. Отрыгнул. Меня повело. Перед глазами все вначале потускнело, а затем вернулось в нормальный ракурс. Захотелось проблеваться, но это желание длилось всего секунд пять. В башке карусель закружилась в полную силу.


ПАРЮ. ПОТОКИ ТЕПЛОГО ВОЗДУХА ПОДХВАТИЛИ МЕНЯ И ЗАКРУЖИЛИ. МЫСЛИ О ФРЭССЕРАХ ПОКИНУЛИ МЕНЯ. МНЕ СТАЛО ВСЕ ДО ЛАМПОЧКИ. ВСЕ ПОТЕРЯЛО ЯРКОСТЬ


Я включил кассету с песнями Брайна Адамса и тут же плюхнулся обратно на кресло. Под музыку (а особенно такую классную) хорошо напиваться и, возможно, жалеть себя и где-то оправдывать. Запрокинул новый стакан розовой бурды (пыжился прочитать ее название на этикетке, но буквы выплясывали рок-н-ролл), а затем выпил водки. Защемило сердце. Стало тяжело на желудке. Из уголка глаза выкатилась слеза, но, вполне вероятно, что мне это и показалось. К горлу подвалил ком, и захотелось проблеваться снова. Когда стало полегче, я насильно влил в себя новую порцию джина-чудесника, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, наслаждаясь приятной песней Брайна Адамса, которая все удалялась и удалялась. Если бы меня вырвало, когда я отключился – я бы мог захлебнуться собственной блевотиной и мог скопытиться, но тогда меня это совершенно не пугало.

Утром я проснулся самый первый. В квартире была такая тишина, словно в городе-призраке, как, например, в Припяти – в этом радиационном очаге. Первым делом я рванул в туалет и проблевался. Внутренности бешено жгло, в затылке давило, а перед глазами творилась невообразимая пляска. Я подставил голову под струю холодной воды и начал быстро тереть лицо. Относительно пришел в себя. В животе все ныло. «Лучше бы я и не просыпался», подумал я тогда. В холодильнике я нашел немного виноградного (лучше бы, конечно, апельсинового) сока. Выхлебал прямо из коробки. После перепоек всегда ощущаешь жуткий сушняк, а внутри все словно сморщилось, скукожилось, подобно растению, которое оставили на растерзание знойному солнцу, перед этим еще поморив сухой смертью – не поливали. Выпил стакан воды, потом следующий и еще один (уже с напрягом). Теперь в животе у меня было небольшое жжение, что-то вроде изжоги, а в основном – порядок. Процесс иссыхания изнутри перешел на медленный темп. Живот у меня был заполнен, и в нем булькала вода. Примерно через полчаса нужно будет попить снова что-нибудь. Начало калить башку, будто у меня была температура. Перед тем как свалить домой и завалиться спать (скорее всего до самого вечера), я умыл свою рожу на кухне. Если бы я это не сделал, то точно упал бы в обморок где-нибудь на улице. В голове гудело, кажется, я даже различал бой барабанов. Я мысленно сказал себе, что больше не буду пить вообще. Но, естественно, что я не сдержал обещания. Сейчас (после долгого сна), когда я записываю все, что было со мной вчера и последствия вчерашнего в этот день, в это поганое 27 марта, я попиваю маленькими глоточками легенькое пивко. Я пытался совладать с собой, но мне это не удалось. Да к тому же я нашел в ящике с кучей всякой всячины и разного мусора (я понимаю, что большинство того, что хранится в этом ящике, надо выбросить, но мне лень это сделать, и с другой стороны, набитый разным дерьмом ящик придает мне некое больное чувство довольства – типа: Смотрите, сколько у меня разного хлама, не то, что у вас всего четыре вещички, уложенные с аккуратностью стооднопроцентного педанта, во всем ящике) две мятые десятки. Вам, должно быть, интересно, с чего это пацан, который заколол школу, проспал до пяти часов вечера и который страдает чудовищным похмельем, стал рыться в ящике, набитом под завязку. Просто так? Естественно, нет. Все было намеренно. Я знал, что могу найти там малость деньжат, потому что имею обыкновение кидать в него деньги – и мне повезло.


Я ЛЕНТЯЙ И ЛГУН

ЧЕЛОВЕК БЫСТРО ЗАБЫВАЕТ ПЛОХОЕ


Поэтому я и купил эту бутылку. Хотя если вспомнить меня, когда я только раскрыл свои бельма, и, кряхтя и держась за живот, кинулся в сортир, чтобы хорошенько проблеваться, то мне ни капли спиртного и в помине не нужно было. А взгляните на меня, Дмитрия Версова, после того, как я выдрыхся, после того, как тыква перестала раскалываться, а в горле и животе исчезла эта сухость (против которой неплохо помогает йогурт или апельсиновый сок с добавленным в него яйцом) – я снова бы непрочь вернуться к тому, от чего меня буквально воротило. Я действительно врун: говорю одно, а через определенное время будто забываю о том, чего хотел – больше не буду пить вообще (но на само деле не забываю, конечно; просто то, что я хотел, словно теряет прежнюю силу, и я думаю: зачем ты вообще это говорил себе? Не следовало). И как результат, хоть мне немного и неудобно перед самим собой, но я превозмогаю это чувство и покупаю пивко, вначале легенькое, потому что я еще помню то чудовищное состояние, которое у меня было после попойки, но вскоре, через день другой, я покупаю что-то покрепче, а потом мне хочется надраться. Я себе позволяю это в очередной раз, потому что думаю где-то подсознательно, что в этот раз все будет по-другому: похмелья не будет, блевать не потянет, а с тыквой все будет нормалек – я просто отключусь, выпив достаточно спиртного, и полетаю. А на следующее утро проснусь как ни в чем ни бывало, и буду петь.


ЯВНЫЙ САМООБМАН, НО, ОЧЕВИДНО, НЕ ЯВНЫЙ, ЕСЛИ Я ПОПАДАЮСЬ НА НЕГО


28 марта


В школе сидел, точно андройд. Никого из моих друганов не было – что и следовало ожидать. У всех у них обалденное похмелье после нашей супервечеринки, и никому из них не охота с больной башкой пытаться вникать в математическое бормотание Цифроеда, разбираться в том: каковы положительные и отрицательные стороны коммунизма, типа последней ступени социализма, или же слушать то, как наша биологичка, Раиска Владимировна, впаривает нам про обезьян, которые были такими трудолюбивыми и любознательными, что научились базарить на различных языках, перестали ходить, выпятив жопу и поняли, что джунгли – это не их места обитания, им нужны квартиры и получше, если можно – номер люкс в пятизвездочной гостинице будет весьма кстати. Но видно мне было охота послушать про обезьян (или кого там еще?), которые росли рядом с атомной электростанцией, по-видимому, с которой произошла утечка радиоактивных веществ, которые и превратили обезьян в человеческих красавцев. Я пошел в школу-то лишь потому, что уроков-мороков было немного – пять, да и надеялся проветрить тыкву, походившую на переспелый арбуз, который нашпиговали чрезмерным количеством пестицидов так, что он милый, того гляди, и хрястнет во всю мочь, что аж ушки в трубочки свернутся у тех, кто это услышит. Все уроки я был в некой спячке, кроме биологии, где биологичка меня прямо-таки насмешила, вывев из дремы. Представляете, она заявила с такой умной рожей (даже не покраснела и не заржала как кобыла Пржевальская), что у жирафа длинные ноги и шея, как стропило, потому что он долго упражнялся в доставании вкусных листочков с верхушек деревьев, и вследствие этого его маленькие ножки (которые вначале были размером как у окапи) и шеенка удлинились (Долго же ему бедному пришлось скакать!). Биологичка сказала, что это все согласно закону Ламарка, который гласил: если орган упражняется, он развивается. Потом приплела сюда наследственную изменчивость, борьбу за существование и еще какую-то чушь, я уж даже и не помню. Я хохотнул, подумав о том, что если начну с завтрашнего дня прыгать на месте, то через год буду настоящим великаном, а если повезет, то и бумером. Биологичка не по-доброму посмотрела на меня и продолжила свой рассказ из мира фантастики. Ей бы писать фантастические рассказы, правда! Хотя их бы не стали читать: слишком уж они какие-то пустые и несвязанные. Вот если бы она сказала, что однажды маленький жираф-окапи был увезен мартышками (которые уже превратились в красавцев-культуристов, надышавшись парами радиации) в секретную лабораторию для проведения операции по удлинению ног и шеи, то это было бы намного правдоподобнее, а самое главное есть хоть какая-то связь. Еще бы добавила, что мартышки, у которых мозги увеличились, были очень внимательными и заметили, как жираф-окапи стоит все время, задрав кверху башку и высунув язык, и жаждет зеленых сочных листочков, которые, к сожалению, были на самой верхушке дерева. А потом еще бы сказала, что операцию жираф-окапи перенес благополучно и превратился в чистокровного жирафа, который был готов дать жизнь новым длинноногим жирафятам с длинной шеей. Кто-то (самый внимательный слушатель такого захватывающего фантастического рассказа), возможно, спросил бы: А как жираф мог дать жизнь жирафятам, ведь он был один. «Вполне разумный вопрос, – ответила бы биологичка, – на самом деле жираф, который перенес сложную операцию по изменению скелета, пожертвовав собой для будущих поколений жирафов, был еще к тому же и гермафродит, которому девочка не требовалась». Мне, кажется, такой бы урок все с радостью восприняли да еще бы поржали от души. Мой рассказ вышел гораздо убедительнее и интереснее, чем у биологички, не правда ли? В нем хоть есть обоснованность и логичность – не то, что у биологички: жираф с длинной шеей и ногами, потому что долго прыгал. Поняли дети? Ну-ка запишите закон Ламарка, из которого это следует, в свои тетрадочки. Тоска зеленая. Она словно перефразировала фразу Портоса: «Я дерусь, потому что я дерусь».

После урока биологии я выходил довольный, забывший о боли в тыкве и хорошенько поржавший так, что мышцы живота заболели. Разумеется, рассказ биологички был сухой и заученный за долгие годы преподавательства, но зато, благодаря такой тоске, я смог создать свой собственный веселый (а самое главное взаимосвязанный) рассказ о том, как мутируют виды, и пережить эти вонючие сорок минут. На радостях я даже чуть не подошел к Натали, которая все уроки сидела на третьем ряду с опущенной головой, но я тут же застопорил себя. Скорее всего, всплыло произошедшее два дня назад, да к тому же мне не хотелось подходить первым – в конце концов, я не начинал всей этой бадяги. Черные волосы Нэт с кудряшками были завязаны ленточкой по цвету, напоминавшем цвет крыльев бабочки-крапивницы, в конский хвост, и взгляд у нее был такой печальный, что так и подмывало подойти к ней, обнять и заверить, что все путем, но вместо этого я держался от нее на расстоянии в этот школьный день. Для меня это было ой как нелегко, и я, само собой, поговорил бы с ней на следующий день или в другой, не утерпев, но мне хотелось узнать все-таки, что будет делать она. Про себя я решил, что если мне придется говорить с ней о том, что у нас произошло, то после выяснения причин, мы с нею никакими друзьями не будем.

В пятом часу, когда я валялся с Беном под боком, зазвонил телефон. Когда я снял трубку и сказал «алло», то там некоторое время было глухо, а затем раздался подрагивающий и звучащий тише обычного голос Натали: Прости меня, Дим…извини.

Мне было безумно приятно слышать это. А я усомнился в ней! Моей Нэт. Чтобы сказать это требовалось огромное мужество, и Натали была настоящим храбрецом. У меня даже комок к горлу подкатил, точно вот-вот заплачу. Я сказал Натали, что все нормально и что в этом есть и доля моей вины (не следовало мне выпивать тот стакан сидра, тогда бы Нэт меня не утащила с кружащейся башкой в спальню родителей Серого, и не произошло бы «мокрое» происшествие). Она сказала, что чувствует себя грязной, словно ее валяли в помоях пару месяцев, что это чувство внутри жрет буквально заживо ее. Спросила, тяжело ли мне было совладать с собой и не переступить грань, если выражаться привычным мне языком. Я вспомнил щекочущее сладкое желание, которое притягивало, как гигантский магнит, а особенно, когда ты еще хорошенько на веселее и разгорячен, и ответил, что невыразимо, как сложно. Натали сказала, что она не помнит, что делала – хронология события того вечера в ее мозгу обрывалась на том месте, когда я вхожу на кухню и говорю еще эту шутку насчет яичницы. «На меня словно наваждение нашло, – добавила Нэт. – Я узнала, что отец окончательно уходит от нас с мамой к любовнице, и мне захотелось напиться, чтобы не чувствовать себя брошенной и использованной, а дальше ты сам знаешь, что было, к чему меня толкнуло». Я сказал, что знаю.

Теперь для меня все стало ясно, мне стало понятно, почему Нэт послала все к черту и решила плыть по течению в тот вечер – это был результат того, что отец у нее уходит на совсем к другой женщине. Видать, она его сильно любила, если так среагировала.

Натали извинилась еще раз, назвав меня милым. Вы знаете, многие треплют это слово, то и дело, только для показухи иль чтоб показать, как они близки, но Нэт вложила в это слово все свою признательность, благодарность и даже возможно некоторое сожаление, а самое главное это было искренне (она называла меня так очень редко, и, очевидно, я его на самом деле заслужил). По мне это личное слово, которое предназначается лишь тому, к кому питаешь теплые чувства или даже может что-то сильнее – поэтому его и исследуют говорить друг другу не для позерства. И говорить не на публике, то и дело, как может Серый сделать это (он может подвалить к Юльке хлопнуть ее по заднице своей пятерней или по плечу и сказать типа: «Здорово, милах! Или как дела, милух!), а наедине или хотя бы и на публике, но не так кичливо, даже можно сказать незаметно от других. Ведь, по сути, тогда уже теряется все очарование, которым обладаете лишь вы вдвоем, если делать это лишь для показухи. Я вот могу поспорить на что угодно, что для Серого Юлька – лишь плоть или что-то вроде коровы, которой он попользуется, а затем кинет, как он делал это до того с некоторыми. Он обращается к Юльке в такой ласково-извращенной форме и на первый взгляд, может, показаться, что у них там чуть ли не райский мир да любовь, но если копнуть поглубже и присмотреться, то вы не увидите ничего кроме «приятно» пахнущего… В классе я не позволяю себе ничего такого похабного по отношению к Нэт: я могу положить ей руку на плечо, обнять за талию и не более. Никаких хлопков по попке или щипков ни в коем случае, как это есть в привычке у Серого, а иногда и у Рика, когда он хочет не отстать от Серого. Не стану отрицать, что и у меня есть желание иной раз вести себя, как мои друганы, я же все-таки не золотой мальчик без единого изъяна, но я ставлю себя на место или же думаю о последствиях своего такого действия.


ДЕЙСТВИЕ-ПОСЛЕДСТВИЕ


Один раз я не удержался и хлопнул Натали по заднице, так она меня так смачно треснула, а потом еще и два дня не разговаривала. «Я что-то тебе лошадка, что ль какая? Если Юльке это нравится, то мне нет». – Сказала она тогда.

Естественно, она была права. По отношению к ней это было свинство. А за последующие два дня я это отлично осознал.

Я сказал Натали на прощание, чтоб не думала больше об этом, что она молодчина: набралась мужества, позвонила и так все открыто сказала. «Спи спокойно, малышка, и пусть тебе приснится прекрасный сон, который унесет все плохое». – Пожелал я ей на прощание. Я говорил честно, и мое сердце так и переполнялось теплом и радостью, но все же слово «малышка» мне далось не очень (вероятно, из-за того, что говорил его не часто, и было непривычно поэтому). Когда я говорил его, я изо всех сил согнул пальцы на ноге. Я делал это, когда волновался. Отсюда можно видеть, что и крутые парни вроде меня, которые на вид круче некуда, временами волнуются. Натали нежно проговорила сладким голосом: «И тебе», а затем добавила: «Спасибо, Дим».

Должен сказать, что это был наш первый открытый разговор, если не считать тот недавний разговор, когда она мне сказала, что ее отец собирается от них слинять. Какое у меня было впечатление от нашего разговора? Изумительное. Натали поднялся в моих глазах выше некуда. Прекрасный белый лебедь расправил свои изящные крылья и воспарил. И вообще открытый разговор бодрит и приносит удовлетворение: словно открываешь все свои карты, а потом узнаешь, что у игрока напротив, и уже не страшишься и не гадаешь, а что там у того, кто с тобой играет эту партию – успокаиваешься, видишь все целиком и в душе наступает удовлетворенность, завершенность, как та, к которой я стремлюсь, когда мне кажется, что жить мне осталось всего лишь один день.

Когда на дню произошло, что хорошее, что-то обалденно хорошее, так что тебе кажется, что ты паришь (без помощи алкоголя), то запираешь дверь комнаты, ложишься в постель, гасишь свет и засыпаешь с уверенностью, что все будет хорошо и тебе приснятся замечательные сны. Ты засыпаешь с надеждой и перед собой видишь лишь светлое. Когда я был маленьким пареньком, учился в младших классах, а летом отрывался в деревне у своих дедули и бабули с Геной, то такое чувство у меня было каждый день, когда я закрывал уставшие глаза после насыщенного интересного дня с моими друзьями. Сейчас подобное чувство радует меня весьма редко, что очень-очень плохо. Я костенею? Превращаюсь в мертвеца-взрослого, которому уже ничего не ново в этой жизни и который чертовски устал? Который делает привычные дела (работает, набивает брюхо, «развлекается») и все, не видя ничего дальше собственного носа. По мне так это тоска (даже не зеленая, а черная напрочь). Когда я был ребенком, то я представлял себя затерявшимся в осеннем лесу. Что и произошло один раз, когда мы с родителями и еще какими-то знакомыми ездили за грибами. Я тогда не отходил от отца, и он сказал мне, что, мол, хватит таскаться за мной и отойди чуть в сторону и ищи грибы там. Я послушался отца, потому что он сказал это малость в раздражительном тоне, а потом как-то незаметно для себя и заблудился. Где-то после часового бегания по лесу, я все же нашел маму с ее знакомой. С тех пор желания потеряться в лесу у меня не возникало. Но зато у меня было, что вспомнить, что-то, выходящее за рамки обычной рутины, и это делает мою жизнь разнообразнее и ярче. Чем отличается жизнь ребенка от взрослого? Каждый день у детей новые дела: лазания где-нибудь, летом строения шалаша, который они могут называть своим секретным штабом, посещение заброшенных домов и исследование их, купание и много других прикольных занятий, на изобретение которых у детей полным-полно фантазии. Вот в этом-то и различие ребенка от взрослого: ребенок может поверить в чудо, может представить и вообразить множество разных, порой несуразных, вещей, над которыми простой взрослый, у которого эта фантастическая жилка под названием «Безмерная фантазия» иссякла, высохла, подобно ручью. Во мне эта жилка еще есть, и я не хочу ее потерять – она помогает мне жить дальше и не помереть со смертной скуки. Может, поэтому на меня порой находит: и я делаю различные глупости (черные шутки): как, например, подсунул презервативы Жердиной, предложил «подкормить» цветы в кабинете Раисы Владимировны, всеми любимой биологички и т.д. Может, мне хочется, так и остаться ребенком? Вполне возможно. Ребенком, который не воспринимает все всерьез, как взрослые.

– Мам, а купи мне этого плюшевого тигренка, позалуйста.

– Я кошелек не взяла, да и вообще у меня денег нету.

– Ну-у, ладно тогда. А что такое деньги?

– Это такие монетки или бумажки, на которые мы и можем купить тебе тигренка.

– А-а-а. Ну, я тогда попрошу поиглаю с медвежонком Яком, а потом попросу кота Фырлика, у которого много деревьев с бумажками, на которые можно купить тигренка, дать мне их немного, стобы ты купила мне тигренка. Он мне обязательно поможет.

– Что ты там лопочешь?

– Ничего. Все хорошо, мамочка.

Из этого небольшого примера можно видеть реакцию малыша, его простоту (и даже наивность), а также его сильную веру в чудо, веру в то, что если сильно захотеть, то все обязательно исполнится. Это превосходно. Я тоже поступаю так благодаря моей фантастической жилке. Где я только ни побывал: жил в большом шикарном замке с кучей комнат; отдыхал в двухэтажном особняке с балкончиком, с которого я и прыгал каждый день в прохладную синюю озерную воду; спасался от чудовища, гнавшегося за мной по темным земляным катакомбам (иногда от чудовище мы спасались с Натали вдвоем); загорал на теплом песчаном пляже под пальмой неподалеку от океана, нежась рядом с Нэт, и потягивая коктейльчик – и все это благодаря воображению. Кто-то может подумать, что это просто мечтательство и что нужно смотреть на жизнь реалистично, но, по-моему, если так делать, то котелок у тебя вскоре перегреется и взорвется – ты станешь полным психопатическим невротиком.


А ЧТО ЕСЛИ ОСТАЛЬНЫЕ НОРМАЛЬНЫЕ, А ПСИХ В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ Я?


Разумеется, мое воображение иногда играет со мной злые шуточки: например, когда мне кажется, что за мной охотятся и хотят убить. В эти моменты воображение работает на полную катушку, выдавая страшные картины: меня разрубают на кусочки; пропускают через мясорубку; мне кажется, что вечером через окно на меня посмотрела отвратительная рожа; или же в школе, где полным полно уродов и монстров, которые ходят в поисках еды, я единственный уцелевший, а, следовательно, я – еда. В эти моменты мне очень-очень-очень страшно, и я жалею, что у меня такое сильное воображение. Но когда оно рисует картины, которые я перечислил выше, то мое сердце наполняется некой удовлетворенностью и теплом, и я благодарен тому, что имею его.

Действительно полное удовлетворение, спокойствие и состояние идеальной завершенности я испытал после сегодняшнего разговора с моей Нэт. До этого воображение помогало мне лишь продолжать жить и не рехнуться – оно словно отвлекало, но поистине детской полной удовлетворенности, как в моем счастливом детстве, я не испытывал до сегодняшнего искреннего и теплого разговора с Натали. Спасибо, Нэт! Я ощущаю, как радость, энергия, любовь, надежда бурлят внутри меня.


КАК ЖАЛКО, ЧТО ЗАВТРА ЭТО ЧУВСТВО ПРОПАДЕТ! ТАК ВСЕГДА ПРОИСХОДИТ. И МНЕ ПРИДЕТСЯ СНОВА ОБРАЩАТЬСЯ К МОЕМУ ВООБРАЖЕНИЮ, А, ВОЗМОЖНО, И ПРИДУМЫВАТЬ ЧЕРНЫЕ ШУТКИ, ЧТОБ ОТВЛЕЧЬСЯ – ЧТОБ РУТИНА, КОТОРАЯ ПОГЛОТИЛА МОЕГО ОТЦА, КОТОРЫЙ РАНЬШЕ, ЛЕТ СЕМЬ НАЗАД, БЫЛ ДРУГИМ И НАМНОГО ЛУЧШЕ, НЕ СОЖРАЛА МЕНЯ, И Я НЕ ЧОКНУЛСЯ.


29 марта


Как я и говорил, вчерашнего чувства удовлетворения как ни бывало. В душе у меня полнейшая пустота и ЛЕНЬ. Вы когда-нибудь просыпались утром под звон будильника, ощущая себя выжатыми напрочь и с трудом понимающие: а что вы делаете, с какой целью и надо ли вообще это вам? Что-то подобное окутало и меня в это вонючее серое утро, а может, даже и хуже. Трудно сказать определенно – это ведь никакой-нибудь тупой герой из классической литературы, чувства и переживания которого четко вырисовываются: либо он счастлив, либо горестен, либо полный дурак, которому все до фени; или же по его поступкам и делам можно судить о нем в целом: если он обходителен, помогает людям и все в таком духе, то это значит, он хороший – это эталон, вонючий шаблон, и у нас даже мысли не должно возникать, что у него может возникнуть какое-нибудь темненькое желание или же что он застрелит вас из пистолета в самую спину. А если герой злой и коварный, то это значит, что он не способен ни на что доброе – закоренелый зек. Какая чушь! Вот почему я терпеть не могу литературу с нашим Бочонком. Я не имею в виду, что я не люблю книги и ненавижу читать – нет. Те книги, которые заставляет нас читать Бочонок, такие нудные, блеклые и даже можно сказать тормозные. Я никогда их не читаю, и, тем не менее, имею твердый трояк, а в прошлом году за первое полугодие Бочонок даже поставил мне четыре. В тот день, когда он выставлял оценки за полугодие, у главной школьной метлы был день рождения, и перед нашим уроком все метлы по меньше ринулись в директорскую, чтобы подарить Дубоноске (у директрисы была фамилия Дубова, но в школе все ее звали Дубоноска) подарки и наплести всякой льстивой чуши – чмокнуть в попку, так сказать. Наверно, после того как Бочонок вручил свой подарок, он и влил чуток за воротник на пару с Цифроедом, а когда повеселел, то и поставил в колонке напротив фамилии Версов четыре. На какое-то время Бочонок вырос в моих глазах, и я решил оставить его в покое на неопределенное время. А то я планировал черную шуточку для него как раз в то время. Она заключалась в том, что я хотел положить на его стул соленую мягонькую помидорину, которую я бы перед этим помял. Бочонок бы выдвинул стул и плюхнулся бы своим платформным огузком на стул. Раздался бы такой шмякающе-фукающий звук. Я уверен, что любители литературы, которые сидят на первых партах, услышали бы его. А когда бы до Бочонка дошло, что произошло, и он бы почувствовал, что под огузком мокренько и поднялся, то все бы увидели большое пятно на заднице с частичками кожи помидоры и красной дристоподобной мякоти. Было бы жутко весело. И это бы непременно сработало. Потому что Бочонок никогда не смотрит на стул, когда садится. Этому плюшевому бивню лишь бы примостить свой огузок. Возможно, это было бы несправедливо по отношению к нему, мог бы кто-то подумать, но не я. Бочонок то и дело подкапывается ко мне, как и его дружок Цифроед, с которым они любят распить бутылочку. Бочонок то и дело говорит, что у меня плохой подчерк, и постоянно подкалывает меня. «В институте у тебя никто не попросит конспекты лекций, которые пропустил. Или же ему придется просить тебя расшифровать свои каракули», как-то сказал мне этот жирный огузок. Вообще-то я пропускаю мимо ушей, что лопочет там этот толстый слон, но это мне хорошо запомнилось. Этот огузок добился своей цели – он меня зацепил. Да и вообще на кой хрен мне этот сраный институт?! У Бочонка у самого диплом высшего образования, которым он, наверно, до смерти горд, на протяжении пяти лет долбя всякую чушь, больше половины которой говна не стоит, чтобы получить его и нагуливать сальцо в нашей долбанной школе. Он, должно быть, каждый день любуется на него, как чертов псих. Нет, правда, для него высшее образование – это чуть ли не священная реликвия. Пару дней назад, он даже нам прочитал небольшую речь о том, как необходим диплом о высшем образовании, но только забыл добавить: чтобы работать в захолустной школе, получать мизерную зарплатку и напиваться временами с дружком, как мой любимый Цифроед. А после урока оставил свою любимицу Галину Перину, которая метит в репортерши и хочет получить золотой бублик, чтобы показать ей какую-то фигню, где было то, что она должна выучить к экзамену. Я слышал, как он сказал ей, что взял ее у своего друга в институте. По сути, он мог бы не напрягаться, не напрягать друга, а сказать ей: «Долби все произведения вдоль и поперек с самого пятого класса или же проси родичей трудиться все двадцать четыре часа в сутки ради твоего светлого беспроблемного будущего».

После того как Бочонок не оценил по достоинству мое сочинение, которое действительно писал я, а не списывал у каждого помаленьку. Я снова взял его на мушку, и он у меня второй в моем списке после Цифроеда. Я старался при написании этого сочинения, пыжился около часа-полтора, но Бочонок этого не оценил, поставив мне два-три. Сочинение было по книге «Преступление и наказание», в которой мне действительно понравилось начало. Темы сочинений были одна «лучше» другой. Я выбрал: «Образ Родиона Раскольникова» (самую простую, как сказал Бочонок, за которую выше четыре он не поставит, и тое сли все нормы грамматики, которые он сам-то, сомневаюсь, что знал на пятерку, будут соблюдены) и по-настоящему старался, и, по-моему, вышло даже очень ничего, но Бочонок нацарапал в моей тетради для сочинений, которая была почти пустой (тогда другие, хотя бы его любимица Перина, исписывали уже вторую): нет ссылок на текст, поверхностно. После того я ни раз подходил к Бочонку и спрашивал, что он имел ввиду под «поверхностно», но он лишь трепал какую-то ахинею, так толком ничего и не объяснив. Эти учителя говном изойдутся, доказывая тебе, какие они правильные и умные, и как бы говоря: Чего тебе не ясно-то? Все ж написано, вон сколько я красной пасты истратил, чирикая у тебя в тетради – так какие проблемы-то? Шуруй. Все равно ничего не добьешься, что я сделал, то сделал. Тогда у меня родилась непроизвольно снова злая черная шутка, и мои друганы мне в этом помогли. После уроков мы пробрались в кабинет Бочонка и вылили на его стол ведро воды, затем вытащили все ящики и полили воды туда, а Серый даже пометил несколько орфографических словарей, которые стояли в шкафу в конце кабинета. Мы все тогда ржали, точно кони. Мы всегда почти ржем, когда вытворяем такое. На нас точно спускается дух ржания. Мы плеснули пару ведер в шкаф, где стояли различные книжки и ушли. Кабинет походил на мини-бассейн. Рик еще тогда пошутил, что теперь у Бочонка есть, где поплавать. На следующий день поднялся кипиш. Дубоноска собрала два одиннадцатых класса и, подобно мегере, выштурмовывала перед нами, точно солдафон. Она сказала, что знает, что это кто-то из нашего класса набедокурил в кабинете литературы и что ему лучше сознаться. Все молчали. Потом директриса сказала, что у нее есть свидетель, которые видел этих вандалов, которые натворили это, и если те, кто совершил этот ужасный поступок сознаются, то милицию вызывать не будут. Но, разумеется, никакого свидетеля у нее не было, она просто хотела взять нас на понт. Рик, Серый и я смотрели на эту бешеную свиноматку с невинными личиками и время от времени кивали головами типа: Да-да. Какое безобразие. Дубоноска поершилась, а потом велела всем расходиться. Через два дня потолок в кабинете черчения весь высох, только остались пятна. Это было своего рода мое мщение Бочонку за то, что он так отозвался о моем сочинении: «Поверхностно». Естественно, и Дубоноска, и Бочонок и все в школе догадывались, чья это была работенка, но они ничего не могли сделать, потому что не было доказательств, а когда нет доказательств, то ты ори не ори, угрожай не угрожай, но все равно ничего не добьешься. Нам бы действительно попало, если бы нас поймали на месте преступления, но ведь не поймали. Мы играли с огнем. Это такое приятное чувство, от которого чувствуешь, что живешь и благодаря которому я возвращаюсь на время в детство. Но это также и опасное чувство, за которое можно тяжело заплатить.

После этой известной истории. Бочонок не цеплялся ко мне, да и я позабыл о нем. Я лишь вспомнил о нем, когда он начал снова ерепениться, и начал разрабатывать шутку с помидором, но, когда Бочонок поставил мне четыре, я вообще убрал его из своего списка в самый низ. Пока он не переходит границу, но ведь кто его знает. Не верю я, что он оставит меня в покое – ведь скоро конец года. Этот суперпончик снова начнет пытаться зацепит меня, чтобы показать, какой я ничтожный, и почувствовать себя победителем. Поэтому я решил сегодня не ходить в школу и не сидеть на двух уроках литры и русского. Бочонок на прошлом уроке глянул на меня подозрительно и с ненавистью. Вероятно, забыл водный сюрприз в его кабинете, от которого все его умные книженции сморщились и раздулись. Так что сегодня, если он начнет цеплять меня, то с такой черной АПАТИЕЙ и даже, можно сказать, ДЕПРЕССИЕЙ, я не выстою против него. Да даже если бы сегодня не было уроков Бочонка, я бы не пошел в школу. Что там делать? Если только наблюдать за нарезающей виражи мухой, если она еще залетит в кабинет. Как-то одна залетела в кабинет обществознания. Это была жирная муха-помоешник с зеленовато-голубеньким окрасом (такие мухи еще любят тусоваться на помойках, где много помоев и всякой вонючей слизи, им там настоящее раздолье. А если на помойку залетят какие-нибудь обычные мухи, худенькие такие, серого цвета, то мухи-помоешники тут же их мочат, прогоняя со своей территории). Уж это намного интереснее, чем слушать про трудолюбивых мартышек или о том, как развивалось сельское хозяйство во второй половине девятнадцатого века. Но плохо то, что наблюдать за виражами мухи надоедает, да к тому же они не всегда залетают в класс в связи со своим жестким расписанием полетов.

ДУБЛИКАТ матери сегодня не пошел на работу. Отсыпался. Гудеть у него вошло уже в привычку. Все эти дни я даже не обмолвился с ним и словом. Вчера он хорошо выпил, возможно, как я у Серого, так что сегодня ему хотелось только спать-спать и еще раз спать. Да к тому же погода за окном была такая серая – того гляди и польет дождь. Это тоже в какой-то мере располагало ко сну. Вначале я ненавидел ДУБЛИКАТ матери лютой ненавистью (даже больше чем отца), что он так напивается каждый день, послав все и вся, но вскоре злость к нему куда-то пропала, мне стало по фигу, наступило безразличие и тупое равнодушие. Должно быть, я просто свыкся с этим, как маленький паренек, который первый раз попробовал покурить. Ему жутко не понравилось это: он кашлял, задыхался, глаза слезились, и все плыло, но вскоре он попробовал это еще раз под дружное подстрекание своих дружков (Давай! Ты что не мужик, что ль? Не дрейфь! Затянись – это ж круто!), потом еще – и это в итоге войдет у него в привычку, а о тех чувствах отвращения после своего первого раза он, словно забудет.

Я выдрал чистый листок из тетради по литре, взял ручку и направился в спальню, где спал ДУБЛИКАТ матери. Там опять было не продохнуть. Форточка закрыта и такой закомпостированный воздух – ужас просто. Я потормошил ДУБЛИКАТ за плечо, он что-то буркнул в подушку и повернул голову на другой бок. Тогда я скорчился, точно у меня и в самом деле болел живот, и снова потормошил его. «Мам, – позвал я таким больным и убитым голоском, – у меня живот болит, ты не напишешь мне записку?». ДУБЛИКАТ открыл один глаз. Потом другой и приподнялся на постели. Лицо у него было такой красное и малость припухшее, а глаза так по-дурацки округлились, словно он увидел слона в бутсах, кожанке с кучей разных надписей и гребнем на голове, рубящегося под тяжелый металл. Это было так смешно, что я аж чуть не заржал, но мне нельзя было делать этого, а то он просечет, что я притворяюсь. Поэтому я сильно прикусил нижнюю губу, чтобы таким образом отогнать смех. «Где болит-то?». «Вот здесь», – я показал на живот. «Тяжесть или…». «Ноет да и тяжесть тоже», – ответил я, не дослушав. Я сморщился, держась обеими руками за живот. Со стороны в этот момент могло бы показаться, что у меня запор, и я не могу никак облегчиться: тужусь изо всех сил, но результат в итоге нулевой. ДУБЛИКАТ провел пятерней по своим вскомяшенным волосам, зевнул. Я сильнее закусил губу, потому что смех буквально рвался наружу. «Выпей анальгин и ложись». «Л-ла-адно-о. – Говорю я вдребезги разбитым голосом. – Напиши мне только записку-то, мам». – Разгибаюсь и протягиваю ей листок с ручкой, которые лежали на столике у кровати все это время. «Как классную зовут?» – Спрашивает у меня, взяв листок и ручку. «Раиса-а Владимировна», – отвечаю. Эта врунья, рассказывающая дешевые рассказики на самом деле была нашей классной. Когда ДУБЛИКАТ закончил писать, то я говорю ему, чтоб еще одну записку написал, потому что несколько дней назад, я тоже не ходил в школу из-за сильных головных болей. Он глянул на меня, сморщив лоб и нос и зевнув, написал на другой стороне моего двойного листка вторую записку. «Дату не ставлю». «Хорошо-о», – отвечаю, чуть дыша, голоском измочаленного бойца. Она подала мне листок и ручку. Я поднялся со стульчика, стоящем перед столиком, на котором стояли духи, крема и иная дрянь. Сидя скорчившись на этом стульчике, как парень, которому позарез надо, но он не может, я превосходно сыграл свою роль больного. Разумеется, мне не дадут за нее Оскара, но все-таки я претворялся очень хорошо, я собой был доволен. При том, что меня разрывало внутри от смеха. Я, точно черепаха, вышел из спальни, а ДУБЛИКАТ вернулась к занятию, от которого я ее оторвал. Эта сценка немного меня развеселила, но вскоре АПАТИЯ снова накрыла меня, дав лишь почувствовать запах облегчения и жизни. Я разрезал аккуратно листок ножницами, записку, на которой не было даты, я убрал в углубление тумбочки, в ящике которой еще было полно всякого хлама, а записку с датой кинул на стол, где валялся учебник биологии. Не подумайте, что я занимался: просто в учебнике была картинка паука-тарантула, которого у меня появилось сильное желание превратить в ездового паука. На спине у него я нарисовал комара и пчелу, у которой из задницы торчало жало размером с ногу тарантула. Я еще намеревался нарисовать жирную гусеницу с сигарой в зубах, но сегодня это делать у меня желания не было. Возможно, завтра появится или же вообще не будет его – оно так и останется лишь в моем воображении. Я подошел к окну, прижался лбом к стеклу. Меня снедала чудовищная тоска. Мне что-то хотелось сделать, а с другой стороны и нет. Было лень. Я подумал о том, чтобы посмотреть. Но не мог вспомнить ни одного стоящего фильмака. Посмотреть бы такой фильм, от которого было бы трудно оторваться, чтобы он так притянул, так заинтересовал, что я бы словно проник в него и стал частью. Это было бы круто! Что-то подобное у меня было, когда я смотрел фильм «Любой ценой». Классная романтическая комедия. Когда я смотрел ее в первый раз, то забыл обо всем и будто влился в фильм. Я глядел его около трех лет назад. Мне тогда было лет четырнадцать, и тогда я еще верил в чудо, как раньше в детстве. Я ложился спать и когда засыпал, то думал, что когда я проснусь, то что-то изменится, как в этих прекрасных романтических комедиях, которые я смотрел раньше запоем. Я встречу удивительную принцессу, с которой мы будем путешествовать и наслаждаться общением друг с другом. Но я встретил Нэт – и это тоже не плохо, даже не плохо, а очень-очень хорошо. Сейчас романтические комедии уже не те. Если и появляются стоящие, как раньше, то чертовски редко, да и я уже не верю в чудо – в конце концов я не ребенок, хоть и стараюсь оставаться им. Во сколько лет я перестал верить в чудо? Наверно, лет в шестнадцать. Помню, я тогда сидел на кухне и разговаривал с мамой. Она спросила меня, кем я хочу стать. И я ответил актером. Она спросила: «почему». Я ответил: «потому что мне нравится играть, изображать что-то, да и также, будучи актером, можно побыть в разных ситуациях – это вносит разнообразие. И когда у меня будет достаточно денег, то я куплю тебе хорошую квартиру, и ты не будешь работать». Мама тогда мечтательно искренне так улыбнулась. А отец, который тогда слышал, что я говорил, сказал в таком сурово-грубоватом тоне: «Хрена с два ты будешь актером! Станешь простым работягой да и все тут! Дом он купит, пф! – этот его сарказм меня так задел тогда, что аж реветь захотелось. – Хорошо, если однокомнатную засраную квартирку себе купишь, а то уж раскатал губищу-то! Напредставлял себе всякой дури! Что и говорить: не видел реальной-то говеной жизни, сидя в своей скорлупе!». Мать тогда посмотрела так на отца зло, но ничего не сказала. Да и что она могла сказать? Велеть ему замолчать? Но отец все равно бы сказал, что хотел: если он начал, то всегда закончит. Тогда то я, вероятно, уже и начал терять эту детскую веру в чудо, а потом и совсем лишился ее, но у меня до сих пор есть воображение, которое помогает мне, и черные шуточки, которые отвлекают. Но в основном отец был прав, я это осознаю лишь сейчас, записывая в своем дневнике.


МИР ЖЕСТОК, И КОГДА ТЫ УЧИШЬСЯ В ШКОЛЕ, ТО НЕ ВИДИШЬ ЭТОГО ДО КОНЦА


Я понимаю это теперь. Мне до освобождения из этой школы-тюрьмы осталось совсем немного, и я наконец понимаю, что хотел сказать мне отец. Но он мог бы все же сказать это помягче. Погано, когда то, во что ты так сильно верил, разлетается. В тот день вечером я вправду заревел. Со злости я долбанул по стене в своей комнате, чтобы справиться с обуревающей меня яростью, паникой, горестью и некой обидой. Уже тогда у меня возникла привычка справляться с обуревающими меня эмоциями при помощи стены. А сейчас я открыл для себя еще и новую помощь – резать себя. Это помогает почти также, даже возможно и лучше. Вероятно, что когда я режу себя, я представляю, что это происходит с отцом, которому я ничего не могу сделать. Чаще у меня наступает успокоение (какое-то притупленное), но бывает, что и это не помогает. Я хочу завыть, точно дикий зверь и выть, не переставая. А бывает, что я до смерти жажду очутиться в пустой квартире, пусть небольшой, и чтобы там был я один (и также можно, чтоб там была Натали). В квартире была бы большая кровать с теплым гладким одеялом, под которой можно было бы спрятаться, прижавшись друг к другу. Через какое-то время мы бы согрелись, разомлели и опустились в царство сна. Нэт помогла бы мне избавиться от этого страха (Фрэссеры, мысли о том, что мне осталось жить день), паники, дрожи, холода, липкой пугающей пустоты и снедающего одиночества. На секунду я даже очутился в пустой тихой квартирке, где нет крика – а лишь умиротворяющая тишь, располагающая к чудному сну. Ощутил запах только что постеленной простыни, свежий запах от наволочек и заправленного одеяла, а также приятный холодок, который щекочет тебе ноздри и горло, словно предвещая что-то. Сердце у меня забилось сильнее, и внутри все обдало холодом, в башке все стало яснее некуда, и я почувствовал себя счастливым. АПАТИИ и ЖЕЛАНИЕ НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ канули в никуда. Почему, когда ты не малый ребенок, то радоваться и видеть хорошее, становится чертовски сложно? Я не знаю. Наверно, потому, что становишься занудой взрослым, у которого мозги работают только в одном направлении и никому не надо объяснять в каком. У взрослых точно вытирается из памяти, что они чувствовали, как делали разные глупости. Это поистине странно. Как когда-то я наблюдал случай, как одна мамаша дубасила своего сынка по заднице за то, что тот позабыл, что зима закончилась, съезжая по грязному земляному пригорку перед банком. Она вроде еще назвала его даже засранцем – да с такой злобой, точно ее сын ограбил и избил беззащитную старушку. Хотя эта же мамаша в будущем, когда, вероятно, узнает, что ее сын попьяни с друзьями избили для веселухи какого-нибудь парнишку, который попался им навстречу, то она может принять это совершенно как-то спокойно, даже не выявив особых эмоций – странно.

Я отошел от окна, на котором осталось пятно ото лба. Мне было так тоскливо. Это самое поганое: БЫТЬ В СЕТЯХ АПАТИИ, ДИПРЕССИИ, СТУПОРА И НЕ ЗНАТЬ, ЧЕМ ЗАНЯТЬ СЕБЯ. Все о чем бы ты не подумал, кажется избитым, старым, тупым и бесполезным. Тебя будто выбросили в некуда. Я забадяжил пузырек пиона и чуток воды (совсем ничего). Выпил. Тыква тут же закружилась. Классное состояние. Для пущего эффекта выпил крепкого чая (теперь к тому я еще и чихирь). Меня повело. Хорошо, что у моей мамы проблемы с давленьем. Благодаря ей, и я могу проходить профилактическое лечение время от времени. Но всех кайфовее пить валокордин, когда она его покупает. Крутое лекарство! А самое прикольное то, что на коробке не пишут, что оно содержит 55 % алкоголя – лишь на пузырьке.

Я зашторил окна и запер дверь комнаты, прихватив с собой Бена, который так разомлел ото сна, что напоминал вдупель обкуренного наркомана – счастливчик! Знаете, а мне все-таки и впрямь кажется, что Бен сидит на игле и нюхает беленький порошок. А вообще-то это ерунда, кроме как своих двух шаров, он ничего не нюхает – значит, он лишь сидит на игле и забивает косячок временами (а может, постоянно?).


30 марта


Как и обычно после дня апатии кажется, что все, что я вчера чувствовал, было с другим человеком, а меня на это время, словно выпнули из жизни. Кажется, что я прожил вчерашний день в пустую. Интересно, у кого-нибудь бывало нечто подобное? Но с этими чувствами я могу справиться, самое главное – что я не ощущаю этой АПАТИИ: когда ничего не хочешь, не хочешь ни с кем разговаривать, никого видеть. По этой причине я повесил трубку вчера (да я и не знаю на кой снял ее вчера?!), услышав милый дорогой голос Нэт. Я испугался, у меня все застопорило, а язык присох к гортани, и в башке образовалось пятно, или, скорее всего, даже опухоль размером с ананас, которая, вероятно, и влияла на то, как я все воспринимал.

ПРОСТИ ДОБРАЯ ЛАСКОВАЯ НЭТ, НО ТЫ БЫ МНЕ НИ ЧЕМ НЕ ПОМОГЛА ТОГДА. А Я БЫ ТОЛЬКО ВСЕ ИСПОРТИЛ, И ТЫ БЫ ПОСЧТИТАЛА МЕНЯ БОЛЬНЫМ, ДУРАКОМ.

А НАСТОЯЩИЕ ДРУЗЬЯ ВИДЯТ ДРУГ ДРУГА ЛИШЬ В ХОРОШЕМ СВЕТЕ ИЛИ ЖЕ ОНИ ВИДЯТ И ПЛОХИЕ СТОРОНЫ ДРУГ ДРУГА И ПОДДЕРЖИВАЮТ, И ПОМОГАЮТ ДРУГ ДРУГУ ПРЕОДОЛЕТЬ ИХ?

Абсолютно уверен, что второе. Но, Боже, как сложно рассказать о страхах и чем-то нехорошем даже и другу! Настоящему другу можешь рассказать то, что глубоко внутри тебя за дубовой дверью с большим железным замком с тяжелой проржавевшей цепью, то, о чем другие не должны знать. Но если я так не делаю, то… я ненастоящий друг? Натали поделилась со мной тем, что отец от них с матерью уходит, но перед этим она сказала, что побаивалась и не хотела загружать своими проблемами, а потом была фраза, которую я запомнил очень хорошо: а кому это интересно? – значит, что она проявила ко мне доверие, хоть ей и было наверняка страшно. Она так и могла бы держать это глубоко в себе и страдать, но она приоткрыла дверь и поделилась со мной, и я постарался помочь. А может, если я поделюсь с ней, то она мне хоть как-то поможет, или я почувствую себя легче, открыв то, что очень давно держу глубоко-глубоко внутри себя за дубовой дверью с железным замком с тяжелой проржавевшей цепью?

ЭТО НЕВООБРАЗИМО СЛОЖНО. Я БОЮСЬ, И ДРОЖЬ БЕЖИТ ПО ТЕЛУ ПРИ МЫСЛИ О РАССКАЗЕ О ТОМ, ЧТО Я ЧУВСТВУЮ НАТАЛИ. Вдруг она меня обсмеет? НЕТ-НЕТ! ОНА НА ТАКОЕ НЕСПОСОБНА! Я расскажу ей, но мне еще требуется время.


Я ДАМ ЕЙ КЛЮЧ ОТ ДУБОВОЙ ДВЕРИ В МОЕМ СЕРДЦЕ!!!


Об этом я думал, томясь на уроке химии. А потом, с чего мой взгляд упал на Оксанку Молкову, я так толком и не понял. Скорее мой взгляд упал не на нее, а на ее черные кружевные трусы, которые торчали из-под юбчонки. Это даже и не трусы, а трусики, можно сказать, или по-иному стринги – то есть прикрывают лишь шов между двумя ее плюшками. Я представил, как она стоит перед зеркалом и тянет-тянет свои черные трусы, так что того и гляди до ушей дотянет. А тут еще мама к ней подходит и говорит: «Дочка, тебе помочь трусы до ушей дотянуть». А затем отец еще подходит, и получается в итоге, как в сказке про репку. И теперь все могут рассмотреть, что у нее на заднице. А когда наденет к тому же и юбчонку, которая не доходит до бедер, то вид открыт для любопытных глаз, что аж можно рассмотреть детально форму кружева. Как это дерьмово и отвратительно! Я ненавидел эту Оксанку, эту шлюховатую дуру, – прямо как та мадам, которую я видел, выходя из винного магазина, а потом напился в саду. И нравится ей носить юбчонку, которая так сползает, что если бы не было трусов, которые хорошо растянуты, можно было бы видеть начинающийся шов. УРОДСТВО! А было дело, что Юлька пришла в джинсах на типа юбки этой шлюховатой Оксанки. Я увидел ее спереди. Вы бы видели это! Они так сползли, что я удивлялся, почему не видно волосни. КОШМАР! Но Серому тога это очень понравилось, он то и дело бросал взгляды на ее зад. Не понимаю, зачем носить такую дерьмовую одежду, изобретенную каким-то извращенцем. Но с другой стороны, если тебе она в кайф, то хотя бы одень длинную футболку, чтобы прикрыть «задний» и «передние» виды, но нет же! Наденут футболочку, которая сиськи-то ель прикрывает. Я понимал, что нужно отвернуться и не смотреть на ее сраный зад – это ОТВРАТИТЕЛЬНО, ПОШЛО И ГОВЕНО, но его точно прибили к нему громадными гвоздями, а один говнюк в моей тыкве вышел со мной на оперативную связь и таким щепелявым голоском стал подзадоривать меня, и пускать мне в башку эти поганые, порнографические, извращенные мысли, – этого говнюка звали ДЕМОН. Самое главное, что ты четко сечешь, что это гадость и нужно отвернуться, но внутри тебе хочется (безумно хочется!!!) смотреть, а эти извращенные мысли кажутся даже уж и не такими извращенными. Я понял: просто таким вот шлюхам, как эта Молкова, нравится шокировать и показывать свои трусы, ляжки и все такое прочее. Но ведь так можно и допрыгаться. Мир полон психов, которые не будут довольны лишь созерцанием. Я уверен, что вы все понимаете, о чем я.

Я перевел взгляд на Натали. На ее черные шелковистые волосы с кудряшками. На ней была темно-красная блузка, черные брюки и туфли на каблуке. Загляденье. Естественно, в хорошем смысле. И когда на нее смотришь, то даже и не возникает похабных мыслишек. Я постарался сосредоточиться на Нэт и поставить ее в своих мыслей в центр всего, а образ шлюховатой Малковой забросить далеко-далеко назад в своем сознании, но знаете, что самое интересное. Мои мысли то и дело возвращались к Малковой. И мне хотелось повернуться в ее сторону снова. А злобный беспощадный говнюк… ДЕМОН продолжал долдонить: «Поворачивайся. Давай-давай. Куда ты смотришь, кретин? Там же ничего не видно. Погляди на реальную живую аппетитную плоть». Самое страшное то, что если этот говнюк даже и не подцепил тебя на крючок, а лишь царапнул, то грязные образы и мысли застряют надолго в твоей тыкве. Я и сейчас, когда пишу в дневнике все, что со мной произошло в этот шизанутый день, четко вижу задницу Малковой и ее трусы, точно она сидит передо мной со своими натянутыми до лопухов черными стрингами. И грязные мысли выстроились в башке в ряд. Появляются сомнения и вопросы. А может, ты свалял дурака, что отвернулся? Может, надо было продолжать смотреть, это же «приятно»? Но если бы я продолжал смотреть, то это могло бы привестик рукоблудству, как это называет наш физрук, который одновременно еще и наш учитель ОБЖ. Он нам даже рассказал историю про парня, который занимался этим так долго на дню, что его отправили в травмпункт. То ли от истощения, то ли еще от чего-то я толком не понял. Я понял лишь то, что таким образом парень вроде хотел произвести впечатление на свою подружку, показать ей какой он половой гигант, сексуальный извращен и шизанутый фанатик порнофильмов. Мне кажется, что у него, наверно, в квартире целая порноколлекция, как и у нормального на первый взгляд работничка кондитерской фабрики Джеффри Дамера.

ДЕМОН продолжал меня третировать, чтобы в итоге превратить меня в такого же говнюка, как и он сам. Теперь в голове у меня на центральное место выдвинулась Малкова, а Натали вообще исчезла из сознании. Я постарался сосредоточиться на бормотании учителя. Но это нисколько не помогло. Алканы, алкадиены и всякая эта чушь не такие уж и хорошие помощники в том, что скинуть со своего сознания Малкову и противного говнюка ДЕМОНА, который умело делал свое блевотное дело. В моменты подобные этому – когда нужно свалить с оперативной связи ДЕМОНА – я стараюсь вспомнить что-то на самом деле смешное, чтобы ржать, как безумный. Тогда мысли свалят с демонической волны. Питательная доза эндорфинов убьет все говно. И я вспомнил две хорошенькие историйки (точнее, грязноватые шутки), которые я отмочил в деревне. Их главной героиней являлась моя бабуля.

В тот день Гена уехала с матерью вырывать зуб (за несколько дней до этого он весь трясся и говорил, что боится, и в шутку спросил меня: не могу ли я съездить за него, а я ответил: что занят), а остальная ватага моих деревенских приятелей тоже куда-то уехала или же они были заняты, уже точно не помню. А за коном еще стояла прескверная погода: пасмурно да еще и дождь мелкий моросит. И в общем я шатался по дому из угла в угол, не зная чем заняться. Дед еще утром ушел за грибами (он был заядлым грибником) и сейчас промокал, а бабушка пошла накормить куриц и сделать что-то еще по хозяйству. Вы ведь знаете деревенских людей: никогда не бывают без дела. В общем я болтался по дому, не зная чем заняться. То загляну в печку, в которой нечего было сжечь, потому что я являлся настоящим поджигателем, и в печке ничего надолго не залеживалось; то подойду к серванту; то загляну в спальню; то включу телевизор, попереключаю каналы и тут же вырублю. Словом, тоска смертная. И тут я увидел на серванте большой скотч, а рядом с ним ножницы. И прикольная черненькая шутка возникла в одну секунду в моей голове в подробных деталях. Смертной тоски как ни бывало. Я ожил. Почувствовал силу во всем теле, а голова прочистилась, и мне захотелось смеяться без остановки. Я взял скотч с ножницами и направился в туалет. В нем было две двери. Я отлепил длинную полоску скотча и приклеил ее в проеме второй двери. Потом еще одну через пару сантиметров. И так дошел почти до самого верху. Вы сами догадались, что я решил поиграть в скотчного человека-паука. Я словно плел паутину из скотча для какой-нибудь жертвы (и не какой-нибудь, а моей бабули, которая и угодила в них). Когда я закончил, то прикрыл вторую дверь, чтобы не было видно полоски скотча сразу, как откроешь первую дверь. Я чувствовал себя превосходно. Самый счастливый парень, который когда-либо жил. Я уже представлял, как в мои сети попадают, запутываются и не могут понять, в чем дело. Мне стало смешно. Я знаю, это кажется ненормальным, но мне по-настоящему было весело. Наверно, лишь психу может придти в голову наклеить в дверному проеме скотч, но мне все же пришло это в голову. Может, другие и подумают, что я псих, но только не я, и тем более человек склонен оправдывать себя и представлять свои дела и поступки в более мягком свете. Я, видно, не исключение.

Завершив свое паучье дело, я поболтался по дому, а затем, видя, что ни дед, ни бабушка не возвращаются, двинул на улицу. Дождь там перестал моросить. Я решил наведаться к Гене. А если бы он еще не вернулся с матерью, то сходить в парк и покататься на железных качелях-лодках. Отец Гены сказал мне, что Гена еще не вернулся и тогда я направился в парк. Покатался на качелях-лодках. Мне удавалось раскачиваться не очень сильно, как говаривал мой дедушка: силенок маловато, но все же мне понравилось кататься пусть даже и на маленькой скорости. Если бы был Гена, мы смогли бы раскатать качель сильнее. А потом бы, закрыв глаза, наслаждались прохладным ветерком, обдувавшим наши лица. Представляли бы, что мы два крутых храбрых и отважных викинга, отправившихся в опасное, но безумно интересное путешествие. Рядом с этими качелями-лодками была береза, и дедушка однажды так раскатал меня, что я мог дотронуться до самых верхних веток березы. Я взмывал так высоко, что перехватывало дыхание, замирал в высшей точке на секунду, а затем моя качель-корабль устремлялась вниз. Я закрывал глаза, потому что так было приятнее, и наслаждался. Качель-корабль только подплывет на большой скорости к дедушке, как он с огромной силой толкнет ее своими сильными руками, и она на еще большой скорости устремлялась вверх. Дедушка казался мне тогда настоящим силачом, для которого нет невозможного. Он так легко раскачивал качель-корабль, что казалось для него это раз плюнуть. Тогда как для нас с Геной это было очень сложно, и только раскатаешься хоть немного, как качель-корабль останавливается. Дедушка был в этом настоящий маэстро. Он катал меня не очень часто, но если он делал это, когда у него выпадало время, то это было суперклассно, в такие моменты я забывал обо всем, превращался в орла, который балдеет в теплых потоках воздуха.

Когда я накатался (скорее не накатался, а устал), то поплелся домой. Там бабушка чистила рыбу. Она взглянула на меня с непробиваемым лицом, а потом тут же ее лицо озарила добродушная деревенская улыбка. Она спросила мен, не знаю ли я, кто там облепил все скотчем. Я ответил, что нет. Она кивнула понимающе головой, продолжая чистить рыбу, а потом, потрепав меня по волосам, говорит: «Паучара ты вредный». Она это сказала так по-доброму и забавно, что я улыбнулся, а затем хохотнул.

«Я прибежала домой. Обоссываюсь. – Бабушка всегда выражался напрямую. Почти все деревенские люди обладают этим качеством. – Забежала в туалет, а тут на лицо налипло что-то, я запуталась в нем, не понимаю, что, черт возьми, творится. Мочевой пузырь свело, того и гляди напущу в штаны».

Когда она это рассказывала, я отвернулся от нее, потому что меня душил смех. Я буквально трясся от этого беззвучного смеха. Все произошло, как я и подумал. И моя бабуля угодила в мои сети. Это безумно смешно.

«Наконец я собрала все усилия и прорвалась через эти липкие сети, которые облепили меня со всех сторон».

Тут я загаалился в полную глотку. В уголках глаз у меня выступили слезы, а лицо все раскраснелось.

«Смешно ему! Дождешься у меня. Когда-нибудь и я подшучу над тобой. Проснешься утром, а перед носом у тебя дедовы портки или потноступы лежат. Поглядим тогда, как весело тебе будет».

Я заржал еще сильнее. У меня аж мышцы живота заболели, словно я качал пресс. Бабушка засмеялась вместе со мной. Она тоже умела пошутить (на словах), и скажу вам, очень хорошо. Если бы слова у бабушки не расходились с делом, то, бабушка была бы моим конкурентом по части черных шуточек. Моя забавная бабушка, которую я очень любил. Если бы она была жива, то нынче я бы гостил у нее, и будьте уверены, я бы отмочил ей еще какой-нибудь прикол. И не важно, что я закончил бы одиннадцатый класс, это ни о чем не говорит.


ЛЮДИ В ДЕРЕВНЕ ПРОСТЫЕ И ОТКРЫТЫЕ. ОНИ УМЕЮТ ПРИНИМАТЬ ВЕЩИ СО СМЕХОМ И НЕ ТАК СЕРЬЕЗНО, КАК ГОРОДСКИЕ НУДНЫЕ ПИЖОНЫ. СКОРЕЕ ВСЕГО, ПОЭТОМУ БАБУШКА И ДЕД БЫЛИ МНЕ ВСЕХ БЛИЖЕ ИЗ ВЗРОСЛЫХ. ОНИ МОГЛИ КЛАССНО ПОШУТИТЬ.


Эту шуточку бабушка восприняла с юмором, и мы вместе над ней вдоволь похахались, но на следующую – она обиделась и вместе со старухой, с которой они ходили в баню, пристыдили меня, а эта старуха, фамилия которой была Лышева (сгорбленная, вечно недовольная старушенция), назвала меня дураком и паразитом. Меня это задело, стало обидно, но моя обида длилась недолго – ведь вышла такая прикольная шутка. Когда я думал о ней, то меня разрывало от смеха. Бабушка на меня дулась недолго. Она была не из обидчивых. Она обладала великолепным качеством – быстро забывала обиду и двигалась дальше, продолжая смотреть своими добрыми ласковыми и даже можно сказать детскими глазами вперед. Мне есть чему у нее поучиться. Мне кажется, что в душе бабушка (насчет деда не уверен) всю жизнь была ребенком.

Героиней второй черной шуточки, которую я вспомнил на уроке химии и которая помогла мне тем самым забыть о Малковой и послать говнюка ДЕМОНА куда подальше, была опять же моя любимая бабушка, как я уже написал об этом выше, но главным предметом шутки являлся старый паяльник с деревянной лакированной ручкой.

Это было в пятницу. Это я помню очень хорошо. Потому что по пятницам в деревне была баня для женщин. Бабушка тогда оставила на кровати чистое белье, завернутое в полотенце, и я решил подложить ей еще и паяльник для прикола. Может, в бане произойдет какое-нибудь ЧП и потребуется что-нибудь запаять, а моя бабуля будет тут как тут с паяльником в руках. Представьте, какое это будет фурор! (К сожалению, когда бабуля перестала на меня злиться, и я, смеясь, спросил, удалось ли ей устранить ЧП, она твердо, на полном серьезе и без улыбки сказала, что НЕТ). Бабушка, ничего не подозревая, положила белье в желтый таз и двинула в баню. Перед этим она спросила меня, не хочу ли и я с ней, попариться, потереть спинку и все такое. Я ответил, что нет. Я ходил с бабушкой и матерью в женскую баню, когда мне было пять или шесть лет, но прикиньте, что там будет, если туда завалится одиннадцатилетний пацан (Караул!!!). Признаюсь, что иногда меня и подмывало принять бабушкино предложение и сходить в баньку. Очутиться рядом со столькими голыми женщинами. Тогда в моей голове не было никаких грязных сексуальных мыслей и всего такого прочего – мне просто было интересно, это была как бы некая интересная тайна, закрытая портьерой, и которую мой детский любопытный ум хотел узнать. Но с другой стороны, я этого боялся. Я понимал, что это ненормально, а еще я знал, что тогда меня могут прозвать девочкой или еще как-нибудь. Дед один раз так назвал одного парнишку, которому было лет семь, а он все еще продолжал ходить в баню с матерью. Поэтому я ходил с дедом в баню, а потом мы заходили в пивную рядом с баней на горе, и он разрешал мне выпить пиво. В конце концов уж лучше выпить приятного немного горьковатого пива после парной, чем сходить с бабушкой и увидеть то, что мне представлялось интересным. Может, там в бане были бы одни старушенцию, то тогда уж лучше ничего не видеть и оставить все прекрасной тайной. Словом, горьковатое пиво с пеной во сто раз лучше того, что уже в то давнее время мне становилось интересным. Да это и открылось мне самим собой в свое время. И уж всяко это не приятная тайна теперь. Иногда мне даже хочется, чтобы это оставалось такой милой тайной, но это невозможно, да и, тем более, рано или поздно тайны хочется раскрыть. Словно понимаешь, что больше нельзя оставаться в неведении, и убираешь завесу. Для меня все стало ясно (что там у женщин под платьем) в тринадцать лет. Я узнал это из грязных фильмов, которые мне, кажется, Серый давал. Он нашел их в квартире в тумбочке в спальне родителей. Он тогда мне еще сказал, чтобы я ему их на следующий день вернул, а то вдруг родителям позарез они понадобятся. Я тогда как пришел из школы, тут же и посмотрел. Все боялся, что родичи вернутся и застукают меня с поличным, но это не произошло, и я благополучно вернул кассеты Серому. Он спросил меня, понравилось ли мне. Я ответил, что да. Хотя в действительности, не очень-то. После просмотра я пребывал в каком-то шоке, а в голове все крутились эти порнографические сцены. Все эти крики и вздохи потных мужиков и женщин. Я сказал себе, что больше не хочу видеть все это говно, но через пару дней появилось желание посмотреть еще эти фильмы. Я сказал это Серому, который, как оказалось, тоже был непрочь. Мы пригласили Рика, с которым тогда только начинали дружить, на закрытый просмотр в квартиру Серого и посмотрели фильмы снова. Тогда у меня уже не было больше отвращения и шока, а даже проснулось внутри какое-то довольство. Мне захотелось очутиться внутри телевизора. А ЧЕРНАЯ ФАНТАЗИЯ, которая в отличие от ХОРОШЕЙ ДЕТСКОЙ ФАНТАЗИИ, постоянно живет внутри и никогда не умирает, и с которой надо бороться, лишь разжигает эти образы и желания. Источником этой ЧЕРНОЙ ФАНТАЗИИ, генератором так сказать, является говнюк, которого я же представлял, – ДЕМОН. Он словно наклоняется к твоему уху и нашептывает тебе все эти гадости, которые затем яркой вспышкой рисуется в твоем мозгу. Ты начинаешь представлять, думать об этом, у тебя появляется желание попробовать то, что увидел, это тебе кажется безумно привлекательным, но поверьте это совершенно не так. Я попробовал это с Анькой Харповой и ничего такого уж приятного и классного, как мне нашептывал этот сраный урод ДЕМОН с вонючим дыханием, я и в помине не испытал. Это был настоящий кошмар и ужас, когда чувствуешь себя грязнее некуда – куском говна, запах от которого можно унюхать за десятки километров. Я понимаю все это лишь сейчас, спустя значительное количество времени.

После просмотра тех фильмов мы стали базарить о том, кто с кем бы переспал в нашем классе. И это нам казалось офигенно забавным. Серому, я уверен, это и сейчас кажется забавным, если для них с Юлькой переспать – это также просто, как на горшок сходить. Мы потом смотрели и другие фильмы, и фантазии были еще хлеще, а иногда дело доходило и до мастурбации. Или же Серый, Рик и я обхватывали ногами какую-нибудь трубу на стадионе и лазили по ней точно по канату, пока не наступал кайф. Серый называл это сексуальным щекотанием, а Рик говорил, что у него получалось почувствовать то же самое, когда он много отжимался. Как я впоследствии узнал, то, что Серый называл сексуальным щекотанием, было простой поллюцией, или мокрой проблемкой, как я ее называю.

То, что я узнал о женщинах из грязных фильмов в тринадцать лет, теперь чуть ли не каждый сопляк восьми-девяти лет уже знает и может объяснить в грязной уличной терминологии. Он знает, что, как, где и куда. И чтобы узнать все это, ему не надо далеко ходить: по ящику крутят всякую грязь по ночам; появился «лучший друг» человечества – Интернет, который пронизан порнухой; да даже если мелкий сопляк посмотрит на нашу Малкову, то после того, как он расспросит своего более опытного одноклассника или приятеля насчет увиденного, то ему больше половины станет ясно. А чересчур занятые предки даже могут об этом и не догадываться, они так могут и продолжать думать, что у них чистый неразращенный сынок, которому нравятся мультики «Ну, погоди», или же девочка, которая до сих пор тащится, играя с куклой Барби, и по ночам кладет ее под бочок. Как-то очень давно, я даже и не помню когда, мы все семейкой ходили к родителям моего папочки, у которых был юбилей. И там еще была сестра моего папочки Мария, у которой уже был сынок, который сейчас учится в четвертом классе. Мария с мужем купили их сынку Костюше (как она его звала, лыбясь, как полная кретинка) компьютер, потому что, как она объяснила, в школе сейчас без этого механического ящика никак нельзя. Разумеется, они подключили и Интернет, потому что их малыш должен быть умным, получать пятерки и поступить в итоге институт. Мария так рассказывала, что можно было и вправду решить, что все выхода нет – компьютер или смерть. Кстати, мать моего отца и Марины так и решила, кивая башкой и поддакивая: Да-да! Как же иначе? Такой компьютеризированный век – без компьютера никак не обойтись детям. Когда я ее слушал, то чуть не заржал – бабуля до сих пор живет при коммунистическом строе и думает, у нас славный добрый мирок. Хотя, наверно, это и к лучшему. Если бы она это знала, то ей не было бы легче. Может, Костюше и поможет «лучший друг» человечества получить пару пятерок, но где гарантия, что он не захочет открыть тайну, о которой так заманчиво говорят одноклассники? Он сделает это раз, а затем подсядет полностью на крючок ДЕМОНА, а родители даже не будут догадываться об этом, потому что они очень-очень заняты и не видят дальше своего носа, да даже если они и захотят что-нибудь выяснить, им это будет трудно сделать, потому что сейчас умные детки и умеют заметать следы. Если только ребенок попадется с поличным (как я мог бы попасться, когда я смотрел порнографию на кассете), но это происходит очень редко, практически никогда. В основном родители еще лишь кладут деньги на Интернет, чтобы их сынок мог побольше узнавать об окружающем мире (Ха!). У меня нет компьютера и мне это говно и не нужно вовсе. Школу я и без него закончу. Пусть не с золотой медалью, как, вероятно, эти умные «вундеркинды», у которых богатенькие заботливые родичи, но все же закончу. На худой конец у Рика есть компьютер, и если так уж приспичит, то можно к нему сходить и побыть чуток «плохим» (дерьмо временами притягивает) или сыгрануть в какую-нибудь игру, но компьютерные игры мне не слишком-то нравится, да я уже к тому же отыграл свое на сеге, в которую я рубился когда-то как чокнутый. По сути, компьютер полезен лишь для людей, которые на нем работают (чертят всякие чертежи и схемы), а также в нем удобно хранить информацию, которая в письменной форме заняла бы кучу места; в остальном же – это просто тупая механическая железка.

Что меня больше всего убивает – это то, что в школе преподают все, что ребенок уже давно узнал на улице, из грязных фильмов и сайтов лишь в одиннадцатом классе. Лишь в одиннадцатом классе тебе наконец рассказывают, как устроены мальчики и девочки. Вы только прикиньте! Когда у нас как раз был такой урок, то наша классная Раиска–барбариска, рассказывая о женской и мужской физиологии, раскраснелась как помидориха и дышала как паровая машина. Все тогда ржали как угорелые, а классная охала, как дура, и продолжала рассказывать то, что и не требовалось рассказывать, потому что никому это было ненужно (за исключением, наверно, самых отъявленных правильных деток, которые до сих пор находились в неведении по этому интересненькому вопросику). Сидя тогда на уроке и играя с Риком в морской бой, я время от времени поднимал глаза на нашу классную, и мне все казалось, что она сейчас грохнется в обморок от нервного перенапряжения – все-таки вещала нам про половое образование, которое ей самой-то открыли подружки постарше. На доске тогда висели два плаката: мужская и женская половая система. Классная, тыкая указкой, называла то, что входит в мужскую половую систему: мошонка, семенники, Куперова железа и т.д. Член она назвала пенис (должно быть, пенис звучал солиднее и по-научному, а может, она просто боялась, что если скажет член, то кто-нибудь спросонья решит, что он на уроке русского у Бочонка и начнет называть члены предложения: главные и второстепенные). При рассказе о мужском члене биологичка скукожилась, мышцы на шее у нее напряглись – вид у нее был, как у меня, когда я разыгрывал из себя больного. Когда же она перешла к женской половой системе, наступила настоящая хохма, умора из умор. Она показала прямую кишку, мышцы промежности, клитор, малую и большую половую губы, мочевой пузырь, матку, мочеиспускательный канал, и это еще было так себе, но когда она только сказала вульва, то поднялся такой ржач, просто сдохнуть можно, никто даже не слушал, что она там базарила дальше. Возможно, она объясняла, что это слово обозначает наружные женские половые органы, но почти все продолжали хахалиться, за исключением ботаников на первой парте, а любимица Бочонка, Перина, будущая «репортерша», потупила невинно глазки. После того как ржание стихло, Ванек Марков крикнул: «Раис Владимировна, а не вольва, случаем. Оговорились, наверно?». Новый взрыв смеха.

«Нет, Вань. Я не ошиблась». – Сказала классная, часто дыша и стирая выступивший на лбу пот.

Дальше я уже не помню, что она рассказывала, да мне было и не интересно. Помню только, что никто больше не смеялся. Значит, ничего прикольного классная не ляпнула. Если бы меня кто-нибудь спросил, почему почти мы все ржали тогда на уроке, как чокнутые, я бы скорее всего сказал просто: было прикольно. Но это, по сути, не ответ. Это все равно, что ответить на вопрос: «Как прошел день» хорошо или плохо. За этими стандартными ответами ничего не стоит. Поэтому на вопрос о том, почему большая часть моих одноклассников гагалились, включая и меня самого, я бы ответил так: потому что когда сидишь в душном помещении на нудном идиотском уроке, который кажется бесконечным, думая лишь о том, как бы поскорее выскочить из этого тюремного образовательного здания, иногда находит приступ безумного смеха. Он накопился, и теперь его надо выплеснуть в подходящий момент. А после того как посмеялся вдоволь, то можно вынести еще несколько нудных уроков.

Именно эти воспоминания помогли мне унестись с тоскливого урока химии и выкинуть из головы эту шлюху Оксанку. После урока химии я подошел к Нэт и спросил, не окислились ли у нее мозги после химии. Она улыбнулась и ответила, что нет. Подняла на меня свои милые глаза, один из которых закрывала черная кудрявая прядь. Это было безумно притягательно. Кончиками указательного и большого пальца я нежно убрал, чтобы видеть все ее лицо и глаза. Она опустила глаза, когда я это сделал. И ее лицо так погрустнело, что сердце у меня внутри болезненно сжалось. Я сразу догадался, что она до сих пор страдает из-за ухода отца. Я лишь отвел ее к окну и шепотом сказал: «давай свалим. Проведем день по программе Версова, и грусть убежит далеко, малыш», – прошептал я ей на ухо. Натали посмотрела на меня с открытыми глазами, в которых не было этой проклятой дымки грусти, тоски и даже, возможно, апатии (конечно, та, которая заваливалась ко мне была на много мрачнее, настоящая кровавая канибалша). Я видел по Нэт, что ее достало сидение в школе, и она жаждет свалить из этого тюремного душного ящика, но никак не может решиться. Поэтому я ее помог. «Сомневаешься и боишься, но поверь мне, ты не пожалеешь. Не веришь?» – я положил ладони ей на плечи.

В этот момент я готов был сделать все, чтобы Натали не чувствовала этой убийственной грусти и тоски, потому что я знал, что это такое, поверьте мне, я знал это очень хорошо. Химия у нас была третьим уроком, и я в начале уроков лишь поздоровался с Нэт, а потом сразу свалил к Рику, который нынче был в школе. Я боялся Натали. Я не могу объяснить почему, но я до одури ее пугался. Мне чудилось, что ею заправляют Фрэссеры. Также мне было совестно, что я снял вчера трубку, а затем повесил. Нэт перезванивала, но я уже больше не поднимал трубку. Меня сковал страх, а трубка превратилась в огрызающуюся морду с клыками и белой пеной. Но после тех воспоминаний о детстве, о тех шуточках, о моей бабуле с дедом мне захотелось сделать для Нэт все – словно это последний день, и кроме него ничего нет (другое проявление Фрэссеров). Я желал помочь Натали справиться с тем, что ее угнетало, как и должен был поступить истинный друг. Хоть в тот день внутри у меня и возникло снова это чувство: что жить мне осталось всего лишь остаток этого дня (30 марта), я нисколько об этом не думал и не содрогался внутренне, как это было, когда я готовил ужин, убирался в квартире и чистил плиту – чтобы все было сделано должным образом, чтобы не было пустот. Я отдался лишь прекрасному желанию – сделать от себя все зависящее, чтобы Натали было весело.


КОГДА ПОМОГАЕШЬ ТОМУ, КТО В БЕДЕ И КОМУ ОДИНОКО И ТОШНО, ТО НА КАКОЕ-ТО ВРЕМЯ ЗАБЫВАЕШЬ О СВОИХ ПРОБЛЕМАХ И ПЕРЕЖИВАНИЯХ


«Я рассеял твои сомнения, котенок?»

Натали улыбнулась. Ее глаза точно засияли.

«Полностью, Дим. Давай проведем день по программе Версова». – Нэт обняла меня.

Я ткнулся носом в локон ее черных шелковистых волос и вдохнул в себя их щекочущий нос и душистый запах.

В этот момент мне были не страшны ни Фрэссеры, ни АПАТИЯ, ни ОДИНОЧЕСТВО.

ПОМОГАЯ КОМУ-ЛИБО ПРОСИЯТЬ, ИСПЫТЫВАЕШЬ НИ С ЧЕМ НЕ СРАВНЕННОЕ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ.

ТЕПЛЫЕ ДРУЖЕССКИЕ ОТКРЫТЫЕ ОТНОШЕНИЯ ЦЕННЕЕ, ЧЕМ ЧТО-ЛИБО ЕЩЕ!!!


Я нашел Рика вместе со Светкой в столовой. Вместе с ними еще был Ванек Марков и Малкова. Я отвел Рика в сторону и попросил у него деньжат. Тот дал мне четыре десятки. Я сказал, что верну. Рик сказал мне, чтоб не торопился. Он понял, что я и Натали собираемся дать деру с оставшихся уроков и хотим чуток развеяться. Он пожелал нам хорошенько погулять (разумеется, в хорошем смысле). Я пожал ему пятерню и спросил, каковы его планы на остаток дня. Он глянул на Светку, которая ела пиццу, и улыбнулся. «На следующем уроке поспим чуток, а там тоже свалим, наверно. Надоело». «Понятно. – Говорю. – А Серый все еще отдыхает?». «Они с Юлькой никак не могут вернуться в привычную колею», – ответил Рик. «Классная их задолбит». «Да им по фигу. У них ненормированный график посещения уроков». «Верно базаришь».

Я поблагодарил Рика. Иногда он мне казался крутым пацаном, надежным, – тем, кто может помочь. Когда я уходил из столовой, то так и чувствовал на себе взгляд этой шлюховатой Малковой. Когда я обернулся, набравшись храбрости, то ее физиономия была повернута к Маркову. Значит, я лишь вообразил, что она смотрела мне в спину?

Натали не пошла со мной в столовою. Она сходила в раздевалку за моей и своей одежкой и ждала у дверей библиотеки, находившейся рядом со столовой. Ее можно было понять. Ей было хреново. Чувствовала она себя грустно, разбито, а когда ты такой, то никого особенно видеть не хочется. Тебе могут задавать всякие вопросы, на которые ты должен отвечать, когда в то же самое время тебя так и подмывает сорваться с места и убежать, чтобы не видеть всех этих людей и их взглядов с бегающими или застывшими, точно у трупов глазами. Я знаю это по себе, когда у меня подобное творится внутри, я ощущаю нечто подобное (даже и в столовой при разговоре с Риком это присутствовало во мне, но у меня были силы это преодолеть). Это присутствует во мне все время в маленькой дозе, но в громадной дозе – когда Фрэссеры дают о себе знать. Я их начинаю чувствовать и подозревать каждого. Они могут принять облик любого – именно это и страшно. Последнее время они не дают о себе знать в яркой форме. Вероятно, они пока наблюдают… ждут подходящего момента, чтоб меня заграбастать. Они вселяют в меня временами подозрения и небольшие страхи – только для того, чтобы я не забыл про них и помнил, что они тут как тут.

Нынче охранник нам не дал выйти, хотя до этого мы спокойно обходили его и сваливали из школы, как только не было больше желания выносить эту ЗЕЛЕНУЮ ТОСКУ И СКУКУ, но нынче этот урод в синих милицейских штанах дал нам отворот-поворот. Нэт сразу скисла еще больше и сказала, что придется идти на урок, но я был твердо намерен сделать все так, чтобы день удался, и нам было весело. В спортивном зале была дверь, которая выходила на улицу. Мы рванули туда. Учительницы физры в зале не было, она, должно быть, сидела в своем личном кабинете, на котором была табличка с надписью КОМНАТА ОТДЫХА, а внизу ее имя и фамилия. Вообразите, как, вероятно, западло было другим вредным преподам, что какая-то учителишка физического образования имеет свою личную комнату, а, к примеру, мой заклятый враг ЦИФРОЕД, который пять лет, а то и больше, долбил разную галиматью вроде математического анализа, зубрил формулы и считал пятиэтажные примерчики только вонючий кабинетик, а если ему требуется передых, то вали в учительскую, парень.

В общем мы прошли в конец зала к дверям. В зале стоял ор, мат и стук мячей. Четверо парней играли в тридцать три у баскетбольного кольца. Это был 10 «А». Я знал в нем пару парней, которых я поприветствовал. Они и помогли мне открыть эту старую проржавевшую дверь, с которой если бы не они я бы протыркался до самого возвращения физручки из КОМНАТЫ ОТДЫХА, где она неизвестно чем занималась. Парни хлопнули меня по плечу, кивнули Нэт, которая стояла малость в стороне, и сказали, что мы молодцы, что сваливаем. Я предложил и им свалить, но они отказались. Должно быть, школа их не слишком-то и запарила. Ну, это их право. Зато они выпустили нас с Нэт на волю и закрыли дверь как будто ее и не открывали с прошлого года – сделали полезное дело. Теперь можно сказать, что Натали и я испарились бесследно из школы (гипотетически, разумеется).

На улице было свежо. Я ощущал запах свободы. Я спросил у Нэт, не жалеет ли она, что мы сбежали с уроков. Она не отвечала. Тогда я ущипнул ее легонько двумя пальцами за шею, точно маленький птенец. Она поглядела на меня своими милыми добрыми глазами, в которых еще присутствовала грусть (ВСЕМ НАМ БЫВАЕТ ГРУСТНО – ПОРОЙ ДАЖЕ И БЕЗ ПРИЧИНЫ), а затем я расслышал смех. Она засмеялась, и это было классно. Грусти в ее глазах в этот момент я не увидел. Часто мне кажется, что я живу бесполезной бессмысленной жизнью, но сегодня это мне так нисколечко не казалось. Все было полно смысла, внутренне я чувствовал удовлетворенность и завершенность – я был полезен.

Я решил вместе с Натали съездить в центр нашего захолустного городка. Снег уже весь растаял, и грязи особой не было, поэтому было приятно пройтись там по аллее вдоль еще голых деревьев, но на которых в скором времени начнут набухать почки и появятся девственные светло-зеленые листочки. Когда мы шли к остановке, Натали сама взяла мою руку, и почти до самой остановки мы прошли, держа друг друга за руки. Я спросил у Натали, куда она собирается поступать после школы и какие экзамены будет сдавать. Она ответила, что в институт (видимо, пропаганда Бочонка повлияла и на нее). В какой я спрашивать не стал, да если честно, мне было и не интересно. Еще она сказала, что собирается сдавать историю, русский и геометрию. Флаг тебе в руки. – Мелькнуло у меня тогда в голове. Она собиралась сдавать геометрию, предмет моего врага. Но, как я знаю, Натали варит со всякими там треугольниками, конусами и вонючими сечениями, поэтому должна сдать. Цифроед, вроде, к ней нормально относится. Это у нас с ним отношения, как еще говорится, «на ножах». Если я презираю Цифроеда, это не значит, что Нэт не может сдавать предмет Цифроеда только потому, что он мне, мягко говоря, не нравится.


НЕ СУДИ О ТОМ, КАК ПОСТУПАТЬ ДРУГИМ ПО СЕБЕ И СВОИМ ПРЕДПОЧТЕНИЯМ


Я спросил у Натали, решила ли она, куда спрячет «шпоры», чтоб Цифроед и остальные преподы, которые будут вместе с ним принимать экзамен, не просекли. Она малость замялась, словно не поняла вопроса, а потом толкнула меня в бок и сказала, что не будет пользоваться «шпорами». Я по-деловому покивал головой. А потом говорю, что знаю место, где можно спрятать и ничего не найдут, а ты потом вынешь незаметно и списывай. Нэт не отвечала. Тогда я таким любознательным голоском говорю: «Догадалась, о каком месте идет речь?». Натали хохотнула и замахнулась, чтоб дать мне что-то вроде мягонького аккуратного подзатыльника, но я успел присесть. А потом она, все еще смеясь, говорит: «Сам прячь «шпоры» туда, Дим, понял?» – Нэт сделала нарочно ударение в слове «понял» на последнем слоге.

«А куда туда?» – Мне хотелось, чтобы она назвала это слово. Не знаю, почему, наверно, просто потому, что это было бы прикольно.

Тут как раз подошла маршрутка, идущая в центр. И когда я заплатил за проезд и прошел на заднее место рядом с Нэт, то она нагнулась к моему уху и прошептала: «Сам прячь шпоры в трусы, балбес».

Я опустил тут же лицо, потому что меня так и разрывало от смеха. Натали произнесла так уморно слово «трусы». Кайфово. Пока мы ехали, я то переставал трястись от смеха, то начинал с новой силой, а Нэт все спрашивала, что такое. Мне безумно было смешно. Когда мы подъезжали к центру, то рожа у меня была, наверно, вся красная, а мышцы живота побаливали. Насмеялся я вдоволь. Нэт улыбалась лишь иногда, но не смеялась, как я. В моем сознании нарисовалась картина, что у Нэт ни одна «шпора» в трусах, а их там полным полно, так что и не убираются, и Цифроед это каким-то способом просекает и говорит ей таким командирским тоном: «Ну-ка покажите, что у вас там, Шерина? Цифроед чуть ли не каждого называл по фамилии, за исключением, наверно, любимицы Бочонка, многообещающей репортерши, которую он чуть ли не Галенькой кликал. Естественно, эта репортерша должна была получить золотую медаль в скором-прескором времени (когда наступит амнистия и новую кучку одиннадцатиклассников выпустят в реальный жестокий и смердящий мир), а эти преподы таким готовы чуть ли не задницу лизать ради престижа своей школы: Какие мы молодцы! Обучили такую девочку! Умницу, у которой мозги через край брызжут. О чем это говорит? А о том, что у нас наиболее квалифицированные специалисты, умеющие работать с детишками. Так что если вы еще не решили, в какое исправительно-образовательное учреждение отдать вашего сына или дочь, то у нас им будет лучше некуда – мы сделаем из них вундеркиндов, запудрим им тыкву подзавязку. «Ничего нет». – Отвечает Натали с поникшей головой. Голос у нее подрагивает.

«Что вы мне лапшу на уши вешаете, Шерина! Я же вижу у вас бумажка с различными формами и теоремами высовывается из джинсов, а ниже вообще чуть ли не опухоль образовалась под джинсами, и она шуршит. Что это у вас там такое, интересно? Ну-ка покажь резко! (Цифроед переходит на грубый жаргонный тон, чтобы, должно быть, устрашить Нэт)

Я продолжал смеяться безмолвным смехом, который иногда вырывался в виде смешков, когда маршрутка остановилась, и мы направились к выходу. Я понимал, что в этом ничего веселого нет, и если бы такой случай, рожденный моим больным и чуть-чуть (как я полагаю) перевернутым воображением, произошел в действительности, то было бы не до смеха, но я все равно угорал от ржачки. Я выпрыгнул из маршрутки и подал руку Нэт, чтобы она нее оперлась. Этому меня научил мой отец. Это было так давно, что теперь кажется этого и не было вовсе.

Мы тогда ездили к двоюродному брату мамы в какой-то городок под Москвой, и когда мы выходили из поезда, то я первый выпрыгнул пулей из вагона, а отец помог маме выйти, а потом мне сказал, что я мог бы и помочь маме спуститься (естественно, он говорил несерьезно – хотел посмотреть, что у меня на сердце, было ли у меня подобное в мыслях). Я, как сейчас помню, сказал: «А чё я, пап? Я не умею, да мама и сама выпрыгнет из вагона без чьей-либо помощи». «Э-эх ты. Ну, ничего. Поймешь это, когда у тебя будет девочка». Я запомнил этот случай очень хорошо, а также то, что женщине надо помогать выйти. Я не понимал в то время почему (Сама-то выйти не в можах, что ль?), но я решил это сделать для себя некой аксиомой (потому что так надо). Потому что так делает мой папа, мой друг, тот, на кого надо равняться – он все делает правильно.

Это теперь он обратился в такого злобного монстра, что думаешь, он был таким всегда, но это не так. Наверно, я так думаю, потому что он был нормальным, был моим кумиром и другом очень давно, так что мне и верится в это с трудом. Когда в деревне умер дед, а затем вслед за ним и моя дорогая бабуля, которая умело здорово шутить, так что живот временами, думаешь, разорвешь, отец-друг начал меняться, быть раздражительным и злым, стал пить, пропадать и срывать на нас с матерью по пустякам. То, что со смертью бабуля и деда что-то изменилось, я почувствовал тоже – во мне умерла лучшая моя часть, и я, будто с того времени, засыхаю. Каждый из нас после смерти деда с бабулей изменился, а мама особенно. Она быстро пережила смерть родителей, и на первый взгляд как бы и не изменилась, но она сильно изменилась (уж я-то знаю): стала более сдержанной, менее веселой и печальной – смерть наложила на нее свой отпечаток. А затем она начала выпивать. Я не слишком-то много помню об этом ужасном периоде моей жизни, который, казалось, никогда не закончится. И это даже хорошо. Я знаю только, что мне тогда было лет одиннадцать и в это время я подружился с Риком, а потом с Серым, которого перевели из другой школы. Уже тогда мы начали отрываться и делать различные пакости, которые в сравнении с сегодняшними, милые шуточки. В период после смерти деда с бабулей я чувствовал ярость и обиду внутри, я был задирист и любил подраться (сейчас я дерусь, только если кто-то начинает забываться и переходит мне дорогу). Еще я помню, что то и дело думал о бабушке и деде. Я всей душой хотел увидеть их лица, обнять и чтоб бабуля сказала какую-нибудь грубоватую деревенскую шуточку, над которой мы бы вместе погогалились. Я не верил, что их больше нет, что они остались жить лишь в моих воспоминаниях.

Мы купили по мороженому и направились к мосту посмотреть на уток, если они, конечно, там были. К этому времени приступы бешеного безмолвного смеха прошли, и я походил на нормального человека. Когда я смолотил мороженое, у Натали оно было почти целое. Она ела его медленно, наслаждалась. Я так не мог. Я был Молниеносным Уничтожителем Мороженого. Мы облокотились о черные перила моста и посмотрели вниз. В воде плавало всего три утки с зеленовато-серыми перьями. Они были красивы. На секунду мне тоже захотелось стать такой же уточкой, которая не спеша плавает, не волнуется особо ни о чем, – живет и радуется жизни. Я указал на Натали на утку, которая опускала голову в воду, затем трясла ею, так что разлетались брызги, и приступала чистить перья на крыльях и грудке. Я, улыбаясь, сказал Нэт, что это самая чистоплотная утка. А Натали, лизнув мороженое и мило щурясь, сказала, что эта утка к тому же еще и самая красивая. У нее на левом крыле были синеватые перья, которые и выделяли ее от остальных. Натали, положив мне руку на плечо, весело засмеялась, указывая на утку, которая окунула голову снова в воду. На этот раз из воды какие-нибудь считанные секунды торчали лишь лапки и пушистая попка с хвостиком. Это было обалденно здорово. Утки уморительно клеевые, если за ними наблюдать. Потом Натали предложила спуститься к берегу. Она хотела бросить уткам вафлю мороженого. На что я заметил, что рядом есть утка побольше, которая не откажется от вафли… с большим количеством мороженого на ней. «Эта утка уже свое съела, а эти, возможно, проголодались. Идем спустимся». – Натали направилась к лестнице, чтобы спуститься к берегу.

Я постоял какое-то время, положив руки на перила моста, и вглядываясь в темно-зеленую грязную воду. Я подумал: «А я сразу умру, если сигану с моста? Будет сильно больно? Или я ничего не почувствую?». Я смотрел на темную воду, сосредоточив взгляд на одной точке, и на один момент я ощутил холодный запах воды, который окутывает меня, запах сырой земли, как я погружаюсь в воду. Я еще в сознании и понимаю, что происходит, но ничего не могу поделать, у меня нет сил пошевелиться. Грязная вода заливается мне в рот, и водяная пучина накрывает меня. И никто не придет мне на помощь, все так и будут носиться по мосту, или на худой конец вызовут скорую, которая выловит мой труп из этой зеленой манящей пучины. Сердце у меня замерло, и заколотилось, наполняя внутренности морозом, я задрожал, словно это уже произошло, и мне остается совсем немного.


СТРАШНО ОСОЗНАВАТЬ, ЧТО ТЫ ОДИН И НИКОМУ НЕ НУЖЕН (ИЛИ НУЖЕН ДО ОПРЕДЕЛННОЙ ПОРЫ). КОГДА ЛИШЬ ЗАДУМЫВАЕШЬСЯ ОБ ЭТОМ – СТАНОВИТСЯ ЖУТКОВАТО.


Когда на меня находят такие мысли, я гоню их прочь. Стараюсь запрятать в самый пыльный угол моего сознания. Не всегда мне это удается, потому что у этих мыслей цепкие щупальца, которые обвиваются вокруг меня и не хотят отпустить, жаждут затащить меня в мрачную смердящую пещеру. Чтобы я остался там навечно. Вслед за этими мыслями приходят Фрэссеры, и тогда мне становится жутко-жутко страшно, в груди заседает скользкий ледяной комок. Мне хочется закричать, но этот комок словно мешает. Крик ужаса так и остается сидеть внутри меня. Мне кажется, что еще немного, и я чокнусь. У меня съедет крыша. Алкоголь в большом количестве отгоняет все, скорее даже не отгоняет, а притупляет, и я не чувствую больше льда в себе. Тогда стоя на мосту, я решил, что сегодня же вечером напьюсь, потому что знал, что они снова решили попытаться поймать меня. Им надоело наблюдать.


ХОХОЧУЩИЕ ЛИЦА С ОБОЖЖЕННОЙ НАПРОЧЬ КОЖЕЙ


МРАЧНЫЙ ПАСМУРНЫЙ ОКТЯБРЬСКИЙ ДЕНЬ. ХЛЕСТЧУЩИЙ КАК ИЗ ВЕДРА ДОЖДЬ. СУМАСШЕДШИЙ ВЕТЕР. ДЕРЕВЬЯ НАГИБАЮТСЯ ТАК СИЛЬНО, ЧТО, ДУМАЕШЬ, ВОТ-ВОТ СЛОМАЮТСЯ. РАСКАТЫ ГРОМА И СВЕРКАЮЩИЕ МОЛНИИ, КОТОРЫЕ ОСВЕЩАЮТ МРАК.

ПРОЛИВНОЙ ДОЖДЬ. БОЛЬШИЕ КАПЛИ ПАДАЮТ НА ГОЛОЕ ТЕЛО ПРИ ЗАВЫВАЮЩЕМ ВЕТРЕ. ТЕЛО ПОКРЫВАЕТСЯ ГУСИНОЙ КОЖЕЙ. ТЕБЯ БЬЕТ ДРОЖЬ (ЬЖОРД). ОГЛЯДЫВАЕШЬСЯ КРУГОМ – И ВИДИШЬ, ЧТО БЕЖАТЬ НЕКУДА. СКВОЗЬ ЛИВЕНЬ РАЗЛИЧАЕШЬ ЛИШЬ МГЛУ, КОТОРУЮ НАСЕЛЯЮТ ОНИ.


Уткам понравилась вафля. Самой красивой с синими перьями на левом крыле досталось всех больше (кроме того, что она была самая красивая, она была еще и самая бойкая). Насмотревшись на уток, мы направились по аллее, где еще остались вполне целые скамейки, не исписанные вдоль и поперек из баллончиков с краской. Мороженого у Нэт было поменьше половины (Как же медленно она его есть! Немыслимо!). Пока мы в развалку двигались по алле, я все поглядывал на него, точно щенок, и Натали (сжалившись над бедным щеночком с грустными искренними глазками) отдала мне остаток мороженого, которое уже начинало таять. Я поблагодарил ее, прижавшись холодноватым носом к ее шейке и волосам. Безмерно благодарю за эту вкуснятинку. Нэт заулыбалась. Негромко рассмеялась. Ей было щекотно, поэтому, она, вероятно, и рассмеялась. Натали потрепала меня по волосам (я хотел увернуться, но не сумел, да к тому же боялся уронить остатки мороженого, которые еще не проглотил), а потом провела указательным пальцем по щеке (я это вообще не почувствовал). В животе у меня все приятно похолодело, а в горле стало щекотно, как, должно быть, было Натали, когда я ткнулся ее своим холодным пятаком в шейку. Я посмотрел, есть ли кто-нибудь поблизости. Никого не было. Позади лишь двигались люди по мосту, но они были достаточно далеко. Я посмотрел на Нэт: на ее черные волосы с кудряшками, которые мне так нравились; губы; глаза; мочки ушей, в которых были вставлены сережки. Мне захотелось поцеловать ее. А после того как я бы ее поцеловал, мне безумно захотелось, чтобы она была моей женой, мне захотелось быть с нею всю свою жизнь, помогать ей, когда ей плохо, радоваться вместе с нею, когда ей хорошо, – мне захотелось быть ее ДРУГОМ ЖИЗНИ. Когда я намеревался приблизиться к Нэт, чтобы поцеловать, то внутри вырос какой-то барьер, я застыл на месте и не мог двинуться, но Натали, очевидно, поняла, что у меня было внутри (догадалась, я думаю, по выражению лица и по глазам). Она посмотрела мне в глаза. Я – в ее, и мы поцеловались. Я очнулся лишь, когда все закончилось. Мы целовались не первый раз, но этот показался мне первым. Кроме Нэт в тот момент ничего не существовало, я чувствовал, как парю в мягких теплых потоках воздуха, кружусь в них с моей Натали. Я не боялся Фрэссеров, они казались мне жалкими и бессильными против меня. Голова была полна чистых приносящих наслаждение мыслей – черные мысли были вымыты из нее светлым лучистым потоком. Я крепко обнял Нэт, держа руку с мороженным (которое капало мне на руку и на землю) отведенной в сторону, и мы продолжили дальше нашу прогулку по аллее в соответствии с программой Версова. Натали взяла меня за руку.

Нэт указал мне на мороженое, про которое я уж и забыл совсем. Я заглотил его, измазав себе им нос. Натали засмеялась. Я стер мороженое и показал ей язык. Она снова засмеялась. Мы дошли до на вид нормальной скамейки, и Натали предложила присесть. Я не возражал. Небо начало заволакивать серыми тучами, и я подумал о том, чтобы может начаться дождь. Мы достаточно далеко ушли от моста, так что если не считать доносящийся с дороги шум и гудение автомобилей, мы были в относительной тишине. Чтобы кто-нибудь, кроме нас, гулял по аллее, видно не было. Здесь, вероятно, к вечеру много проходит людей, которые возвращаются с работы (по близости был банк и швейная фабрика, сквозь окна которой на первом этаже, можно было видеть работающие ткацкие станки). А потом тут подростки, вроде меня, Рика или Серого, которые распивают здесь спиртное, лапают своих подружек и треплется обо всем. Лично, мне больше нравились веранды садов для распития алкоголя, а не аллеи со скамейками.

Особенно круто гулять по аллеям, когда листочки на деревьях еще только вылезли, они еще свежие и зеленые. Вдыхаешь приятный аромат зелени, закрыв глаза, и представляешь, что ты в зеленом красочном лесу. Поют птицы, а там за кронами деревьев стоит домик, в котором живешь ты и твой ДРУГ. Или же хорошо тоже гулять осенью, когда на деревьях пестрые разноцветные наряды. На асфальте же лежат осенние листья, как будто покров. И опять за красными, желтыми, рыжеватыми и коричневыми шапками деревьев стоит домик, в котором можно отдохнуть и набраться сил вместе с твоим ДРУГОМ ЖИЗНИ. Там чувствуешь спокойствие, умиротворение, тебе некуда спешить, время словно останавливается. Там нет ужаса, нет Фрэссеров и кровавых мыслей, которые навещают меня. В те минуты, сидя рядом с моей Натали и размышляя обо всем этом, я жалел, что у меня нет ничего для того, чтобы претворить эту прекрасную мечту в реальность. Я бы женился на Нэт, и мы бы уехали в то крутое место, где я бы стал жить без страха… стал бы нормальным. У нас бы появились друзья, которые тоже бы жили где-нибудь поблизости среди чудесных красот природы, возможно бы, около какого-нибудь пруда или водоема.


РЕАЛЬНОСТЬ ЖЕСТОКА


Я подумал о животных. Они могут без проблем построить себе жилище, и жить со своими женами. Взять хотя бы труженика-бобра. Он может забабахать себе какую угодно хатку, в которой может балдеть вместе со своей женой бобрихой-труженицей. Для этого ему требуется лишь целеустремленность, трудолюбие и материалы для жилья, которых в лесу завались и которые для него совершенно бесплатны. Это для людей, чтобы получить дом нужно работать как очумелым или же нужно быть мозгастым, заниматься различными темными делишками, и тогда у тебя будет все. Кто-то в этом процветает, а кому-то сносят башку. Все равно нельзя паразитировать постоянно.

Меня малость занесло. Я размечтался чересчур. Чтобы все было бесплатно, как у животных. Это уж вообще коммунизм тогда в прямом смысле слова. Я ни хрена не соображаю в этом. Хоть нам и историчка долдонит на уроках про это последние два года. Но из ее бормотания я понял только то, что коммунизм – это когда все будет бесплатно. Это просто невозможно в кровавой действительности. Всегда есть ПАРАЗИТЫ, которые кайфуют, попивая кровь из кого-нибудь. Коммунизм, по мне, так это сказка, как и мое желание уехать с Нэт и жить в лесу в нашем доме, где я не буду бояться, забуду о ФРЭССЕРАХ и ужасно плохих мыслях. Это всего лишь красивый сон, которому никогда не суждено сбыться. Он радует тебя, пока ты его видишь, но затем ты просыпаешься, и все выглядит совершенно по-иному, – красивый сон исчез, бесследно испарился.

Я спросил у Натали, мечтала ли она научиться летать, когда была маленькой. Мне нужно было срочно отвлечься, я ощущал зловонное дыхание приближающихся Фрэссеров, ужаса и черных кровавых мыслей. На какое-то время мне пришла в голову мысль, что у Нэт нет ушей. Они вырваны. Она одна из них. Я старался не смотреть на ее уши, потому что понимал, что Фрэссеры тут же все поймут, увидев это в моих глазах. Я решил делать вид, что не догадываюсь ни о чем.

Нэт(?) сказала, что мечтала. «Если бы я умела летать, – сказала она (?), – то я бы смогла парить в небе, смогла бы слетать в разные места и еще бы сделала много всяких вещей. Когда я была девчонкой, я знала, а сейчас уж и забыла. Я тогда еще думала, что есть какая-нибудь фея с волшебной палочкой, и она помашет ею передо мной, и я смогу летать. Тебе, наверно, это кажется смешным?».

«Не-а». – Ответил я.

«А почему ты спросил?»

Пару секунд я не решался поднять глаза (ФРЭССЕРЫ!!!), но потом все-таки у меня хватило сил это сделать. Я пересилил себя и посмотрел на уши Натали. Они были на месте. Они не были вырваны. Она не была Фрэссером. Они отступили. Ужас, который сковал меня и начал превращать во мне все внутренности в лед, тоже исчез. Рассказ Натали о детских мечтах отогнал Фрэссеров, ДРОЖЬ и ЛЕД.

«Было интересно».

«А теперь ты расскажи о своих детских летательных мечтах».

Я рассмеялся. «Летательных». Что-то в этом прилагательном показалось мне забавным.

«Они отличаются от твоих. Я не хотел сам лично летать. Я верил, что если положить три листка дуба под подушку и подумать о полете, теплом ветерке и голубом небе с пористыми белыми облачками, то ночью можно насладиться полетом под куполом звездного неба».

«Надо же! Никогда б не подумала, что ты об этом мечтал в детстве! – Нэт искренне удивилась. Она, вероятно, полагала, что в голове у меня, кроме грязных шуточек, ничего нету – что я неспособен мечтать. – А почему именно три дубовых листочка? И как же ты на них умещался?»

«Я не знаю, почему три. Может, мне нравилось это число. Оно мне и сейчас до сих пор нравится – самая моя частая отметка».

Натали прижалась ко мне, смеясь. Я тоже рассмеялся. Я чувствовал себя легко и спокойно, как после поцелуя.

«А на второй твой вопрос ответ у меня есть».

«И какой же?» – Натали смотрела на меня своими ясными глазами. Видно было, что ей интересно, что она действительно хочет знать, а не старается просто поддержать беседу из вежливости. МОЯ НАТАЛИ. КАК Я МОГ ПОДУМАТЬ, ЧТО ОНА ОДНА ИЗ НИХ? КАК?! ДУРАК-ДУРАК-ДУРАК!!! Я хотел отвести один локон черных кудрявых волос Нэт, который почти закрывал один глаз, но я этого не сделал (хоть и безумно хотелось сделать это… нежно и аккуратно). Не могу понять, почему я это сделал. Иногда я бываю таким чертовым трусом, что я противен самому себе. Если бы кто-нибудь заглянул внутрь меня, то увидел бы, что я из себя представляю… НИЧЕГО?

«Я становился маленьким кузнечиком или таким маленьким зеленоватым жучком с белыми прозрачными крылышками и спокойно уменьшался на трех листьях, которые соединялись в нечто вроде плота. Я летел на листочках, точно на ковре-самолете, и если ветер дул мне не в спину, а в лицо, то приходилось хвататься за корешок моего летательного (какое прикольное слово!) приспособления, я ведь был…»

«Маленьким зеленоватым жучком с белыми прозрачными крылышками». – Нэт взяла мой руку и нежно проводила кончиками пальцев по ней.

«В точку. Потому что я был малюсеньким жучком (Она запомнила)».

«И часто ты парил на волшебного ковре из трех листочков дуба?»

«Частенько. А когда я утром просыпался, то все удивлялся, как я очутился в кровати. Кажется, секунду назад, я гонял в ночи и пролетал над горами и лесами, а теперь лежу в постели, и я не жучок, а снова человек. Я шел к бабуле и рассказывал о своих путешествиях».

«И как она реагировала?». – Натали продолжала водить своими нежными пальчиками по моей руке. Это было приятно. Я даже забыл о доносящемся издалека шуме поганых машин.

«Превосходно. Внимательно слушала, готовя еду курам и свинюшке, задавала вопросы. А один раз даже сказала, что видела меня на моем дубовом плотике. Она сказала, что видела меня вдалеке. Пыталась догнать, но я уже умчался на своем скоростном летающем плоту».

«Правда?» – Нэт по-детски улыбнулась.

«Да-а. А я ей тогда сказал, что в следующий раз во время моих ночных путешествий буду повнимательнее и мы встретимся. Бабуля сказала, что несомненно и что будет ждать с нетерпением. И добавила, что когда она наслаждается ночными прогулками, то она становится другой, как и я».

«И кем она становилась?».

Я заглянул в глаза Натали с задорной улыбкой. Она тоже непроизвольно улыбнулась в ответ.

«Она становилась жучком-летуном».

«Врешь?» – Натали хлопнула меня не больно по ладони и выпустила ее из своих ласковых рук.

«Отнюдь. Чистая правда. – Ответил я, улыбаясь во весь рот. – Бабушка, наверно, не хотела разрушать мои классные мечтания и подыгрывала мне тем самым. Только потом я понял, как я так быстро превращался из малюсенького жучка в человека и оказывался в постельке, – мне все это снилось. Мне раскрыла глаза мать, когда я решил поделиться с нею, потому что не было рядом бабули. Мне кажется, мать это сделала, потому что не умела и не хотела мечтать».

«Тебе было, наверно, обидно?»

«Какое-то время. Но потом я даже обрадовался, что все понял. Мне теперь не приходилось ломать голову над трудной задачей: как я становлюсь обратно человеком».

«Разрешил настоящую задачу, в сравнении с которой задачи, которые дает Цифроед гроша ломанного не стоят».

«Точно. Но я все равно какое-то время клал дубовые листочки под подушку, чтобы когда буду парить над горами и лесами при ночном звездном освещении, не разбиться. Я был хоть и жучком с крылышками, но, к сожалению, не летуном, как бабуля».

«Понятно. – Нэт снова взяла мою руку и начала водить по ней. – Хорошая у тебя бабуля. Жаль, что у меня такой нет. Она все еще мечтает с тобой или уже нет? Думает, что ты вышел из этого возраста?».

«Она еще долго мечтала со мной и шутила, но теперь нет. Уже нет. Я уже вышел из этого возраста, как ты правильно заметила». – Я убрал свою руку из рук Натали.

Потом мы пошлялись по универмагу, пока шел дождь. Обошли все отделы на двух этажах. Купили один хот-дог с зеленью, горчицей и кетчупом и чай. А потом наведались в обувной магазин. С деловым видом богатых пижонов поразглядывали там все. Напоследок заглянули в магазин теле-видео техники. Посмотрели на громадный телек с плоским экраном. Я сказал Нэт, что если бы я купил такой ящик, то засунул бы его в стену в туалете. А я бы кайфовал в ванне, смотря эту громадину. Нэт сказала, прикрывая рот ладонью, что если я начну откладывать деньги сейчас, то лет через пятьдесят я приобрету этого монстра, и что к тому времени будут уже телеки размером с дом.

«Сегодня и приступлю набивать свой чулок мелочью». – Съязвил я.

«Не плохая мысль. Я могу сделать первый взнос в чулочный сейф?»

«А как же!»

Оставшихся денег как раз хватило на обратный проезд. Когда мы возвращались, времени было уже около четырех. Натали чмокнула меня в щеку на прощания перед своим проездом и сказала, что очень хорошо провела время по программе от Версова. Я спросил, не чувствует ли она себя грустно. Она улыбнулась и покачала головой из стороны в сторону. Я сказал, что приятно слышать такое, что я дал пинка под зад ее ГРУСТИ. Она направилась в подъезд, а я развернулся и зашагал домой. Я чувствовал себя усталым и изможденным.

Отец сегодня появился дома. Заснул перед телевизором. На меня он не орал, хоть и бросал в мою сторону какие-то злобные взгляды. Наверно, не нашел к чему зацепиться?

НИЧЕГО НЕ ХОЧЕТСЯ.

МНЕ СТРАШНО. СНОВА ПРИХОДЯТ ДУРНЫЕ МЫСЛИ.

ПОСЛЕ ХОРОШЕГО КО МНЕ ПОЧТИ ВСЕГДА ПРИХОДЯТ ДУРНЫЕ МЫСЛИ.

День с Натали был супер. Только почему он мне кажется далеким и ненастоящим? Каким-то игрушечным? И прозрачным?

Глаза слипаются, и как будто хочу спать, но это все обманчиво. Мне лишь кажется, что я хочу спать. Когда же лягу в постель, выключу свет и накроюсь одеялом, то сон убежит от меня, и в башку начнут лезть мысли. Хорошо если светлые, вроде тех о жизни с Натали, моем ДРУГОМ ЖИЗНИ, а если дурные? Как те, когда я стоял на мосту, и мне показалось, что я совершил это, преступил порог страха и боязни, отделяющие меня от этого поступка. Интересно, Александр сильно боялся? В какой-то момент он переступил порог страха и сделал это. На это не так-то легко решиться. Для чего я здесь?

МНЕ ОДИНОКО. Я ЧУВСТВУЮ ЗАПАХ ОДИНОЧЕСТВА… ЗЛОВОНИЕ ФРЭССЕРОВ, КОТОРЫЕ ПОКА ЗАТАИЛИСЬ.

НУЖНО НЕ ЗАБЫТЬ ЗАКРЫТЬ ДВЕРЬ. ЧТОБ ОНИ НЕ ПРОНИКЛИ И НЕ УБИЛИ МЕНЯ ВО СНЕ.

Я хотел бы обнять Нэт. Как было бы хорошо, если бы она сейчас взяла мой руку в свои и погладила ее.

Я ЧУВСТВУЮ НА СЕБЕ ЧЕЙ-ТО ВЗГЛЯД. СЛЫШУ ДЫХАНИЕ. У НИХ МНОГО РАЗНЫХ ТАЙНЫХ МЕСТ. ОНИ …


2 апреля


Сегодня проснулся в первом часу. Сразу взял дневник, чтобы записать все, что произошло с нами вчера. С Риком и Серым ходили на денежную рыбалку. Улов был хороший. Каждому досталось по тысяче с копейками. Я понимаю, что это неправильно и что так можно и допрыгаться, но мы постарались сделать все по-быстрому.

Главное, чтобы район был подальше от твоего собственного. Мы выбрали район, где находится военный госпиталь, – неподалеку от парка, где мы с Натали так круто поговорили – так что я на какое-то время стал маленьким пареньком и перенесся в детство. Мы приехали туда почти в девять. Уже стемнело. Мы двинулись вдоль здания госпиталя. Серый горланил, как оглашенный, так что слышно было за километр. Я сказал ему, чтоб заткнулся, а то мы так не хрена деньжат не надыбаем. Некоторое время мы шли по дорожке вдоль ограды госпиталя. Никого не замечали. Где-то слышались голоса. Мы завернули и тут заметили одну дамочку. По виду она была даже очень чем ничего. Она удалялась от нас. В тусклом свете фонарного столба мы смогли рассмотреть ее. Кожаная красная курточка, черные коротко стриженные волосы, юбка с разрезом по середине на заду и маленькая красная сумочка на металлических цепочках (должно быть, она купила ее под цвет своей курточки). Этой дамочке было лет двадцать пять не больше, но я мог и ошибаться. Мы отошли обратно за поворот. Натянул свои вязанные шапки. Решили, что Рик ее толкнет сзади, а я вырву у нее сумочку. Если она начнет верещать, то Серый решит эту проблемку. Я попрыгал на месте, точно перед забегом на сто метров, потянулся и направился за дамочкой, которая уже достаточно усвистала. Что я не мог понять, так это: на кой черт, она разгуливает здесь в своей небедной одежке и идет ведь, словно ей все по барабану и с ней будет все о’кей. Дура. Но если так посудить, если бы не было таких дур, то как же мы тогда бы пополняли денежные запасы время от времени. Пока мы приближались к этой дамочке, я все думал, что она сейчас оглянется, но она так этого и не сделала. Рик кивнул мне и понесся к этой дуре. Она успела только дернуть башкой, намереваясь оглянуться, но Рик ее уже бортонул со всей дури. Она зашаталась, но не упала. Серый матернулся. Я кинулся к дамочке и дернул у нее сумку. Она вцепилась в нее своими лапами и заверещала. Я машинально зыркнул в сторону боковым зрением, мне показалось, что я засек там чей-то силуэт. Подбежал Серый. Он треснул дамочку по спине, а затем – по ногам. Он умело ее подсек, так что она сходу шмякнулась на асфальт. Кончиками пальцев она все равно еще сжимала металлическую цепочку-ремешок своей красной сумочки, которую она купила под цвет свой курточки, которая теперь была вся в грязи и напоминала дерьмо. Я дернул за ремешок-цепочку. Сумочка оказалась о меня. Рик уже стоял, готовый стартануть. Я приблизился к нему. Но Серый не собирался драпать, его потянуло на выпендреж. Он присел над этой дамочкой, распластавшейся на асфальте и юбка которой была разорвана вдоль разреза, и харкнул ей на волосы, за которыми она, готов спорить, тщательно следила, отсиживая свою жопу на стуле в каком-нибудь салоне. «Думала крутая что ли, а?! Шмара!»

«Бежим, козел сраный!» – Проорал я. Серый перед этим что-то дернул, поэтому его и повело, мозги закоротило у этого быка-оплодотворителя.

Он размахнулся и пнул женщину под ребра.

«Да ты очумел, что ль?! Мудак!»

«Серый, давай резче!» – Крикнул Рик, поглядывая по сторонам и в зажженные окна домов.

«Насрать на него! Чешем!»

Мы сорвались с места и почесали, что было духу. Я оглянулся и увидел, что Серый бежит тоже. Он делал это с такой неохотой, словно ему и спешить было неуда (ГОВНЮК!!!). А если нас повяжут, урод, ты об этом не думал?! Он нарушил наши два правила: 1) быстрота и 2) никакого ненужного избиения. Лишь повалил, отнял и беги. И не нужно играть в игру «Какой я крутой, видали?». Мы пробежали дворами почти до самого парка. Там остановились, чтобы перевести дух. И потом снова почесали. Серый проорал сзади, что, мол, можно и передохнуть, но сказали с Риком этому придурку, что если ему так охота – пусть отдыхает. И дополнительное правило к двум перечисленным: ЧЕШИ ТАК, СЛОВНО ЗА ТОБОЙ УЖЕ ГОНЯТСЯ. Серый что-то пробурчал, но продолжил бежать вслед за нами. У него в то день точно мозги перегрелись!

Мы пробежали сквозь темный парк рядом со швейной фабрикой и бежали до дороги, где мы остановились и пошли нормальным шагом. Там уже были люди, а привлекать излишнее внимание к себе не стоит. У меня из горла вырывались хриплые звуки, лицо все было в поту. Волосы под вязанной шапкой были мокрые. Мы спустились под мост у дороги и там обследовали сумку. Там был суперский улов. В кошельке были три тысячи одной бумажкой, а в маленьком отделении кошелька было полным-полно двушек и пятаков. Также в этой маленькой красной сумочке мы нашли сотовый телефон, кредитную карточку и паспорт. Только представить, какой кретинкой надо быть, чтобы таскать с собой три тысячи, кредитку и паспорт? По мне так полнее некуда. Рик раскрыл паспорт на третьей странице. Нашу бесстрашную богатейку, наслаждающуюся прогулкой в ночи, звали Людмила Геннадьевна Герасимова восемьдесят второго года рождения. То есть выходило, что я не прогадал насчет ее возраста.

«Не повезло тебе нынча Люда, людоедочка». – Серый заржал, лыбясь как настоящий говнюк.

«Не вопи ты так, придурок». – Прошипел я, сжав ему локоть.

«Да ладно те, Диман. Мы уже далеко. А эта шмара пока оклемается».

«На кой ты ее бил, дубина?» – Спросил Рик.

«Не хрена было сопротивляться при задержании». – Серый хохотнул.

Как мне хотелось вмочить ему и избивать-избивать, пока кишки через рот не вылезут.

Я взял паспорт у Рика и вырвал страницу, где указано, кем выдан паспорт, страницу с фотографией и пропиской. Смял их и засунул в карман. Изодранный паспорт бросил в реку. Измятые страницы я позднее изорвал и выбросил в практически пустую помойку, но в которую в совсем скором времени навалят кучу мусорного дерьма. Мы разделили деньги, и Серый снова не удержался от того, чтобы вставить словцо: «День получения зарплаты – превосходненько, мужики».

Кредитную карточку мы превратили в гармошку и тоже бросили в реку.

«Прощай подруженька моя, кредитка сраная-родная».

Рик хмыкнул. Видимо, ему понравился стишок Серого под названием «Кредитка». На сотовом было мало денег. Серый тут же вставил:

«Богатая, а на сотовике денег с гулькин… Жидовка».

Сотовый оказался еще с фотиком. И Серый не удержался и засунул себе сотовик в штаны, чтобы сфоткать задницу.

«Завязывай, извращен поддатый». – Говорю.

«Да будет тебе, Диман. Приколись, ведь. И ЕЩЕ РАЗ МЕНЯ ИЗВРАЩЕНЦЕМ НАЗОВЕШЬ, Я ТЕ КАДЫК ВРЫВУ, СУКА!»

«ДАВАЙ! СМЕЛЕЕ!!!» – Этот бык-оплодотворитель меня задолбал. Мне плевать было на осторожность, я хотел лишь его урыть.

Над нами порой раздавался звук проносящихся машин.

«НУ, ЧЕГО ТЫ, ИЗВРАЩЕНЕЦ?! – Я нарочно назвал так Серого, чтобы взбесить, а потом врезать этому козлу. Внутри у меня все кипело, мне требовалось выбросить энергию. – НУ ДАВАЙ ВЫРВИ МНЕ КАДЫК-ТО!!!» – Я врезал Серому по пузу. А затем засмеялся. По безумному. Мне показалось, что это сделал не я, словно кто-то стал мной, а я лишь наблюдаю и чувствую, что ощущает тот, кто выпрыгнул из меня.

«Завязывайте. Довольно». – Вмешался Рик и отстранил меня.

«Да. Проехали. Все в норме».

«В НОРМЕ?! А МОЖЕТ, ПОСМОТРИМ, КТО КОМУ КАДЫК-ТО ВЫРВЕТ?!!!»

«Да чё ты, Диман. Я же ни чё. Чё ты сразу?».

«Проехали. Дай мне сотовик. – Я почувствовал, как возвращаюсь в свое тело, сознание возвращается ко мне, а тот кто-то занял на какое-то время место в моем сознании и теле убрался прочь. – Терь не увидишь фотку своего зада. – Сказал я, швырнув сотовый об бетонный блок. Он раскололся на две части.

«Ты что сделал, я же еще не звякнул?»

«Поздняк метаться, Серый».

Мы заржали.

Я подобрал части сотовика и швырнул в реку.

«Рик, там в сумочке больше ничего нет?» – Спросил Серый.

«А что те надо-то?»

«Ну, может, у нее там игрунчик».

«Завязывай, Серый. Достал». – Махнул на него Рик.

«А чё-о-о?»

«А то-о-о! Что даже если бы и был, он бы не уместился в этой подобии сумке, в этом красном кошеле».

«Шикарно сказал, Рик». – Я дал ему «пять».

Мы попытались изодрать красный кошель, как сказал Рик, но фига с два. Серому удалось лишь оторвать один ремешок-цепочку (наверно, разжалось металлическое кольцо). А затем красный кошель полетел туда, куда и все остальное до этого.

Мы добрались до дома на разных маршрутках как и всегда после таких «заработков» – это было тоже своего рода уверткой.


ГЛАЗА ЕСТЬ У ВСЕГО


Потом если начнут копать на нас (неизвестно, кто такая эта Людоедка Герасимова, поэтому надо быть осторожным), то могут вспомнить, что трое странноватых парней ехали в маршрутке, и один из которых (кажись, под «мухой) все ржал то и дело. Потом вычислят район и могут выйти на нас. Круг смыкается. И уже тогда просекут, из какого райончика заскочили подшибить деньжат. Разумеется, это больше похоже на детектив, в котором все такие наблюдательные и внимательные, что только диву даешься, но все равно нельзя быть беспечным и идти по течению. У нас в городке, да и везде, должно быть, людям на все по фигу – своеобразный мирок джунглей – и вряд ли кто-нибудь найдется такой наблюдательный, как это происходит в детективчиках, но все-таки… На авось далеко не уедешь. Пройдет один раз, второй, может быть, а дальше твою задницу могут с треском прихлопнуть.


ОСТОРОЖНОСТЬ – ПРЕЖДЕ ВСЕГО


После таких выходов на «заработки» мы залегаем недели на три или на четыре. Необходимо, чтобы прошло время, чтобы все подулеглось. И когда идешь на «заработки» опять, то НИКОГДА не следует ошиваться в том же районе, где был до того. Пока мы придерживаемся этой схемы, и нам везет. Но как говорится, на одном везении далеко не уедешь. Всему приходит конец, и удаче в том числе. Когда я думаю о том, как нас сцапают, то мне становится страшно и холодно, но я тут же гоню эту мысль, заверяя себя в том, что все будет нормально. Надо бы вообще перестать это делать. И что тогда? Заниматься торговлей наркотой, как один паренек, который как-то связан с бандой старшего брата Ильи Нойгирова? Он и сам уже подсел на эту хрень. Если ты торговец этим говном, то значит и потребитель. Если свяжешь себя с этим говном, то можно и не выбраться, – проглотит живьем, как какой-нибудь очумелый лангольер, пожиратель пространства. Вон Рик мне как-то рассказывал (уж давно это было, еще до того, как я начал вести эти дневниковые записи), что парень также начал торговать этим дерьмом, все говорил, что только поторгует, чтоб срубить деньжат, будет, так сказать, другим шею пронзать белым крюком кайфа, а в итоге и сам начал понемногу нюхать, потом перешел на то, что посильнее, а сейчас, Рик говорил, полный нарк, который просыпается утром, точно алкаш, лишь с одной первой мыслью – где достать деньжат на дозу, чтоб не окочуриться. Родители вышвырнули его из дома, потому что начал таскать вещи из квартиры, и теперь он обитает в каком-то канализационном притоне. Превратился в настоящего уличного озлобленного подонка, который готов глотки перегрызать.

Я осознаю, что не следует нападать так вот ночью, но с другой стороны я получаю даже некий кайф от этого. В такие минуты ты весь напряжен, адреналина в крови хоть отбавляй и ощущаешь, что живешь, забываешь об ОДИНОЧЕСТВЕ и БЕЗНАДЕГЕ. Вероятно, поэтому я и продолжаю это делать после прошествия времени затишья. Мне кажется все унылым и скучным, и мне требуется облить себя образным ледяным душем, чтоб напомнить себе, что я еще не живой ходячий трупак. После наших выходов, когда возвращаешь в ночи домой, то я не помню ни о СТРАХЕ, ни о ФРЭССЕРАХ, ни о том, что я ОДИН (НИДО). Я кажусь себе сильным, и уж тем более на порог моего сознания не приходят мыслишки о том, что я – шизик (????????????). Я нормальный, как и все в этом долбанном городке.

Я поднимался по лестнице к своей хибаре около двенадцати. В подъезде я ни на кого не напоролся. Что было просто здорово, потому что у меня начали пошаливать нервишки, и я почувствовал запах присутствия ФРЭССЕРОВ. Мне чудилось, что, пока я топал, вдоль дома в полной мгле, за мной неустанно следовал некто (я слышал хрипение за спиной), но как я только оборачивался с колотящимся сердцем, то никого не видел. Но я знал, чувствовал, чуял, что он все еще около меня, – он провалился в землю, откуда и возникнет вновь, когда я отвернусь. Поэтому я сорвался с места и до двери подъезда пробежал бегом.

Я боялся, что сегодня мог наведаться домой ДУБЛИКАТ папочки, и то, что я вернулся в такое время, явилось бы для него новым поводом для словесного извержения, а затем чего и побольнее. Я решил не возбухать и вести себя спокойно. Я думал-думал, как бы соврать поправдоподобнее, но в тыкву ничего не лезло. Поэтому я послал все куда подальше и решил, что отвечу просто: «Гулял». Естественно, он начнет орать (раззадоривать себя, чтобы потом влепить мне пару приветственных), но мне было насрать. В носке у меня было спрятана тысяча этой богатейки-ночной гулялы, на которую я завтра накуплю бухла и напьюсь, чтоб забыться сном на весь день. Эти радующие мыслишки помогли рассматривать возможные придирки ко мне и избиение как испытание перед получением последующей награды. Главное не грубить, а то сляжешь на несколько дней вместо того, чтобы устроить бухловечеруху на одного, решил я. Но удача мне улыбнулась, и ДУБЛИКАТ отца сегодня домой не пожаловал, а храп матери я услышал еще с порога. Мне даже стало приятно его слышать, и я, хохотнув, улыбнулся, и сделал вдох-выдох, приводя в порядок колотящееся сердчишко. Запер дверь на все замки и проследовал к себе в комнату. Бен сопел на моей постели (Чувак!). Мне тут же захотелось составить ему компашку. Я свернул аккуратненько тысячу и засунул ее в щель между плинтусом и стеной за моей койкой. Нужно всегда быть начеку.

Откуда тысяча?

Она.. э-э-э-э…

Я походил на трудолюбивого хомяка – с одним лишь исключением: тот прячет в своей «берложке» семянки, хлеб, дольки огуречка и морковки по инстинкту – на основании той программки, которую вложили в его маленький мозг, а я делал это из осторожности, в каком-то смысле боязни (хотя на тот момент, я не ощущал ничего, стал деревянным). Хотя кто мог найти эту тысячу? ДУБЛИКАТ матери? ПАПОЧКИ? Им все было до лампочки. У всех нас была собственное поле действия, и ДУБЛИКАТ папочки и не заглядывал в мою комнатуху, но все же я подстраховывался, потому что Фрэссеры могут заставить его прийти ко мне в комнату.

ОНИ СМОТРЯТ

ЖАЖДУТ МОЕЙ КРОВИ


Я обалденно устал, измотался. Я ощущал тяжесть во всем теле, в каждой мышце. Но мой ум был свеж как огурчик и продолжал работать на полную катушку. Если мозг тоже выдохся, и чувствуешь, что его забили напрочь, то это хреново по-настоящему, а уставшее тело – это фигня. На следующий день оно будет в норме.


МОЗГ-ЭТО КАРКАС


ФРЭССЕРЫ ОХОТЯТСЯ ЗА МОИМ МОЗГОМ. ПОКА ИМ НЕ УДАЕТСЯ ЗАВЛАДЕТЬ ИМ, НО ОНИ НЕ ОСТАВЛЯЮТ ПОПЫТОК.


БЫВАЮТ ДНИ, ЧТО МОЙ УМ ТАК ЗАБИТ, СЛОВНО У МЕНЯ ЗДОРОВЕННАЯ РАКОВАЯ ОПУХОЛЬ МОЗГА. В ТАКИЕ МОМЕНТЫ Я СОМНЕВАЮСЬ В ТОМ, НОРМАЛЕН ЛИ Я. Я ДУМАЮ, ЧТО В МОЕЙ БАШКЕ СИДИТ КТО-ТО. Я МОГУ ИЗГНАТЬ ЕГО ОТТУДА, ЛИШЬ РАСКРОИВ СЕБЕ ЧЕРЕП. ОН РАСКАЛЫВАЕТСЯ С ТРЕСКОМ, КАК КОКОСОВЫЙ ОРЕХ, И МАЛЕНЬКИЙ УРОДЕЦ, КОТОРЫЙ ПОСЕЛИЛСЯ В ГЛУБИНЕ МОИХ МОЗГОВ, УМИРАЕТ. НО ТОГДА СДОХНУ И Я?


ФРЭССЕРЫ ТОЛЬКО И ЖДУТ ЭТОГО. ОНИ ЖАЖДУТ РАСТЕРЗАТЬ МЕНЯ, А ЕСЛИ Я СДЕЛАЮ ЭТО(!!!), ТО ОНИ ДОБЬЮТСЯ СВОЕГО ПУСТЬ И НЕ ТЕМ СПОСОБОМ, КАКИМ БЫ ИМ ХОТЕЛОСЬ.


Я закрыл дверь на замок. Подергал несколько раз, чтобы быть уверенным наверняка. Как я могу уже спуститься на нижний этаж, но потом вернуться в дом и проверить, выключены ли газовые конфорки. В мозгу рисуется картина пожара, который разрастается подобно той же раковой опухоли и сжирает все в нашей квартире, а затем распространяется дальше, когда в нашей хибаре нечем поживиться. Поэтому я и поднимаюсь домой, даже если и спустился уже на первый этаж. Потому что если не сделаю этого, то мысли вертятся, точно стервятники в черепушке, а перед глазами валящий клубами черный дым с огнем. Также я могу два или три раза открыть и закрыть входную дверь, потому что мне глючится, что я ее забыл закрыть. Я могу подергать ручку входной двери и убедиться в конечном счете, что она заперта, но я все равно открою и по новой запру дверь. Это какая-то разновидности фобии (клаустрофобия? социофобия? хрен его знает).

Когда я шел на цыпочках от запертой двери (что я проверил несколько раз, точно параноик), мне снова почудилось, что за мной кто-то стоит. Я оглянулся. Никого не было, но на моей двери появилась кривообразная полоса у ручки. ЗНАК ФРЭССЕРОВ. Я сглотнул и забрался на постель. Наклонился и понюхал шерсть Бена. От него веяло спокойствием и теплотой. ЗА МНОЙ СМОТРЯТ ТЫСЯЧИ УРОДЛИВЫХ РОЖ. Я погасил свет и прижал к себе Бена, который замурлыкал.

Думаю, что даже если эта расфуфыренная тетка с красной сумочкой-кошелем под цвет куртки обратится к стражам порядка и подаст заявление, то они ни черта ничего не смогут сделать. Она нас не рассмотрела, и ни черта не сможет рассказать про нас (да и тем более, Серый так потрудился, – гад). Что кто-то нас мог просечь – это вряд ли. А вдруг все же? Да нет. Она подаст заявление, какая-нибудь канцелярская скряга его примет и положит под какую-нибудь бумажную гору и, возможно, через пару месяцев или через год вспомнят, что приходила тут какая-то, на которую напали ночью в глухом райончике.

А что вы там делали?

Ну… э-э

Вы кого-нибудь из них запомнили?

Не-а.

Простите, ничем не можем помочь. Забрели не по адресу.

Потом еще вкатят пару ударов дубинками для веселухи, отведя в какую-нибудь задрипанную комнатушку. Им там до фонаря какие-то нападения. Им надо вести бумажную волокиту, и бороться с «веселящими порошками». А тут какая-то тетка их доканывает. Ха!

Все же надо бы завязывать с этим. Но, когда уже начал это, то не так то легко перестать. Последние «выходы» проходили удачно, и у меня внутри уже просыпалась такая уверенность и даже гордость, но я тут же глушу эти вонючие чувства, потому что это ведет к дерьму. Как если бы остановился Ростовский гастролер, когда было возможно это сделать, и зажил обычной жизнью, разыгрывая любящего мужа и отца, что он и делал, пока не просыпался монстр, дремавший внутри, то никто так бы и не узнал, что за чудовище совершило все эти десятки зверских убийств. Фараоны успели замочить невиновного – Кравченко, который подходил им как козел отпущения, пока ловили Чикатило (этого любителя 55 томов Ленина), чтобы показать вышестоящим шишкам, какие они работящие и умные, и чтобы в городе не разразилась истерия. Затем через девять лет, когда Ростовского маньяка, который давал знать о своей любви к маленьким мальчикам и девочкам очень давно, но дела об этом постоянно заминали, поймали, – президент Верховного суда реабилитировал Кравченко, который все это время гнил в могиле, и ему было насрать на эту долбанную реабилитацию. Следователи отправились к матери Кравченко и сообщили его матери, так между прочим, что ее сына казнили не за что. Ой, извините, мы казнили не того. Но это случается. Попутали малость. Бывает. Будет у вас еще сынок.

Этот Ростовский Людоед (Люда-Люда-людоедочка) не остановился, потому что был больным психопатом. Но когда не позволяли обстоятельства, он хорошо держал очумевшего черта у себя за пазухой и не давал ему выпрыгнуть, размахивая кухонным ножом, точно саблей.

Пронеслась мыслишка о том, что если бы кто-нибудь нашел мой дневник и прочитал сегодняшнюю запись, то у них был бы компромат на меня. Но никто не найдет мой зеленый дневничок. Кому он на фиг нужен?

На часах 13:55. Надо бы подкрепиться. Желудок полностью пустой. Кривообразная полоса у ручки – ЗНАК ФРЭССЕРОВ. Надо бы заклеить ее чем-нибудь. ОНИ могут добраться с помощью этих ЗНАКОВ. Это нечто вроде прохода. Пока маленького, но если ЗНАКИ оставлять, то проход станет широким, и они пройдут через него. Возможно, запишу что-нибудь позднее. Вчерашнего желания напиться вдрызг нет.


После обеда болтался по дому. ДУБЛИКАТ матери ушел куда-то. Толком и не знаю куда. Вернулся в седьмом часу и сразу на базу. Это уже в порядке вещей. НАДОЕЛО. ДУБЛИКАТ папочки появился после восьми. Я тогда валялся в своей комнате. Как только я расслышал покашливание ДУБЛИКАТА папочки, сердце опустилось в пятки и заходило туда-сюда с огромной скоростью. Мне стало холодно. Я сел на постели и потер глаза. Это снова начало подступать. Животный беспричинный страх. ОДИНОЧЕСТВО. БЕЗУМИЕ? Я затрясся, точно от озноба. На лбу и ладонях проступил противный липкий пот. ДУБЛИКАТ отца заглянул ко мне с банкой пива в руках. Он долго дергал ручку (Неужто закрыл машинально? НЕТ. НЕ ДОЛЖЕН. А что если запер?), но наконец-то открыл. «Что за говеная у тебя ручка, у? Что это ты с ней делаешь?» – Я так устал. Мне бесил один лишь вид ДУБЛИКАТА отца, а ведь когда-то очень давно (наверно, в то время, когда я еще верил, что летаю на летающем ковре из трех дубовых листочков и когда была жива моя бабуля с сердцем и разумом ребенка) он почти стал моим другом. На протяжении многих лет я считал его своим кумиром, самым могучим папой, но теперь я так не думаю. Может, было бы даже лучше, если бы он ушел, как предок Нэт. Но ее-то хоть ушел, оставив им все. ДУБЛИКАТ же, который исполняет роль моего папочки (?????) ни за что не уйдет просто так. Если он и уйдет, то заберет все, что только возможно. Пока для него все сносно: он нашел себя небольшую отдушинку: ДУБЛИКАТ помоложе, с которым можно проводить время и трахаться время от времени, а значит, все не так уж и голимо, и можно катится по пыльной и вонючей прямой, которая зовется взрослая жизнь.

«Что не отвечаешь?! Тя спрашиваю!»

Внутри у меня все заполнилось огнем, я горел изнутри. Я ответил: «Не знаю. У меня нормально открывалась». Лицо ДУБЛИКАТА папочки уменьшилось перед глазами до размера апельсина с редкими русыми волосами. Передо мной стоял, точно некий мутант с телом человека и мини-башкой, держа в руке неотъемлемую баночку.

Мой ответ, по-видимому, удовлетворил ДУБЛИКАТ. Он кивнул. Запрокинул банку с пивом и сделал большой глоток. Отрыгнул и утер рот тыльной стороной ладони. Мне это было неописуемо противно. По непонятной причине, хотя ДУБЛИКАТ мне ничего и не сделал, мне захотелось плакать навзрыд, реветь не переставая. Как тогда, когда я тащил лейку с водой, чтобы полить морковь, и споткнулся об корягу, торчащую из земли, и распластался на тропинке между участками, расплескав чуть ли не всю воду в лейке. Я тогда ревел навзрыд. Дед поднял меня, а бабуля прижала к своей большой теплой груди и стала ласково утешать.

«Я думал, ты пропадаешь со своими дружками как всегда. Думал, я здесь один с этой (так он назвал ДУБЛИКАТ матери), которая развязала и катится под откос». – Потом ДУБЛИКАТ отца сделал глоток и свалил, закрыв дверь. Я выдохнул и потер глаза. Мне не верилось, что все обошлось так легко. Я уже намеревался вскочить и закрыть дверь комнаты, но во время остановил себя. ДУБЛИКАТ не нашел повода, но чем это не повод. Ты чё дверь запираешь? А-а-а! Теперь ясно, почему она так плохо открывается. Ты то и дело ее тыркаешь, паразит!

В одном ДУБЛИКАТ папочки был, несомненно, прав. ДУБЛИКАТ матери, который завладел ее мозгом (что жаждут сделать и Фрэссеры, но пока безуспешно) тянет ее под откос. Она пока застыла на линии детства, но чтобы грохнуться еще ниже, осталось ждать недолго. Совсем немного. Мне страшно. Страшно оттого, что я не знаю, что будет впереди. Впереди возможно все что угодно.


ИНТЕРЕСНО ТОТ, КТО БЕЗУМЕН, ПОНИМАЕТ ЭТО? ДОГАДЫВАЕТСЯ? ОСОЗНАЕТ?


Мне порой кажется, что я псих. Но это редко (?). В дни Фрэссеров или когда мне чудится, что мне осталось существовать на этом свете, который пусть и небелый, но покидать, который все-таки не хочется, всего день. Я делаю все надлежащим образом, чтобы уйти, зная, что сделал все правильно. А так ли это? Кому я нужен? Зачем я стараюсь сделать все правильно? Даже если бы я и в самом деле подохну хотя бы завтра, то вряд ли Нэт будет уж слишком расстроена. Вспомнит меня как парня, который помог ей, когда ей было хреново; который порой был настоящим козлом, отделывая черные шуточки, но который иногда был способен пошутить и вполне сносно и вызвать улыбку на ее прекрасном личике – потом забудет и продолжит двигаться дальше по дороге времени (!!!). НЕТ, ОНА НЕ ТАКАЯ.


ОНАНЕТАКАЯ!!!


Может, ты и такое дерьмо, у которого в башке рождаются все эти подозрительные, мнительные мысли, и ты был бы способен поступить в соответствии с черными неправильными жалкими мыслями, которые лезут постоянно тебе в башку, но она не такая. ОНАНЕТАКАЯ!!!


Я БОЮСЬ ОСТАТЬСЯ ОДИН В ТЕМНОТЕ


ДУБЛИКАТ отца вырубился перед ящиком около двенадцати. Я выключил телек, звук которого был включен практически на полную. Квартира опустилась в тишину. Направляясь в ванную, я наткнулся на выходящий из спальни заспанный с опухшим и покрасневшим лицом ДУБЛИКАТ мамочки. Она зыркнула на меня и протопала на кухню. Пока я умывался и чистил зубы, ДУБЛИКАТ матери, очевидно, наполнял свой обезвоженный организм влагой. Когда я вышел из ванной, он стоял с приподнятым стаканом воды и вливал ее в себя с булькающими звуками. Этот стакан был не первый и не второй, потому что весь стол и даже линолеум были в воде. ДУБЛИКАТ снова глянул на меня, не отрываясь от стакана, и, отведя глаза, стал пялиться в потолок. Мне хотелось спросить у ДУБЛИКАТА, почему он пьет и когда это прекратится, но я не сделал этого. ДУБЛИКАТ матери все равно бы промолчал или пробурчал что-нибудь с трудом различимое. Направляясь к себе, мне отчетливо нарисовалась картина того, как ДУБЛИКАТ матери бежит за мной с ножом в руках, я чувствую движение позади, хочу только обернуться, но ДУБЛИКАТ не позволяет мне это. Он обхватывает меня своей лапой за грудь, сильно сдавливает, так что я даже не могу вскрикнуть, и тыкает ножом. По телу пробежал гадкий озноб.

Я запер дверь и пять раз проверил. Три раза перед тем как заскочить в комнату, а потом два раза после того как лег, хоть и было трудно, и глаза смыкались. Но я думал, что не запер дверь. Я помнил момент, когда проверял, заперта ли дверь, проверял три раза, и она была заперта. В этом я был хорошо уверен. Но я все же поднялся и подергал дверную ручку, чтобы угомонить бешеные мысли, в которых меня какими только способами не достигали Фрэссеры. То они подсылали ДУБЛИКАТЫ родителей, то это был громадный великан, у которого не было глаз. У него имелся здоровенный рот во всю разлагающуюся и сморщенную рожу, над которым было маленькое отверстие, служащее носом. Великан чувствовал запах человечины и приближался ко мне в темной комнате. Сдавливал мне руки и ноги одной ручищей с металлической хваткой, потом другой зажимал рот. Нагибался и начинал заглатывать меня. Я извивался, пытался кричать, но все было без толку. Это было до жути страшно. Запрыгнув в постель с дневником и ручкой в руке, я едва не придавил Бена. Тот посмотрел в мои широко распахнутые глаза и свернулся снова в некое подобие дуги, вытянув заднюю ногу. Я посмотрел на него, на его белую с серым шерстку, и немного пришел в себя. Эту ночь я решил не убирать дневник, а спать вместе с ним: я положил его под подушку, как когда-то клал туда дубовые листочки. Я записал свои боязни в дневнике, я не держу их в себе, а, значит, они не могут продолжать жить дальше и разрастаться.


0:32


3 апреля


Понедельник. Как еще любят добавлять день тяжелый. Я решил не идти в поганую общеобразовательную «тюрягу», срок пребывания в которой у меня в скором времени истекает. У меня оставалась дополнительная записка, которую мне сварганил ДУБЛИКАТ матери, но я не хотел отдавать его биологичке, полоскательнице мозгов (кстати, объяснения в пропуске уроков за 29 марта – у меня даже отложилось число, хоть я и ненавижу числа и не в ладах с алгеброй, а уж тем более кубами и прочей ахинеей – она у меня так и не потребовала). Она давненько просекла, что у меня всегда имеется готовый отмаз (то голова разболелась; то живот; то температура; то на прием к врачу ходил и проторчал все учебное время в больнице), и ко мне не подкопаешься. Поэтому билологичка-эволюционистка отчитывается о моих пропусках по «уважительным причинам», иногда даже забывая попросить меня дать его ей. Хотя других она пытает регулярно и никогда не забывает. Она выслеживает по журналу буковки «н» и давай давит на репу и допытывать, почему он не был на этом «важном» уроке, пропустив который, он или она лишили себя такой мозгогрязнящей пищи, что даже представить сложно. Как, например, она регулярно штурмовала раньше Женьку Далыгину (я ее ужу давно не видал в школе в последнее время), которая учится хуже меня и что самое забавное: не пытается скатывать. Она просто говорит всякую ахинею – довольно редко нормальные мысли, которые непонятным образом осели в ее дырявой тыковке. Как помню в классе восьмом на уроке истории, ее вызвали к доске и спросили, в каком году произошла Полтавская битва, а потом ей требовалось по карте показать ее ход. Она так прикольно хмыкнула, по-деловому почесала голову кончиком указки и вывозит: «В учебнике же написано, когда она произошла, да тем более она уже прошла, так что мне это не надо. А ход битвы и показывать не надо, вон видите стрелками все изображено. Что время-то тратить?» И она положила указку и с непринужденным видом направилась на свое место, а Алену Вячеславовна, наша историчка, замялась чуток, а потом и говорит немного переделанной фразой из фильма Леонида Гайдая «Операция «ы» или другие приключения Шурика»: «Значит так: за виртуозность и наглость ставлю три, а за ответ домашнего материала – неуд, неуд». Полетели смешки. Все были не настолько деградированы, чтобы не понять из какого фильма историчка позаимствовала каркас этой фразы. Тогда я немного возревновал, что у Женьки Далыгиной вышла такая козырная шуточка, и наследующий же день отмочил что-то похлеще, только, к сожалению, выпрыгнуло из памяти, что именно это было. Так случается: когда напридумывал и опробовал на практике столько черных шуточек, то можно и запамятовать парочку. Далыгина была моим самым жестким конкурентом в то время (каким могла бы быть моя любимая бабуля, если бы захотела). По школе последнее время треплют, что она нашла себе какого-то парня лет двадцати, который учится в институте (или создает одну только видимость?). У него личное авто и имеется хибарка, в которой они проводят время, а потом оттуда отправляются кутить. Очевидно, у парня хорошие спонсоры в лице предков или же он занимаются каким-нибудь говном, как банда брата Ильи Нойгирова. Но ведь не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что для этого парнишки она просто игрушка, которая привлекла его своим видком с «фасада и сзади». Когда он наиграется с ней, то кинет. У меня было что-то подобное с Анькой Харповой. Я хотел лишь переспать с ней, потому что в школе постоянно болтали о сексе. И я не хотел быть каким-нибудь недомерком. Крутой пацан в школе, а даже и не пробовал. Это сейчас я понимаю, каким кретином был, что последовал на поводу общественного общеобразовательно-тюремного мнения. Девчонки говорили о сексе, как о чем-то из ряда вон да и парни (Серый из нашей компании потерял девственность первым и все хвастался этим. Хотя чем тут гордится?). Девчонки обсуждали это, сидя за партой во время перемен. Но на самом же деле половину из того, что они там расписывали, они не испытали. Признаться же в этом, они не хотели, потому что им в каком-то смысле было страшно, а также, возможно, думали, что над ними начнут подтрунивать более опытные подружки-товарки, которые уж и забыли, что они испытывали, когда это произошло в первые разы. Все это фальшь, макияж, который цепляют, чтобы скрыть под ним страх и робость. За моими черными шуточками и вызывающим поведением тоже прячется страх.


ОБЩАТЬСЯ, ВИДЕТЬ УЛЫБКУ НА ЛИЦЕ В ОТВЕТ НА ПРОСТУЮ (НЕЧЕРНУЮ) ВЕСЕЛУЮ ШУТКУ, ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ПОЛНОЦЕННЫМ И В БЕЗОПАСНОСТИ


НАТАЛИ ШЕРИНА


Как я слышал от Ваньки Маркова, мать у Далыгиной постоянно водила к себе различных хахалей, и Женька все это видела, так что не удивительно, что она уже первый раз переспала в восьмом классе. Мать научила ее своему образу жизни. Вначале Далыгина спала для наслаждения, но потом начала совмещать приятное с практичным. Те, кто спал с нею в квартирах, пока родители были на работе, платили ей. В нашем классе нашлось несколько таких добровольцев и еще сколько-то из старших классов. Все в школе знали о том, что делает Дылыгина, но ей было начхать. Она вела себя как ни в чем не бывало. На ее смазливой мордашке ничего не отражалось.

Теперь Далыгина не спит со всеми подряд, у кого водятся деньжата, а выбирает себе спонсора получше и у которого постоянно есть монета. И находятся же такие дураки. Кстати, Илья Нойгиров, этот борзой говнюк, тоже с ней спал. У него-то деньги всегда имеются.


С ВОЗРАСТОМ ПОТРЕБНОСТИ РАСТУТ


Я сделал эти записи, сидя перед кабинетом врача-педиатра детской больницы (мне было семнадцать – через год меня вежливо попросят свалить из милой детской в злую взрослую, где больничный тебе просто так никто не даст) и дожидаясь своей очереди. Передо мной была бабушка с внучкой лет четырех, которая сидела у нее на коленях. В руках у бабушки была небольшая книженция, раскрытая на первой странице. Там была изображена деревянная избушка, перед которой были нарисованы курицы и петух. Сбоку был колодец и поленица, на которой лежал серый кот. Бабушка показывала на предметы и спрашивала: «Что это и что то».

Вот это что? – Показывает на избушку.

Девочка поднимает свои светлые глазки и смотрит на бабушку, потом переводит взгляд на избушку и отвечает:

Избуска.

По ему лицу скользнула улыбка.

Умничко, милая.

Я уже писал в какой-то из дней, что почти большинство бабушек милые, а особенно приятно наблюдать за ними, когда они со своими внучками или внуками. Просто здорово. Этакие большие мамы, готовые оберегать их и жаждущие сделать все, что в их силах, чтобы внук или внучек были довольны и радовались. Они внимательно слушают, что лопочут их маленькие любимцы, смотря в глаза. Кажется, что в данный момент для них больше никого не существует.

А вот этот серячок?

Кёт.

Молодец. А как он разговаривает?

Девочка делает серьезное лицо, подняв головку вверх к бабушке.

Мяу-мяу.

Девочка смеется, прижимаясь к бабуле. Та улыбается доброй старческой улыбкой, наблюдая за которой, трудно самому удержаться от такого приятного занятия как улыбка, а потом нежно целует ее черные волосы с розовым бантом.

Когда я замечаю такие сцены в жизни, а я стараюсь их замечать, то мне не хочется умирать. Я не чувствую боли, одиночества и пустоты. Жизнь становится прекрасной, обращается в корабль с белыми парусами, который плывет, подгоняемый ветром, и ничто ему не мешает.


КОГДА ВИДИШЬ ПРОЯВЛЕНИЕ ЛЮБВИ, КОТОРОЕ СЕЙЧАС БОЛЬШАЯ РЕДКОСТЬ, ВНУТРИ ВСЕ НАПОЛНЯЮТСЯ ТЕПЛОТОЙ И УМИРОТВОРЕННОСТЬЮ, ХОЧЕТСЯ ТАКЖЕ ПРОЯВЛЯТЬ ПОДОБНЫЕ ТЕПЛЫЕ ЧУВСТВА ЛЮБВИ И ЗАБОТЫ.


Когда бабушка с внучкой зашли, то у меня еще какое-то время звучали в голове ее ласковые ответы и смех этой маленькой девочки. Я был рад, что взял с собой дневник и смог все записать. Некоторые посматривали на меня (Что это он там все пишет в этой зеленоватой небольшой книге?), но мне было плевать. Я даже отрывался от строчения в своем дневнике и глядел на них в упор. Они отводили взгляды, имитируя деловой вид. Я был тогда силен духом. Не страшился Фрэссеров, которые атаковали меня в общественных местах, когда я был один. Я был нормальным. А может, я и вправду нормален? Не безумен? А Фрэссеры лишь плод моего больного воображения? Моей фантазии? Фрэссеры – иллюзия? Хорошо бы. Но черные мысли, которые они посылают очень реальны и с ними нелегко справляться.

Дожидаясь выхода бабули с внучкой, я был в приподнятом настроении, ощущал обильный прилив сил. В больницу я ходил регулярно. И не только, чтобы не париться в «тюряге», но и также, потому что понимал, что меня вскоре могут постараться загрести в «великую» армию, в которой нравы царят сродни тюремным. Разумеется, каждый знает, что значит быть посетителем больниц (врачи еле шевелятся, духота, неопределенность, толкотня), но можно, стиснув челюсти, стерпеть эти мороки ради достижения заветной цели – получение «белого сертификата негодности». У меня было высокое давление. Я прошлялся достаточно в детскую к педиатру, разыгрывая из себя несчастную жертву кровожадного давления, прежде чем она дала мне направление в кардиологический центр, чтобы там выяснили причины моего высокого давления и поставили диагноз. Я прокайфовал в больничке, в которой мне практически ничего и не делали: заставляли лишь один раз садиться на велосипед и крутить педали что есть мочи (так они проверяли мой уровень выносливости); потом заставляли меня ложиться на кушетку и прикрепляли различные присоски, и получали какие-то графики – делали кардиограмму; также в один день нацепили на меня приборчик (в виде мини-приемника), который я должен был проносить весь день. Этот приборчик фиксировал мое давление каждые три ли четыре часа (я уже и запамятовал через сколько часов точно). Давлением на этом приборчике можно было легко управлять. Вечером дома в тот день, когда мне даже пришлось спать с этим «приемником», за пятнадцать минут до того, как он начнет пищать (значит, он измеряет давление, и необходимо замереть и не двигаться), я отжимался раз пятьдесят, бегал и прыгал на месте – нагонял давление. Когда приборчик фиксировал давление после всего этого, то оно было 160/90, а порой и 170/95. Врач в этой больнице помимо этого измеряла у меня давление с помощью обычного тонометра, когда я был в палате. В такие моменты я представлял, что Фрэссеры подступили почти вплотную, так что чувствовался запах разложения. Я еще дышал медленно, чтобы Фрэссеры не услышали мое дыхание. Давление у меня подскакивало до 150/80 или же до 165/90. В результате всех этих ухищрений и жалоб – на головные боли (особенно во второй половине дня), головокружение, слабость и помутнение в глазах – диагнозом явилась гипертония. Но мне поставили степень ниже той, которая нужна, чтобы пакостные врачи в военкомате (для которых чуть ли не косоглазый и безногий годен служить в армии) признали меня негодным.


Годен.

Как?! Он же безногий. Вы что не видите?

Но руки-то у него на месте. А в армии любая сила пригодится. Суши сухарики, сынок.

Врачи, поставившие мне диагноз, сказали, что не могут поставить ту степень, при которой мне выдадут «беленький сертификат спасения», лишь после одного раза пребывания в их больничке.

«Врач в детской даст тебе новое направление к нам, а там видно будет» – Обрадовала меня врач в очках с пластиковыми дужками и черными волосами. Мне тогда было почти шестнадцать, сейчас – семнадцать.

Когда я вышел из больницы, то в кармане у меня был список лекарств от давления и горла. Я тут же его выбросил в урну у выхода из больницы. Когда я приду в среду на прием (5 апреля), то буду с умным видом говорить о том, как эти дерьмовые лекарства, которые я послушно выкупил, мне помогли. Также врач, для которой я был миленьким Димой Версовым (с врачом, который заполняет твою медицинскую карту, которая будут отправлена в военкомат, нужно быть в хороших отношениях), дала мне направление в кардиологическую больницу на конец апреля (сказала, мне звякнуть туда, а то вдруг может не оказаться свободных мест – все-таки в больничке хотят потусоваться многие, хоть там и отношение в основном скотское), чтобы там мне подтвердили диагноз о давлении (поставили нужную степень). После того как она вручила мне направление, посоветовала сделать ксерокопию выписки, которую мне выдадут, и принести ей ее, как я уже сделал это около полугода назад. Причину она мне не объясняла – я и сам знал – в военкомате имели привычку терять справки (или же они могли исчезать из медкарт), а потом пытайся доказать, что она была там и ты болен, – ничего не выйдет. Ты останешься в жопе, а они выиграют, потому что они система, а ты пешка. Поэтому пешкам надо учиться прикрывать свою задницу, чтобы не погибнуть. Отправят тебя в какую-нибудь зону боевых действий и привезут тебя в цинке или же сделаешься психом (который я уже почти есть). Или же замучают деды. Вон Серый мне рассказывал, когда мы бухали: что знакомый у него отправился, а родители за ним потом ездили. Привезли, а он чуть ли не дурачок. Этот парень не участвовал ни в каких боевых действиях – просто его таким сделали старослужащие. Как только они прибыли на место несения службы, деды ему и другим парням, которые прибыли вместе с ним, сказали: «Либо сами вешайтесь, либо мы вас доделаем. Выбора у вас нет». Слушая тогда Серого, мне до безумия стало страшно. Такой участи себе я не хотел. Я решил усраться, притвориться слепым, кем угодно, только бы не попасть в это адское место. Или же как я сам от кого-то слышал или читал в газете, что в армии деды развлекаются тем, что могут долбануть по затылку табуретом. Не за что не про что. Для веселухи. Смешно. ХА-ХА-ХА-ХА!!!

Также у меня обнаружили опущение почек и пилонефрит (воспаление почек), а в моче пару раз, когда я сдавал анализы, – избыточное количество эритроцитов (такие пухленькие кровяные пластиночки на типа кураги) и лейкоцитов (бесцветные мобильные клеточки) – где-то настудился. Когда я лежал в урологической больнице (в сравнение с кардио – настоящий отстойник и врачи хамье одно обозленное), то добавлял в мочу пару капель крови из пальца. Но тогда я не знал, что нужно было лишь малюсенькую капельку. Анализ показал избыток эритроцитов на несколько тысяч (лейкоциты были в норме; удельный вес пару раз был малость больше обычного, но врачи на этом внимание особого не сосредотачивали – небольшое отклонение, у кого не бывает в наше-то время). Я и сам чуток обалдел, но врачи все записали (пусть пишут да побольше: если засветился, это неплохо. Пусть ты и смухлевал, но зато другой врач, когда будет смотреть, этого-то не будет знать. На войне все средства хороши) и попросили меня сдать повторно анализ. На этот раз я выдавил из пальца одну маленькую капельку крови. Эритроцитов было меньше, но все равно достаточно, чтобы думать, что у меня воспалено что еще, кроме почек (а что – это уже ваше проблема, дорогие доктора). К сожалению, когда нас о школы посылали в военкомат в конце десятого класса, мне дали направление от военкомата в урологическую больницу повторно. В ней должны были подтвердить диагноз, который они мне ставили раннее. Самое смешное то, что они сняли опущение почек и пилонефрит и анализ мочи был нормальный, а значит, не было никакого воспаления. Не было и хронического цистита (мы с мамой (не ее ДУБЛИКАТОМ) ходили на прием к ее другу-врачу и там мне поставили этот диагноз. Не официально естественно. Потому что, чтобы сделать все официально, нужно получить направление, а это не конфетку развернуть). Анализ мочи у меня был нормальный, потому что докторишка с козлиной рыжей бородкой (или медсестра, заведующая баночками с желтой жидкостью) заподозрили, что что-то нечисто, когда я сдал пару анализов мочи. И окторишка заставил меня мочиться прямо перед ним. Видно, он сек о случаях добавления крови в мочу, а может просто был скрытым извращенцем, кайфующим от лицезрения мочащихся в банку подростков. Я долго не мог сосредоточиться, как не пытался. Докторишка посоветовал мне выйти и пройтись по коридору, а потом вернуться. Я сильно нервничал, потому что я чертовски боялся попасть в армию (как и каждый нормальный парень, если, конечно, он не навоображал себе в котелке всякой розовой чуши о славной армейской жизни, насмотревшись по телеку фильмов и наслушавшись разных интервью с теми, кто служит в армии. Конечно, перед этим им заплатили, чтобы они сказали то, что нужно. Возможно, им и вправду повезло, и их никто не заставляет вешаться, не долбает стулом по затылку ради смеха, но в основном, что треплют с телека – ЛОЖЬ. Оттуда говорят то, что хотят слышать те, кто заправляет всем в этом бешеном информационном мире). Я даже подумал о том, чтобы купить маленький шприц, наполнить его кровью, вставить его под ремешок часов и впрыснуть в мочу, но я сильно нервничал – поэтому ничего подобного я не сделал. Докторишки заполнили акт от военкомата, собрав перед этим консилиум, и в итоге поставили мне какой-то мелкий диагнозишка, с которыми в армию загребут с руками и ногами. Я был возмущен. Справедливо, само собой, что у меня был нормальный анализ мочи, а, следовательно, не было и воспаления (ни почечного, ни какого-либо иного), источник которого никак так и не смогли обнаружить. То, что они сняли опущение почек, было по-настоящему пакостно. Врачи в урологии сошлись в едином мнении – ЗДОРОВ (почти как бык с незначительными мелкими отклонениями). Опущение же почек было в пределах нормы, хотя в больницы маминого друга-врача мне делали рентген, и этот врач, судя по результатам снимков, сказал, что мне требуется аж хирургическое вмешательство. ВОТ ПАРАДОКС! Хрен поймешь этих врачей. Сколько врачей, столько и мнений, и каждый из них хочет показать, какой он компетентный и соображающий. А в общем-то все итак ясно. У них несгибаемое правило: ТЕ, КТО ОТ ВОЕНКОМАТА, НЕ МОГУТ БЫТЬ БОЛЬНЫМИ – ОНИ КОСЯТ. Кто же будет пушечным мясом? Кто же будет возвращаться инвалидами и психами, которые уже будут не фига не нужны никому такие.

Возвращаясь домой, перед глазами все расплывалось. Голова кружилась и чувствовалась безумная усталость. Я думал доехать до дома на маршрутке, но не решился. Сидеть в этой коробке, напичканной людьми, которые могут на самом деле и не быть таковыми. Лучше не рисковать. Ощущение ненужности, покинутости и ДРОЖИ. Проходя мимо винного магазина, в котором я когда-то очень давно покупал бутылку вина и у которого видел ту шлюховатую тетку, захотелось купить вина или даже может водочки, но я этого не сделал. Снова сдрейфил. Если бы со мной кто-нибудь в данную минуту был рядом, то я бы мог зайти, не задумываясь, но когда я один, то трушу, потому что думаю, там… может быть поставлена ловушка… там могут быть ОНИ… ЛЮДИ, СКРЫВАЮЩИЕСЯ ЗА РУТИННОЙ ОБОЛОЧКОЙ… ФРЭССЕРЫ.


Я ЖАЛКИЙ ОДИНОКИЙ ТРУС


ТРУСССС-С-С-СИ-ИИИШКА (ХА-ХА-ХА!!! ХО-ХО-ХО!!! ХЕ-ХЕ-ХЕ!!!)


Проплелся к себе и плюхнулся на постель. Башку будто сдавливал великан. Малость подташнивало. Я оторвал голову от подушки и оглядел комнату, надеясь увидеть Бена, но его, естественно, не было, что я и до этого знал. Может, гуляет. Кадрит местных кошечек или мирно сопит на шкафу. Если бы он был рядом, я бы прижал его к себе, вдыхая запах его теплой шерсти. И, возможно, тогда бы мне стало полегче. Совсем немного. Капельку. Чтобы я мог уснуть.

Снова подумал об Александре. Снова подумал о смерти. Снова подумал о… самоубийстве.

4 апреля


Сегодня проснулся с чувством, что мне в сердце вонзают ледяную сосульку, – лютый мороз окутывает все тело. Мне жутко-жутко страшно. Я лишь выбрался из постели за дневником, проверив перед этим, заперта ли дверь, и бросился обратно под одеяло. Я до безумства боялся выходить из комнаты, потому что ОНИ БЫЛИ РЯДОМ. На двери возле полосы появилось колотое отверстие, точно некто воткнул кончик ножа в нее и вертел, будто вворачивал шуруп. На левой руке, на которой уже и без того было два фиолетовых шрама, появился новый чуть повыше локтевого сгиба. Как только проснулся, я не заметил, что край одеяла и простыня были в пятнах крови, но теперь когда я это заметил, все мое тело забилось от дрожжи, так что мне пришлось стиснуть зубы и сжать в руках одеяло, чтобы унять бьющую меня дрожь.


ЗНАКИ ФРЭССЕРОВ


Живот сводит, ладони похолодели, сердце то бешено колотится, то словно останавливается и не бьется в груди. Ощущаешь в груди что-то вроде впадины. Дыхание учащенное. Стараюсь успокоиться и дышать нормально. Глубокий вдох, выдох. Но это все равно не помогает – сердце колотится еще быстрее, а внутри все леденеет. Нёбо покрылось сухой непробиваемой коркой. Провожу по нему языком, но оно тут же снова затвердевает. Губы ссыхаются. То и дело провожу по ним языком. Глаза широко раскрыты. Фрэссеры рядом… совсем близко. ОНИ каким-то образом проникли в комнату. Но я же запирал дверь вчера, я точно помню (а помню ли?). Сюда, наверно, проник тот человек (один из Фрэссеров, а это значит, что он не человек), который способен проваливаться в землю. Его впустил ДУБЛИКАИ папочки. Конечно! Как я раньше не догадался?! Он решил растерзать меня во время сна. Когда я бодрствую, то могу почувствовать их приближение, поэтому он попытался разделаться со мной во время сна. Но почему он не предпринимал попыток раньше? Потому что вчера я был более всего слаб, разбит наглухо, и ОНИ посчитали это подходящим моментом для нападения.


КАК МНЕ СТРАШНО!!!


Позавчера я также был легко доступен, но они не атаковали, потому что я положил под подушку дневник. Я записал о своих страхах, и они своего рода были заперты, поэтому ОНИ и не пытались разделаться со мною. Но сегодня я чуть не погиб. Кунер (человек, который способен исчезать под землю и менять свое состояние) просочился через щель между дверью и полом. А может, и через отверстие вверху (между дверью и окладкой) или же с боков?

Когда я пишу это, то буквы перед глазами плывут, поэтому они получаются точно пьяные и залезают на другие строчки. Меня подташнивает. К горлу подскакивает комок, так что я думаю, что прямо сейчас на одеяло и сблюю. Но до этого, к моей радости, пока не дошло. Вдох, вы-ы-ыдох – и комок откатывает от горла, но затем снова подступает, и мне приходится проделывать подобную операцию вновь. Отложил ручку – ладони все потные. Подул на них. Чувство, что они все заляпаны грязью, не пропадает. Это так погано. Оно бесит меня. Я грязный одинокий шизик. А-а-а-а!!! Если бы я мог выбраться из комнаты, то я бы вымыл их с мылом под горяченной водой три или четыре раза, но я не могу, потому что ОНИ бродят по кварт…

Заклеил скотчем щели между дверью и окладкой и щель между полом внизу. Как до меня раньше не дошло?!!! ДУРАК-ДУРАК-ДУРАК!!!

Кунер давно уже мог просочиться через них и превратить меня в груду мяса. Почему он этого еще не сделал? Почему ночью он лишь порезал меня? Играет? Фрэссеры развлекаются? НЕ-А. ОНИ не играют и не развлекаются, если добрались до тебя та-а-ак близко. Я, кажется, понял, ночью я видел сон. Мне снилось, что мы с Нэт поженились и уехали в наш домик в лесу. Я был так счастлив. Безумно счастлив. Я нашел жемчужину, которую давно искал и наконец-то нашел. Нашел ДРУГА ЖИЗНИ, который заполнит пустоту и впадины во мне, поможет мне справиться с моими страхами – с ним Я НЕ БУДУ ОДИНОК-ОДИНОК-ОДИНОК-ОДИНОК-ОДИНОК.

Голова у меня раскалывается и вот-вот словно взорвется. Сердце стиснуто стальными тисками. Мне хочется заорать, но язык будто прилип к нёбу.

Эти согревающие сердце мысли, чувства и переживания, связанные с этими событиями (свадьба, поездка, а также… чувство, что я наконец-то обрел ДРУГА ЖИЗНИ, в поисках которого находился очень-очень давно) защитили меня от Кунера. Если бы не они, я бы, наверно, не писал ничего в этот дневник. В общем-то, мне редко снится что-нибудь хорошее – в основном не снится вообще ничего (спит как бревно) или же какая-то галиматья, которую тут же забываешь, как проснешься.

Согревающие Сны мне снятся редко.

Тошнить стало немного поменьше. Сердце, кажется, (а может, и нет) начало сбавлять темп. Я думаю, что по моим холодным потным ладоням кто-то ползает (муравьи или кто-нибудь в этом роде), но когда я смотрю на них, то не вижу никого – они мне кажутся лишь какими-то синеватыми, точно мертвые. Пошевелил рукой, на которой оставили свою метку Фрэссеры, сморщился. Надо будет помазать порез зеленкой и заклеить пластырем, когда выберусь из комнаты… когда Фрэссеры отступят. На руке уже было три пореза, я походил на какого-то ветерана, который побывал в различных сражениях, после которых у него остались ранения, своего рода напоминания. Но это даже как-то странно иметь такие ранения на одной руке. Любой здравомыслящий чувак, увидев бы их, что они появились неслучайно. ПЛЕВАТЬ. Меня это не косеет. Меня больше бесит то, что третий порез появился не по моей воле, а мне сделал его этот вонючий Кунер. Я сам иногда спрашиваю себя: зачем я вообще порезал себя первый раз после ссоры с отцом, и не нахожу ответа. Все это словно белое пятно. Словно это было всегда, или мне нанес его кто-то другой. Разумеется, кто-то другой. Другая половина меня. Взрывная, психически неуравновешенная – та, которая посылает все эти черные шуточки и темные фантазии. Наверно, мне и не следовало резать себя в тот день, но я тогда был не в себе, в мозгу все помутнело, его заволокло гневом, яростью и психозом. Там был не я… не тот я, который пишет все это, прижав колени к себе и дрожа. Порой, когда я задумываюсь над этим, мне становится не по себе, дурновато, и руки, как и остальное тело, покрываются мурашками.


ВНУТРИ МЕНЯ ЧТО-ТО ЖИВЕТ. СКОРЕЕ ДАЖЕ НЕ МЕНЯ, А МОЕГО МОЗГА. ЭТО ПРЯЧЕТСЯ ГДЕ-ТО ГЛУБОКО ВНУТРИ, ПОСТОЯННО ПЕРЕБИРАЯСЬ ИЗ ОДНОГО ТЕМНОГО УГЛА В СЛЕДУЮЩИЙ.


Мне следует рассказать Натали о том, что я скрываю и чего боюсь. Это должно помочь. Я надеюсь-надеюсь-надеюсь-надеюсь. Я так устал жить в страхе, дрожи и холоде.


ПОКОЙ ТИШЬ УМИРОТВОРЕНИЕ


ЛЮБОВЬ!!!


ДРУГ(?) ДРУГ ЖИЗНИ ХОЛОДИЩЕ


Я урод? Пока нет. Псих? В этом я сомневаюсь с каждым днем все меньше.

В дверь кто-то скребется. Я замер и затаил дыхание. Комок вплотную подкатил к горлу.

Снова поскребывание.

«Эй, ма-а-м!»

Я назвал ДУБЛИКАТ матери «мамой», хотя ее давно уже не было рядом. Где она, интересно? Внутри этого ДУЮЛИКАТА, который ее поглотил. Глубоко внизу. В кишащей разными тварями и личинками мгле этого ДВОЙНИКА. Но там за дверь сейчас был даже не ДУБЛИКАТ. Кто-то другой. Я слышал тяжелое дыхание (животное?) и хрипы.

Более сильное поскребывание.

Удар в дверь.

«Оставьте меня! Валите!»

За дверью некто топтался. Не похоже, что это был Купер. Другой из Фрэссеров.

Новый удар. Этот урод навалился на дверь всей своей тушей.

Дверь скрипнула.

Сердце у меня стремительно упало вниз живота.


СЕЙЧАС ОН(?) ВОРВЕТСЯ!!!


Эта мысль начала обволакивать меня. Стали появляться картины того, как этот некто из Фрэссеров убивает меня. Все заполнила мгла. Я буждто ослеп. Вспомнил о том, что Я ЖЕ ХОЧУ УМЕРЕТЬ, ДУМАЮ ЧАСТЕНЬКО О САМОУБИЙСТВЕ. Это мой шанс. Он разорвет меня в одно мгновение (а если будет, точно садюга, мучать, измываться, нанося мне рану за раной, отрывая частичку мекня за частичкой – разбирать по частям?). Появляются другие Фрэссеры , при виде которых кишки слипаются в одну сплошную клейкую массу и тянеть блевать, сразу возникат желание бежать без оглядки. Они будут ржать, в то время как я буду медленно подыхать в агонии, захлебываясь темной кровью.

Эти мысли (фантазии?) были такие ледяные, такие реальные, что мне и всамом деле показалось, что комната начинает наполняться Фрэссерами. Тут был и Кунер. А ко мне приближался Длинный Фрэссер, все тело которого было в складках (вроде целлюлитных, только намного омерзительнее), будто панцирь. Он протягивал ко мне длинную ручищу, пальцы на которые были заострены, подобно хорошо заточенным карандашам.

Раздается одобряющее ржание. Крики. Возгласы и нечто вроде рыка.

Новое посребывание.

Скрип двери от нового удара.

Темные холодные мысли, которые в некотором смысле были реальны, выпустили меня ненадаолго из своих тугих объятий. Я сосредоточился на Натали, ее черных волосах с кудряшками, очаровательной улыбке и чистых глазах, в которые можешь смотреть, не отрываясь.

Умирать я не хотел. Я жаждал жизни. Жизнь не казалась мне рутиной, чередой одноообразных картинок, замкнутым кругом, в котором мы все носимся, точно ручные хомячки.

Почему жаждешь жизни, когда тебе угрожает опасность, когда чувствуешь запах страха и смерти?

Простые вещи приобретают другие цвета, чувства обостряются, наполняешься теплотой, и понимаешь, что у тебя не все так плохо. Жизнь не такое уж дерьмо. У других она и хуже, но они не плачутся и не стонут – они продолжают жить, пусть чертовски трудно, так что кажется, нет просвета, но они все же двигаются дальше, продолжают жить.

Нэт. Я касаюсь ее мягких волос. Дотрагиваюсь до ладони, провожу нежно по ней. УЖАС ОТСТУПАЕТ. БОЯЗНЬ ПОКИДАЕТ. УХОДИТЕ-УХОДИТЕ-ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ, ВОНЮЧИЕ ФРЭССЕРЫ.

Хочется сходить в туалет «по-крупному». Возникло желание заверещать, но снова у меня точно вырвали голосовые связки. Я даже не был способен издать жалкое подобие мычания.

Поцелуй с Нэт. Ее мягкие теплые губы. Дурманящий запах ее волос, кожи.

ОТСТУПАЙТЕ. НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ. ПОЖ-Ж-А-Л-У-У-Й-С-ТАА…

В дверь поскребли слабее по сравнению с предыдущими разами.

Послышались удаляющиеся шаги. Ноги у меня вспотели; к ним налипало одеяло. Я отбросил его, прислушиваясь к звукам за стеной.

Ничего не слышно.

Прислушиваюсь.

Ничего. Тишина.

Сердце скачет в груди, точно дикий мустанг. В башке все вертится. Полдумал о том, что сейчас потеряю сознание. Отрыгнулось. Вонь какой-то кислятины, а еще хлебный запах, какой-то несвежий.

Сенова захотелось по-крупному, да еще мочевой пузырь стало разрывать. С трудом дается сдердживаться.

Фрэссеры отступают.

Я это ощущаю. Дом, словно очищается, принимает обычный мрачный вид, к которому мы все привыкли.

Ужас, страх, холод, одиночество, тоска, отчаяние не давят с неимоверной силой, так что того и глядизаверещишь, как сирена, и ринешься бежать, размахивая клешнями в разные стороны и деря себя за волосы. В тыкве все клинит. Свет вырубается. Остаешься один-один-один… на едине со своими страхами, темными мыслями и холодом одиночества. Ты функционируешь в какой-то степени, как чушок в коме – он не умер и не живет, он завис где-то между.

За стеной раздался телефонное дребезжание. Я вздрогнул. Сердце снова скакнуло к горлу, а потом вниз живота. Я почувствовал, как Фрэссеры снова приближаются. Зажмурил глаза. Сосчитал до пятнадцати. Постарался вызвать в своем мозгу лицо Натали.

Телефон продолжал звонить.

Ее локоны касаются и щекочут мне лицо. Я пропускаю их между пальцами. Передо мной возник огромный необъятный простор песка. Он исчез, и меня окутала ЛЕНЬ, ТОСКА, БЕССМЫСЛИЦА и БЕЗНАДЕГА. Желудок сдавило, комок какой-то желчи подкатил к горлу. Я едва успел соскочить с кровати. Перед глазами все затуманилось, но я успел подползти к двери, чтобы блевать не на ковер, а на участок линолеума перед дверью. В башке все окутало облаком: липким, тяжелым и причиняющим боль. Сквозь некую пелену я расслышал, как по полу за дверью постучали, и Фрэссеры свалили, оставили меня на определенное время.

Я открыл дверь и бросился в туалет. Заглянул на кухню, чтобы ополоснуть глотку водой. В мойке была гора посуды, и я еще удивляюсь, как над ней не кружили мухи (зеленые помоечники), плита была усрата, и даже было не похоже, что я ее когда-то отмывал. Стол был в крошках, в каплях, жире и еще каком-то дерьме. Картинка не из приятных. Можно подумать, что здесь обитает маньяк-убийца-людоед-насильник (4 в1), который только и делает что занимается кровавой работой, а по возвращении жрет, что найдет в холодильнике и валится дрыхнуть.

В спальне ДУБЛИКАТА матери я не обнаружил. Ушел, наверно, поработать. На что он будет покупать себе горючее?


БОЛЬ. ПОСТОЯННАЯ БОЛЬ. БОЛЬ ОДИЕНОЧЕСТВА. БОЛЬ ТОСКИ. БОЛЬ ОТЧАЯНИЯ. БОЛЬ ОТ МЫСЛЕЙ О КОНЧИНЕ.


Я находился дома один. До этого тут были Фрэссеры, но они ушли.


ОНИ РЕАЛЬНЫ


ЭТО, ЗНАЧИТ, Я НЕ БЕЗУМЕЦ?


Мне было в лом вытирать блевотину. Только бы плюхнуться и уснуть.


СПЛОШНАЯ УСТАЛОСТЬ. ЛЕНЬ


ДЕПРЕССИЯ. ОПУСТОШЕННОСТЬ


УБИЛ БЫ МЕНЯ КТО-НИБУДЬ БЕЗБОЛЕЗНЕННО. ВВЕЛ БЫ КАКОЙ-НИБУДЬ ЯД В ВЕНУ И Я БЫ УСНУЛ НАВСЕГДА… МЯГКО УШЕЛ


СМЕРТЬСМЕРТЬСМЕРТЬСМЕРТЬ

КОНЧИНА

ПЕРЕСТАЛ СУЩЕСТВОВАТЬ…

МУЧАТСЯ ОТ ЭТИХ ЧЕРНЫХ МЫСЛЕЙ, ГЛОЖУЩИХ МЕНЯ ПОЧТИ КАЖДЫЙ ДЕНЬ В ТОЙ ИЛИ ИНОЙ МЕРЕ

НЕТ БОЛЬШЕ СИЛ


Я проспал до 14:20. Сквозь тонкий неспокойный сон я слышал вновь телефонный звонок. Проснулся я с квадратной тыквой, меня мутило, и минуты три я не мог понять, кто я и где нахожусь. Вытерев через лень уже засохшую блевотину, снова лег на постель. Провалялся, точно трупак, пялясь в одну точку до возвращения ДУБЛИКАТА матери. Вышел глянуть, что она притащила. Одно дерьмо – пять пакетов супов быстрого приготовления, которые она швырнула на угаженный стол, и шашек мясной колбасы (людоедка долбанная). Хлебом здесь и не пахло. Я бы не отказался от свеженького хлебушка. Он как раз хорошо помогает после проблевки. Мне следовало сходить и купить что-нибудь пожрать на тысячу, но я был так измотан, что сил едва хватало дотащиться до постели после того, как я попил холодного чаю из относительно чистой чашки (в одной из чашек вообще плавало разбитое яйцо, хорошо не тухлое), я поплелся в свою комнату, чтобы записать хронологию этого ужасного дня, который походит на мираж. Но самое леденящее и сводящее с ума то, что это все было… на самом деле. Я в этом уверен.

К сведению: кроме как закрывать ручку каждый день, нужно еще и залеплять щели скотчем между полом и дверью и окладками. Вымыть посуду.

Я в конце концов не свинья. Если этим ублюдкам ДУБЛИКАТАМ этот бедлам в кайф – их вонючее право, но меня это бесит.


СМЕРТЬ

ОДИНОЧЕСТВО

СМЕРТЬ ОДИНОЧЕСТВА

КОНЕЦ ОДИНОЧЕСТВА


5 апреля


Панического страха нет, но безнадежности, отчаяния, непонимания и усталости хоть отбавляй. В горле стоит комок, точно я вот-вот расплачусь. Отзвуки вчерашнего рецидива дают о себе знать. Полное безразличие ко всему. Глубокая апатия. В тыкве пустота, ни одной мысли, точно некий псих по чистоте вымел оттуда все, что только возможно.


БЕЗНАДЕГА


Вспомнил, что мне сегодня на прием в больницу. Было не охота переться. Подумал о том, что жаль у меня нет двойника (вообще-то он может появиться, если меня сцапают Фрэссеры, но тогда не станет меня), который мог бы наведаться за место меня в больничку. ДУБЛИКАТ мамочки храпел (храп был отлично слышен из-за двери спальни). Меня обуяло что-то. Какая-то хандра или горечь даже. Я прошел на кухню-помойку, взял валяющийся в ящике грязный нож с чем-то налипшим на рукоятке. Сдавил его крепко обеими руками. Напряг живот. Приставил конец ножа к животу. Кинул нож на пол, обхватил голову руками и застонал.

Жалкий слабак.

Уголки глаз у меня увлажнились. Я шмыгнул носом, хоть у меня и не было насморка – скорее непроизвольно. Утер глаза и, опустив взгляд в пол, пошел в туалет. Долбанул два раза подряд по стене. Третий стукнул несильно, потому что было больно. Думал, полегчает, но я заблуждался. Наоборот, в башке застучало, почувствовал себя вывернутым наизнанку, настоящим ублюдком, отходом производства. Сцепил пальцы на волосах и потянул, скрипя зубами.

Мне хочется быть нормальным, но это невозможно.

Это чересчур сложно. Как же это чертовски сложно и… больно.

Может, я чувствую себя так из-за ДУБЛИКАТОВ? Может, им дать понюхать металла. Этим орущим козлам. Недовольным, раздражительным, с которыми нельзя даже поговорить, просто по-человечески. Я их уничтожу, и ОНИ вернут мне настоящих родителей. Мою маму, с которой я мог говорить, которая могла улыбаться, пусть и было сложно; отца, который мне был почти другом когда-то. Нет, я их не верну. Я обречен.

Решил сегодня напороться. Пить, пока не отрублюсь. После больницы зайти и накупить алкоголя. Четверку водки, пива, мороженого, чипсов, пюре быстрого приготовления и свежего хлеба.

Сам не помнил, как положил в пакет нож. Я заметил его лишь, подходя к больнице. Зачем он мне? Ответа нет.

В кабинете врача принял удрученный вид. Когда она спрашивала, принимаю ли я лекарства, которые она выписала – смотрел ей в глаза таким невинным ягнячьим взглядом и кивал башкой. Пожаловался, так между делом на то, что горло першит. Врач поглядела его, засунув металлическую лопаточку. Согласилась с тем, что она и вправду красноватое. Спросила про температуру. Я сказал, что небольшая до сих пор есть. Врач послушала меня. Сказала, что я, должно быть, волнуюсь – сердце колотится, как у загнанного зайчонка. Я натянуто улыбнулся и сказал, что спокоен. Потом она замеряла мне давление. Прибор показал 165/100. Неудивительно после такого близкого посещения Фрэссеров. Врач выписала мне еще какое-то лекарство и велела придти в пятницу (в этот день она принимала с трех).

По дороге из больницы я купил видеокассету у уличного торговца, который то и дело торговал здесь за овощным магазинчиком. Иногда он торговал и книгами, но в основном кассетами, поставленными друг на друга в больших картонных коробках. Я выбрал кассету с фильмами «Расплавленное тело» и «Живодер». Первый фильм я не стал смотреть: начало мне не понравилось. Я сразу промотал до второго фильма. Название привлекало меня. Хотя почти каждый знает, что эти названия подбирают так, чтобы привлечь простой люд. Чуть ли не всегда оказывается, что название классное, и в мозгу нарисуешь суперфильм, который будешь смотреть, затаив дыхание, но в итоге после просмотра остается лишь неудовлетворенность и опустошенность. Несмотря на то, что мне это хорошо известно, я то и дело попадаюсь – меня привлекает названия, и где-то глубоко внутри я надеюсь, что это будет крутой фильм. Бывают времена, что названия не расходятся с самим фильмом, и сюжет у него очень даже чем ничего, и смотришь его с затаенным дыханием, но такая удача подкатывает не часто.

У этого уличного торговца я заметил в углу коробки кассету в самом низу, на которую была приляпана скотчем бумажка (скорее всего от тетрадного листа) и фломастером на ней было выведено: МУЛЬТИКИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ 3:00. Может, раньше я бы и заинтересовался и купил эту кассету, но не сегодня. Я глядел подобное то ли с Риком, то ли с Серым, но меня хватило не надолго. Я выяснил, что такое вообще представляют собой эти мультики – и все, точка. Я смотрел тогда, скорее, из любопытства. Первое время было смешно и мне даже нравилось, если честно сказать, но потом надоело и появилось отвращение. В конце концов лучше уж потратить время на нормальный мультфильмы, чем пялиться на придурков, бегающих со своими штуковинами, размером с них самих, (и не понятно, как они вообще передвигаются, а не заваливается на спину, точно жук или черепашка).

По пути домой я купил пива, чекушку водки, пюре в пластиковом стаканчике быстрого приготовления и половинку черного суворовского хлеба (я умял кусок прямо на пути к дому. Вспомнил деревню. Я любил отрезать кусок хлеба, когда моя бабуля возвращалась из магазина, мазал его подсолнечным маслом, посыпал щедро песком и бежал за Геной и другими чуваками; соседские баушки постоянно бубнили, что, мол, Димка, постоянно кусочничает, но моя бабуля говорила, что если нравится пусть есть, он ведь ребенок).


МОЯ БАБУЛЯ. ЗАХОТЕЛОСЬ ПЕРЕНЕСТИСЬ В ТО ДАЛЕКОЕ ВРЕМЯ, КОГДА Я ГОСТИЛ У НЕЕ И ВСЕ БЫЛО ПО-ИНОМУ. Я БЫЛ ТОГДА НОРМАЛЕН, НО ДО НАЧАЛА НЕНОРМАЛЬНОСТИ ОСТВАЛОСЬ ЧУТЬ-ЧУТЬ. К СОЖАЛЕНИЮ, НЕВОЗМОЖНО ВЕРНУТЬСЯ НАЗАД.


Заходя в подъезд, я подумал о дожде. Сильном ливне. Было бы прекрасно, если бы он пошел. Деревья качаются из стороны в сторону, точно пьяные. С листьев ручейком бежит дождевая вода. Небо заволокло. Сквозь завесу дождя трудно что-либо рассмотреть.

Небо было пасмурным, но вряд ли сегодня бы пошел дождь, и сейчас я убеждаюсь в правильности своих предположений. Дерьмово, что дождя не было. Я люблю дождливую погоду, и сам не знаю почему. Наверно, потому, что она ярко отражает мое внутренне состояние. Да, именно. Поэтому я и люблю сильный дождь. Дождь, который стирает все, уносит прочь и приносит нечто новое, приносит освежение.

Живодер оказался чушью немногим лучше чем первый фильм – «Расплавленное тело». В этом фильме только вставили парочку стоящих сцен, только чтобы разбавить трепотню.

Молодой студент приезжает подработать. Он должен помогать по хозяйству: колоть дрова, носить воду и помогать Гарри (который его и нанял) в починке разваливавшегося летнего дома. Парень знакомится с женой Гарри, его сыном. Ему показывают его комнату. Студент сближается с мальчиком, сыном Гарри и его жены. Он гладит ласкового пса, любимца мальчика, как-то ненормально, точно собирается вытрясти из него все внутренности. Мальчик этого не замечает и продолжает открыто делиться со студентом о своем псе, о том, как он почти поцеловался с соседской девочкой и как они (он, девочка и пес) бегают к ручью, где у них построен шалаш, который мальчик называет штаб-квартирой. Студент кивает, поправляя съехавшие очки.

Ночью студент убил доверчивого пса мальчика в сарае, стоявшем вдалеке от домов у самого леса, и выпотрошил его (В этот момент хмель у меня немного отступил; меня заинтересовал фильм). Парень подвешивает шкуру пса, с которой сочится кровь, на крюк, торчащий из потолка. Внутренности он так и оставляет валяться на полу. Потом уходит, лишь прикрыв дверь сарайки (видно, это была какой-то старый заброшенный сарай, который никто давно не посещает, если он так спокойно сваливает, даже не страшась, что растерзанную собаку найдут). Дальше показывают, как мальчик расстроен в связи с пропажей четвероного друга; как отец и мать успокаивают сына, заверяя его в том, что песик скоро вернется (ЩАС!).

А студент наблюдает за родителями и плачущим мальчиком, вытирая пот со лба, поглядывая на небо, продолжая методично колоть дрова и временами поглядывать на сарай вдали.

К этому моменту я изрядно нахлестался и с трудом держался на плову. Тошнило и чувствовался сушняк, но мне западло было шевелиться, а уж тем более идти куда-то. Я наклонил пакет с чипсами, надеясь найти там что-нибудь, но удача мне не улыбнулась.

Дальше было малость поинтереснее. На экране полная луна, а затем перед нами предстает верещащий студент весь в крови. Перед ним лежит старушка (скорее всего, соседка, у которой и жила маленькая подружка сына Гарри). Студент орет и отдирает что-то от старухи (камера показывает только его сатанинскую рожу).

На следующее утро девочка прибежала в дом Гарри, рыдая и бормоча, что бабушка исчезла. Гарри с женой забеспокоились. Другие же соседи, которых по пальцам можно было перечесть, как-то спокойно отреагировали на эту весть. Один толстый уволень-алкаш предположил, что бабуля решила отправиться среди ночи в город (видно хотела приехать к самому открытию, чтобы не стоять в очереди). После того, как поволновались, жизнь потекла своим чередом, а девочка стала жить в одном доме с Живодером, и никому в башку не пришло в башку заглянуть в сарай у леса.

На этом моменте я отключился. Устал от этого тупорылого фильмака, у которого кроме названия и пары страшненьких сцен ничего хорошего не было – треп-треп и скукотища.

В конце этого «страшненького» фильма, я думаю, этот уволень-алкаш забредет по пьяни каким-то образо м в сарай-скотобойню и сообщит о своей находке другим. Студент-живодер сорвется, вооружившись лопатой или топором, и начнет мочить всех подряд. К концу фильма раненный и едва держащийся на ногах Гарри разделается с Живодером, который казался таким милым мальчиком-студентом и которого очень сложно было вычислить (ну, конечно, если бы его сразу вычислили, то не было бы и такого захватывающего фильма). Камера показывает нам, как отец, мотаясь, спускается по лестнице, которая вся скрипит, и приводит в сознание жену, которую огрели то ли лопатой, то ли шваркнули об стену. Она приходит в себя и таким тоненьким голоском спрашивает: «Что… уже все кончилось, милый (какая любящая женушка: ее чуть не кокнули, а она «милый» употребить не забыла)»

«Да». – Гордо отвечает Гарри.

Тут откуда ни возьмись появляются мальчик и девочка. Охи-вздохи и т.д. и т.п.

Повисает тишина, и мы видим, что на том месте, где Гарри оставил студента-Живодера с торчащим из пуза топором или еще чем-нибудь, пусто. Живодер отправился завершать свое дело, или же он испарился – это уж каждый должен решать сам, потому что экран погружается в темноту – начинаются конечные титры.

Я не стал досматривать фильм, чтобы убедиться в правильности своего предположения, когда проснулся с тяжелой тыквой. Наверняка остаток фильма будет еще дерьмовее. Мне вообще надо было сразу его вырубить и не смотреть, посмотрел бы уж на худой конец какую-нибудь комедию или комедийный боевик – и то пользы больше.

Казалось, что выкинул в сортир частицу себя.

Решил больше не покупать подобные фильмы, но я хорошо понимал, что обманываю самого себя, потому что в другой раз также могу купиться на манящее название.


Я МЯГКОТЕЛ


Остаток дня провел точно лунатик. Звонил телефон. Должно быть, это был Рик или Серый, а может и Натали, с которой я давно не разговаривал и не звонил. Я не поднял трубку.


ПОЛНАЯ ДИЗОРИЕНТАЦИЯ. ПАНИКА. ПСИХОЗ. ЧЕРНОТА. ФРЭССЕРОВ Я НЕ ЧУВСТВУЮ, НО ОНИ ГДЕ-ТО РЯДОМ.


Желудок тяжелый после пьянки. Вспомнил про гору посуды. Вымою ее завтра. А сейчас спать. Мне по-настоящему хочется. Приятное спокойное бездействие. Превосходно, что есть сон. И счастливцы те, кому снятся интересные сны. А что, если и мне приснится классный сон? Было бы здорово. Приснилась бы Натали. Следует ей позвонить. Она, наверно, волнуется. Я поступаю, как эгоист. Но мне страшновато звонить. Телефон вызывает во мне какой-то непонятный страх (хотя бы в настоящий момент), да я и не знаю о чем говорить. Когда я вижу лицо человека, то придумать тему для разговора намного легче, но когда слышишь лишь голос из трубки, то теряешься. Если так посудить, то я боюсь чуть ли не всего – лишь когда кто-то рядом я напускаю на себя такой крутой вид, хотя и в такие минуты мне бывает чертовски боязно. Но ведь главное не умение ораторствовать и знать, что сказать – а внимание, знание того, что о тебе помнят, а для этого достаточно и нескольких минут разговора. «Привет», «как дела?» и достаточно. Нэт расскажет мне о чем-нибудь своем. Как, например, танцы продвигаются. Она найдет, что сказать, с этим у нее проблем нет. Завтра, так и поступлю. Надеюсь, все будет хорошо. Где-то внутри меня гложет червь, который треплет, что Нэт на меня раскричится, что она на меня злая и лучше не звонить. Но я все равно позвоню. Позвоню-позвоню-позвоню.

Надеюсь, мне приснится крутой сон, наполненный смыслом и динамичный, вроде тех, когда мне снилось, что я летаю на летающем ковре из трех дубовых листочков. Но под подушкой же их нет. Ну и дурачок же я – сон придет ко мне и без этого, это я знаю теперь очень хорошо.


6 апреля


Сон мне не приснился классный. Снилось много всего, но я ничего не запомнил. Это плохо. Остается некое чувство незавершенности, словно я что-то упустил или меня насильно этого лишили.

Я снова, кажется, существовал, функционировал. Мозг прострелила мысль о том, что у двери стоит Кунер. Показалось. Его там не было. Отголосок страха, что-то вроде иллюзии. Отлепил скотч от окладок и от пола и двери. Открыл дверь. На часах было 8:04. Натали, наверно, уже встала. Снова кто-то советовал мне довольно навязчиво не звонить ей, а то будет беда, что-то плохое. Я послал этого козла и взял трубку. Меня прострелило минутное сомнение, по телу пробежала дрожь, когда я набирал номер, но как только пошел вызов, нерешительность и боязнь исчезли. Я надеялся, что хоть голос Натали поможет мне выбраться хоть на некоторой время из-под апатии и хандры. Как впоследствии оказалось, мои надежды осуществились, и Нэт исцелила меня на какое-то время.

«А-алло-о!»

«Как делишки?» – Чувства были напряжены, меня обдало приятным холодком, точно в лицо дул теплый ласковый ветерок.

«Пропащий! – Воскликнула радостно Натали. Но потом эта радость стала немного поменьше. Это восклицание было некой вспышкой, порывом, и она заговорила уже более спокойнее.

Апатия и хандра стали трескаться и уменьшаться в размерах.

«А я тебе звонила».

Хоть я и не видел ее лицо, но она словно была передо мной: черные кудряшки волос, лучистая улыбка. Апатия и хандра сузились до размера спичечной головки. Мне стало полегче. Знание того, что о тебе думали (так как звонили) и что тебе рады, наполняет сердце теплом. На это сладкое мгновение забываешь о ОДИНОЧЕСТВЕ, чувствуешь себе нормальным.

«Да я в больницу тут таскался. Наверно, ты звонила в те моменты, когда я отсутствовал».

ВРУН-ВРУН, ЖАЛКИЙ ЛГУН. Но не говорить же ей, что у меня был безумный рецидив и что Фрэссеры чуть не прикончили меня.

Не мог?

Да, не мог.

Почему?

Потому.

В голове прозвучал это диалог, и мне казалось, что вопросы задает мне самостоятельная другая личность.

«Скорее всего. – Сказала Натали. – Значит, отдыхаешь от тюряги?»

«Угу»

«А ты болеешь или как?»

«Что-то типа».

Нэт засмеялась после моего ответа. Это у нее получилось мило и даже, можно сказать, грациозно. Я был очень горд, что знаком с нею, что она моя девушка, мой друг (Да-да! И хватит подозревать всех и вся! НАТАЛИ НЕ ФРЭССЕР!!!), дружбу с которым я чуть не разрушил в хлам.

«И как балдеется?».

Хреновее некуда, Нэт. Мне безумно плохо, и чувствую я себя законченным говном. Ты ощущала себя когда-нибудь подобным образом – так, что думаешь о смерти? Думаю, что не-а. Но вместо этого я сказал:

«Нормалек. Всяко лучше, чем париться в исправительно-образовательном учреждении, верно?».

«Верно». – Согласилась Нэт.

«А что нового в тюряге, замаскированной под школу?» – Нэт хмыкнула, подобно маленькой девочке. Мне это понравилось. Мне это кажется, или я сияю?

«Бочонок собирается провести самостоятельную или как-то по-другому эту дурь он называет?»

«Класс! А я пропущу такую радость».

«Смотри, заставит тебя потом писать эту работу, как появишься».

«Черта с два. У меня официальный документ. Не имеет права».

«Да плевать сейчас всем на права. Взбрендит ему, и будешь писать. Тем более какие у вас с ним отношения».

«Близкие».

«Да уж. Ближе некуда».

«А Цифроед как поживает?»

«Здесь пока все нормально. Решаем задачки, проходим темы, готовимся к ЕГЭ, но тоже скоро собирается то ли зачет, то ли контрольную провести».

«Полная жопа». – Брякнул я.

«Забыла сказать: классная собирается проводить письменную работу на повторение».

«Правда?» – Переспросил я, точно даун.

«Ага».

«Мне надо обязательно попасть на нее. Обязательно».

«Какое у тебя рвение к биологии-то».

«Не то слово».

Я уж напишу этой Раиске-эволюционистке такую работу, что опупеешь просто – ФАНТ. РАССКАЗ ОТ ДИМЫ ВЕРСОВА.

«А когда состоится это грандиозное событие?»

«На следующее неделе, кажись. Я толком не поняла. Там гам был полный».

«Ясно. А Серый и Рик часто посещают исправительный дом знаний?»

«А ты что им не звонишь?»

«Да я звонил, но не дозвонился». – ВОНЮЧИЙ ЛГУН.

«Вчера вроде Рика видела. А Серый такой же сачок, как ты».

«Молоток». – Вырвалось у меня (хотя я и не намеревался этого говорить).

«Я бы так не сказала. Балбес. Вот кто. И ты тоже не лучше. Осталось чуть-чуть уж помучаться – и свобода. Дотерпел бы». – Когда Натали отозвалась так обо мне, я не обиделся. Она сказала это как… друг, почти как мама, которой у меня на данный момент не было, потому что ее мозгом завладел ДУБЛИКАТ.

«Да ты чё, Нэт. Я запарился. Неохота полнейшая».

«А меня, по-твоему, не запарило?»

«Думаю, по самую макушку».

«Но я хожу».

«Я так не могу. Ты другая».

«Другая?».

«Ну да. Лучше меня. А я такой вот ненормальный».

«Да нормальный ты. Всего лишь ленишься и не прикладываешь ни малейшей крупицы старания и терпения».

«Прикладываю».

«Ага-а. Не там, где надо».

Я хохотнул. Почувствовал легкость, подобную пуху, и что-то вроде благодарности. Нэт разговаривала со мной как мама-друг (моей настоящей мамой, с которой я любил делиться и разговаривать, рядом не было, но надеюсь всей душой, что она выберется из-под линии ниже ДЕТСТВА и пойдет на поправку. Я надеюсь. В конце концов, что еще остается?): властно, но в то же время, не перегибая и не стоя, как баран тупо на своем, – что было свойственно ДУБЛИКАТУ ПАПОЧКИ. Еще Натали говорила по-доброму и шутя, говорила как друг, которому не по фигу. Такие разговоры я обожал, но, к сожалению, они были практически также редки, как и падающие звезды.

«Что смеешься?»

«Да так. Забавно у тебя получилось сказать». – Если бы Нэт булла сейчас рядом со мной, я бы ее поцеловал, не раздумывая. Один легкий мягкий поцелуй в губы.

«Ладно, Дим. Позвони мне во второй половине. Я буду дома».

«А ты вроде сегодня не идешь на танцы?»

«Сегодня не пойду».

«А что так?» – Весело спросил я (Как хорошо, что я тебе позвонил Нэт, детка). В этот момент я был нормален, обычен, как и все.

«А как думаешь?»

«Не имею понятия».

«Неохота. Я ведь такой же человек, хоть и лучше».

«Ну-ну». – По-умному пробурчал я.

«Мне пора, а то опоздаю в исправительное учреждение».

«Не переучись. Хочу видеть тебя такой же улыбчивой и лучезарной».

«А как ты знаешь, что я лучезарная?»

«Глупый вопрос. Лучи, исходящие от тебя, проходят через трубку и светят на меня».

Натали засмеялась. Она была довольна моей образной шуткой-комплиментом. Мне она пришлась тоже по душе. Она возникла у меня сама собой, пришла будто из неоткуда.

«Покедова, Дим. Рада была тебя слышать. Молодец, что позвонил».

Мне почудилось, что у меня за спиной большие крылья, и я готов воспарить. Я чуток замешкался, но потом сообразил, что сказать в ответ:

«Ты же добрая белочка, пообщавшаяся со мной».

«Целую».

«И я».

Дыхание перехватило. Натали только собралась повесить трубку, как я вышел из ступора.

Нэт».

«Да-а?»

«А что если…

Ты не пойдешь в исправительный дурдом, а проведешь этот день со мной? С тобой я не чувствую себя таким одиноким, бесполезным и покинутым, мне практически не приходится притворяться. Ты заполняешь пустоту внутри меня и гонишь тьму прочь. Общение с тобой приносит мне спокойствие.

…мы сходим в кино после обеда?»


ТРУС. СЛАБАК. НУ, ПОЧЕМУ ТЫ НЕ СКАЗАЛ ЕЙ, ЧТО БЫЛО НА СЕРДЦЕ? ДЕРЬМО СОБАЧЬЕ.


«С удовольствием. Какой фильм?»

«Не знаю».

«Ну, ничего. Там разберемся. До встречи».

В ответ я промолчал. Язык у меня будто выдрали. В трубке слышались короткие гудки. Я сидел, точно в трансе. В душе снова стало тускло, ощущалась тоска, печаль и потерянность. Почему?

Комната будто разверзлась и проглотила меня.

Медленно по маленьким частичкам сознание вернулось ко мне, и комната выпустила меня. Пожалел опять о том, что не хватило мужества сказать Натали действительно то, что собирался. Чувствовал бы себя лучше. Выросшие до этого при разговоре с Натали отпали. Появилось подозрение, что разговора с Натали вообще не было, и я его придумал. От этой мыслишки стало холодновато. Разговор этот был таким заряжающим и нес луч надежды, но он так быстро закончился, точно его прокрутили в ускоренном режиме. Вам когда-нибудь казалось, что время выпадает из вашей жизни, точно вы переноситесь из одной точки сразу же в следующую, минуя ту, что находится посередине? Именно подобное чувство возникло у меня тогда.

Раздался громкий хлопок двери. Из своей берлоги вылез ДУБЛИКАТ матери. В одних трусах, которая чуть съехала, и футболке, он протопал в сортир. Видок не фонтан. Стало не по себе. Если лопать в кайф – лопай, но хоть цепляй что-нибудь на себя – у нас тут не порносалон. Типа ходим, как кому нравится, и начхали мы на остальных, потому что мне самой на себя насрать. В тыкве появилась дурацкая идея о том, чтобы ходить по дому с голым задом и болтающейся штуковиной. Что интересно, тогда подумает ДУБЛИКАТ матери? Да ей-то до фени, а я сам докажу лишь, что такой же придурок (хотя, наверно, я уже и так придурошный, и терять мне особо нечего), у которого имеется недостаток мозгов или мозгами которого завладели.

Посмотрел дневник, чтобы узнать, какие сегодня уроки, но безрезультатно (дневник не заполнял месяца два да и расписание к тому же меняется постоянно). Так что самое позднее Нэт придет часу в третьем. Проверил, на месте ли оставшиеся деньги от тысячи, которые теперь спрятал под грудой всякой всячины в ящике тумбочки. Я знал, что они там, но мне хотелось убедиться – почудилось, что их сперли.

На фильм потребуется около двух сотен. Мне было не жалко их потратить. Натали как всегда захочет заплатить сама, но я все же сломаю ее и заплачу. Кстати, то, что она так сопротивляется, чтобы я платил, свидетельствует о ее чувстве собственного достоинства, а также в какой-то мере и скромности, она не наглеет. Я плачу за нее не потому, что хочу покрасоваться или типа того, а потому что мне это доставляет удовольствие, и я не страшусь Фрэссеров, о которых я думаю все чаще и которые ко мне все ближе.

Возьмем мороженого, попить что-нибудь и будем балдеть. От этих мыслей по телу пробежала приятная дрожь, я был в предвкушении.

Башка пошаливала, но я намеревался остаться сухеньким, хоть и подмывало промочить горлышко.

Натали позвонила мне сама в начале двух. Сказала, что последнего урока не было, потому что историчке нужно было куда-то уходить. Спросила меня, узнал ли я, какие фильмы идут в «Звезде». Я сказал, что самый нормальный фильм, на который стоит сходить, – это «Раскол». Я видел афишу к этому фильму (там были изображены мужчина и женщина – очевидно, муж и жена – которые лежали на разных концах кровати и злобно посматривали друг на друга, а над ними был вопрос: «Кто кого?»), и она мне приглянулась. Муж с женой, наверно, поссорятся из-за какой-нибудь мелочи и начнут учинять друг к другу различные гадости (кто на что горазд). Натали согласилась сразу. Сеансы были в половине третьего и в четыре двадцать. Мы встретились с Натали около кафетерия, который был в меньше пяти минутах ходьбы от моего дома, а от дома Нэт, так вообще рукой подать. Купили по пирожному и смолотили их, запивая апельсиновым соком (если, по правде сказать, то жалкой имитацией сока, – всем ведь известно, как делаются подобные соки: водичка с рыженьким красителем и подсластителем). Настроение у меня снова поднялось. Я чувствовал себя особенно. Нэт сияла, но все равно не так, как утром – все-таки побывала в исправтельно-образовательном центре по запичкиванию мозгов. Но я надеялся, что вскоре она будет сиять как прежде, эта усталость после учебной тюряги мигом скатится с нее. Натали рассказала о школе, о том, что чуть не уснула на обществе, пока разбирали такую нужную тему как «Технологический и научный прогресс и его черты». Потом добавила, что была готова чуть ли не прыгать, когда сказали, что истории не будет (запрыгаешь тут, когда тебе объявляют, что вас освобождают от сорокаминутных мучений в сфере истории, когда бы историчка с наслаждением начала доканывать вас галиматьей похлеще научного или технического прогресса). Добавила так между слов (пока мы шли вдоль ларьков), что отец уехал и даже не звонит.

«Я вначале ждала, что он позвонит, но потом я плюнула на это, на него да и вообще на все это. Меня достало это поганое чувство ожидания. А знаешь, что самое обидное, Дим?»

«Что?»

«То, что, собирая свои вещи и уезжая, он так чмокнул меня в щечку и сказал, что позвонит, а сам наврал. Вот, что самое обидное. Я ждала, а он, значит, бросил это словцо так для виду. Кинул меня. А я ему и поверила, вот дурочка».

«Не говори так, Нэт».

«А что?»

Я промолчал. Я не знал, что ответить в ответ.

«Когда мать сказала, что они собираются разводиться, я чувствовала, что меня предали, а когда отец пообещал, и не сделал, то чувство, что меня предали, стало намного сильнее, а еще чувство, что меня растоптали и вдавили лицом в грязь».

«Плюнь ты на него. Забудь. – Я обнял Натали и прижал к себе. Она подалась. – Не позвонил, ну и плевать».

«А я уж и не жду. Внутри все умерло. Хоть я и видела его отчасти, и общались мы редко, но я любила его в какой-то мере, даже больше чем мать. Но теперь у него любовница, кажется, у нее даже есть ребенок, и ему я ни к чему. Я не говорю, что я жду от него что-то особенное, и он оставил квартиру, и это уже очень хорошо, но мог бы хоть позвонить. Это бы заняло не более двух минут, а то и меньше».

«Ну, может, еще и позвонит, кто знает?».

«Да-а, может». – В голосе Натали промелькнула нотка отчаяния, сарказма и обиды. Она едва ли верила, что такое произойдет. Если ее отец не позвонил сейчас, то вряд ли он позвонит вообще. Я понимал это очень хорошо, но не мог же я сказать Натали прямо так без обиняков: «Да, Нэт, хрен он позвонит. У него новая подружка, с которой он развлекается, да еще с ребенком. Ну-у! Так, естественно, он тебе не позвонит, обещай он хоть сотню раз. И не надейся».


ЧЕЛОВЕК ПРОДОЛЖАЕТ ВСЕ ЕЩЕ НА ЧТО-ТО НАДЕЯТЬСЯ ГЛУБОКО ВНУТРИ, НА САМОМ-САМОМ ДНЕ СОЗНАНИЯ, ДАЖЕ КОГДА ЕМУ КАЖЕТСЯ, ЧТО ОН БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЕТ НАДЕЖДЫ И ВЕРЫ. ОН ГОВОРИТ СЕБЕ, ЧТО ДЛЯ НЕГО ЭТО НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ, НО ОН ВСЕ ЖЕ САМУЮ МАЛОСТЬ, КРОШЕЧНУЮ ЙОТУ, НАДЕЕТСЯ, ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ ТО, ЧТО ЕМУ ХОЧЕТСЯ – НАДЕЕТСЯ НА ЧУДО (ХА-ХЕ-ХЕ!!!)


Чтобы хоть как-то развеселить взгрустнувшую Нэт, я рассказал ей шутку, пока мы добирались до «Звезды». Слышал от моего отца (не ДУБЛИКАТА). Я ее малость переделал, но суть я передал верно:

Два парня-тугодума увидели сидящего осла. Один спрашивает другого: «Не знаешь, кто это?». Тот, которого он спросил, чешет репу, а потом выдает: «Кажется, заяц». «А с чего ты решил?» «А ты глянь, какие длинные уши». «Ты совершенно прав. Но тогда этому зайцу лет триста».

Натали рассмеялась. Когда мне папа рассказывал эту шутку (а у него это выходит очень прикольно, хоть он и делает это редко), я тоже хохалился или лучше сказать ржал.

Классная шутка может приободрить и поднять настроение.


УЛЫБКА И СМЕХ – ЭТО СИЛА


Я был счастлив, что вызвал улыбку у Натали. Улыбку видишь не очень часто, потому что тяготы, суета и усталость лишают сил, которых даже порой не хватает пусть и на усталую улыбку. ДУБЛИКАТЫ никогда не улыбаются. Я помню улыбку матери, а вот улыбку и смех отца я забыл. В то же самое время мне кажется, что отец и не улыбался вовсе, словно мне это приснилось, или я это вообразил – иллюзия. Порой я думаю, что он всегда был только злым, придирчивым и раздраженным. Но мы с ним когда-то, так что трудно даже сказать точно когда, были близки… близки почти как друзья. Но потом он умер, и его место занял его ДВОЙНИК, ДУБЛИКАТ, который идентичен ему внешне, но не внутри.

Эти тоскливые мысли навалились на меня, когда мы выбрались из маршрутки. Натали, выходя из маршрутки оперлась на мою руку – все же отец научил такого засранца как я хорошей вещи. Поднял взгляд на афишу «Раскола». Внутри пробежала дрожь (наверно, от предстоящего просмотра; фильм будет классным, да и тем более я Нэт). Гнетущие мысли никак не отваливали от меня. Сердце, казалось, было сдавлено тисками. В глазах почувствовал какое-то давление, похожее на то, когда подступают слезы. Я опустил голову и сделал вид, что мне что-то попало в глаз. Сердце продолжали сдавливать. Я мог не выдержать.

Если я не справлюсь с этими мыслями и воспоминаниями, то могут придти Фрэссеры. Свет в кинотеатре погаснет, и я буду у них как на ладони, – подумал я в тревоге.

«Все нормально, ты как-то поник?» – Натали взяла меня за руку и сжала.

Я кивнул, а потом выдавил из себя:

«Все путем, Нэт».

МОЯ СПАСИТЕЛЬНИЦА, КОТОРОЙ Я ДОЛЖЕН ВВЕРИТЬ КЛЮЧ ОТ ДУБОВОЙ ДВЕРИ. СКОРО. Я РЕШУСЬ.

Чернота и дрожь отступала. Нэт помогла мне. Она сжала мне руку, и мне стало легче. Дружеское прикосновение, в котором была заключено внимание и своего рода забота, придало мне сил.

«Мне показалось, что нет. Я почувствовала, как что-то переменилось, ты изменился».

«Все в порядке». – Я наклонился и поцеловал Натали в щеку. Она не возражала.

Во мне снова как никогда загорелось желание, чтобы мы с Натали были женаты. С МОИМ ДРУГОМ ЖИЗНИ.

«А тебе по-настоящему понравилась шутка, или ты улыбалась… так типа из вежливости, а?»

«Да ты чё, Дим! – Нэт толкнула меня плечом, слегка улыбнувшись. – Конечно, понравилось. Если бы нет, то я бы сразу скривила такое лицо, как если подопрет «по-крупному», (я улыбнулся: не в манере Нэт было так выражаться, но когда она так выражалась, то было смешно) и сказала бы так эдак по-детски: «Фу-у, какашка!»

Я рассмеялся, глядя прямо в глаза Нэт. Я не очень-то люблю смотреть в глаза и избегаю этого (скорее всего, потому что боюсь. Именно. Жалкий трус, который прячется под крутым видком), но в ту минуту мне давалось это без какого-либо напряга, я спокойно и без какой-либо мысли о боязни или фобии смотрел в зеленые притягивающие глаза Нэт. Она, по-видимому, не выдержала такого пристального взгляда, так как опустила глаза, все еще улыбаясь. Постояв несколько секунд, созерцая ее, я не сильно дернул Натали за ее черный локон (только чтобы подзадорить), и побежал вверх по лестнице кинотеатра «Пламя».

«Поймаю! Не уйдешь!».

«Это мы посмотрим!» – Крикнул я сквозь смех.

Нэт воспротивилась, когда я заплатил за два билета (как я того и ожидал). Она засунула руку в сумочку, чтобы достать кошелек (он у нее был черный, походил на кожаный, но это была подделка, как пить дать). Я, замотав головой, точно бычок, сказал: «И не думай. Я не возьму твои деньги».

«Дим, но мне неудобно как-то».

«Я знал, что такое будет опять».

«Какое?»

«Ты начнешь приставать ко мне, чтобы я взял деньги, мне будет не по себе, но я все-таки настою на своем».

Вау! Это вышло совсем непроизвольно. Я сказал о том, что чувствовал («будет не по себе»). И мне даже не было стыдно или страшно.


ОТКРЫТОСТЬ И ЧЕСТНОСТЬ ВЕДЕТ К СОЗИДАНИЮ


«Но мне совестно, поэтому я к тебе и пристаю, выражаясь твоим языком. У меня фиговое ощущение».

«Руку вынь из сумочки. Давай-давай. Не торопясь, вынь руку из сумочки».

Натали с неохотой сделала, о чем я просил. Лоб ее пронизывали морщинки недовольства, один глаз был полузажмурен, будто она плохо видела им.

Пожилая женщина в белой кофте и в очках на цепочке за окном, продавшая нам билеты, украдкой посматривала на нас. Я поймал ее взгляд. Щеки чуть приподняты, а в уголках глаз прорезалась сеточка морщин. То, что она наблюдала за нами с Нэт, толкало меня вести себя более по-озорному и спокойнее… словно я нормальный человек, который такой всегда. Я подумал о том, что скорее всего эта пожилая женщина вспоминает свои молодые годы, далекие и прекрасные. Перед глазами возник образ моей бабули. Грусть, тоска и сожаление потянули ко мне свои длинные скрюченные пальцы.

«Но позволь мне хоть заплатить за мороженое, чтобы мне ощущать себя более сносно».

«Что?»

«За мороженое» – Натали кивнула на уголок, где продавали мороженое, попкорн и напитки, а около кассового аппарата стояла девушка в красной кепке без дна.

«Договорились. Но я выбираю мороженое».

«Так уж и быть, доверю тебе это почетное задание, Дим». – Смеясь, проговорила Натали. А потом я и не заметил, как она меня обняла. Я ощутил запах ее куртки. В горле застрял комок – но не от боязни или черной тоски, а от наслаждения. Женщина за окном уже смотрела прямо на нас, не стараясь скрывать этого, и улыбалась, когда мы направились, чтобы выбрать мороженое, а может что-нибудь и попить. На короткое время женщина перенеслась далеко назад – в славные молодые годы, я в этом не сомневался.

Наблюдая за озорным, простым и чистым разговором (а не грязным и помойным, который я слышу каждый день в тюряге да и вообще кругом, а также могу и сам так трепаться, потому что я такой же грязный и потому что за этим матом и жаргоном скрывается трус, который тем самым хочет показать, какой он крутой – это как раз обо мне. Но есть и те субъекты, – Илья Нойгиров, этот паршивый засранец да и хотя бы его брательник со своим костоломами – которые, кроме ругани, собственного я да грубости ничего не знают и считают это в порядке вещей – это их суть, под которой они ничего не прячут) между парнем и девушкой; за пропитанным любовью, заботой и лаской разговором между бабушкой и ее внучкой или внуком лет пяти-шести; доброй беседой между престарелой женой и мужем (что является настоящим реликтом; я знаю это по моим бабушке и дедушке, они хоть прожили чуть ли не пятьдесят лет, но никогда не разговаривали так, чтобы я почувствовал любовь и понимание между ними. Они жили по правилу «Не наседай на меня, и все будет нормалек». Чё мне вести с тобой тут беседы какие-то и говорить о чувствах, я поэт тебе, что ль? Курицам вынесла, свинью накормила?… Хорошо. Давай жрать. Устал я что-то. Но, несмотря на все это, мне у них безумно нравилось), то словно занимаешь их место, становишься ими на момент, подобный вспышке, живешь в этот момент их жизнью, которая, по твоему мнению, так светла и отлична от твоей. Пусть этот момент такой и не долгий, но зато впечатления и согревающие мысли умирают не так скоро и какое-то время еще живут. А когда они умирают, то хочется прожить снова жизнь-вспышку другого человека, которого еще надо увидеть и у которого все, как тебе кажется, так хорошо. Здорово, что в этом скучном, развращенном, дьявольском и продажном мире такие милые сценки любви, как, например, та (я и не помню, когда это было, но давно), когда я видел на улице молодую жену, которую заботливо обнял муж, а она, в свою очередь, прижалась к нему, склонив голову и обвив рукой его за талию – от них так и исходила добрая заряжающая аура. Если бы кто-нибудь читал мой дневник, то он мог бы спросить, как я понял, что это были муж и жена. На безымянном пальчике у девушки я увидел кольцо, да и к тому же между парнем и девушкой это вряд ли могло быть (у нас с Натали временами что-то подобное, как, к примеру, сегодня, бывает, но между мужем и женой это выглядит совсем по-иному, они словно под оболочкой, два связанных друг с другом светлячка, которые, по моему мнению, не ощущают дыр и пустот внутри себя. Наверно, не ощущают – ну хотя бы в начале – а потом светлячки разлетаются, не излучая света и тепла, как отец Нэт, злобный лживый светляк). Если бы в этом сраном мире полностью отсутствовали эти милые сценки жизни, которые надо учиться замечать, то этот мир был бы не куском говна, а смердящим изуродованным трупом, темной катакомбой, в которой, кроме боли, жестокости, эгоизма, горя, одиночества и тьмы ничего не живет.

Узнав цену мороженого (60 рублей за вонючий ковшечек мороженого, в котором не было и семидесяти грамм), мы свалили от этого уголка. За такие деньги можно было бы купить четыре семейных у уличных мороженщиков, а это целых восемьсот грамм лакомства и кайфа. Мы поднялись по лестнице на площадку, где парень, напоминавший качка, надорвал нам билеты и кивнул в сторону входа в кинотеатр. Натали стояла позади меня. Я пропустил ее вперед (еще одна тонкость, до которой я додумался сам, исходя из того урока, который мне преподал давным-давно почти мой друг). Парень-качок глянул на меня точно на дурака. Я посмотрел прямо на него, в упор. В этот момент я был силен, готов был буквально испепелить его. Это был Фрэссер, и в некотором смысле я победил его, я посмотрел на него открытым взором, посмотрел страху прямо в лицо. Парень отвернулся, как-то ехидно лыбясь. Мне стало не по себе.


ОНИ НЕ УПУСКАЮТ МЕНЯ ИЗ ВИДУ, ПУСТЬ МНЕ И КАЖЕТСЯ, ЧТО ИХ НЕТ И НИКТО ИЗ ФРЭССЕРОВ, ЭТИХ МОНСТРОВ, ЗА МНОЙ НЕ НАБЛЮДАЕТ.


В зале практически никакого не было. На самом верху сидел какой-то дед с внуком, у которого в руках был игрушечный пистолет вроде бластера и из которого он беспощадно обстреливал своего деда.

«Ту-ту!!! Ту-ту-ту!!!» – доносилось сверху.

Я решил про себя, что если пацан не заткнется к началу фильма, то я заставлю его (если бы я был один, я бы, скорее всего, и сдрейфил, но когда рядом Натали, я способен на это). В середине с краю сидел паренек в очках примерно моего возраста. Он будто расплавился в кресле, сидел как сопля. То, что он озирался то и дело по сторонам, навело меня на мысль о том, что он нервничает, хочет, чтобы быстрее погас свет и начался сеанс. Также из этого можно было заключить, что он бывает в местах наподобие кино очень редко, потому что чувствует себя не в своей тарелке, чем-то он походил на ботаников из нашего класса, но даже те не выглядели так забито. Мне стало жаль парня. Частично в нем я увидел себя.

На два ряда пониже деда с внуком, который всадил в своего любимого дедушку пару десятков (а то и сотню, кто знает, давно ли они тут сидят?) воображаемых пуль, перешептывались две девчонки-старшеклассницы. Натали вначале хотела сесть повыше, и мы поднялись до ряда, где куковали две эти бабуинихи, но я попросил Нэт сесть пониже. Сказал, что когда ближе к экрану, то смотреть эффектнее, будто залезаешь в этот большой экран. А потом добавил на ушко Нэт, что если она согласится, то доставит мне большое удовольствие. Натали взяла мне под руку, и мы направились обратно вниз, с гордой походкой и смотря прямо перед собой – точно двое знаменитостей, которые присутствую на крутом приеме и ступают не по грязному ободранному линолеуму, а по дорогому красному ковру. За спиной послышалось хихиканье двух бабуиних. Мгновенная мысль была: смеются над нами. Но я подумал и послал дурацкие мысли куда подальше. Смеются?! Да и насрать! Они завидуют. Именно! Я с Нэт. С ней можно не бояться. Хотя бы сейчас. Я успел рассмотреть обоих бабуиних: накрашенные, точно два зомби, у одной был пирсинг в носу, а у второй все ухо было в железках, так что стоило ли реагировать на ржание этих зомби?

Мы заняли середину седьмого ряда. Перед нами никто сидел, и можно было смело вообразить, что в зале, кроме меня и Нэт, никого нет. Будто мы и вправду знаменитости, а это частный просмотр лишь для нас двоих.

Глянул на часы, до половины третьего оставалось пять минут. Парнишка наверху заглох, по-видимому, у него закончились патроны, или он решил перекурить перед тем, как выпустить в дедушку следующий десяток «Ту-ту» (что я бы ему не советовал). За две минуты до начала сеанса женский голос через динамик сказал, чтобы все отключили сотовые телефоны (сомневаюсь, что он вообще у кого-то имелся) и пожелал приятного просмотра.

Свет медленно погас. Когда он гас, мне стало приятно, будто все умерло, и существовал лишь один экран, перед которым были мы двое. Натали положила свою ладонь на мою (ладонь, словно окунули в прохладную ласкающую воду). А потом спустила ее с подлокотника (я даже не почувствовал этого) и взяла в свои нежные и мягкие руки. Я хотел поглядеть на мою подругу, но почему-то не хватило мужества. Я думал, что в таком случае Нэт уберет мою ладонь и перестанет проводить по ней кончиками ногтей. Я все-таки повернул голову и взглянул на Натали. Ее взор был устремлен на экран, на котором показывали матч по бейсболу. Она была потрясающе красива. Вокруг нее точно был ореол из бело-желтоватого цвета. Я очень медленно отвернулся. Нэт снова провела кончиками ногтей по ладони, мне стало щекотно, и я улыбнулся (как можно менее заметно). Подумал о том, что Натали не должна гладить так классно и ласково мою ладонь: она грязная и, наверно, потная, и нужно срочно убрать ее, но я этого не сделал. Было сильное желание внутри, чтобы Нэт так и продолжала проводить ноготками по ладони.

Может, Натали мне мстит за то, что я не дал ей заплатить за себя, и настоял на своем?

ПРИДУРОК!!! Будь нормален хоть на этот день и не видь ты во всем черное и подвох! – послал мне кто-то посыл, подобный прожигающему лучу.

«Раскол» понравился как Нэт, так и мне. Сюжет заключался в том, как парень с девушкой повздорили из-за пустяка, после которого посыпались упреки («Ты на меня не обращаешь внимания!» «Да ты что?! Я работаю как проклятый, чтобы обеспечить нас всем необходимым, и что я получаю в результате? Полную неблагодарность. Устал сегодня, и поэтому не воздал тебе должного внимания». «Да ты всегда уставший!» и т.д.), а в итоге они объявили друг другу войну. Наделав друг другу много разных пакостей, парень сказал девушке о своих чувствах, что он ценит ее и ему не хочется больше жить в постоянной вражде, но у ней внутри все умерло. Они продали шикарную квартиру и разъехались (образно говоря, раскололись). В самом конце фильма они случайно наталкиваются друг на друга на улице. По их взглядам и улыбках можно предположить, что они снова могут съехаться (они могут себе это позволить, судя по фильму, у них обоих приличные работенки).

Из фильма я отметил для себя, что нельзя жить лишь для себя и чтобы все было, как тебе того хочется – надо считаться и с другими. После подобного фильма у меня появилось желание быть хорошим и делать все правильно, но этот огонек вскоре угасает – его надо то и дело подпитывать.

Остаток дня я провел в ступоре и безразличии. Все было до фени. Наорал ДУБЛИКАТ папочки. Вмочил смачную подзатрещину.

«Мог бы и убрать этот срач, – указал ДУБЛИКАТ на гору посуды, – скоро жрать, блин, не из чего будет. Шляешься и ни хера не делаешь, как мамаша!».

Мне и в самом деле следовало помыть посуду, но я и забыл, хоть и записывал в дневнике, чтобы запомнить. Да и было чертовски лень. Если не ошибаюсь, то после звонка Натали, когда я закрылся у себя, то вспомнил о посуде, и сказал себе, что вымою завтра.


КАК ЭТО ТИПИЧНО ДЛЯ МЕНЯ ОТКЛАДЫВАТЬ ВСЕ НА ПОТОМ, КОГДА НАДО ДЕЛАТЬ ЭТО ТУТ ЖЕ → ПРОБЛЕМКИ.


Меня пожирала тупая злость. Перед глазами стали возникать картины, в которых ДУБЛИКАТ мучался в агонии, я смотрел на это и мне было не по себе, но мне это нравилось, потому что я был свободен, не чувствовал давления и попирания. Я помотал башкой и потер глаза. Черные мысли были реальнее, чем когда-либо. Я перенесся в те кровавые сцены и стал их частью. Было это прямо как, когда я проживал жизнь-вспышку, только эта был кровавый брызг, на котором я прокатывался. Мне они не нравились, и я знал, что их посылают Фрэссеры, но ничего не мог поделать. Они приходили ко мне без предварительного звонка, когда для них создавались благоприятные условия. Они есть всегда, как раковые клетки, но бывает, что им надоедает сидеть спокойно и хочется навестить тебя.

Я жутко устал. Мне было очень дерьмово и тоскливо. Я находился в какой-то тихой скрытой злобе ко всем и вся. Все имели нереальные иллюзорные оттенки. Это происходило не со мной. Конечно, это не мог быть я, просто-напросто не мог.

Лучше бы ты мне так врезал, чтоб я моментально сдох, – подумал я сквозь зеленоватый туман, заполнявший мою тыкву.

7 апреля


Таскался в больницу. Меня выписали. Что и следовало ожидать. У них там ведь отводятся определенные сроки, больше которых не поболеешь (если, естественно, не лежишь почти полумертвый, подобно рыбе выброшенной из своей родной стихии на суше). Я попросил врача (так как бы между делом, словно это меня и не колышет вовсе), чтобы она дала мне справку, в которой бы указала, что я болел с 3 по 8 апреля. Мне в лом было переться в субботу в школу (у меня еще осталась записка без даты, которую нацарапал мне ДУБЛИКАТ матери, но ее лучше сохранить для дня, когда в тюряге побольше уроков, а не четыре). Врач согласилась. Я добавил к тому же, что за это время я хоть вылечусь, а то я чувствую, что и нос вдобавок начинает пошаливать. Я смотрел врачу прямо в глаза (хорошенький Дима Вересов). Попросил ее выписать что-нибудь от насморка. Врач согласилась, довольно улыбнувшись. Я распрощался с врачом, широко улыбаясь и глядя в глаза (если ты их прячешь или отводишь, то ты что-то скрываешь или боишься, а мне не нужно было показать ей, что я боюсь до безумия). Когда я поднялся со стула, мне привиделось, что у врача через щеки проткнута ручка. Затем я прожил кровавый брызг, от которого мне стало жутко. Были позывы блевануть. Я сдавил рукой шею врача, запрокинул ей голову, а другой рукой взялся за конец ручки, высовывающийся из правой щеки, и начал раскачивать: вверх-вниз, влево-вправо. Из-за крови было не видно, но я чувствовал, как разрывается кожа на щеке. Домой я добирался нехотя. Было желание распластаться прямо на улице – все равно всем по барабану, обойдут, ничего особенного.

Чувствую себя усталым, настоящим дряхлым стариком. Ничего-ничего не хочется. Кажется, что я испытал в этой жизни все, и нет смысла больше жить. Это скучно, не интересно – зеленая блевотная тоска. Странно. Мне лишь семнадцать, а у меня появляются эти черные мысли, которые мне любезно предлагают Фрэссеры. Я уверен, что даже восьмидесятилетний старик жаждет жизни, хоть и понимает, что недолго ему осталось … что в скором времени придет смерть. Смерть – это страшно, и не боятся ее, просто нельзя. У каждого к ней разные степени страха, но страшатся ее все. Моя бабуля говорила, что ей хотелось бы умереть быстро, главное бы не залежаться, добавляла она (она так и ушла, как хотела). Наверно, все бабушки так говорят. Смерть, подобная отходу ко сну. Заснешь и не проснешься. Это еще не так жутковато, но все равно холодок пробегает от одной мысли, что тебя больше не станет, что на следующий день не проснешься, не станешь заниматься обычными повседневными, порой надоедающими делами. Но если предположить, что сляжешь на пару лет, будешь не в состоянии сделать ни одного малейшего движения, кроме как моргать глазами, а говорить тоже не сможешь, потому что тебя не слабо шандарахнет инсульт – вот настоящий до жути кровавый ужас смерти, о котором люди знают, но не хотят думать и гонят эту черную из черных страшных мыслей, повторяя порой вслух, а иногда про себя: Со мной такого не случится, я умру спокойно. Не со мной. Вряд ли такой кому-то нужен. Никто не захочет кормить такого, ворочать, чтобы он не загнил, не появились пролежни – это противно. Легче отправить такую обузу куда-нибудь, куда люди отправляют такие человеческие останки, у которых работает лишь сознание и которые в лучшем случае могут сами подняться кое-как с кровати и сходить в туалет. Там ты будешь лежать в собственном дерьме и гнить, потому что в больнице, куда тебя отправят ты никому не нужен, кто ты для них? Еще одна что-то соображающая с трудом груда костей с плотью, которая не может дать сдачи. Тебе дадут пожрать какое-нибудь дерьмо (вернее, затолкают в глотку), поворочают (в лучшем случае) и брезгливо поменяют тебе засранные простыни и портки, матерясь и брюзжа типа: Козел старый. Хрен тупой. Убирай тут за тобой всякое говно. Не мог что ли концы-то сразу отдать, не напрягая меня, словно ты до одурения хотел валяться на обосранной койке и лежать как бревно и чтобы за тобой ходили, как за годовалым ребенком. И ты будешь молить лишь об одном: чтобы это прекратилось, чтобы ты скорее умер. Действительно ужасная смерть, похлеще любого кровавого фильма ужаса, потому что фильм ужасов длится самое большое часа два, а это может продолжаться годами.

Если бы это случилось с одним из ДУБЛИКАТОВ родителей, то я бы заботился о них, несмотря на отвращение (а это естественно), я бы не отправлял их, как делает большинство, когда нечего взять, в дома для стариков, которые никому не нужны (Ты пердун старый! Перечник. На кой ты нам, а?! Ты дал нам все, мы тебе благодарны, но тебе лучше полежать в больничке, а я к тебе буду забегать раз в месяц. Ты мне будешь в тягость, ты же понимаешь?… Ну и хорошо. Уж не обижайся). Пусть я и ненавижу ДУБЛИКАТ матери, меня бесит ее пьянка, к которой я уже привык, и она мне кажется вполне нормальной (так и должно быть); пусть я порой готов (когда взвинчен, мозги заполняет бешенство, а перед глазами все красное) убить ДУБЛИКАТ папочки, когда он меня постоянно пилит, дает подзатрещины и бубнит о том, что я за ненужное говно (что я и сам знаю, и мне приходится жить с этими долбанными мыслями каждый долбанный день), но если подумать, то поймешь, что это ведь Фрэссер, завладевший его мозгом. Ведь отец сделал для меня столько хорошего, он был моим почти другом. В деревне он организовывал, это я прекрасно помню, различные игры для нас (Гены, меня и остальной нашей братвы); один раз приехал за мной в деревню прямо на грузовике (у кого он его взял, не знаю), и я поехал домой на переднем сидении, ветер дул через окно на меня, а я сидел рядом с водителем (моим почти другом) и кайфовал (я был горд); он был рядом, когда я пошел в тюрягу в первый раз и когда мне было страшновато, потому что я никого не знал. Он мог бы не приходить, но он пришел, и только из-за одного этого я буду заботить о нем, пусть сейчас мы с ДУБЛИКАТОМ папочки, и настоящие враги. Мама помогала мне со школой в начальных классах (когда я хотел учиться, но потом понял, что все это говно); разговаривала со мной, водила меня в различные классные места (музей, зоопарк и кино); успокоила меня и помогла справиться с болью, когда я сломал ногу в классе втором. Поэтому я буду о ней заботиться, если что, пусть ее и нету в данный момент, лишь ее тело, оболочка.


ВИДЬ ХОРОШЕЕ – А НЕ ЗЛОЕ. СТАРЙСЯ СКОНЦЕНТРИРОВАТЬСЯ НА ЭТОМ, КОГДА ЭТО ТРЕБУЕТСЯ, ХОТЬ ЭТО КАЖЕТСЯ НЕВОЗМОЖНЫМ.


Да даже если бы родители ничего и не сделали для меня, а всегда были ДУБЛИКАТАМИ, которыми владеют Фрэссеры и которые хотят до меня добраться и разделаться, я бы не бросил их. В конце концов это обязанность детей заботиться о родителях, так надо, пусть это и противно. Надо помнить то, что сам можешь оказаться в таком же говне и тебя также могут выбросить. А может, я бы и не стал заботиться о родителях, если бы они всегда были ДУБЛИКАТАМИ. Точно не знаю. Трудно судить о чем-то, не прочувствовав это и не оказавшись в этой ситуации. На практике все отличается от тупой теории. Но мне хочется верить, что стал бы. Чем я тогда не Фрэссер? Тогда я точно бесполезный кусок дерьма, который непонятно для чего живет и не приносит ни малейшей пользы. Для чего тогда существовать, если от тебя нет проку? Маяться непониманием, одиночеством и пустыми мечтами, которые никогда не сбудутся – ведь они просто иллюзии?


ПЕРЕВЕРНУТО ВВЕРХ НОГАМИ НАПЕРЕКОСЯК


МИРАЖ ОТРАЖЕНИЕ


БЕЗУМСТВО В МЕРТВОЙ ТИШИНЕ


9 апреля


Вчера позвонил Серый (был бухой). Спросил, что со мной, не скопытился ли я вовсе. Не звоню, не даю о себе знать. Он взбесил меня, и мне захотелось послать его, но вместо этого я сказал, что и вправду болел, а телефон у нас не работал пару дней (ЛГУН).

«Не все еще бабки-то просадил, а?» – Проговорил поддатый голос.

«А ты, пьяный кусок дерьма козлиного?»

Серый заржал:

«Узнаю нашего Димана. Хорошо выдал, чудик».

«Еще раз меня «чудиком» назовешь, глотку разорву, мудак».

«Ладно, извини. Я чё хотел-то?».

«Фиг его знает, чё у тя там в башке-то?»

«А вспомнил. Там компашка собирается, хотим в футбольчик сыгрануть. Поваливай к шестьдесят третьей школе, рядом с которой еще говняная девятиэтажка, в которой мы так здорово развлеклись, помнишь?»

«Само собой. Но кому-то там могло и достаться здоров, забыл что ль?»

«Иди ты в жопу, – Серый закашлялся (наверно, вливал в себя пиво или еще какое-нибудь бухло). – В общем подваливай. Оттянемся. Посмотрю хоть на твою рожу. Уж и забыл, как выглядит наш шутник».

«Все так же. А Рик будет?»

«Хрен его знает. Я его сегодня не видал. Когда отдерет по полной Светку, может нарисуется».

«Закрыл бы ты пасть свою, свинья». – Я повесил трубку.

Я уж и отвык от трепа Серого, но быстро въезжаешь и начинаешь говорить, как он. Вначале чувствуешь какое-то смущение, но потом не обращаешь внимания и ведешь себя, как и он. Если сравнить мой вчерашний разговор с Нэт и сегодняшний, то разница разительная, будто существует два Димы Версова – один для разговора с Натали, а второй для трепа с моим дружком. Я двуличен. Чуть ли не все в этом мире двуличны, а то и троичны (Ха!). Но с другой стороны, с этой свиньей (Серым) нельзя говорить также, как с Натали – он не просечет. Я снова почувствовал себя нормально после нескольких дней рецидивов. В голове стали возникать черные шуточки, по телу пробежал холодок, и захотелось засмеяться. Фрэссеров я не чувствовал поблизости, об одиночестве не думал, о друге жизни тоже. Я решил послать все мысли к такой-то матери и не думать вообще ни о чем, просто двигаться вперед и не смотреть назад – к черту! Взял денег (при игре в футбольчик без выпивки нельзя, никак нельзя).

«Куда потрепала, гнида?» – буркнул ДУБЛИКАТ папочки, выходя из сортира. Я вспомнил тут же мою вчерашнюю запись о том, что я бы заботился о ДУБЛИКАТЕ папочки, если бы он слег. После такого утреннего приветствия (да если так посудить, то эти приветствия почти всегда одинаковы), я подумал, что за дурак я был вчера. Меня всего передернуло, мысленно я представил, что у меня в руке битая бутылка, и я начинаю орудовать ею, или бы было бы круто, если бы я скинул ДУБЛИКАТ папочки в огромную мясорубку.

Я был в бешенстве. Меня затрясло.

«Куды, я спросил, иль ухи мхом заросли?»

«На улицу. Прогуляться». – Сглотнув, ответил я.

Если бы он еще что-нибудь вякнул, то я бы точно не сдержался. Я бы набросился на него, и ему пришлось бы убить меня – только так он бы сумел меня угомонить. И никак больше.

Мысли о том, что я ничтожен, жалок и беспомощен накинулись на меня подобно стае взбешенных пираний. Мне захотелось уйти и никогда не возвращаться. Но куда мне идти? Я бы мог уехать в деревню, но там меня больше никто не ждет, люди, у которых мне было бы хорошо, умерли, исчезли, оставив после себя лишь воспоминания.

Долбанул три раза по стене в подъезде. Полегчало. Голова до сих кружилась, но тяжесть и обида отступили. Мне захотелось кого-нибудь избить, сорвать на нем свою злость. Меня продолжало колбасить.

Чтобы успокоиться, я купил две маленькие баночки сидра. Умял их по дороге к шестьдесят третьей. Разделавшись с баночками, я почувствовал себя сильнее, обиды больше не было, ДУБЛИКАТА отца больше не существовало. Он буркнул там что-то мне, да и настрать! Мне это только привиделось. Его нет. Этого злобного Фрэссера не существует.

Когда я подвалил к школе, то там на поле уже собралась изрядная компашка (человек двадцать). Серый стоял с Павликом Грабировым, которого все звали мумия (все лицо у него было в угрях, скорее кто-то и придумал ему такую кликуху), и смолил, хлебая пиво. На турнике подтягивался с сигаретой в зубах и татуировкой на плече (в виде цепи) Антон Кетров, его звали Лом. Он был связан как-то с бандой брата Ильи Нойгирова. Он никогда не говорил об этом, но все знали. Ко мне он относился ништяк, ему нравились мои шуточки, о которых ему рассказывал Серый, и, наверно, я сам (если меня не трогать, то я первую тоже не полезу, но если коснулись или задели меня, то пойду в разнос – у него был такой же характер). Я пожал пятерню Лому, Серому и Мумие, остальным кивнул. В кустах было свалено бухло: пиво (полторашки штук семь, и чуток жрачки). Я отдал сотню Мумие, который всегда занимался покупкой алкоголя.

«При деньгах, Диманыч?» – Сказал он, засовывая сотню в карман.

«Типа того». – Ответил я. А потом проорал: «Ну когда же будем гонять в футбол, вашу мать?!»

Послышались одобрительные возгласы и смешки.

Я чувствовал себя кайфово. Я забыл обо всем: о Нэт, об ДУБЛИКАТЕ отца, которого готов был недавно убить, о Фрэссерах и одиночестве. Я изменился, перевоплотился – это был совершенно иной Дима Версов, словно я страдал раздвоением личности. Такая часть меня нравилась мне больше в тот момент (съехавшая с катушек и эгоистичная), хоть сейчас я и в некотором смысле стыжусь того, что я вчера натворил. Действительно, вчера на футбольном поле был другой Версов, прототип Серого в более суровой и жестокой форме.

«Наш Диман верняк базарит. Пора начинать игрище. – Сказал Лом, вытирая лицо рубашкой. – Примем для подзарядки и приступим».

Лом плеснул пива в пластиковый стакан и залпом выпил, потом подл мне. Я также выпил залпом. Потом повалили остальные, чтобы подзаправиться и чтобы игралось веселее. Я тем временем бросил куртку на гору курток и кофт, валявшихся на земле. Стянул с себя рубашку. На мне осталась лишь футболка без рукавов (у Лома футболка была на типа моей).

«Э, Диман, ты ся кончить, что ль хотел, весь изрезанный?» – Спросил парень с крашенными, как у бабы, волосами. Я не помнил его имени.

«Смотри, ты не кончи! И к твоему сведению, это не твое собачье дело, ЛО-О-ОХ!!! – Я толкнул парня, он замотался, но не грохнулся. – Может, хошь дать в мордальник, а, гандон?!»

«Да чё ты, Диман. Чё ты?»

«Чё ты чё ты, тараторка вонючая! И к твоему сведению, если хотят покончить с собой, то перерезают запястья, свинья!».

«Да забей ты на него, Диман. Разошелся». – Лом положил мне руку на плечо, держа под мышкой футбольный мяч.

Я весь был на взводе, казалось, что если бы на меня напало человека четыре, я бы уложил их как не фига делать.

«ИГРА-А-ЕМ!» – Рыкнул я, повалившись на Лома. Тот поддержал меня.

Мы разделились на две команды. Лом и я были в одной команде, мы всегда играли вместе. Он хорошо владел мячом, не забывал давать пасы – был командным игроком, а не вонючим единоличником, как, к примеру, Мумия. Если к нему попал мяч, то хрен он даст кому-нибудь пас, будет прорываться к воротам, как чертов бульдозер, словно играет один против целой команды. В нашу команду еще попал парниша с крашенными бабскими волосами. Я глянул пристально на него и провел указательным пальцем по горлу (не могу объяснить, зачем я это сделал. Определенно вчера на поле играл не я… это был кто-то другой). Парниша отвернулся, опустив бельма в землю. Серый был в команде-противнике. Минут через двадцать, а то и меньше, после того как мы начали игру, появился Рик.

«Кончил барабанить-то Светуху свою? Мог бы и побыстрее, тут игра вовсю». – Подбежал к нему Серый, пошатываясь. Глаза у него были затуманены. Рик размахнулся и хотел врезать Серому в рыло, но тот, несмотря на состояние, сумел быстро среагировать и увернуться. Кулак Рика прошел прямо перед самой его рожей.

«Не зарывайся, сучонок». – Прошипел злобно Рик.

Серый тупо как-то металлически заржал. Провел пятерней по вспотевшим волосам. Развернулся и рванул к своим игрокам в другой конец поля. Все переводили взгляд с Серого на Рика. Парниша с бабскими волосами, которого, как я узнал звали Костян (Кость), бросил беглый взгляд на Рика, а потом на меня, когда я бежал к Рику через поле, что-то бормоча или даже матерясь.

«Здорово, братан. Как делищи?»

«Ништяк. Все в нормаке».

«Присоединяйся. Подзарядись только перед игрой, чтоб носиться как супермен», – указал я на выпивку и жрачку (в основном чипсы или хрустящий картофель).

«Ты будешь?» – Предложил мне Рик.

«Давай».

«Пиво?»

«Ага».

Рик налил пива в стакан, из которого, наверно, уже пили человек десять (стаканов всего было-то около шести), но мне было до лампочки. Рик плеснул себе водки, а затем запил пивком – сварганил себе что-то вроде ерша.

«А ты откель?» – Бросил я между делом.

«Со Светкой гуляли?» – Поморщившись и стуча себя по груди, сказал Рик.

Я не стал дальше ничего спрашивать – на кой фиг. Я сам ненавижу, когда меня спрашивают, где я был да что делал, точно сердобольная мамаша, которая до десяти лет сынку или дочке задницу подтирает и хочет знать все в его (или ее) жизни, чуть ли не до того, когда он пернул. Мне вообще не следовало задавать Рику этот вопрос, но он вырвался сам. Когда тебя это спрашивают время от времени, то и сам начинаешь задавать подобные говеные вопросы, будто требуешь отчет. Конечно, можно это спросить, но как бы невзначай (нехотя, с такой ленцой), чтобы другой не чувствовал, что ты переступаешь границу, залезаешь на его личную территорию.

Мы схвали пакет картофеля. Рядом уже валялось несколько таких пакетов, по-варварски разодранных, и пустых бутылок пива. На земле были растоптанные чипсины.

Рик попал к нам в команду. Он все время подрезал Серого и отнимал у него мяч. Серый уже здорово закосел, а Рик пока еще был нечего. Да к тому же я засек, как он подходил к Мумие и паре других чуваков, пока у нас был небольшой перекур в связи с появлением Рика. Возможно, они дали ему чего-нибудь нюхнуть, потому он и стал более взвинченный и резкий в движениях, лыбился как полный лох – в общем, выглядел он так, будто ему палку вставили в задницу, а вынуть он ее не может и поэтому бесится, как черт.

В тот вчерашний день на поле еще был парень, у которого верх башки был сбрит, а по бокам волосы он оставил. Его звали Зависало, но настоящее его имя было Гена (не смешно ли, а? Прямо как мой старый друг детства в деревне. А что если это он и есть? И он обратился в одного из Фрэссеров?). Так у Зависалы всегда имелась какая-нибудь дурь. Он жил ради этого. Если он не завис, хоть разок на дню, то по сути он прожил зря. Когда у него не было бабла на наркоту, то он покупал в магазине клея, и отвисал таким образом. Я сам однажды попробовал дышать из мешка, мне не особо понравилось. Я потом ходил, точно пришибленный. Мне приглючилось, что на меня падает девятиэтажка, а потом привиделись два сношающихся мужика и как грузовик с какой-то немецкой надписью переехал собаку, от которой осталась гора кишок с шерстью. Также мне приглючилось, что в моей коже поселились здоровенные муравьи, сжирающие мою плоть, и мне срочно нужно сдирать кожу. Должно быть, Зависало и угостил Серого по-дружески (Ха!). Зависало постоянно принимал или вдыхал всякую хрень, поэтому у него и была на харе какая-то идиотская улыбочка (будто его попросили улыбнуться во всю пасть и врезали со всей дури старым чугунным утюгом), а глаза чуть косили.

«Обурел, что ль, пед?!» – Фыркнул Серый, когда Рик опять отнял у него мяч. Рик играл жестко, но он не нарушал правила, так что к нему не подкопаешься.

«Какие проблемы, друг? – Включил дурака Рик. – Мы просто играем». – Рик мстил Серому. Ему не удалось врезать ему по физиономии, вот он и решил отыграться на поле.

«Иди ты в задницу, ур-род!».

«Не зарывайся». – Сказал Рик, подойдя вплотную к Серому, который потирал бельма, пялясь на Рика, как на какое-то диковинное животное.

Мы вели со счетом 3:1. Один гол забил я, а два забил Лом. Последний Лом забил после их удачной распасовки с Риком. К концу игры я уже носился просто по инерции, толком ничего не соображая. Башка у меня отяжелела и была заполнена алкоголем. Серый все-таки не выдержал, когда Рик в очередной раз подсек его, и он шмякнулся на землю. Серый ринулся на Рика, но тот отпрыгнул в сторону и успел дать Серому пинка под зад, так что он проехался по земле рыльником. Все захахлились, но когда увидели пьяный взбешенный взгляд Серого, попритихли. Поднимаясь с земли, Серый опять грохнулся. Рик засмеялся. Лом и я – тоже.

«Ты уж полежи чуток, если уж силенок нет, сопля расхлябанная». – Проговорил Рик.

Серый отвернулся к воротам, шаря рукой по земле. Мы сначала не сообразили, что он там делает, и поняли лишь тогда, когда в ключицу Рику угодил небольшой камень. У Рика вырвался какой-то стонущий вздох. Серый по-пьяному заржал (противные железные смешки). Рик махом очутился у Серого, завел ему руки за голову, придавил и, усевшись на него коленями, стал колбасить правой рукой, крпеко сжатой в кулак. У Серого из носа брызнула кровь. Зависало скокнул со своей тупой улыбочкой придурка к Рику, который так увлекся вправлением мозгов Серому, что даже не заметил, как Зависало подвалил к нему и ударил ногой сзади. Я ринулся к Зависале. Он превратился в ДУБЛИКАТ папочки (Куды, я спросил, иль ухи мхом заросли?) на моих глазах. Меня снедала злоба, злоба разрушения, обиды и мщения. Я толкнул Зависалу, который пинал упавшего на бок Рика. Зависало замахнулся на меня ногой и начал махать своими вонючими ногами, точно насмотрелся боевиков. Я отступал. Передо мной было то два ДУБЛИКАТА папочки, то один. Наконец мне задолбалось отступать, и я ринулся на него. Получил удар по боку, было не слишком больно. Я врезал кулаком по пузу ДУБЛИКАТА папочки, потом снова. Тот застонал, упал на спину, схватившись за живот. Рик тем временем поднимался, отряхиваясь. Серый дрыгался, пытаясь подняться, почти вся рожа у него была в крови. Я вышел из какого-то ступора злобы и гнева, лишь тогда, когда меня отшвырнул от Зависалы Лом. Если бы не он, я бы, наверно, его задушил на виду чуть ли не у двадцати человек, и меня бы запрятали в настоящую тюрягу, а не образовательную. Все бы так и наблюдали за тем, как я бы душил Зависалу. Почему? Да потому что всем было насрать, их это никак не затрагивало. Если бы затронули каким-нибудь образом их прогнившую бессмысленную личность, то тогда они бы зашевелились, и говно бы посыпалось, но когда тебя не касается, то шевелить жопой ради другого (к тому же когда ты здорово поддал или нюхнул или курнул чего), особого желания нет, – лучше пассивно наблюдать, ведь такое событие, как удушение обкуренного придурка другим пьяным шизанутым дураком наблюдаешь не каждый день.

Если бы не Лом, то я не писал бы всего этого в своем дневнике – я бы сгорел заживо. Сейчас при мысли об этом мне становится жутко страшно, и еще раз я убеждаюсь, что вчера на поле был не Дима Вересов весельчак и изобретатель черных шуточек, скрывающий за всей этой ширмой свой страх и неуверенность; не Дима Вересов трус и лгун, боящийся практически всего, когда подступают Фрэссеры и сердце покрывается ледяной коркой, – а кто-то другой, третья личность, существующая независимо в своем собственном черном мире.

«Ты обезумел? – Спросил меня Лом, когда все почти разошлись, и остались лишь Рик, Мумия и Серый, который дохлебывал остатки пива. – Ты бы его убил».

« И поделом этой гниде, наркоману гребаному». – Ответил я, исподлобья глядя в лицо Лома.

«Зависало урод, но зачем ты стал его душить, у?»

Потому что я задолбался, Лом. Устал и ничего не понимаю. Зависало превратился в ДУБЛИКАТА папочки – вот почему я и решил задушить его… обрести покой, которого бы не обрел так и так, потому что трясина, в которой я торчу сейчас по самую шею, поглотила бы меня в итоге с головой.

Я молчал, глядя вверх на сероватое небо. В тот момент я не знал ответа на вопрос Лома. Я ничего не знал, был в некой форме прострации, мне хотелось исчезнуть.

«Ты мог бы его измочалить, но не душить. Всегда помни, что есть границы».

«Границы?»

«Да».

«Можно сигаретку?» – Лом протянул мне сигарету, дал прикурить.

«Границы, которые переходить не следует, как бы хреново тебе не было. Можно измордовать, потому что это все зарастет и исчезнет, но не убивать. Вернуть назад ничего нельзя, если переступил границу. Ты танцевал над пропастью сегодня, Диман, и ты бы полетел в нее, если бы я не остановил тебя, а продолжал бы пялиться, как и эта прочая шмаль. Сечешь, к чему я веду?»

«Секу, Лом. Спасибо тебе». – Хоть я и был здорово бухой, я понял из слов Лома, как близко я был от гибели. Мне хочется временами умереть, но те способы смерти, о которых я думаю не такие болезненные, как та, в лапы, которой я бы мог угодить (пять, а то и больше лет в провонявшей камере-пердюшке, в которой полным-полным обозленных кровожадных Фрэссеров, которые непрочь полакомиться свеженькой плотью, сделать тебя дерьмом, гораздо хуже и зловоннее их самих. Мням-мням-мням, какая вкуснятинка). Можно было бы постраться повеситься на шнурке, но если бы тебя откачали, то вряд ли у тебя оказались бы снова шнурки, а медленная сжирающая смерть, которая, кажется, никогда не прекратится, будет продолжаться и продолжаться. Тебе дадут по морде, упрут башкой в стены и справят свою похоть, и будут следить еще, чтоб ты не наложил на себя руки, потому что твоя плоть еще не износилась и скрашивает их рутинное черное существование.

«Эй, Диман».

«Что?»

«Ты когда-нибудь смотрел сквозь кривое зеркало?»

«Было дело». – Сказал я, выбросив окурок.

«Сегодня ты был по ту сторону этого кривого зеркала».


– Вы видите их?

– Да.

– Почему не пили лекарство?

– Потому что не мог работать, сидеть с ребенком – я не… я не мог быть мужем. Что, по-вашему, лучше?

– Придется назначить более жесткий курс инсулиновых шоков, надо лечь в клинику.

– Нет. Должен быть иной способ.

– Шизофрения прогрессирует. Могут быть дни без симптомов, но в целом вам становится хуже.

– Это всего лишь задача. Пока без решения. Решать задачи – это ведь моя профессия.

– Это не математика, нет формулы, которая изменит ваше мировосприятие.

– Нужно только мозги напрячь.

– Нет ни теорем, ни доказательств, болезнь нельзя победить разумом.

– ПОЧЕМУ ЭТО НЕЛЬЗЯ?!

– САМА ЗАДАЧА НАХОДИТСЯ ВНУТРИ ВАШЕГО РАЗУМА!

– Я решу ее. Обязательно. Нужно лишь время. Это ребенок?

– Ребенок у мамы, Джон.

– Без лечения, Джон, галлюцинации завладеют вами целиком.


«Игры разума», режиссер Рон Хауэрд.


В этот день посмотрел лишь этот фильм, из которого выписал этот диалог, который мне понравился. Досматривать «Игры разума» сегодня не стал, оставил на потом. Фильм классный, смотришь на одном дыхании. Такие жизненные реалистичные фильмы – редкие жемчужины, как и фильмы ужасов, которые могут приковать твое внимание и не отпускать до самого конца. Может, завтра или как-нибудь потом досмотрю конец фильма. Мне это хочется прямо сейчас, но я стерплю.

Наверно, Фрэссеры тоже лишь плод моего больного, перевернутого сознания (Сегодня ты был по ту сторону этого кривого зеркала)? Не знаю. Они очень реальны. Но ведь и для Джона Нэша они были реальны?

Фрэссеры являются мне в разных и все более страшных обличьях, оставляют свои знаки. А последний порез на руке, не мог же я полоснуть себя сам и не помнить об этом? Я не был в хлам пьян, чтобы это вытерлось из моей памяти. И тем более этот шрам (чуть выше локтевого сгиба) отличается от двух других: он какой-то рваный по краям и неровный. Когда режешь себя ножом, то по краям шрамы получаются ровные. Значит, я не мог себя порезать сам. Чем меня порезали, это что-то вроде здорового острого ногтя… Кунер. Они настоящие. Они повсюду и умело скрываются. Фрэссеры не разговаривают со мной, как, к примеру, с Джоном в фильме, – они пытаются напугать меня, поглотить. И они не одинаковые (как Джон и понял, что они – иллюзия), они каждый раз новые. Интересно, кто-нибудь видит их еще? Я не могу спросить кого-нибудь об этом. Никто не поймет. Натали. Но я не готов. Я слишком боюсь.

Александр. Вероятно, они приходили к нему.


ФРЭССЕРЫ СУЩЕСТВУЮТ


10 апреля


Маялся в образовательной тюряге. Полная апатия и безразличие. Панического страха нет. Хочется лишь уйти куда-нибудь далеко, скрыться и не возвращаться, но куда я не знаю. Цифроед вызвал меня нарочно к доске (задача была как раз по той теме, на которой меня не было) и здорово прокатил. «Что же вы, Вересов, ничего не знаете. А ведь вам еще впереди ЕГЭ писать, или вы и здесь все продумали?» – Язвительно продрандычал этот урод.

Я стоял и молчал, глядя в сторону Нэт, но как бы и не в ее сторону, а вскользь нее. Все было мне безразлично. Меня точно накрыл медный (или водный) купол: ничего не волнует, чувствуешь полное спокойствие безразличия.

«Займите свое место, Версов. Что и следовало ожидать». – Довольно проворковал Цифроед. Ботаники на первых партах задрали башки на меня и тут же опустили. Я прошаркал на свое место к Рику.

«Ты чё, парень?» – Спросил Рик меня.

«Все так и задумано, поверь мне, – я даже постарался как-то ехидно залыбиться, но не думаю, что это у меня получилось, – потом я ему отплачу».

«Новая тактика: прикинься больной овечкой, а в другой раз, когда он того не ожидает, окуни в жидкий отстой».

«Верно». – Выдавил я из себя. Мне не охота была раскрывать рта, не хотелось даже выпить – внутренне я боялся, что мной может завладеть третья личность, и я совершу какой-нибудь дурной поступок. Эта третья скотская личность завладеет мной на короткое время, повеселится, сослужит службу Фрэссерам и свалит, а распутывать клубок дерьма придется мне.

Третья личность приходит на короткий период, подобный аффекту, и за это время может оставить большие сюрпризы, если она тебя уложит на лопатки (как она это сделала на футбольном поле со мной). И если бы не старина Лом, то сюрприз был бы огромен.

К сожалению, чувства страха перед гибелью, в которой я мог бы оказаться, весьма скоротечны, и вскоре забываешь о них и начинаешь вести себя как и прежде, пока не почувствуешь запах боязни, ужаса и холода снова или же пока третья личность (или Фрэссеры?) не добьется своего и не окунет тебя в темный омут, из которого почти никому не удастся вернуться прежним.

«Что с тобой, Дим?» – Спросила меня Натали на уроке истории (она села со мной на последней парте).

Мне захотелось зарыдать (и плевать, что тут двадцать с лишним человек), а потом рассказать Нэт все-все-все… дать ей ключ от моей ДУБОВОЙ ДВЕРИ.

– Плохо себя чувствую… я… устал. – Сказал я, опустив голову на руки.

Натали провела рукой по моим волосам. Когда она это сделала, то я не ощутил тоже ничего – ни наслаждения; ни приятного холодка, который пробегает по спине у меня, когда она ко мне прикасается; ни радости. Я словно задеревенел и внутри, и снаружи.

Я поднял голову (перед глазами заплясали звездочки). Взял руку Нэт (мне далось это с большим трудом, меня окутывал свинцовый туман, который сковывал любое мое движение) и положил между моими холодными руками. Посмотрел в ее добрые зеленые глаза. Мне показалось, что она поняла, что у меня творилось в тот момент на сердце, поняла по моим глазам, в которых прочитала такие чувства как: апатия, безразличие, тоску, грусть и какую-то обреченность. А, возможна, что ничего она этого и не заметила – увидела лишь, что мои глаза покрыты водяной дымкой, предшествующей слезам, а это сразу о многом говорит.

Не помню, от кого я слышал, слова: « Глаза – это зеркало души», но мне понравились эти слова. Поэтому и запомнил. Действительно, по глазам можно многое сказать о внутреннем состоянии человека: грустен ли он, радостен, или что-то между, устал, ему скучно, а может, ему чертовски хреново и у него полнейшая апатия ко всему.


11 апреля


В уродскую образовательную тюрягу не поперся. Как мне не хотелось тратить мой отмаз (листок, который накатал мне ДУБЛИКАТ матери), я все-таки решил им пожертвовать – полное нежелание тащиться в школу и париться там.

Купил в книжном магазинчике книгу Мэри Шелли «Франкенштейн» в мягкой обложке всего за двадцать рублей. Мне понравился рисунок скалящегося скелета с черным балахоном на черепе на заднем форзаце, да и вообще я решил почитать действительно что-то интересное, а не ту хрень, которой нас пичкает Бочонок. Про Франкенштейна было достаточно фильмов, и слышал я не мало, но так и не удосужился почитать. Вернувшись домой, тут же отправился к себе в каком-то радостном предвкушении (на это время тоска, лень и апатия исчезли – я точно загорелся). ДУБЛИКАТ матери в это время обнимался с унитазом.

Книга увлекла меня почти на два часа. Она меня так захватила, наверно, еще потому, что я нашел в ней много мест, которые описывали мое внутреннее состояние. Как, например, во втором письме Роберта Уолтона, отправившегося в экспедицию, к своей сестре Маргарет:


«Тем не менее, одного мне не достает, у меня никогда и прежде не было возможности восполнить этот пробел, но сейчас я ощущаю это отсутствие как большое зло. У меня нет друга, Маргарет: когда меня распирает радостная уверенность в успешном исходе дела, то не с кем поделиться ею, когда мрачные мысли и одолевают меня и вгоняют в уныние, то некому поддержать мой дух в эту минуту. Да, верно, я могу поверять свои мысли бумаге, но это неважный посредник для передачи чувств. Я жажду общества человека, который разделил бы со мной мои чувства, глаза которого встречались бы с моими глазами. Возможно, ты сочтешь меня романтиком, дорогая сестра, но я с горестью ощущаю отсутствие такого друга. Возле меня нет никого с душою нежной и вместе с тем мужественной, с умом развитым и разносторонним, чьи устремления совпадали бы с моими, кто бы мог одобрить мои планы или внести в них правки. Как много мог бы подобный друг сделать для исправления недостатков твоего бедного друга! Я слишком поспешен в действиях и слишком нетерпелив перед лицом препятствий».


Когда я читал это место, то увидел в нем себя и свои черные поганые мысли, которые давят на меня день ото дня. Разумеется, у меня в отличие от Уолтона есть друг… Нэт, но общения между нами, как он описывает, нет. Очень редко я ощущаю что-то подобное, но это быстро забывается и кажется иллюзорным – словно и не было этого вовсе.


Я ТОЖЕ ЖАЖДУ НАЙТИ ТАКОГО ДРУГА, КАК ОПИСАЛ УОЛТОН, В ЛИЦЕ НАТАЛИ!!!!!


Естественно, чтобы иметь такого друга, нужно трудиться и прилагать большие усилия – в этом мире пинок под задницу не получаешь даром, а что уж говорить о друге! Но временами я начинаю верить, что такого друга найти нельзя, и чтоб заглушить сжирающие меня мыли разочарования и тоски, я начинаю вести себя озлобленно, напиваюсь и выделываю черные шуточки, чтобы подавить в себе эти вонючие мысли, навеянные непонятно каким дерьмом.


«Впрочем, эти жалобы бесполезны; мне уж точно не найти друга на океанских просторах, ни даже здесь, в Архангельске, среди купцов и моряков».


Из романа я наконец-то понял, что Франкенштейн – это не монстр, а творец этого монстра, которого он собрал по частичкам, – Виктор Франкенштейн, происходящий из знатной элитной семьи. Хотя раньше, смотря фильмы ужасов о Франкенштейне, я полагал, что монстр с болтом в башке и сморщенной кожей и есть Франкенштейн. Как это поганое кино любит все искажать!


«Я провел ужасную ночь.

Иногда пульс мой бился столь часто и сильно, что биение отдавалось в каждой артерии; порой я почти валился на землю от усталости и слабости.

К моему ужасу примешивалась горечь разочарования; мечты, что так долго питали и приятно тешили меня, обернулись ныне адом, перемена совершилась так быстро, погибель была столь полной».


Понравилось описание чувств Виктора Франкенштейна, когда он создал свое творение, своего урода.


«Приезжай, Виктор, но не с мыслями о возмездии убийце, а с миром и кротостью в душе, которые залечат, а не растравят, наши души. Войди в дом скорби, друг мой, но с добром и любовью к тем, кто любит тебя, а не ненавистью к своим врагам».


Я выписал и это место из книги в свой дневник, который у меня теперь коричневого цвета и побольше. Зеленый закончился еще тогда, когда я таскался в больницу (его спрятал его под гору всяких бумаг и иного хлама в моем ящике). Я почувствовал в словах отца Виктора Альфонса правильный настрой и исходящую от него жизненную мудрость, несмотря на ту боль и утрату, которую он ощущал, потеряв своего сына Уильяма, которого убил монстр Виктора Франкенштейна.

«Я покидаю жестокий и безрадостный мир, и если вы будете вспоминать и думать обо мне, как о невинно осуждено, я примирюсь со своей участью». – Слова Жюстины, которая помогала в доме отца Виктора по хозяйству и которую обвинили в убийстве Уильяма, а она, как полная дурочка, созналась в том, чего не совершала. В день убийства Уильяма она захварала, а потом в платье у нее нашли портрет матери, который был в день убийства у Уильяма – значит виновна. Тогда как портрет ей подбросил демон, созданный Виктором Франкенштейном, после того как укокошил паренька и увидел спящую в сарае Жюстину (непонятно, почему она там спала. Наверно, в дом не пускали).

После прочтения сотни страниц я сделал передышку. Вымыл гору засратой посуды, за которую ДУБЛИКАТ папочки вмочил меня подзатрещину. Глаза у меня малость отдохнули. Интерес книге у меня пропал, но я должен был дочитать ее до конца, потому что ненавижу оставлять что-то, что начал, незаконченным. Дальше было что-то вроде сказки, на типа той, которыми нас потчует Раиска-эволюционистка: Виктор Франкенштейн и его творение-демон мирно беседующие точно дипломаты; демон, научившийся говорит, читать, узнавший о формах собственности, чинах и т.д. – прямо вундеркинд (должно быть, Франкенштейн пересадил ему какие-нибудь суперкрутые мозги, поэтому он так и схватывал все на лету, лишь слушая и запоминая); чувства вины урода Франкенштейна после убийства Уильяма (какой чувствительный убийца! Странно, что не пошел с повинной!). Если так подумать: какие у мертвяка, сшитого из останков от мертвых тел, могут быть чувства, эмоции, способность к обучению? Жалко, что когда жила Мэри Шелли, не было еще Джорджа Ромеро – она бы посмотрела его фильмы и сразу поняла, какие на самом деле должны быть мертвяки.

В конце книги творение Франкенштейна переубивало всех, кто был дорог Виктору, и выпрыгнуло из каюты Уолтона, которому Виктор Франкенштейн и рассказывал историю своей жизни (от начала и до того момента, когда его монстр замочил всех, кого он любил, и он отправился преследовать его, сделав это целью своей жизни). Демон скрылся во тьме на ледяном плоту после того, как произнес патетическую красочную речь над трупом своего хозяина и, попрощавшись с ним и Уолтоном.

По завершении чтения во мне снова появилось чувство тоски, неудовлетворенности и пустоты. Я потратил время в пустую. Начало книги было интересное, но потом пошла сказка и полная ахинея – это и испортило все впечатление. Но зато теперь я могу смело сказать, что прочел эту крутую книжку как «Франкенштейн» и знаю, что Франкенштейн – это не сам монстр, а его создатель (ХА!). Еще я подчеркнул пару мест, хорошо описывающих внутренние чувства и чувства страха. Надо будет выписать их как-нибудь в свой дневник, но не сегодня: я и так много страниц исписал. Рука ноет и вся потная.

17:21


12 апреля


Возвращаясь вместе с Риком из тюряги (с последнего урока литры мы свалили, канал его на этого Бочонка да и Рика тоже), встретили Илью Нойгирова, этого наглого самодовольного ублюдка. Я хотел пройти быстро, но этот кусок дерьма остановил нас.

«Что из школы, детки?» – осведомился он таким нахальным тоном.

«А откуда же, еще». – Ответил я. Мы с Риком переглянулись бегло.

Рик хотел протиснуться через Нойгирова, но тот взялся за рукав его спортивной куртки и не дал ему пройти.

«Э, ты чё?». – Возмутился Рик.

«Не горлань – вот чё, перец!» – Нойгиров залыбился.

«Ладно, Илья, какие твои проблемы?» – сказал я, стараясь не показывать тоном голоса, как он меня бесит. Как же мне было охота врезать по его наглой нахальной роже! Но я не мог – он тут же доложит братику.

«У меня их нет».

Молчание. Слышно было лишь, как подувает ветер.

«Ну чего тогда тебе надо?»

«Спокуха, Диман. Что вы так напряглись?» – Нойгиров положил мне свою вонючую поганую пятерню на плечо, точно закадычный приятель.

«Да мы ништяк, Илья». – Сказал Рик, доставая из кармана брюк пачку сигарет.

«Вот и славно. Мы же просто общаемся. Дай-ка мне затянуться-то, не будь жидом-то».

«На». – Нойгиров вытянул сигарету, прикурил от сигареты Рика и начал пыхать. Я отвел взгляд, чтобы не видеть эту наглую рожу с двумя бельмами.

«Эй, Диман».

Как мне не хотелось поворачиваться и отводить взгляд от окна первого этажа, где на подоконнике возле бегонии сидел рыжий кот, но пришлось сделать это.

«Чего?»

«Не чего, а что, Версов?»

«Что, Нойгиров?»

«Вот так-то лучше».

Рик докурил сигарету и бросил в газон дома. Я засек по нему, что он на взводе и готов разорвать Нойгирова.

«Помнишь ту девчонку, ну… которую еще парень-то послал, сказав, что он был лишь третьим?»

«И что?» – Спросил я. Я помнил, что этот козел мне что-то рассказывал (а скорее, даже хвастал тем, какое он говно, и как может играться с различными простачками).

«В больнице лежит».

«А что за девчонка?» – Задал вопрос Рик.

«Одна идиотка из десятого класса залетела. Мы ее подпоили хорошо, а потом побарабанили – кто сколь влезет. Естественно, остальные были после меня, ведь…»

«Ну и что с ней?» – Прервал я этого похотливого извращенца.

«Парень, по ее мнению, являвшийся папочкой, послал ее…

«Ты уже говорил, ну и что дальше?»

«Твой приятель зато не знает. И запарил перебивать Версов, гнида болотная! -

В этот момент я решил любой ценой отомстить этому паразиту, зловонному клопу Нойгирову – и плевать, кто прикрывает там его жалкую задницу. Нужно лишь мозги напрячь, как сказал в Джон Нэш в фильме «Игры Разума». Задело меня, наверно, всех больнее слово «гнида», которым меня не так давно одарил ДУБЛИКАТ папочки. – В общем, предкам она ничего естественно не скажет, потому что сдрейфит да и сечет, что ей башку снесут, а в больнице, в гинекологическом кабинете, ее, мягко говоря, послали, сказали, что нужно с родителями. – Нойгиров затянул с улыбкой во всю харю. Плюнул, точно верблюд. – Хотя я знаю девчонку, ей тринадцать, сделали без всяких родителей. – Нойгиров вытянул вперед лапу и перебирал какое-то время большим пальцем по указательному и среднему. – Подмазывать надо уметь. Так тебе все что угодно сделают, если, конечно, не наткнешься на твердолобого принципиала».

«А почему она в больнице-то оказалась?» – Спросил Рик.

Я стоял и смотрел на него, а боковым зрением на Илью Нойгирову (когда он рядом нужно быть начеку и ожидать чего угодно).

«Какая-то ее подружка надоумила ее поковыряться, сам понимаешь где, вешалкой, прикинь? – Нойгиров треснул Рика наполовину сжатым кулаком в грудь. Рик приложил руку к груди. – Больно, что ль, девчонка?»

«Нет». – Рик приблизился вплотную к Нойгирову, вперяя в него взор.

«Эй, Рик. Дай-ка и мне сигаретку». – Сказал я, отводя Рика от Нойгирова. Рик был мощнее Нойгирова (он не был толстым, просто коренастым, почти на голову выше Нойгирова и выглядел солидно), и эта шкодливая крыса (Илья Нойгиров) не устоял бы против него. Ну избил бы он его, потешил свое самолюбие, что я тоже мог бы сделать, но в итоге мы бы получили лишь проблемы на задницу и остались в дураках. У меня зарождался отличный план, как проучить эту шкодливую, заносчивую крысу, которую мы давно могли бы раздавить, если бы не тот, кто стоял за нею, и не делали этого только потому, что, возможно, побаивались (никто не хотел связываться с братом Нойгирова), но сегодня я решил во что бы то ни стало расквитаться с этим ублюдком Ильей Нойгировым. За такими заносчивыми крысами стоит кто-то больший, и крысы-серуны (вроде Нойгирова) этим хорошо пользуются. Такова одна из реалий этой гадкой штуки… жизни, но настает время, когда уже не спрячешься за спиной побольше и помассивнее.

«Вот она и наковыряла. – Ехидно сказал Нойгиров, жмурясь, точно хотел подпустить в воздух зловонных паров. – Открылось кровотечение – вот ее и спровадили в больничку. Мне эта рассказала девчонка, которая и надоумила ее заниматься такой хренью. Она сама так себе делала что-то вроде абортов на дому, пока папы с мамой дома не было, раза три, и все нормально. Наверно, эта дура запихнула вешалку слишком глубоко. Хм! – Издал хрюкающий звук Нойгиров. По его роже было видно, что его подмывает засмеяться. Маленький божок, который и умеет то, что только совать свой член, куда ни попадя, шкодить да заставлять других людей чувствовать себя жалким дерьмом.

«А что смешного-то? Ты же ей оставил подарочек-то со своей ватагой трахальщиков, – я не выдержал, больше не мог терпеть эту заносчивую борзую крысу, – ей же больше ничего не оставалось. Не идти же ей было к предкам?»

«Ты что зарываешься, Версов? – Нойгиров посмотрел в мои глаза, в которых было бешенство. – Проблем хочешь? У тебя они будут».

«А что он такого сказал, а, Илья?» – Спросил Рик, также глядя в упор на Нойгирова.

«Не фига дельного, девочка».

«Да я тебе…»

«Ну давай-давай, говно коренастое! – Нойгиров ударил Рика несколько раз в грудь крепко сжатым кулаком. – Тронешь меня, и мой брат тебе потом кости-то переломает!»

«Да знаем мы про твоего брата, можешь не трепать. – Пренебрежительно произнес я. – Просто мог бы не ржать, как лох полнейший, рассказывая про эту девчонку».

«А я хочу и ржу, Версов. И мне насрать на то, что тебя это бесит». – Нойгиров пнул меня ногой. Он вытянул ногу как-то лениво, точно это происходило в воде или что-то вроде. Он мне испачкал джинсы и руку. ПОДОНОК.

В тот момент в моем больном мозгу родилась фантазия, черная гадкая и кровавая. Я наношу хороший удар кулаком Нойгирову в нос. У него течет кровь. Он падает на колени. Коленкой наношу новый удар в зубы. Рик держит эту крысу-серуна, чтоб не брыкался (хотя после таких ударов он вряд ли бы брыкнулся), и я запихиваю в его грязный сволочной рот землю (а лучше говно как то, которое мы разбросали в лифте и когда еще дед-пед заграбастал Серого, но для это мне бы потребовались резиновые перчатки, чтоб не изгрязниться), чтобы навсегда заткнуть его поганую глотку.

Бодрящая фантазия, и я в тот момент всем своим существом желал бы превратить ее в явь, но я понимал, что это невозможно – не в середине дня, ни перед окнами домов, где ты как на ладони. Не зря же говорят, что все гадкие дела делаются ночью – чтобы не быть замеченными, а также потому что боишься, ведь знаешь, что это противоестественно. Лишь полный псих, у которого съехала крыша и которому нечего терять, возьмет топор или пистолет и начнет орудовать им направо и налево. Мне тоже особо было нечего терять, но все-таки никогда не сделал бы того, о чем думал средь бела дня. Брат Нойгирова придумал бы мне еще более жестокую пытку, чем я его братику.

Человеческий разум – это темная шахта, в которой рождаются ужасные жестокие и больные мысли и желания, и в этой шахте, кажется, нет конца – лишь начало.

Нойгиров, потрепавшись еще чуток и побесив нас своим зловонным присутствием, свалил, высказав в крутых заносчивых выражениях, какой он крутой пацан, мягко говоря. Рику я пока не стал раскрывать фишки относительно плана мщения Нойгирову, который надо было претворить в жизнь уже давно.

Домой я вернулся изнуренным и взвинченным. Чувствовал усталость и зябь, пробегающую по коже. ДУБЛИКАТА мамочки не было. На кухне он оставил свои следы: на столе капли от чая, а в мойке грязная сковородка с остатками подгоревшей яичницей. На плите, чуть съехав на бок, стояла маленькая кастрюлька. Я поднял крышку. В воде плавал какой-то серый комок, который словно не разварился или что-то в этом роде – настоящий дрищ (клейкая масса, навевающая мысли о дерьме).

«Жри сам такое дерьмо, ДУБЛИКАТ чертов, – подумал я со злобой. – Ты что думаешь я и ДУБЛИКАТ папани свиньи подзаборные?! Свиньи бы не стали жрать, что она тут забадяжила».

Эта, должно быть, был какой-нибудь суп быстрого приготовления, и она залила его спьяну-то холодной водой (из-под крана – не удивлюсь). Хорошо еще, что квартиру не спалила, а то оказались бы на помойке. Этот ДУБЛИКАТ совсем спятил! Но не могу же я сидеть и сторожить ее, точно годовалого ребенка?

Посмотрел минут двенадцать «Игры Разума». Затем меня сморил сон. Я уснул, находясь в неком умиротворенном состоянии (Все хорошо; спешить некуда; страшиться ничего не нужно – ПОЛНЫЙ ПОКОЙ) Сквозь окутывающий меня сон вспомнил, что забыл запереть дверь комнаты (ФРЭССЕРЫ!!!).

Повернул замочек на ручке и проплелся с почти закрытыми глазами к постели (мне следовало заклеить скотчем щели между окладками и дверью, а также щель между полом и дверью, но у меня совсем не было сил. Я надеялся, что Кунер не нападет в дневное время, а если нападет… то желал лишь, чтобы смерть была мгновенной), завернулся в одеяло и отключился. Мягкая теплота, неподвижность и лень крепко обняли меня.

Пробудился я с гудящей тыквой, вспомнил о встрече с Нойгировым (об этой марионетке Фрэссеров, подославших его, чтобы забрать у меня оставшуюся силу на этот день и заставить чувствовать меня говено и никчемно, чтобы я походил на вяленную муху – ДЛЯ НИХ ЭТО СМЕШНО) и моем намерении расквитаться с ним. Показалось, что в башке у меня кто-то разговаривал, потом голоса замолчали, и остался лишь гул.

ДУБЛИКАТ папочки был на кухне. Заглатывал яичницу (сегодня у ДУБЛИКАТОВ был яичный день, как я просек), запивая пивом. ДУБЛИКАТ матери отсутствовал. Налил чуть теплого кипятку из загаженного чайника и вылил остатки заварки. ДУБЛИКАТ папочки злобно зыркнул на меня и запихнул кусок яичницы себе в глотку. Меня подмывало блевануть. Я влил в себя по-быстрому чай, который лучше охарактеризовать как ослиная моча, взял так, чтобы ДУБЛИКАТ не заметил, кусок черного черствого хлеба и исчез. Я бы не вынес еще столкновения с ДУБЛИКАТОМ, со злобной марионеткой Фрэссеров, в этот день!

Кусок хлеба показался мне очень вкусным. Вероятно, потому, что практически ничего не ел, кроме пирогов да пиццы (сморщенной и со скукожившимися частичками колбасы и сыра) в школе-тюряге.

Позвонил Нэт, глядя в проход, из которого мог возникнуть ДУБЛИКАТ папочки. Разговаривал не очень громко. Натали меня не спрашивала, почему я так разговариваю. Большое спасибо ей за это. Спросил ее: как дела, чем занимается. Она ответила, что сносно и что смотрит телик. Немного поболтав с Нэт, я пожелал ей хорошего сногуляния. Нэт не была такой выпендрежницей, как я, по части пожеланий перед сном и сказала просто: «Спокойной ночи». В тыкве перестал шум и биение. Я зашел к себе в комнату, запер дверь, заклеил скотчем щели – доступ Кунеру был закрыт. Взял ручку и свой коричневый дневник, к которому уже привык, и приступил к тому, чем занимаюсь почти каждодневно, начиная с того дня, когда узнал о самоубийстве Александра, и что, если не делаю, то чувствую, как будто что-то забыл, упустил или мне не достает чего-то такого, что помогает мне держаться и не свихнуться полностью (бывают дни, когда я близок к этому: например, тот далекий день, когда мама была еще мамой, а не игрушкой Фрэссеров, и ДУБЛИКАТ папочки избил меня да и вообще убил бы, если бы она не схватила нож и не заорать ему, чтобы прекратить, не то она воткнет в него нож), притупить долбанное чувство пустоты и одиночества, – к пересказу очередного дня из моей долбанутой жизни (или лучше сказать существования?).


«Созерцание ужасного и величественного в природе всегда настраивало меня на торжественный лад, заставляя забывать о преходящих жизненных заботах».


«А кто такой я? Откуда я и кто мой создатель, мне ничего не было известно; я только знал, что у меня нет денег, друзей и никакой собственности. … Ужели я и в самом деле пятно на лике земли, чудовище, от которого все люди бегут и отрекаются?

Не могу описать вам тех мук, что причиняли мне эти мысли: я пытался отогнать их, но сознание своей уродливости лишь множило мою скорбь».


«Иногда мне хотелось избавиться от всех мыслей и чувств, но я узнал, что существует лишь одно средство забыть о страданиях, и это средство – смерть, которой я боялся…».


«Рассуждения о смерти и самоубийстве непременно должны были наполнить меня удивлением».


«Я испытывал к нему сострадание, и порой у меня даже появлялось желание утешить его, но, стоило мне посмотреть на него и увидеть это огромное и мерзкое существо, которое говорило и двигалось, как мне становилось дурно, и добрые чувства вытеснялись отвращением и ненавистью». (Вспомнил мои размышления о заботе за ДУБЛИКАТОМ папочки и о том, как эти красивые мысли разлетелись в пух и прах, подобно карточному домику, когда он снова напал на меня).


Мэри Шелли «Франкенштейн»


– Видела бы ты их лица. Все так глазели на меня.

– Джон, ты знаешь, стресс провоцирует галлюцинации.

– Да-да. Знаю. А по пути домой возник Чарльз. Мне не хватает бесед с ним. Может, Розен прав? М…может больница – это единственное средство?

– Нет. Дай руку. Завтра еще попробуй.


«Игры разума», режиссер Рон Хауэрд.


14 апреля


Вчера выложил мой план относительно того, чтобы преподать заносчивой крысе Нойгирову хорошенький урок, Серому вместе с Риком, когда сидели и попивали пивко у Серого на хате. Время тогда было что-то около двух. Юлька только что свалила домой, сказала, что будут мыться (ей не повредит, пусть смоет свой лошадиный пот). Светка, как сообщил мне Рик, уехала на пару дней с матерью к своей тете, живущей в каком-то поселке и у которой случился инсульт (почти все деревенские люди, в том числе и моя бабуля, по которой я до сих временами очень сильно скучаю, делают ударение на первом слоге).

«А ты не боишься, что его братишка вкатит тебе кровавых люлей?» – Серый рыгнул, задавая вопрос. Помахал пятерней в воздухе, разгоняя кисловатый пивной запах.

«Но я же тебе объяснил: если напасть на него вечером сзади и оглушить, или просто повалить на землю рожей вниз, то он нас и не увидит. А мы поквитаемся с ним за все то дерьмо, что терпели от этого напыщенного хлыща? Он что тебя не доконал?!» – Не выдержал я, видя нерешительность Серого (он пялился в щель между стеной и телевизором, держа в руке бутылку пива).

«Не то слово. Скорее, задолбал начисто, но если принять во внимание его братика, то я лучше стерплю».

«Рик, ты за?»

«Полностью, Диман. Лучше уж отомстить, этой гниде, чем сдерживаться, мне надоело. А ты, что Серый сдрейфил, а?»

«Умолкни, урод. Ничего я не сдрейфил. Я тоже с вами».

«Кла-а-ас! – Я хлопнул Серого по плечу. – Так держать, братан!»

Серый приложился к бутылке, на которой осталось чуток пива. Выхлебал это. Рыгнул.

«Только надо подключить к этому Лома, – сказал Серый, проведя локтем по рту, – он знает этого Илюшу Нойгирова, – Серый так произнес имя этой крысы, что можно было подумать, что он говорит о смирном порядочном мальчике, ангелочке так сказать, который не матерится, слушается родителей и не орудует со своим двадцать первым пальцем, как поганая шкодливая шавка, – общается с его братом и может помочь нам сделать все гладко».

«Проучим этого смазливого червя». – С довольством в голосе произнес Рик, наполняя стакан пивом (я заметил давно, что ему не слишком-то в кайф хлебать из горла, как это делал Серый).

Серый сказал, что он переговорит с Ломом, чтобы узнать необходимую информацию о жизни этой крысы. Чтобы нам знать, когда нанести удар мщения.

Мой план заключался в следующем: напасть на Нойгирова сзади, повалив, связать руки и ноги, заклеить хавальник клейкой лентой (пару полосок для достоверности), попинать маленько (без этого никак бы не обошлось), спустить портки с этого говнюка, вытянуть вперед связанные руки и привязать их к дереву или бордюру, коленки связать тоже (да потуже, чтобы не дрыгался) – и посмотрим, каково будет этой вонючей крысятине, когда такого «крутого» перчика увидят кверху жопой с кляпом в хавальнике.

Хотя мы ничего из этого еще не превратили в жизнь, но я чувствовал себя хорошо, будто все уже произошло. А если представить, что чувствует тот, кого долгое время унижали, когда его обидчику досталось по заслугам? Радость? Спокойствие, потому что их желания и мысли наконец-то осуществились спустя долгое время? Довольство? Или совсем ничего? В тот момент я чувствовал себя классно – меня будто наполнили живительной энергией.

К концу дня мы были уже сильно поддатые. Серый сказал, что пора драпать из его хаты, потому что скоро должны будут появиться его брюзгачи. Серый собрал пустые бутылки, гремя ими на всю квартиру, и мы повалили на улицу. Рик спьяну не рассчитал скорости, когда сбегал по лестнице, и грохнулся на площадке, громко ржа.

«Чуть в стену не впаялся». – Серый заржал. Покачнулся. На весь подъезд раздался звон бутылок.

«Может, еще попробуешь, Рик, а? Дубль два, так сказать». – Сказал я, по-тупому лыбясь.

«Приму еще какой-нибудь бодяги и через стены начну ходить». – Рик согнулся пополам и затрясся от беззвучного смеха.

Серому было западло переться к помойным контейнерам, находившимся примерно в ста пятидесяти метрах, и он оставил пакет с бутылками у батареи перед подвалом рядом с входом.

«Клад для какого-нибудь бомжары». – Мы загоготали.

«Может, еще напороть в них для пущего эффекта. Меня как раз подпирает» – предложил Рик, хихикнув, точно чокнутый.

«Пивка из местного разлива, да?» – Серый прыснул от смеха. Изо рта у него вылетели слюни. Часть повисла на подбородке. Он их стер.

«Что ж ты тормозил-то. Надо было хоть воронку у Серого дома взять» – Серый и Рик заржали.

Мы двинули к шестьдесят третьей школе. Серый предложил наведаться в Канализационную Берлогу (так называлось место в канализации, где собирались Зависало, подобные ему наркоманы и подростки от двенадцати до шестнадцати, которых больше привлекало пить какое-нибудь дешевое бухло, нюхать какую-нибудь дурь, которую Зависало мог дать им пару раз бесплатно и сношаться на каком-нибудь засранном провонявшем матрасе – любопытные детки изучают биологию).

Канализационная Берлога располагалась за частными домами, стоявшими за шестьдесят третьей школой. Подходя к раскрытому люку, до нас уже доносилась брань и ржание. Я различил голос Зависалы («Мал еще! Купи насос и подкачай вначале, а затем подваливай, мелкочлен!»). Мы не стали проходить в Берлогу через люк, а спустились через отверстие, которое раньше закрывала канализационная решетка. Я спустился последним. Повеяло канализационным запахом, теплотой (какой-то душной) и гнилым железом.

Зависала зыркнул на меня и протянул грязную пятерню (под ногтями у него было полно грязи). Видимо, он уже забыл, что я его чуть не задушил. Я протянул ему руку, хоть и было противно.

«Это ты этого шкета что ль уму разуму-то учил, Зависало?» – Серый кивком указал на пацаненка лет одиннадцати, стоявшего к нам спиной. На нем были замызганные коричневые брюки и синяя кофта, начавшая распускаться с боку и сзади на которой были изображены два оленя с колокольчиками на рогах.

«Его. – Кивнул Зависало, затягиваясь. – Это Шпингалет».

«Как житуха, Шпингалет». – Пацаненок никак не отреагировал, продолжая смотреть в глубь канализации. Там за грязной проржавевшей трубой на матрасе ворочались. Паренек, наверно, лет пятнадцати от силы лежал на девчонке с приспущенными штанами. Юбка у девчонки была задрана. При тусклом свете я различил лишь ее показавшиеся мне грязноватые ноги и трусы, сдернутые ниже колен.

Теперь стало понятно, чем был так увлечен Шпингалет. Ему это было ново – у него был интерес, его это привлекало. Шпингалет не сводил глаз с матраса и парня с девчонкой за трубой в полутьме. Казалось, он ловил каждое постанывание. Он забыл о дымившемся бычке, который, вероятно, подобрал на улице и решил докурить, потому что кто-то выбросил его наполовину недокуренным.

«Смотри не обкончайся, Шпингалик». – Крикнул Рик со смешком.

«Закрой варежку, драчун коренастый». – Гавкнул Шпингалет, обернувшись. В его глазах была такая бешеная злоба, что он готов был растерзать. В них не было страха перед Риком, хоть тот и был чуть ли не в два раза больше его и мог уделать его в два счета.

Рик промолчал, как-то по-странному улыбаясь, даже можно сказать ехидно – эта улыбка говорила о том, что он что-то задумал. Шпингалет смерил Рика бешеным звериным взглядом и отвернулся, чтобы продолжить созерцание того, что происходило за трубой на матрасе.

«Ты чё в натуре опупел, говноед?! – Прорычал Шпингалет, прислонившись к стене и держась за затылок, по которому Рик отличненько прошелся своей пятерней. –«Чмошник поганый!» – Шпингалет ринулся на Рика и стал наносить ему удары. Пальцы на руках он ощетинил, точно когти. Он прошелся ими по рукам Рика. На них остались белые полосы, из которых выступили маленькие капельки крови.

«Ах, ты сучонок маленький. Чертенок сбрендивший!» – Рик отшвырнул Шпингалета к стене. Тот ударился об нее и со стоном съехал на земляной пол.

Серый, Зависало и я смотрели на все это так, будто это был крутой экшн. Разумеется, я моментально вспомнил момент, как Лом меня отшвырнул от Завсила и как остальные тупо пялились. Но пока Рик даже не подошел к границе, а мне хотелось, чтобы он преподал этому маленькому засранцу Шпингалету урок уважения.


НЕНАВИЖУ МЕЛКИХ ЗАНОСЧИВЫХ УБЛЮДКОВ


«Похотливый козел. Хочется этого? – Рик завел обе руки Шпингалеты за спину. Тот застонал. Начал брыкаться. Брыкался он довольно сильно. – Не брыкайся, подонок, не то больнее будет». – Сказал Рик, выдохнув и заломив сильнее руки Шпингалеты (он завел их до самых лопаток).

Шпингалет закричал.

«Получи это. Сделай это с землей грязный борзой сосунок». – Рик приподнялся, немного выпятив зад, продолжая держать руки Шпингалета заведенными и уворачиваясь от его ног-палок, и надавил ботинком на копчик Шпингалета.

Парень, который развлекался вышел, а за ним девчонка, поправляя юбку. Ей было около четырнадцати лет, намалевана она была точно шлюха, она напоминала помятую помидорину. В тот момент, когда я увидел ее, то подумал: а как же она выглядит без красок на физиономии.

Шпингалет продолжал брыкаться (по земле ходили лишь его ноги, точно он делал разминку).

«Что, Шпингалет, сдурел что ль?» – Донесся сонный голос из другого конца Канализационной Берлоги.

Я оглянулся. Прижавшись головой к стене, на тряпке лежал парень в бейсболке, которую спустил на глаза. А я даже и не заметил его, когда мы спускались. Парень отвернулся к стене, продолжая занятие, от которого его оторвал Шпингалет своими криками. Парень явно был под кайфом и ширнутый, а может мне почудилось – ведь я тоже был горяченький тогда.

«Пусти-и!» – Заверещал Шпингалет, когда Рик вдавил его крепче в землю.

«Видно, дурь-то еще не прошла мелкое дерьмо» – Рик заломил Шпингалету руку еще больше.

«Отпусти-отпусти-отпусти-отпу…!».

«Драпай, падленыш!». – Рик прошелся напоследок пятерней по затылку Шпингалета.

«Вали, пока тебя не прикончили. Или не кончили?» – Сделал добавку Серый. Мы все загоготали (включая парня, который развлекался только что на матрасе, и Зависалу).

Шпингалет потер красное и в грязи лицо, зыркнул на Рика взглядом полной злобы и ненависти. Он поднялся по металлическим скобам и вылез из Канализационной Берлоги.

Я бывал в Берлоге и раньше, и если я видел сношающихся на матрасе, то это всегда вызывало во мне чувство отвращения, это было грязно и противно, хоть я и видел это не единожды, – это отвращение было где-то глубоко. Когда я видел такие сцены в первый раз, чувство отвращения, само собой, было сильнее. Также и на полях сражения: когда солдат слышит шум стрельбы, взрывы, видит окровавленные тела, оторванные части тела и кишки, то его реакция в начале: паника, бешеный скребущий и колющий сердце страх, желание укрыться в тихом безопасном месте и не выходить оттуда, но потом весь этот поток чувств и эмоций уже не так ярок, он есть, но все же он не тот.

Девчонку с раскрашенной физиономией звали Ритка, но парень (которого Зависала назвал Степаном) добавил еще «услужилка». Нетрудно было догадаться почему. Ритка лишь хихикнула, точно было есть чему смеяться, и назвала Степана долбаем. Тот врезал ей в плечо. Зависало вступился и велел Степану прекратить приставать к Ритке-услужилке. Потом Зависало предложил полетать. Они со Степаном шмякнулись прямо на землю рядом с парнем в бейсболке, который только что подавал голос.

«Серый, принеси там пойло у стены напротив матраса». – Сказал Зависало, давя почти на пустой тюбик клея, который держал над целлофановым пакетом.

«Вот пойло». – Серый поставил бутылку из-под портвейна 33 рядом со Степаном, у которого был в руке шприц.

Повеяло дерьмом и запахом отходов. «Какого черта я здесь торчу» – Ответа я дать не мог. Тыква была чересчур тяжелой. В груди защемило. Мне стало зло на всех и вся: на Серого, Зависалу, на этого колющегося дебила Степана и в первую очередь… на себя.

«Кто хочет поглядеть мультяшки?» – Поднеся пакет к физиономии и вдохнув, спросил, зубоскалясь Зависало.

«У меня мультяшки на подходе». – Сказал тормознутым голосом Степан, вколов себе отраву и прислонив башку в блаженстве закатив бельма.

«Дай мне вдохнуть, какого гада?!»

«Держи». – Зависало засмеялся.


ЯРОСТЬ БЕШЕНСТВО ПСИХОЗ


Серый сделал три глубоких вдоха (пакет раздувался и быстро сдувался). Он точно спешил куда-то. На сраный бал веселых дурачков. Уржаться можно. Я откупорил бутылку (пластмассовая пробка даже не была надета на горлышка – только прикрывала его) и отхлебнул. Пойло оказалось Сэмом. Купили его, наверно, у какой-нибудь бабки.

«Завязывай, Степ». – Ритка-услужилка хлопнула по руке Степана, который задирал ей юбку с полузакрытыми бельмами и улыбочкой идиота.

«На, Ритк. Вдохни мультяшные пары». – Серый заржал на пару с Зависалой.

Рик взял у меня бутылку портвейна 33, в котором был Сэм, и глотнул, поморщившись.

Закусона, само собой, не было. Хорошо у меня имелся пакетик анчоусов – он хоть перебивал малость привкус кислятины и поганое давление в горле, словно охота была поблевать (что я и сделал сегодня с утречка: внутри все жгло, тыква раскалывалась. ДУБЛИКАТ матери глянул молча на меня (а что он мог сказать?) и пошпарил на работу, по возвращении с которой будет прежняя программа, которая меня задолбала).

Ритка вдохнула мультяшные пари. И ее сразу повело. Заржала на всю Канализационную Берлогу. Зависало положил свою пятерню ей на ногу и гладил, точно какую-то лакированную штуку.

«Дай-ка мне хлебануть». – Обратилась Ритка-услужилка к Рику. Захихикала, прикрывая рот ладонью. Серый к ней присоединился.

«Держи». – Рик подал Ритке бутылку, сделав глоток и засунув руку в пакетик с анчоусами, который я держал прижатым к груди.

«Рик! Мужик занюхни. Это кайфак полнейший! – Пробасил Серый, протягивая целлофановый пакет. – Чё т-ты? Дрейфишь, что ль?» – Сказал серый, видя нерешительность Рика.

Ритка захихикала, пялясь на Рика.

«Ничего я не дрейфлю. А ты заткнись, коза!».

«Какие мы крутые. Ой-ё-ё-ёй!».

«Оставь для Димана, вдыхун!» – Серый треснул Рика по грудаку.

«Ась?» – Рик шмыгнул носом и отдал пакет.

«Для Диманыча я добавлю». – Влез Зависало. Провел по ноге Ритки, а потом выудил тюбик клея и выдавил подчистую из него в пакет весь оставшийся клей. Швырнул тюбик за трубу, где лежал матрас.

«Лети тюбчик. Мила-а-шка-а!».

«Я не стану вдыхать это дерьмо». – Сказал я, склоняясь и поднимая бутулку с Сэмом, которую Ритка поставила возле ноги Зависалы, развалившегося на земле, точно на пуховом покрывале.

«Ты чё?» – Выдавил Зависало.

«Не парень что ли?» – Борзо сказала Ритка-услужилка.

«Не парень». – Рик затрясся от смеха. Это, скорее, даже был не смех, а какие-то хрюкающе-пыхтящие звуки.

«Это круто. – Подключился Серый. – Пару вдохов, Диман. Чё ты как и не пацан-то, у?».

«Чистоплюй. Написал в штанишки». – Сказал тоненьким писклявым голоском Зависло с довольной улыбкой на роже.

«А ты случаем не девуха в мужичьем обличьи, ко… – Степан заржал, вылупясь на меня своим стеклянными бельмами, – которая боится всего и вся? У тя в том месте не дырочка, у?».

«ЗАТКНИСЬ!!!» – Я с размаху врезал Степану по плечу ногой. Он заржал. Крепко сжатым кулаком я врезал ему в грудь (он закашлялся). Взял его за его грязную сальную волосьню, так что вырвал немного волос, и долбанул его об стену.

«Ты… – Степан сплюнул огромный комок слюны, – этим ничё не доказал хрен шизанутый. – Кашляющий смех. – Док-каж-и».

Я оглядел всех в канализационной Берлоге. Зависало пялился на меня с какой-то тупой ухмылкой. Рик смотрел куда мне в ноги, закрыв один глаз. Ритка обвила лапой Зависалу за торс. Серый сверлил меня взглядом, ему нравилось то, что здесь произошло.

«Давай сюда пакет, Серый».

Ощутил легкость, небольшую тошноту. Головокружение. По телу пробежал холодок. Внутри все заполнилось, я не знаю чем. Я не ощущал ни боли, которую ощущаю часто, не досаждали и мысли об одиночестве, ни страха, ни паники – все осталось где-то далеко… за далеким горизонтом.

«Доволен?! Кто Терь девуха-то?! А?! – Я долбанул Степана в живот, а потом ударил кулаком в челюсть. – Я ВЕДЬ ПСИХ. ТЫ СЕЧЕШЬ?!» – Треснул ладонью его по затылку. Он упал на землю у стены, закашлявшись, но как мне показалось из него до сих вырывался кашляющий смех. Из губы у него текла кровь.

Рик хлопнул меня по плечу. Ритка-услужилка отвернулась в сторону матраса, хлебая Сэм. И тут Серый, а вслед за ним и Зависало разразились бешеным ржанием. Я смотрел на них какое-то время, точно увидел в первый раз, а потом заржал с ними на пару. Затем размахнулся и врезал кулаком по стене и закричал. Рик присоединился ко мне, а потом залился смехом.

Потом мое место заняла третья личность. Расслышал сквозь водяную стену, слова Зависалы: «Эй, Ритк, для тебя здесь есть работа… скорее для твоего рта».

Мне было на все плевать, я был живым трупом, дышал, но мозг был мертв. У каждого, мне кажется, было чувство, словно идешь-идешь и уверен, что идешь в правильном направлении и что впереди тебя ожидает награда, цель, ради которой вообще и двигаешься, несмотря на тьму, боль и ужас, но вскоре начинаешь осознавать, что впереди ничего нет, кроме как страха, тоски, обыденности и одиночества, а все твои надежды оказываются лишь красивой несбыточной мечтой – иллюзией. Я не знаю, на что я надеюсь каждый день. Может, на то, что стану нормальным? Почувствую себя полным, не состоящим из каких-то разрозненных деталей? Что обрету постоянного ДРУГА, с которым можно делиться своими мыслями, которые сгрызают меня день ото дня и становятся все более черными и давящими на сердце, страхами и надеждами? Что все будет хотя бы относительно нормально, как в детстве (когда я определенно и не думал о смерти)? Когда я пишу сейчас эти строки о вчерашнем дне, то передо мной встало лицо моей бабули, к груди подступил комок. Слезы закапали из глаз.


ПОЧЕМУ Я НЕ МОГУ БЫТЬ НОРМАЛЬНЫМ?


Боль в груди. Сердце сдавили. Подумал снова о бабуле. Слезы полились сильнее. Слезы – это хорошая штука, они помогают хоть и на небольшой период времени, боль ослабляет свои клещи, страх и паника отступают, и ты думаешь, что все нормально. Слезы подобны дождю, который смывает грязь и приносит облегчение и свежесть, но вскоре земля опять засыхает, и дождь требуется опять – также, по-моему, и со слезами.

После слез у меня появилось бешеное чувство, что меня сейчас схватят. За мной смотрят. Из стен за мной следят… Фрэссеры, и сейчас оттуда вылезут ОНИ. Жутко хотелось резануть себя, но удержался – я и без того что-то вроде трупа.


ЭТО ПЛОХО! ПЛОХО-ПЛОХО!!!


Как мне остановить эту невыносимое чувство боли и тревоги? Как? Я знаю как. Но я не могу на это решиться – я трус. Бесполезный одинокий ненужный никому трус.

Было желание позвонить Нэт, но дальше желания мои действия не зашли. Я решил, что если и решусь, на что хатило смелости у Александра, то только того, как расскажу все Натали (пусть воспринимает это, как хочет: смеется, ухмыляется, сохраняет равнодушный вид – мне плевать!).

Я не могу оставить белых пятен перед уходом, а у меня имеется очень большое белое пятно, которое спрятано за ДУБОВОЙ ДВЕРЬЮ.


«Почему я не умер? Более несчастный, чем кто-либо из раннее живших людей, почему я не впал в забытье и не обрел покой? Смерть уносит столько цветущих детей, единственную надежду нежно любящих родителей; столько невест и юных возлюбленных сегодня находятся в расцвете сил и надежды, а завтра становятся добычей червей и могильным прахом! Из какого материала я создан, что смог снести столько ударов, которые с постоянством вращающегося колеса возобновляли мою пытку?»


«Охваченный унынием и горем, я часто думал, что лучше искать смерть, чем оставаться в мире, где мне суждено столько страдать».


«Правда, порой я чувствовал близость счастья, и тогда я с печалью и радостью думал о своей любимой кузине или с мучительной ностальгией стремился увидеть еще раз голубое озеро и быструю Рону, которые были мне так дороги в раннем детстве. Но моим обычным состоянием была апатия: мне одинаково нежеланными казались и стены тюрьмы, и живописнейший уголок природы. Подобное расположение духа лишь изредка прерывалось пароксизмами боли и отчаяния. В эти минуты я часто пытался положить конец ненавистному существованию, и потому требовалось неустанное за мной наблюдение, мешавшее мне покончить с собой».


Мэри Шелли «Франкенштейн»


15 апреля


Ночью приснился сон. Мы лежали вместе с Нэт на большой постели в собственном доме. Мы ни от кого не зависели и были женаты. У нас был небольшой (но очень милый уголок, который стал таким, благодаря стараниям Натали), сносная работа, и мы были вместе. Голова Нэт покоилась на моей груди, она слышала биение моего сердца, одна ее рука была повернута чуть в сторону на простыне, а другой она обнимал меня. Ее черные волосы с кудряшками лежали на моей груди неким потоком, подобно ряби на воде (мне было жутко хорошо, я был безмерно горд, горд, что Натали рядом, что она уже не Натали Шерина, а Версова, горд, что наконец-то обрел ДРУГА). Я проводил по ее мягким и гладким волосам, по шее и плечам. В тот изумительный момент сна (КАК ЖЕ РЕАЛЕН ОН БЫЛ! ВОТ БЫ ОСТАТЬСЯ ТАМ НАВСЕГДА!) я был целой личностью, неразрозненной, нерасколотой, а наоборот одной-единой, которая забыла навсегда о проклятых Фрэссерах и одиночестве – я был счастлив и спокоен… в мыслях не было желания покончить с собой.

Натали приподняла голову (с эдакой ленцой: она удобно устроилась и двигаться ей не очень хотелось) и сказала мне что-то. Я улыбнулся и крепче прижал ее к груди. Я не помню, что она сказала (вернее, какие слова передало через нее мое воображение согласно тому сценарию, которое изобрел мой мозг), но я уверен, что это было что-то по-настоящему смешное (а не что-нибудь вроде моих «черных» шуточек). Мы смотрели по телику какой-то фильм (как я впоследствии понял из сна, это были «Игры Разума» – самый подходящий фильм для отдыха и наслаждения вместе со своей второй половиной. Обнимаешь жену (ДРУГА ЖИЗНИ), которую безмерно любишь и которая испытывает подобные чувства и к тебе, страхи, опасения и паника исчезли, – твоя заветная мечта осуществилась.

Сон был до того реален (такие сны большая редкость, настоящие реликты в категории кайфовые реалистичные сны), что у меня даже не появлялось сомнения относительно его реалистичности. Я чувствовал тепло тела Нэт, вес (подобный пуху) ее головы и как когда я заканчивал проводить по ее волосам, и рука спускалась на плечи, то на подушечках пальцев оставалась щекочущая мягкость, шелковистость и приятное покалывание, идущее от подушечек к самому сердцу, где оно переходило уже в успокаивающую теплоту.


КАК ЖЕ РЕАЛЬНЫ МОГУТ БЫТЬ ПОРОЙ СНЫ!!!


На уроке биологии классная-эволюционистка сказала, что на следующем уроке будет проверочная. Это меня развеселило на короткое время (долгожданный фант. рассказ Димы Версова для Раиски-эволюционистки). Надеюсь, мне достанется тема, связанная с мартышками-мутантами.

В основном в исправительно-образовательной тюряге да и после нее была сплошная рутина.


16 апреля


«Мы были нежными товарищами в детстве и, я надеюсь, остались преданными друзьями, когда повзрослели».


«Спокойствие, которым я в ту пору наслаждался, было недолгим. Воспоминания сводили меня с ума; когда я думал о произошедших событиях, мною овладевало настоящее безумие. Иногда меня охватывала ярость, и я пылал гневом; иногда погружался в глубокое уныние. Я ни с кем не говорил, ни на кого не смотрел и сидел неподвижно, словно оцепенев от множества свалившихся на меня невзгод».


«То были последние мгновения в моей жизни, когда я наслаждался счастьем».


«Франкенштейн или Современный Прометей»


ХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА!!!!!!

АААААААААААААААААААААААААА!!!!!!!!!


ИЗДЕВКА НАДЕЖДА ВРАНЬЕ


НЕУГАСАЮЩАЯ РВУЩАЯСЯ ИЗНУТРИ БОЛЬ, КОТОРУЮ НЕЛЬЗЯ ПРЕКРАТИТЬ – А ЛИШЬ СДЕЛАТЬ МЕНЕЕ ОЩУТИМЕЙ, НО И ЭТО НЕ ТАК-ТО ЛЕГКО


КРАХ ЧЕРНОЕ ОТЧАЯИНИЕ НЕПРОГЛЯДНЫЙ МРАК


БЕЗЫСХОДНОСТЬ ПОЛНОЕ БЕЗРАЗЛИЧИЕ ЗЛОСТЬ


Резанул себя. Хотел по правой руке, но, держа нож в левой руке, я не мог порезать себя: было неудобно. Поэтому резанул себя по левой – пять шрамов. Врезал четыре раза по стене. Ничего из этого не помогло – боль лишь стала больше. Башку разрывало, тупая колющая боль в груди и животе. Если бы кто-нибудь убил меня быстро, избавив от этих адских страданий, я был бы счастливейшим человеком.


17 апреля


Вчера ДУБЛИКАТ вонючего папочки здорово достал меня. Это можно видеть по записям за предыдущий день. Мне показалось, что это вообще не я писал, а кто-то другой (третья личность). Вчера я чувствовал в себя такую злобу, что аж не по себе становилось, но и в то же время разбитым в хлам и офигенно уставшим. Разумеется, зло и вызывало во мне эту смертельную усталость, оно словно сжирало меня изнутри, подобно какому-нибудь паразиту. Мне трудно было совладать с собой, очень трудно.

ДУБЛИКАТ на этот раз присрался по-страшному ко мне из-за того, что я не выключил свет в туалете. Дальше он стал выплевывать блевотную речь из упреков и колких замечаний, которым не было конца: «Неужто нельзя быть внимательнее, щенок? Ты только ошиваешься со своими придурками-друзьями и больше ничем не занимаешься! Я плачу за этот же гребаный свет, который у такого мудака, как ты, не хватает мозгов выключать!».

«Я буду внимательнее. Я…»

«БУДЬ, НЕДОНОСОК! – Завопил ДУБЛИКАТ папочки (видел бы кто-нибудь его раскрасневшуюся от выпивки рожу и выпученные глаза, точно у хомяка – здоровенного спятившего хомячищи) – ВСЕГДА ТРЕПЛЕШЬ ОДНО И ТО ЖЕ, А НИ ЧЕРТА НЕ МЕНЯЕТСЯ!!!».

НЕ МЕНЯЕТСЯ!!! – Прозвучало эхом у меня в башке.

В каком-то смысле этот придурок, который, к моему величайшему горю, завладел давным-давно моим отцом (почти другом), был в какой-то степени прав, если поглядеть на это в ином направлении: мы движемся вперед, время бежит, а ничего не меняется даже на малейшую крупицу. Все лишь хуже и больнее, чем прежде. Я знаю, что ДУБЛИКАТЫ этого не ощущают, потому что это их работа, они ловят кайф в тот момент, когда обстановка накалена, злоба, боль, усталость, чувство безысходности и отчаяния образуют одно непонятное и пугающее нечто, но я ощущаю это очень отчетливо.

Когда маленького ребенка за что-то наказали, у него по лицу текут слезы, и он чувствует себя скверно, он бежит к тому человеку, от которого он чувствует ласку, исходящее дружеское понимание и спокойствие, рядом с которым он может ощутить себя, точно в надежной крепости. Это может быть мать или бабушка. Я тут же вспомнил бабулю. С ней я не ощущал себя маленьким или каким-то несформированным, с ней я был настоящим человеком. Наверно, это было потому, что бабуля так же, как и я, была в душе ребенком и смотрела на все детскими наивными глазами. Круто было бы собрать все те моменты, которые я провел в деревне, когда моя бабуля была жива, и снова их пережить. А забавнее было бы, если бы я остался жить в этих чистых деревенских воспоминаниях, мог бы их изменять, что-то добавлять и чтобы они не прекращались – это лучше моего пустого одинокого существования, которое на очень беглый и безразличный взгляд предстает разнообразным, но в действительности до блевоты наполнено серостью, рутиной и скукой.

Этот урод продолжал изрыгать свой словесный понос. Внутри он так и жаждал, чтобы я сделал оплошность и сорвался – тогда он смог бы вдоволь подубасить меня, но я этого не сделал, хот стоило бы: мамашы тогда дома не было, и все бы произошло очень быстренько («быстренько». Какое славное наречие! А особенно с этим уменьшительно-ласкательным суффиксом «еньк». Бочонок, наверно, катался бы от удовольствия, что я заметил этот суффикс и знаю, как он называется. Чему-то я научился от этого жиртреста, помешанного на высшем – как бы бесплатном – продажном образовании).

Какое-то время я фантазировал, как разделаюсь с ДУБЛИКАТОМ: вначале я долбал его об стену башкой, пока от его рожи ничего не оставалось; потом я распиливал его электропилой на маленькие кусочки; а затем душил его. Но, разумеется, это были лишь иллюзорные мысли смерти, которые дальше фантазии не зайдут. Но иногда, а особенно в такие моменты, который был вчера (когда ДУБЛИКАТ отца доконал меня по-настоящему, и мне все представлялось непроглядно черным и веером кружили мысли о смерти), мне кажется, что от того, чтобы одна из этих иллюзорных фантазий смерти стала реальностью, один крошечный шаг. А может, я просто накручиваю себе это: что я способен на что-то? Может, мне все это кажется, глючится, так сказать, что я могу что-то? Я чуть не задушил Зависалу (тогда его лицо преобразовалось в рожу ДУБЛИКАТА), если бы не Лом. Хотя если предположить, что я накинулся бы на ДУБЛИКАТА папочки в том состоянии, в котором я был тогда, то он все равно бы разделался со мной, помучившись только бы дольше, чем с трезвым… трусом, с третьей личностью ему бы пришлось повозиться. Но зато это был бы стоящий конец, завершающий аккорд тошнотворного существования и поиска недостижимого.

Сегодня ДУБЛИКАТ не трогал меня. Он развалился перед ящиком и посасывал пивко, которым затоварился после работы. ДУБЛИКАТ мамашы с выпученными зеньками и идиотской ухмылкой на физиономии читал какую-то тоненькую книженцию в мягкой обложке (на титульном листе какой-то мужик испанского происхождения в черных штанах и красной рубашке держал на руках девушку с черноватыми волосами, в голубом пышном платье и шляпой в левой руке; название было выведено буквами с завитушками: «Дуновение страсти»). В этой книжонке, должно быть, этот мужик испанского происхождения будет спасать эту тетку от жестоких разбойников, за одно они еще разгадают какую-нибудь тайну, и потом главный герой испанского происхождения будет ранен для пущего эффекта, но все же, как любят говорить, в американских фильмах надерет всем задницу. Сделает работу, которую так рвался совершить главный разбойник, и свалит куда глаза глядят на поиски новых приключений и очередной дурочки, которая купится на его пленяющий вид. Конец. Никогда не понимал, что привлекает людей в этих тупых малюсеньких бульварных книжонках, которые клепаются максимум за месяц-два (а то и меньше, если изменить малость сюжет прошлой книжонки, имена, место действия и вставить все это в новую). Должно быть, привлекает простой сюжет: не надо думать, напрягать мозги – читай лишь о развязке любовной интрижки между красавцем-главным героем и сексапильной главной героиней, которая строит из себя кроткую и несчастную овечку; о том, как главный герой и героиня путешествуют из одной страны в другую, защищаясь от разных шпионов и убийц, отдыхают в пятизвездочных отелях и хавают в шикарных ресторанах. Хоть я и ненавижу образовательно-исправительную тюрягу, тупые нудные книги (из которых я, наверно, читал лишь «Преступление и наказание», и то первые сто страниц, а дальше лишь заставлял себя, потому что не люблю останавливаться на полпути), впариваемые нам Бочонком, не умею так же по-научному базарить как Анна Баркашина (поскольку постольку у меня мутировавшие мозги, я могу считать математические задачки с различной геометрической и алгебраической чушью, как не фига делать), но, несмотря на это, читать люблю (интересные книги) и ни за что не стал бы читать такое жалкое подобие книг – лишь пустое времяпровождение, если, конечно, тот кто читает подобную муть, не отсиживает свой зад, занимая крутое местечко, которое ему досталось благодаря связям или деньгам. Для таких чуваков, катающихся на всем готовом – это как раз то самое времяпровождения для их пустых тыкв, которое скрасит их якобы рабочий день, а легче для них просто включить интернет и зависать там, читая подобную галиматью, а то и хлеще. Дерьмо. СМРАДНОЕ ГОВНО И ТОСКА.


18 апреля


Сегодня была проверочная по биологии. Я даже уж и забыл об этом. Пребывал в каком-то безразличии и отстраненности. Натали подошла ко мне, сжала ладонь и сказала шепотом, что, если я хочу, то можем куда-нибудь сходить, хотя бы в киношку, добавила она. Я испытал глубоко внутри за слоем безразличия и апатии гордость и радость, но они были такими слабыми, что их словно и не было вовсе. До этого я бы был рад безмерно и чуть ли бы не прыгал, а тут принял так. Я поблагодарил Нэт и сказал, что там видно будет. Потом я добавил после непродолжительной паузы, положив руку ей на плечо и касаясь указательным и средним пальцем ее волос, что я очень ценю ее предложение и мне это безумно приятно, только сейчас я чувствую себя как-то не фонтан. Натали улыбнулась чистой лучезарной улыбкой, опустила голову, так что волосы закрыли ее чудесные глаза, и сделала легкий кивок. Черные кудряшки прошелестели в воздухе. Больше у меня не было щемящей боли, и чувства внутри, что я обидел Натали своим ответом вначале, но зато апатия, безразличие и тоска стали сильнее и болезненнее. Но ведь главное не я, а тот человек, друг (мне все еще с трудом дается называть ее другом), который проявил к тебе внимание и заботу.

Пусть тебе до чертиков хреново, хочется послать всех куда подальше и огородиться железным барьером, но все же надо замечать те небольшие приятные моменты, которые, бывает, проявляют к тебе окружающие, пусть это и не слишком часто. Натали единственная, кто проявляет это ко мне, пусть она это делает, может, не так часто, как я хотел бы или, возможно, мечтаю, но ведь ей тоже приходится нелегко. И с другой стороны, если представить, что она это делала бы чаще, то я бы не так это ценил. По сути, я явился бы эгоистом.


КОГДА ПОЛУЧАЕШЬ ЧТО-ТО СЛИШКОМ ЧАСТО – ПРИВЫКАЕШЬ. ЗАЖИРАЕШЬСЯ


Мне достался вопрос: что такое популяция и основные положения теории эволюции Дарвина. Я решил вначале написать, что такое популяция от башки на типа: популяция – это тусовка особей, которые дружат друг с другом, гуляют, ходят в кино, занимаются бальными танцами – а одним словом тусуются, но потом решил, что не следует. Лучше списать это определение слово в слово из тетрадки (чисто для отвода глаз), а потом уже и написать мой фант. рассказ о крутых положениях Дарвина, который, по-моему, был великим фантазером и любил поприкалываться. Я долго не знал, как начать свой фант. рассказ. Внутри я ощущал некое приятное возбуждение (не сексуальное, как могли бы подумать разные плохие на голову придурки – и я в том числе, если бы прочитал подобное предложение в какой-нибудь книге – а возбуждение сродни тому, которое испытывает маленький ребенок, зная, что скоро он увидит маму или папу, которых давно не видел, услышит их голос, сможет с ними поиграть; скорее даже, я испытывал эйфорическое возбуждение, которое у меня бывает всякий раз перед черными шуточками, и после которых потом приходит пустота, разбитость и непонимание).

В городе Радиациявилль жил обезьян. Вначале он не понимал ничего толком, и все вокруг ему казалось чуждым и странным. Ему понравились желтенькие большие стручки, которые он срывал с деревьев, очищал и ел. Эти стручки, которые, как потом просек непонятно каким образом обезьян, назывались бананами и были очень питательны. Они понравились обезьяну. В Радиациявилль была атомная станция, которая возникла из ниоткуда и функционировала сама по себе. Каким-то образом станция забарахлила, и произошла утечка вредоносных веществ, а обезьян, как раз тусовался поблизости от этой станции, потому что там росли самые большие питательные желтенькие стручки. С этого момента начали происходить удивительные изменения к лучшему: мозги у обезьяна трансформировались под размер человеческих, он просек, что больше не может ходить к верху задом и должен ходить на двух ногах. То, что обезьян так мутировал, явилось результатом такого крутого фактора как изменчивость. Затем он понял, что не может больше жить такой пустой жизнью, которой жил до этого: лишь пожирая бананы, гадя и пялясь на все вокруг – он должен продолжать свой род. Но вот незадача: обезьян никак не могла найти себе пару. Умный обезьян лишил эту проблему очень просто: поймал стрекозу и подверг ее воздействию вредоносных веществ со станции (к этому времени обезьян соображал в устройстве станции похлеще любого суперинженера). Стрекоза начала изменяться и чудеснейшим образом превратилась в обезьяну женского пола. Наш обезьян обрадовался и произнес от переизбытка чувств свое первое слово (неуверенно и робко): «До-ро-га-я». Обезьяна женского пола, которая до этого была стрекозой, улыбнулась обезьяну и подмигнула ему (очевидно, ей понравился комплимент обезьяна). Обезьян медленной, но до жути уверенной походкой, подкатил к обезьяне (в этот момент я чувствовал себя на седьмом небе, меня распирало от смеха. Какую первоклассную историю я забабахал, и главное: большая часть обоснованна), обвил ее своими лапами (которые преобразовались почти уже в человеческие руки и покрывались помаленьку кожей) и уже более уверенно пробасил: «я тэбя лублю». С этого момента как обезьян и обезьяна (уже почти преобразившиеся в человеческую красавицу и красавца) стали крепко дружить, в дело вступила наследственная изменчивость, что значит, что у них рождались детеныши не мутанты (обезьяно-стрекозы), а здоровенькие веселые человеческие детки с розовенькими пятачками. Обезьян, которые уже полностью стал человеком, понял, что не может больше жить в лесу и должен отгрохать своей семье поместье (как раз в это момент прозвенел звонок и Раиска-эволюционистка сказала сдавать листы; я решил закругляться). Обезьян-полностью человек продолжал развиваться, изобрел компьютер, машины, станки, наладил конвеер и жил со своей женой, которая открыла салон красоты, детьми, которые уже и сами стали к этому времени предками, еще долгое время, пока не скончался от рака легких (обезьян-полностью человек не знал, что сигареты – не лучшее из его изобретений).

Когда я выходил из класса, то зажимал рот ладонью, чтобы не заржать на весь класс. Рик подошел ко мне и спросил, что такое со мной. Я кое-как сказал ему, что наследующий урок узнает. Он понимающе кивнул (Опять Диман какую-то шуточку отпаял). Когда биологичка будет читать мой фант. рассказ, то хоть поржет немного, а то, наверно, запарилась от тупой заумной чуши.

Через пару уроков легкого настроения как ни бывало. Апатия, опустошенность и какая-то обреченность взяли свое. На уроке русского у Бочонка почувствовал приближение Фрэссеров. Сердце скакнуло и забилось сильнее. Когда были в столовой, то мне показалось, что у поварихи из руки торчит половник, а на голове куча вареного жира, который срезали с ноги поросенка или еще кого-нибудь. Я старался не смотреть на нее, но не мог. Она (этот Фрэссер, который являет частично свое реальное обличье) понимала это и ей доставляло это кайф.


Я СВИХНУВШИЙСЯ


После вонючих нудных уроков черные видения прекратились. Рик, я и Серый направились вначале к Серому на квартиру, где ему нужно было взять деньги, а потом пили и шлялись по улице, таскались в Канализационную Берлогу. Серый трахнул Ритку-услужилку (она лежала как полено пьяная в дупель или же обнюханная). Потом это сделал Рик. Грязные сексуальные мысли зароились в моей немного хмельной башке, но я не сделал того, к чему меня побуждал сраный говнюк ДЕМОН. Когда Рик заикнулся насчет того, что это не по-пацански так и что я не как не свой, я врезал ему кулаком в плечо, швырнул бутылку с пивом об стену и проорал: «Я НЕ БУДУ ЭТОГО ДЕЛАТЬ, ГНИДА ТУПАЯ!!! И ЭТО МОЕ ПРАВО! У ТЕБЯ ПРОБЛЕМЫ КАКИЕ-НИБУДЬ?!»

«Нет никаких, Диман. Как знаешь». – Сказал Рик.

«Давайте полетаем и посмотрим мультяшки». – Предложил Зависало.

«Давай». – Сказал я.

Я снова улетел, подышав из пакета. Даже и сейчас, записывая все в дневнике, я нахожусь в каком-то дурмане.

Рик становился другим. Менялся. Мне это не нравилось. А самое страшное было то, что и я изменялся… не в лучшую сторону. Рик так запросто сунул в Ритку-услужилку свою штучку, точно у него ничего и не было со Светкой. Рик превращался в Серого, которому тоже по барабану: с кем и как. Я так не могу. Я кинул Натали сегодня, когда она мне предложила сходить в кино, и вместо этого отправился с моими дружками в этот канализационный притон. А если представить, что бы было, если бы я последовал стадному инстинкту и трахнул чуть ли не мертвую Ритку-услужилку? Я бы боялся взглянуть Натали в глаза, чувствовал жуткую вину (я и сейчас чувствую вину из-за того, что не откликнулся на ее предложение).


МНЕ СЛЕДОВАЛО ИДТИ С НАТАЛИ


19 апреля


– О-о. Так вы приехали выяснить, не псих ли я; не брошу ли тень на это благородное дело; не стану ли вдруг плясать голышом и визжать как поросенок?

– Что-то в этом роде.

– Опозорю ли я вас? Да, это возможно. Видите ли, я сумасшедший. Принимаю новые препараты, но все еще вижу то, чего нет. Я просто решил их не замечать, как бы соблюдать умственную диету, ограничивая некоторые пристрастия: например, к выявлению закономерностей или склонность что-то воображать, выдумывать.


– Я верил в числа и термины, в уравнения, логику, здравый смысл, но проведя жизнь в подобных изысканиях, я не знаю, что такое логика. Кто определяет здравый смысл. Я прошел долгий путь: через физику, метафизику, иллюзии и обратно. И я сделал самое важное из своих открытий, главное открытие в моей жизни: логические основания можно выявить только в таинственных уравнениях любви. Лишь благодаря тебе, я стою здесь. Без тебя я бы ничего не достиг. Благодаря тебе я есть. Спасибо.


«Игры разума», режиссер Рон Хауэрд.


«Извини, Нэт. Я…».

«Но ты мог бы хоть сказать, что не хочешь идти в кино и проводить время со мной, что у тебя другие планы».

«Да я хотел. Очень, но…».

«Я ведь…». – Натали Шерина замолчала. Опустила взгляд, а затем в упор посмотрела на меня своими милыми зеленоватыми глазами, в которых я увидел обиду. Мне стало не по себе. Я почувствовал себя чертовым предателем, жалким трусом. Захотелось чесать со всех ног или же провалиться сквозь линолеум рекреации второго этажа. Хотя в рекреации было всего несколько человек, и они не глядели в нашу сторону, но, несмотря на это, мне казалось, что они так и пялятся, сверлят меня взглядом, точно дрелью.

«Что ты?» – Голос у меня дрогнул. Я почувствовал, как рожу закалило. Мне стало страшно и одновременно зябко.

«Да ничего. Тебе это не очень-то и важно, не так ли?» – Нэт развернулся и пошла в класс.

Урок географии я отсидел, точно на иголках. Повсюду были Фрэссеры. Ванек Марков сидел передо мной, и мне почудилось, то у него за место рук вставлены осколки стекла, чуть заляпанные кровью, и что у него было оторвано одно ухо.

После географии мы с Серым сбегали и купили крепкого пивка.

«Что, решил не дожидаться конца тюремной смены и решил подогреться мальца?» – Ехидно осведомился Серый.

Я приставил бутылку к углу трубы у дома напротив школы и сшиб пробку. Запрокинул бутылку и стал пить. Сердце замедляло свой ритм, страхи отступали, пустота и горечь внутри заполнялись, и я больше не ощущал паники и близкого присутствия Фрэссеров. Я перестал думать о Натали и о той обиде, которую я ей нанес. Я даже решил, что она ко мне несправедлива и просто подкапывает, потому что она зловредная гадюка, маленький Фрэссер в красивеньком обличии. Я засмеялся басистым звонким смехом. Серый, медленно попивая пивко, зыркнул на меня, но ничего не сказал. Мимо нас прошла какая-то пенсионерка с собачонкой. Серый вынул пачку и собрался попыхать. Я попросил его оставить мне пару затяжек: всю сигарету я выкуривать не хотел, но пару затяжек был непрочь сделать.

Алкоголь в небольших количествах может приукрасить темные сценки и пятна внутри тебя, может приподнять настроение. Если бы я не выпил после географии, то точно бы к концу дня в учебно-исправительной тюряге окончательно чокнулся или бы окочурился от щемящего и гложущего чувства вины перед Нэт, а также от бешеного вводящего в оцепенение и мороз ужаса перед Фрэссерами. Мне было страшно смотреть по сторонам, я уперся зеньками в исписанную, поцарапанную парту и не отрывал от нее взгляда, точно от нее зависела всецело моя жалкая одинокая и тщедушная жизнь. Поглядывал каждые пять, а то и меньше секунд, ожидая долгожданного звонка, чтобы бегом понестись за спасительной жидкостью, которая единственная должна была вызволить меня из когтей и ловушек злобных Фрэссеров, у которых слюнки текли, как им хотелось разорвать меня на куски.

Чувство вины перед Натали возникло с новой силой, когда я увидел ее на уроке физкультуры. Я заставлял себя оправдать свой вчерашний поганый поступок: что, мол, я сказал, там видно будет, и ничего не обещал. Но тут же всплывали в сознании, мысли о том, что она предложила мне провести вместе день (сходить в киношку) из дружеских лучших побуждений, потому что, должно быть, заметила мое удрученное и апатичное состояние, а я этого не оценил. Я явился вонючим эгоистом: мне было хреново, и я пошел на поводу того, чего мне хотелось – ЧЕРТОВ ЭГОИСТ – отбросив в сторону Натали.

Да ничего она не заметила, что ты себя дерьмово чувствовал. Она сделала это просто, потому что не было больше с кем бы провести тот день. А ты уж вообразил, что она сделала это, потому что почувствовала твою боль. ЧЕРТА С ДВА! Так что наплюй на нее! – ДЕМОН действительно говорил убедительно (он не только подталкивал к грязным поступкам, но и мог умело оправдать плохие поступки, в которых я оказываюсь чуть ли не невинной овечкой: я не виноват – виноваты все остальные, но не я) и на какое-то время мой подсаженный на алкогольный крючок мозг купился на эту брехню.

После физры я подставил подножку парню, бежавшему по рекреации. Тот проехался по полу, точно по катку с такими скрипучими звуками. Рик, Серый, я и Марков, шедший позади, заржали. Башарина что-то вякнула типа: нехорошо так. Я сказал ей грубо и с нахальством: «Замолкни уж математическая машина убийца, математический терминатор. Лучше бы рассчитала скорость, с которой этот малец скользил по линолеуму, не забудь учесть силу трения». Рик, Марков и Серый прыснули от смеха.

Упавший паренек, который все это время стоял и слушал наш разговор, держась за локоть и живот, проплелся в зал, он делал это аккуратно и осторожно, словно боялся упасть снова. В его глазах стояли слезы. Мне это понравилось, а сейчас наоборот очень жалко его и хочется зареветь. Что я за говно? Злом намеревался заглушить боль внутри себя. Тупой кретин. Натали зло и с презрением посмотрела на меня, проходя мимо.

После уроков завалились к Рику. Пили и смотрели порносайты по Интернету, пока не было предков Рика. Рик нашел сайт, где были помещены данные о всех элитных шлюхах Москвы и Питера. Серый все порывался позвонить одной грудастой шлюхе с большими ляжками в черных кожаных сапогах по имени Эрика (чистый воды псевдоним) с домашнего телефона Рика. Тот все его отшвыривал. Говорил, что как счет за телефон придет, и его предок увидит его, то оторвет ему на хрен башку. Затем Рик понажимал кнопочки и вошел еще в какой-то сайт, где помещались грязные фотки. На одной из них мужик засунул башку тетке в то место, из которого когда-то вышел. Потом меня это задолбало, да и в голове была тяжесть.

Смотря всю эту грязь, я осознавал, что это погано и плохо, но чувства вины не чувствовал как раньше, оно было на самом дне, похороненное за металлической дверью. Раньше я старался не делать этого, потому что думал о том, что бы подумал Натали обо мне, узнай она, чем я занимаюсь. Но сегодня Натали словно умерла для меня, стала полностью чужой. Она и так считала меня полным гадом, так что не имеет особого значения думать о том, как она отнесется к тому или иному моему действию. Поэтому, вероятно, я и сделал эти гадости. Не видя даже крошечной причины, на основании которой тебе не следует делать подобные грязные вещи, ты ломаешься, становишься апатичным и идешь по пути, которого раньше воздерживался – вступаешь в ряды общей массы, стада. Также мне кажется, подобными действиями я желал заглушить обиду и досаду на Нэт (хотя я толком и не могу понять, откуда возникли они, и уж любому ясно, что они были безобоснованными – человеку свойственно оправдывать себя, потому что признаться себе, что ты был неправ, сложно, а тому, кого обидел, и тем более. Начинаешь искать лишь в нем изъяны и стараться разозлить себя на него).

Мы свалили из квартиры Рика, как раз перед приходом его предков. Серый перед выходом из Интернета, в котором мы просидели около трех с половиной часов, попросил Рик найти снова тот сайт с элитными шлюхами и найти ему Эрику. Рик нашел. Тогда Серый, рыгнув и приблизив свое рыло к экрану компа, чмокнул ее в одну из огромных силиконовых грудей и провел по экрану языком.

«Пошел к черту отсюда! Извращенец гребаный!» – Рик вышвырнул Серого из комнаты. Тот грохнулся в проходе, хахалясь во всю глотку.

Рик выпроводил нас, сказав, что завалится кемарить, чтобы предки не доканывали какими-нибудь тупыми вопросами. Я и Серый (который все еще довольно лыбился) спустились на лифте. Я спросил Серого, как обстоят дела относительно Нойгирова. Мой пьяный приятель ответил, что он передал план Лому, который согласился и сказал, что как все выяснит конкретно, даст ему знать.

«Ништячно». – Произнес я, прислонившись затылком к грязной и исписанной стенке лифта.

Я приплелся домой, купив бутылку настойки. Я засунул ее за брюки, точно пистолет, если бы она была засунута не по середине, а сбоку. ДУБЛИКАТ матери сидел за столом на кухне, читая книженцию. Она глянула на меня исподлобья и продолжила чтения. Я не был уверен, но вроде она была относительно трезвой. По правде, мне было по фигу: трезвая, в дупель пьяная, или что-то среднее между этим. Если бы она засекла у меня бутылку, то я бы не отдал ее без боя.

Я спрятал ее под гору бумаг и иной всячины в ящике, достал свой дневник и ручку, чтобы записать все, что со мной было сегодня. Но перед этим я наконец-то досмотрел «Игры разума». Заплакал (последняя сцена меня пробила. Пусть я и полное дерьмо, но видно во мне еще что-то есть. Если бы не жена Джона Нэша, которая была с ним постоянно и помогало ему, проявляя заботу, терпение, внимание и любовь, то неизвестно, что бы с ним стало – вряд ли бы он выжил). Вспомнил парнишку, которому я подставил подножку. Почувствовал себя полным негодяем. Не стоило мне этого делать.

Сейчас, когда закончу свои записи, надо будет закрыть дверь, заделать все щели, чтобы Кунер не проник в комнату и не убил меня, а затем достать бутылочку, которая лежит в ящик под горой бумаг (все-таки полезно иметь в ящике кучу бумаг и иной всячины – можно спрятать под нее бутылку с целительной жидкостью), и надраться. Кто знает: может, я напорюсь сейчас и не проснусь завтра, меня окутают сети бездействия, или что было бы просто великолепно: завтра все бы наладилось. Но это ведь лишь мечта, сродни чудесному сну, а сны сбываются лишь в сказочном кино, которое и создано для этого: заставить на которое время поверить в чудо, в то, что в жизни почти никогда не может случиться.


20 апреля


В девятом часу позвонил Серый. Сказал, что Лом выяснил расписание веселенькой жизни ублюдка Нойгирова. Серый сказал, что сегодня у него желания в веселенькую тюрягу, которую маскируют под школу, у него охоты переться нету. Предложил мне зависнуть у него, и он открыл бы мне все свои фишки относительно того, что поведал ему Лом. Я не возражал. У меня оставался один отмаз (записка, начерканная ДУБЛИКАТОМ матери), и я решил, что сегодня как раз самое время им воспользоваться. На душе у меня была полная тоска и какие-то далекие мысли о смерти. Меня обуревала снова апатия. Все мне представлялось одинаковым, полнейшей рутиной. Что было до жути странным – мне ни капли не хотелось надраться, хотя вчера ч выпил не всю бутылку (поменьше половины осталось). Мне даже пришлось заставить себя умыть физиономию и почистить зубы. Вся моя одноцветная жизнь в этот день казалась мне сплошным потоком однообразия и бессмыслицы: шесть дней в вонючей тюряге (если мне не удавалось откосить каким-нибудь иным способом); зависание с Серым и Риком; склоки с ДУБЛИКАТОМ папочки – по сути это и есть все мое существование. Ну, конечно, есть светлые моменты с Натали, моей любимой Нэт, но они подобны светлым крошечным пятнышкам на хмуром пунцовом грозовом небе. Да к тому же Натали зла на меня, она, наверно, вообще больше не будет со мной говорить.


ЕСЛИ ЭТО ПРОИЗОЙДЕТ, ТО Я ТОЧНО СДОХНУ ИЛИ ШИЗНУСЬ. Я ДО СИХ ПОР НЕ ЗНАЮ, КАК ДЕРЖУСЬ. НАТАЛИ МЕНЯ СДЕРЖИВАЛА И ДАВАЛА СИЛЫ – ЕСЛИ ЕЕ НЕ СТАНЕТ, Я СЛОМАЮСЬ.


У Серого была Юлька. Она мне и открыла. На ней была коротенькая юбочка, которые я просто ненавижу, и кофтенка, не доходящая ей до пупа. Я сказал, что дома у Серого можно шляться и в одном нижнем, тут все свои и нечего стесняться. Эта грымза показала мне, не говоря ни слова средний палец. Я хотел схватить ее за него, но моя рука прорезала воздух.

«Еще раз так сделаешь, я вырву к чертям твой поганый палец и заставляя тебя его сожрать тварь!».

«Уймись петушок». – Донесся язвительный голосок Юльки из комнаты.

Я ворвался в комнату, готовый измочалить ее, мне было до фени. Мое место как бы заняла третья личность. Я заметил, что последнее время она претендует на мое место все чаще, и мне трудно порой себя контролировать.

«Готовься, коза! Курва вшивая!» – Проорал я.

«Э, да уймись ты, Диман. – Лениво произнес Серый. – А ты держи свой язык на цепи, гадина. Да и вообще вали на фиг отсель! – Серый скинул Юльку, запоровшуюся к нему на колени. – Прваливай отсюда. Ты уже дала, что могла. Больше ты здесь, пока не требуешься». – Серый засмеялся. Я тоже.

Юлька фыркнула. Обозвала его. Пробурчала что-то матное, проходя мимо меня.

«Иди-иди, дырочка». – Проговорил Серый, откинув голову на спинку дивана и закрыв глаза.

Серый отлично разобрался со своей подружкой (или лучше сказать одним из временных объектов удовлетворения своих потребностей). Мне это понравилось. Гнев улегся.

«У меня есть кое-что, что приведет тебя в чувство». – Сказал Серый, когда хлопнула входная дверь.

Этим кое-что оказалась наркота в маленьком пакетике. Когда я спросил Серого, что это. Он лишь ответил: «Какая разница, чувак. Считай это тем, что приведет тебя в норму, и все говно прогонит прочь».

«Хочешь посадить меня, как вы это обычно делаете с наивными дурачками, которые потом становятся марионетками?»

«Да ты чё! Лох, что ль. Я сам принимаю это время от времени. Никакого привыкания, если не часто принимаешь, а лишь порой, когда хреново. А тебя как раз фиговато, не так ли?» – Спросил Серый, протягивая пакетик.

«Стану, как Зависало, или тот парень, о котором мне рассказывал Рик, которого выпнули на улицу родичи из-за того, что он тырил вещи из дома. А кстати не Зависало ли это?»

«Хрен его знает. Может, и он. Тебя эта участь не ждет, дружбан. Так что вперед».

Я сдался. Да я и не сопротивлялся особо. Перед лицом лишь возникло лицо Натали с черными волосами кудряшками, зеленоватыми глазами и милое улыбкой, которое потом превратилось в уродливую маску из живого мяса. За место носа у нее был провал, точно она болела сифилисом, а во лбу торчали наполовину воткнутые лезвия. Я потряс тыквой, чтобы отогнать эта вводящую в дрожь черную галлюцинацию. Взял пакетик из рук Серого и сделал то, к чему он меня подстрекал (или не он, а ДЕМОН).

Через сорок минут возник Рик. Он тоже занюхнул дури, с которой я уже начинал торчать. Мне глюканулось, что я могу летать, что я чертов супермен. Я уже собирался попробовать это на практике и полететь, стартанув с подоконника кухни. Серый отшвырнул меня от распахнутого окна и запер его, сказав, что больше не даст мне ничего занюхнуть. Рик засмеялся как девчонка, засунув пятерню в брюки, словно поправляя их. Потом Серый предложил нам с Риком посмотреть какую-то чернуху, пока он будет ходить за бухлом. Мы дали ему деньжат, включив в эту суму еще уплату за порошок.

На кассете была наклеена наклейка, на которой был нарисован красный череп. Серый запустил кассету и свалил за бухлом.

«Шикарное зрелище. Я уже смотрел». – Брякнул он, лыбясь точено японец.

Это действительно оказалась шикарным зрелищем, даже я бы сказал шокирующим. Запись была будто любительская, не такая на какие снимют фильмы.

В какой-то подсобке на дыбы была подвешена женщина с рыжими волосами, ноги у нее были раздвинуты и привязаны к двум столбам, торчащими из пола. На ней были лишь черные трусы. Ее живот подрагивал. Затем зазвучала музыка на типа хард-рока, только на немецком рычащем языке. Камера переходит с женщины на спускающегося пол старой лестнице здоровяка, который был голый, в кожаной маске на роже и хлыстом в руке. Он начал издеваться над женщиной. Хлестать ее. Та сначала издавала какие-то звуки довольства, но трудно было различить из-за фигового звука и орущей музыки. Бугай ее изнасиловал различными способами. Потом когда по лестнице спустился кто-то (камера показала лишь руку, которая передала здоровяку мясницкий нож), здоровяк запрокинул голову привязанной женщины, которая часто дышала и глаза которой были почти закрыты, и ударил ее в шею мясницким ножом. После второго удара голова покатилась по земляному полу. Дальше он отвязал безголовый труп. Дурь у меня почти прошла: только была небольшая легкость и хотелось захихикать. С трудом я оторвал свою задницу и вышел из комнаты. Мне до жути стало страшно. Чувство, словно изнасилование и жестокое убийство совершил не этот урод в маске, а я. Это ведь все было взаправду. Это как пить дать. Я умылся несколько раз. Постоял перед зеркалом в туалете, глядя на всколоченные волосы, испуганные глаза и приоткрытый рот, исходившее откуда дыхание покрывало нёбо сухой коркой. Отлил. Непонятное возбуждение, которое охватило меня, несмотря на все омерзение и ужас, уменьшилось и почти пропало. Вспомнил римские театры, где происходило нечто подобное. Насиловали и убивали по-настоящему. Естественно, тем, кто принимал в этом участие (а именно жертвам, которые находили на этом кровавом подиуме крови свою кончину), никто ничего не говорил. Все это было как бы невзначай и красиво на вид. Примешь участие в этом шоу, срубишь баксов, и все будет «хорошо». Разумеется, в римском театре были и звезды как сегодня, но их можно было по пальцем перечесть, и неизвестно через какую блевотину им пришлось пройти, чтобы стать так называемыми божками и рубить славу отведенный им промежуток времени. Как же были одурманены мозги у людей, которые сидели на трибунах и лицезрели кровь на арене да еще аплодировали и орали в восторге! А еще интересно, почему люди принимали участие в этих представлениях – ведь естественно они знали, что есть случаи смертей. Наверно, у них была такая сволочная жизнь, что ничего больше и не оставалось. Тех денег, которые бы им заплатили, хватило бы на какое-то время их близким, чтобы им не сдохнуть. Терять-то в итоге все равно нечего: либо сдохнешь естественной смертью, а за тобой твои близкие, либо умрешь пораньше, но хотя бы оттянешь смерть для своих близких. А может, они ничего и не знали, а тот, кто организовывал эти шоу, говорил, что это не убийства, это просто такие спецэффекты чересчур реальные, а люди не гибнут, они просто отправляются в счастливую несуществующую страну, где нет никаких забот, потому что нет тебя. Мне трудно сказать. Лучше бы историчка рассказывала нам больше про это, а не про всякую галиматью вроде коммунизма, или почему Ленин пришел к власти и что привело к его победе.

Вернулся Серый. Я выхватил у него тут же бутылку пива, постепенно выходя из своих мыслей про римские театры и того шока, в котором пребывал после увиденного в ящике (в башке точно поставили штамп: перед глазами стояла сцена изнасилования и отрубания головы). Откупорил и вылил почти всю в пивную кружку. Выхлебал, не дожидаясь, пока уляжется эта чертова пена.

«Сушняк замучил, да, Диман?» – Я кивнул, допивая остатки пива. Сердце замедлило бег. Бешеная темная скребущаяся в башке мысль, что вся квартира Серого заполнена да отвала Фрэссерами, которые сейчас меня сцапают и разделаются, как с той женщиной, а то и хлеще, исчезла.

«Как фильмак? Улетно, у?». – Спросил Серый вывалива на стол пакетик со всяким дерьмом, которое будет служить закуской к алкоголю.

«Нет слов. – Произнес я. Нёбо обдало холодной волной, и опять начала образовываться корка. – Откуда он у тебя?».

«Купил у парня за двести рублей. Он скачал его из Интернета, а затем перекатал

на видак».

«Там же все в натуре».

«А то».

«Ужас».

«Верно. Я тоже вначале так думал, но потом привыкаешь, и тебе даже нравится».

«Стопорни-ка, – остановил я Серого, который направился в комнату, откуда уже больше не доносилась рычащая музыка, а слышались стоны, как при половом акте, – расскажи мне, что ты выяснил относительно Нойгирова».

«Обязательно, сейчас, что ль? – Сморщился Серый. – Подождать никак, а?»

«Давай говори».

«Погоди, хоть пивко откупорю и сожру пакетик вот этой сушеной рыбки».

Я последовал примеру Серого и тоже выпил, закусив сушеной рыбкой из пакетика (мне не понравилось – она была какой-то пересоле6ной и горьковатой). Рик на протяжении нашего разговора не появлялся. Он был чересчур увлечен творившимся в экране. Вероятно, воображал себя главным героем (мне же пришло в башку после того, как я увидел, как здоровяк в кожаной маске изнасиловал женщину, а потом убил, пойти на кухню, взять, к примеру, табурет и долбануть им моего псевдодруга по тыкве – черная мысль была такой реальной, будто я и в самом деле на такое решился; по коже пробежал морозец), а может, и участвовал, но он пока в туалет не выбегал, хотя я не знаю, возможно, он решил не отвлекаться и совместить два поганых дела сразу, как это бывало со мной, но я тогда смотрел не такую явную шокирующую чернуху.

«Начинай живей».

«В общем, – проговорил Серый, прожевывая кусочки сухой рыбы и захлебывая пивом, – Лом сказал мне, что, чтобы осуществить то, что мы намерены, нужна темнота, а по расписанию жизни этого холеного ублюдка, такие дни вторник и суббота».

«Почему это?»

«По вторникам этот урод ходит всегда на дискотеку в клубе «Бунтующий пират»».

«Названице еще-то». – Скривившись в улыбочке, произнес я, отхлебнув пивка.

«Да уж. Я там был разок. Давненько уж. Наркоту там можно купить спокойно и заторчать. Лишь бы были бабки. – Добавил Серый, точно я и сам этого не понимал. – Там достаточно еле держащихся на ногах пьяных девок. Трахаются прямо в проходах или в туалетах».

«Не гони». – Сказал я с сомнением в голосе, изумлением и в то же время вопросом.

«Правда. Если бы сам не видел, то не трепал».

«Да ты и наврешь спокойняк».

«Нет уж. По этой части ты у нас мастер. Я говорю правду».

«Ты, чай, не упустил там случая?»

«Да вали ты, жопа толстая! Был там один такой, который хотел одну телку увести в туалет и повеселится, да потом ему здорово досталось и выбили пару зубов. Оказалась, что это девчонка тусовалась с Заводным. Ты его не знаешь. Дружбан Мумии и Зависалы. Он на футбольном поле был, когда ты чуть…» – Серый провел по шее указательным пальцем, точно я хотел Зависле глотку перерезать, а не задушить.

«Дальше давай. Не трепай в пустую!» – Появилось большое желание оторвать у Серого башку или хотя бы вырвать его вонючий и длинный язык.

«Если там не знаешь, что к чему, то лучше не попадаться: можно нарваться или повеселятся смеха ради парочка обкуренных и поддатых козлов. Да и к тому же кто знает, какой свежести эти пьяные бабы. Можно и подцепить чего-нибудь».

«Ладно. Я просек твою фишку заботы о своей чистоте. То-то ты заботился об этом, когда имел Ритку-услыжилку в этом мухосральнике!.

«Это другое».

«Как же другое! Ну дальше что? Забьем на это. Это ведь твой метод отбора, верно?».

«Угу. Этот клуб находится, – Серый прокашлялся, – за литейным заводом, где еще до фига всяких мелких мастерских, где можно подработать подсобником. Нойгиров возвращается оттуда, как сказал Лом, обычно около двенадцати, но нам это не катит. Если мы даже нападем на него. Тащить его от клуба «Бунтующий пират» сильно накладно и могут просечь, а этого нам никак не надо».

«Верно говоришь. Значит, этот день отпадает. А что насчет субботы?» – Эти стоны и музыка из комнаты меня доканывали. В башке постукивало.

«В субботу как раз можно и осуществить это. По субботам этот хрен ходит развлекаться на квартиру в пятнадцатый дом по Металлической улице».

«В каком смысле?»

«Да шлюхи там на квартире содержатся – вот в каком. Ты что, Диман, не сечешь ни фига, полный даунсек».

«Закрой хлебало, пока я сам его тебе не задраил!».

«Самой мелкой там лет четырнадцать. Там в роли сутенера-то и выступает Нойгиров вместе с Зависалой».

«Зависалой?»

«Именно. Для меня это было тоже новостью, хоть я и подозревал, что он занят чем-то таким – ведь надо спонсировать свою поганую карьеру Зависалы».

«По субботам как раз они и отрываются по полной и записывают все на камеру. Потом размножают и продают. Суббота – это их личный день и все шлюхи для них одних».

«Ни хрена». – Я был чуток ошарашен. Я и не знал, что такое творится в нашем Альпвилле. Разумеется, я знал, что здесь происходит что-то темное, но одно дело знать и что-то подозревать, и совсем другое – услышать это, отчетливо понять.

«Всех этих шлюхи, в основном из других бедняцких городов, купились на объявления, помещенные в газете. Брат Нойгирова снимал на короткое время хорошо отделанный офис. Девушки приходили, им обещали золотые горы, они, разинув рот и бельма, слушали и кивали башками, точно дуры, а потом не замечали, как уже были без паспорта в чужом городе и им ничего не оставалось, как давать, чтоб не сдохнуть».

Слушая Серого и, отхлебывая пива, я подумал о том, как же жестока жизнь и как же глупы люди, которые готовы поверить любой ерунде, которая бы давала им надежду на светлое безбедное будущее. Но ведь нужно помнить одну простую аксиому жизни: чтобы безбедно и шикарно жить, нужно перед этим и хлебнуть говнеца; ничто хорошее не приходит к тебе само по себе. Таких простачков, которые хотят нежиться под лучами солнца, ни хрена не делая, пруд пруди, и многим из них за свою наивность и розовые мечты приходится горько расплачиваться.

«Одной, которая была слишком упорная, отрезали пару мизинец и указательный палец».

«А ты-то откуда так все про это сечешь?»

«Что-то Лом сказал, а что-то слышал. Ведь то, что в нашем городке Альпвилле есть квартиры, где содержат шлюх, я знал до этого. Для меня было новостью только то, что Зависало в этом так сказать бизнесе. Оттуда, как сообщил Лом, этот ублюдок Нойгиров возвращается в первом часу, а то и раньше. Это значит, что, начиная с одиннадцати, надо будет его пасти, а то мало ли что. Металлическая улица как раз не далеко от его богатенькой квартирки».

«Да все правильно. С одиннадцати. Погодь-ка, а сегодня что за день, у?»

«Кажись, четверг. На шел, что спросить!».

«Если четверг, то у нас два дня, и будет суббота, в которую наш доставучий геморрой, который доставал нас долгое время и наконец-то достал окончательно, получит сполна».

«Верно, Диман. – Серый довольно ухмыльнулся. – А как думаешь, надо будет сторожу заплатить, чтоб не ненароком не заметил этого козла к верху жопой?»

«Да ты дурень что ль? На кой фиг? Мы лучше его привяжет к концу бордюра, который ближе к стене и тогда: не нужно ни деньги транжирить, ни сторож не понаслаждается голой задницей этого подонка».

Мы выпили. Алкоголь покрепче (две бутылки водки по 0,25) пока стоял нетронутым.

«Готовься к субботе. Одиннадцать. И не обкурись, а то запорешь нам все дело».

«Лады. Такое запороть никак нельзя».

«Передашь Лому и скажи сейчас Рику».

«А ты что не пойдешь?».

«Не-а. Я останусь здесь во-он с той малышкой». – Я указал на бутылку водки.

«Да ты чё! Видел хоть этого мужика в маске, отрубающего бабе в начале голову?»

«Ну».

«А как он ее потом еще и безголовую…».

Я покачал головой.

«Пойдем там будет еще подобная сцена.

«На хрен! Не катит». – Сказал я твердо. Серый пристал прямо как старая карга, которая никак не может взять себе в репу, что детки не хотят жрать ее засохшие конфеты, провалявшиеся в шкафу около года.

«Твое право».

Дома чуть не напоролся на ДУБЛИКАТ папочки. Повезло, что он восседал на троне в комнате размышлений. Башка у меня кружилась, я когда проходил неуверенной походкой к себе-то, чуть не навернулся. Запер тут же дверь, потому что в башке звучал орущий голос: «ДУБЛИКАТ отца гонится за тобой и сейчас убьет!». Заделал щели.

Мне не хотелось ничего записывать в дневнике за 20 апреля, но я заставил себя. Теперь, когда я все завершил, я хочу отрубиться. Глаза смыкаются (они смыкались на протяжении всего времени, пока я писал), а тыква, словно полая.

19:45 – время для отличного отруба. Где Бен? Давненько я его не…


21 апреля


Натали со мной до сих пор не разговаривает. Мне очень плохо. В школе, наблюдая за ней, у меня сжалось сердце от мучительной боли, и мне захотелось заплакать. Пришлось опустить голову, что вытереть выступившие слезы. Я с трудом себя сдержал. Мне захотелось все исправить, но я не знал как. А подойти боялся или же тут до сих пор проблемы была в моей гордости. Какое же я дерьмо.

Порой мы ищем что-то, а то, что мы ищем, давно было перед нашими глазами. Надо было лишь посмотреть повнимательнее, заприметить это и начать развивать. Куда я качусь? Что впереди? Для меня лишь неопределенность, серость, моросящий дождь и холодный воющий ветер – я всегда борюсь с этим чудовищем живущем во мне (иногда в большей, а иногда в меньшей степени). Порой ОНИ посещают меня, и я чувствую их приближение и зловонное дыхание, но бывает время, что я не чувствую Фрэссеров, а мне все равно страшно, одиноко и тоскливо – но зато в подобные моменты я обретаю какое-то согревающее спокойствие, начинаю смотреть на вещи спокойнее, с некоторым безразличием.

Почему мне кажется, что вокруг все рушится? Я, точно ДУБЛИКАТ матери, качусь вниз, деревенею, обращаюсь в живой труп, которые движется, но дышать перестал давным-давно.

Вспомнился момент, когда мой папа (почти друг) сделал мне сам самолет. Выстрогал его из полена. Он был очень классный. Мой почти друг раскрасил его, так что мой деревянный самолет был как настоящий. К нему была привязана веревочка, и я брал его и крутил. Пропеллер начинал вращаться, и самолет летел. Я был безмерно счастлив. Я обнял папу и сказал ему большое спасибо, что это самый его лучший подарок. Я обнимал папу, и чувствовал исходящую от него любовь и радость, что его труды были мной оценены должным образом. Мой почти друг потрепал меня по голове, обнял и оставил на поляне перед окнами дома бабушки, которая тогда показалась в окне и помахала мне рукой. Я помахал ей в ответ и показал поднятый кверху большой палец. Я тогда показывал самолет Гене, и я видел по его загоревшимся глазам, что он мне малость завидует. Он мне тогда сказал что-то вроде: «Какой у тебя классный папа. Мой мне такого не делал никогда. Круто! Можно запустить его?». Я был тогда безмерно горд, что имею такого папу. Как же так получилось, что мы с отцом превратились почти из друзей во врагов? В этом была и моя вина. Я уверен. Когда мать запила, он часто пропадал. Может, тогда я стал испытывать к нему некое подобие злости за то, что он меня оставил? Не могу ответить точно. Наверно, ему хотелось побыть одному, но тогда я этого не понимал. Сейчас я это могу как-то понять, но тогда я был жалким сопляком и тогда у меня еще была жизнь, которая подходила к своему завершению, и в то время я потихоньку начинал входить в стадию рутинное существование, а потом перешел в «трупное функционирование», в котором томлюсь в настоящее время и из которого мне удается выбраться в редкие дни (как, например, тот день, когда я уговорил Нэт свалить, и мы провели вместе изумительный день, точно два друга, или как муж и жена). Мне не следовало начинать злиться на отца и отдаляться, но тогда тем самым я старался подавить чувство обиды и горечи. Хотя что я мог сделать, если так подумать? Мелкий пацан. На что он способен? Куда уж ему решать такие сложные жизненные говеные уравнения. Я жил лишь надеждой, что поеду в деревню, а в городе Альпвилль страдал. Мать перестала пить, и все нормализовалось. Отец как будто стал самим собой, но все равно образовалась трещина, которая продолжала расти. Его мозгом завладевал ДУБЛИКАТ, он становился игрушкой Фрэссеров, а я превращался в то, что я есть и куда продолжаю идти.


25 апреля


22 апреля все прошло почти превосходно, если не принимать во внимание тот факт, что лицо Рика заметил Зависало, который выплетался вместе с Нойгировым из подъезда. Лом, Рик, Серый и я затаились за кустами. Нойгирова Лом и я тут же повалили, я двинул этому уроду по затылку для эффекта. Он что-то забормотал и ругнулся. Тогда Лом еще сдавил ему шею и треснул два раза подряд по башке, а затем по спине. Нойгиров, перестав бормотать и вяло дрыгаться, размяк на асфальте, лежа мордой вниз.

Зависало, несмотря на то, что был здорово пьян и обнюхан, оказал достаточное сопротивление Рику и Серому, он извивался точно уж и содрал с Рика темно-синюю шапку, натянутую им до самых глаз. Серый тут же шандарахнул его ногой по ребрам, а Рик с размаху врезал ему в висок и по скуле.

«Тише ты, Рэмбо. По виску-то на кой ты бьешь? Он и окочуриться может». – Сказал Лом.

«Этот обкурыш заметил мое лицо». – Нервозно произнес Рик.

«Срать-то больно. Он завтра и не вспомнит ничего. Проснется с ноющей безумно башкой и полной пустотой, поверь мне».

Серый и я подняли Зависалу и опустили его за бордюр на газон как раз с обратной стороны кустов, за которыми мы прятались.

«Хорошо. Потащили этого говнюка». – Сказал Серый, легонько пнув Нойгирова, который так и лежал лицом вниз.

Полпути Нойгирова тащили Рик и Серый, а дальше я и Лом. Мы избегали светлых участков. Каждый из нас понимал, что засеки нас кто, то нам каюк. У меня в кармане был большой моток веревки толщиной около трех миллиметров. У Рика колесо клейкой ленты. Лом тоже прихватил. Когда мы уже были вблизи крутой богатенькой школы Нойгирова, этот урод очухался и задергался. Для меня это было неожиданностью. Его ноги вырвались из моих рук. На мгновение я застыл. Чувство было, словно я стал кем-то другим и наблюдаю за самим собой из потаенного места.

«Диман, придурок, очнись!» – Голос Лома привел меня в себя.

Я подскочил к брыкающемуся Нойгирову и нанес ему удар под подбородок. Нойгиров начал издавать какие-то булькающе-гортанные звуки, так что я подумал, он того гляди и кони отдаст. Я перепугался не на шутку. Но когда Серый пнул его, он перекатился как-то лениво на пузо и смачно блеванул. Блевотина прямо хлынула у него из пасти, точно фонтан.

«Смачно блеванул». – Сказал Рик, прикрывая ладонью рот.

«Давайте вязать этого блевуна». – Прошипел Лом.

Я дал ему моток веревки. Он отмотал кусок и отрезал ножом бабочкой. Попросил Серого подержать руки. Когда он закончил, мы долго решали, кто будет спускать этому уроду джинсы. Серый даже в шутку предложил сыграть в камень-ножница-бумага, чтобы определить счастливчика.

«Давайте живей дебилы! – Резко прервал смех Лом. – Стоим тут под фонарным столбом. Нас ведь могут засчеь, вам проблемы на жопу что ль нужны?»

«Живей, Серый!»

«А что я-то?»

«Живее! Достал ты на хрен. Я тебе сейчас урою, спорщик поганый!» – Прошептал его на самом высоком уровне.

«Парни, он кажется пернул ненароком. Трусы в дерьме».

Все засмеялись (даже Лом).

Дальше Лом туго связал колени и лодыжки. Протащили связанного Нойгирова с голой пятой точкой и болтающимся ремнем по дорожке возле домов. Тут со мной случился рецидив, меня объял бешеный страх. Фрэссеры были совсем рядом. Мне показалось, что в окне я увидел жуткую расплывающуюся тень, которая обратилась потом в мерзкого монстра. Я сделал вдох-выдох, заставляя себя не думать о Фрэссерах и о том, что мне показалось, я увидел в одном из темных окон.


КРОЕТСЯ ЛИ КТО-ЛИБО ДАЖЕ В САМОЙ ГЛУБОКОЙ НЕПРОГЛЯДНОЙ ТЬМЕ?


Когда мы были у самой школы, то мне послышалось, как кто-то шепнул мне: «Тебе не удастся скрыться, мы поймаем тебя. Тебя много кого видело, парень». Хорошо, что на этот раз я не тащил эту крысу Нойгирова, не то я бы снова выронил его ноги или руки, потому что резко осмотрелся по сторонам. Кругом были дома погруженные чуть ли не в полнейшую тьму и кусты. Мне начало казаться, что нас действительно кто-то видел. Я боролся с этим гадким из страхов, но получалось едва ли.


СОМНЕНИЕ, РОЖДЕННОЕ В ТЕБЕ И ПОЛУЧАЮЩЕЕ ПИЩУ ОТ ТЕБЯ ЖЕ САМОГО ЧЕРЕЗ ТВОЮ ФАНТАЗИЮ И ХУДШИЕ МЫСЛИ, СПОСОБНО СВЕСТИ С УМА ИЛИ ПОВЕРГНУТЬ В НАСТОЯЩИЙ ТРЕПЕТ И НЕПРЕКРАЩАЮЩЕЕСЯ БЕСПОКОЙСТВО И ХОЛОД.


Серый и Рик бросили Нойгирова. Рик пошутил насчет того, чтоб Нойгиров подтянул штанишки, а то сегодня слишком холодно. Серый по-тупому ухмыльнулся. К этому времени мая парализация страхом поубавилась, я смог запихнуть его (скорее даже не весь страх, а его наибольшую часть) подальше внутрь себя. Попросил сигарету у Серого. Вообще-то я не курю, но когда стрессовые ситуации или просто не посылаю к черту мысль о том, что мои такие шалости способны подарить мне дружка, могущего сожрать меня изнутри, или же мои пальцы будут желтыми от никотина, от меня будет вонять точно от старого пердуна, который не мылся около недели, и я буду невыносимо бухать, отхаркивая мокроту, то позволяю себе пару сигареток.

«Вяжи его, Диман. Дай-ка и мне затяг сделать». – Сказал Лом, забирая у меня наполовину выкуренную сигарету.

«Сейчас сделаем из этого паразита пизанскую башню» – пошутил я (я чувствовал себя полегче, хотя и напуганным и не в своей тарелке).

Рик хмыкнул, а потом спросил у Лома, сколько времени. «Семь минут второго». – Ответил Лом. Это я хорошо запомнил. Его слова запали мне в голову.

Я попросил Лома подержать связанные руки Нойгирова, прижатыми к бордюру. Вязать к дереву было неудобно да и к краю бордюра привязать это кишечного отморозка было практичнее и удобнее. Закончив с руками, я сделал петлю вокруг его уже крепко стянутых голеней и обвил второй конец веревки вокруг ствола растущего деревца боярышника. Затем Рик оперативно заклеил хавальник Нойгирову, а Лом наложил контрольную полоску скотча.

«А если блевантэс подкатит снова?»

«Не дрейфуй, Диман, он уже отлично прочистил себя. Вряд ли у него остался запал». – Сказал Лом. Его слова меня успокоили.

Нойгиров с приспущенными джинсами, вытянутыми по земле руками, полусогнутыми ногами, казалось пал ниц, точно перед царем, как это было в древние времена. Башка его лежала на боку и из его шнобеля доносились какое-то свистящее посапывание.

«Во, красавец. – С усмешкой и ехидным довольством брякнул Рик. – Сюда бы того деда, который тебя, Серый, чуть не оприходывал, ему бы была здесь работенка».

«Лучше бы этот дед-пед тобой занялся, умник вонючий». – Огрызнулся Серый.

«Сваливаем». – Твердо произнес Лом.

Я до безумства был рад слышать это слово: «сваливаем». Синонимом, которого могут являться такие выражения как: «катимся отсюда подальше», «исчезаем» и «убираемся к черту отсюда».

Дальше мы напоролись. Я не помню, как я добирался до дома (вероятно, меня довели, или дошел сам на автопилоте), я лишь помню, что проснулся от кисловатой вони блевотины, которая лежала перед моим носом. Я сел на постель, хлопая бельмами. Мне стало страшно до безумия. Двери моей комнаты была полураскрыта. Только подумать: Кунер да любой на фиг Фрэссер мог превратить меня в фарш! И в скором времени один из них прислужников это и сделал с «радостным» кличем. На ковре около тумбочки было сероватое пятно. Должно быть, я блеванул на пол (что я совершенно не припоминал – чистой воды провал). Тут я сделал самое ужасное открытие – стена, к которой была приставлена моя постель, была чуть ли не полностью в рыжеватых пятнах. Я заблевал и ее. Что же это у меня был блевотный фонтан что ль? Напряг мозги, чтобы припомнить что-нибудь – ноль. Подумал, а может это и вообще не я? Наверно, кто-нибудь пришел сюда и заблевал все, чтобы подставить меня. Наблевал на стену, ковер, мою постель.

По телу пробегала дрожь, меня мутило. ДУБЛИКАТ отца сто пудов видел меня, и как только я выйду, мне придет конец. Я прикрыл дверь, стараясь не хлопнуть (зажмурился что было мочи). Нервно соображал, как исправить то, что я натворил, но это было невозможно. Вынул измятый листок из ящика тумбочки, где валялись измятые деньги и железные монеты – двушки, пятерки и одна десятка, и соскреб блевотину на постели. Наволочка на подушке была сырой, нюхнул ее – пахло тоже блевотиной и кислятиной. Превосходно же я вчера оторвался. Я помнил все до момента, когда мы вчетвером решили отпраздновать осуществление нашего плана мщения над этой крысой-серуном, а потом время до моего пробуждения точно вырезали большими секаторскими ножницами и соединили момент, когда мы собирались набухаться, с моментом пробуждения – смонтировали пленку моего сраного безмозглого существования, где я и главный герой, и режиссер, и продюсер, и сценарист (только вот не монтажер, к сожалению).

Пятна я постарался соскрести. Соскреб пару, и мне это удалось, но вместе с обоями. Я схватился с волосы и потянул изо всех сил, как настоящий безумец. «ЗАЧЕМ! ЗАЧЕМ! ЗАЧЕМ ТЫ ТАК НАЖРАЛСЯ, КОЗЕЛ?!» – спрашивал я себя в черной панике. Лицо у меня начало покалывать и покрываться противным потом. В тыкве пульсировало, так что я думал, она разорвется на куски.

Любые действия, которые, как нам кажется, принесут облегчение, приносят его лишь на миг, после которого отчаяния (в большем масштабе, чем до этого), гадкое чувство никчемности, бесполезности, а также пустоты и одиночества нависают снова, будто огромное черно-пунцовое грозовое облако.

Я не помню уже, кто научил меня мастурбировать (или кто рассказал об этом), но каждый раз, когда я отдавался в трупные лапы похоти, я чувствовал некое подобное чувство вины как сегодня после этой безумной пьянки, когда я ничего толком не могу припомнить. Казалось, что все уже просекли о моем падении, грязном проступке, и я жаждал зарыться под землю, спрятаться в теплом месте и не показываться на людях, чтобы не видеть их осуждающие глаза, в которых читалось: «Мы все знаем, грязный шкодливый мальчишка. Ты жалкий извращенец. Ты мерзок!». Поэтому я стараюсь больше не придаваться грязной ручной похоти, а если срываюсь из-за того, что наполняю свою башку говном вроде того, как на квартире у Серого и Рика, и оступаюсь, то корю себя и кажусь самой грязной свиньей в мире, которая даже не достойна дышать. За грязное удовольствие (которое светится точно святляк вначале) надо платить – и это зовется укорами совести и гложущим на смерть чувством вины. В тот день (23 апреля) я испытывал подобный комок, вихрь эмоций и пугающих темных мыслей. Очень жаль, что нельзя постоянно так отчетливо испытывать то чувство вины, как тогда, когда ты только-только оплошал и стал дерьмом, прокаженным, который непрочь сыграть в ящик – это сдерживало бы, не расхолаживало, не давало рухнуть снова. Естественно, я помню мои промахи, но со временем они тускнеют и думаешь: «А что я такого сделал-то? Ничего особенного. Оступился… маленько. С кем не бывает». В такие минуты лучше сразу перенести всю бурю эмоций и дикого страха на бумагу, в тот день я этого не сделал, но сейчас (хоть писать и трудно, а левая рука не шевелится), я чувствую зверское облегчение, точно просто поделился с тем, кто не станет тут же тыкать и трындеть: «Как же ты так!? Какой ты засранец! О чем ты думал?» и все в таком духе, а то и язвительнее. Дневник выслушал меня и будто взял часть моего горя, обиды, ненависти и горечи.

Мне требовалось выбраться из комнаты за тряпкой, чтобы вытереть блевотные пятна получше и постараться смыть пятна блевотины на обоях. Но у спальни матери я натолкнулся на ДУБЛИКАТ папочки, по глазам которого я понял, что мне ожидать ничего хорошего от него не стоит, что он не позовет меня прогуляться и побеседовать как «любящий» сын и «добряк» отец.

«Смотрите-ка, что за отброс помойный появился. – Прокаркал ДУБЛИКАТ. – Готовься платить за все, что ты там набедокурил. Любишь нажираться, у? Ну так я тебе сейчас устрою».

Холодное безразличие, апатия и ненависть заменили трепещущий животный страх. Сердце только билось довольно быстро, но я не обращал внимания на это. В ту минуту я решил, что сейчас либо я, либо ДУБЛИКАТ папочки сдохнет. Я попытался вспомнить хоть что-нибудь положительное, согревающее, но ничего не шло в башку.

«Что же ты мне устроишь, а?» – В ушах зазвенело. Я не спускал взгляда с ДУБЛИКАТА папочки (его башка уменьшилась до размера апельсина в моем взоре).

Потом я почти не помню толком, что произошло. ДУБЛИКАТ схватил меня и швырнул по проходу в кухню. Я треснулся об угол стены и упал (вместе со мной грохнулся на пол и табурет). Я вскочил, весь внутри пылая. Ринулся к ящику с ножами. Все перед глазами было так, словно я смотрел в воде (не мутной и грязной напрочь, а чистой). Схватил первый попавший нож (маленький с темно-красной ручкой). Закричал (даже вернее, завопил, точно дикарь) и бросился на ДУБЛИКАТ, у которого в глазах была такая же бешеная ярость. Напрыгнул на него. Он обхватил меня своими лапами. В шее и спине что-то громко треснуло. Я вскрикнул и пырнул его ножом в правую ногу. ДУБЛИКАТ рыкнул и влепил по мордальнику сжатым наполовину кулаком. Нож вылетел из руки, я хотел удержаться за газовую плиту, на которую я держал курс благодаря «доброму» удару этого говнюка ДУБЛИКАТА, которого я жаждал урыть в тот и которому вогнал наполовину нож и вонзил бы еще пару раз с удовольствием, но я не удержался. Своротил чайник. Вода из него разлилась по всему полу, а крышка откатилась вбок к стене, над которой было окно. Я смачно треснулся затылком об плиту. В ушах у меня чертовски звенело, тыква раскалывалась. Я был почти слепой – что-то слышал (кроме звона), что-то различал (это что-то напоминало одну из абстракционистских картин).

ДУБЛИКАТ поднял нож, вылетевший из моей руки. Переложил его как-то лениво из одной руки в другую. Волоча правую ногу, на которой штанина серых спортивных трико была вся темной от струившейся крови.

На меня опустилась на короткий, подобный сказочному, почти нереальному мгновению, миг спокойствие и умиротворенность – такое чувство, наверно, испытывают те (по крайней мере, мне так это кажется и представляется, хотя я этого никогда не испытывал и не испытаю, скорее всего, – я могу лишь мечтать), у кого все хорошо: любящая жена, которая любит лишь его одного и не изменяет, уютный дом, удовлетворяющая и приносящая радость работа. И этот человек после вкусного ужина, приготовленного его доброй и заботливой женой, и, выпив чашечку крепкого, немного горьковатого (но приятно горьковатого) кофе опускается в любимое кресло, вздыхает, полузакрыв глаза в довольной неге, и обнимает жену, которая садится к нему на колени, прижимает к себе, зарывается в ее шикарные волосы и нежно целует с закрытыми глазами – у него все прекрасно, пусть он и утомился и вымотался, но когда он возвращается домой, то все это отходит на задний план, он словно обновляется, забывая все говно, что выпало на его голову сегодня да и вообще за все последнее время. Не зря же говорят, что семья – это прибежище, где можно найти спокойствие и восстановить силы. Но, к сожалению, как я полагаю, это прибежище обретают лишь самые-самые единицы, счастливчики, так сказать. Я не знаю, почему у меня в башке то и дело возникают подобные светлые мысли о семье, жене (Нэт) и доме. Я заставляю себя не думать об этом и на какое-то время мне это удается, но потом эти мысли и согревающие фантазии приходят снова.

Я вынырнул из потока спокойствия и блаженного состояния, когда ДУБЛИКАТ папочки воткнул мне в левую руку нож. В глазах у меня заплясали искры, бешеная пылающая боль поднялась откуда изнутри, из непроглядной темноты, где она покоилась, но теперь решила появиться.

Надо мной раздавалось отрывистое дыхание ДУБЛИКАТА отца. Воткнув мне нож в плечо левой руки, этот прислужник Фрэссеров наблюдал, застыв в полусогнутом положении. Ноющей боли больше не было, мне захотелось поспать, лечь в каком-нибудь маленьком, скрытом от всех уголке, и отдаться сну.

«Только поглядите какие порезы, – различил я голос ДУБЛИКАТА сквозь полузаложенные уши. – Я добавлю тебе пару новых». – Хрипящим и безразличным тоном произнес ДУБЛИКАТ (где тот, кто когда-то был моим почти другом, почти кумиром? Исчез? Не знаю. Не имею ни малейшего понятия).

Я резко дернулся, закричав от боли в руке, но он врезал мне по груди локтем, надавил на меня коленом левой ноги, а левой рукой обхватил меня за шею и вонзил мне снова нож опять же в левую руку (ЧЕРТ! ЧЕРТ! ЧЕРТ! ПОЧЕМУ НЕ В ПРАВУЮ? ЛЕВАЯ И БЕЗ ТОГО ВСЯ В ШРАМАХ!), и его левая лапа начала сжиматься сильнее на моей шее. Он душил меня, как я Зависалу на футбольном поле.

Я испугался… чертовски испугался. Подумал о том, что хорошо бы было, чтобы этой сцены не происходило, чтобы ДУБЛИКАТА папочки никогда не существовало, или бы он сдох. Но потом все мысли прекратились. Все начало казаться белым, подобно облаку, тащащемуся с ленцой по серовато-голубому с розоватыми полосками вечернему небу. Не помню, как мне удалось все же вырваться из белого и сбросить ДУБЛИКАТ, пнув ему под бок, но я все-таки это сделал, потому что пишу обол всем этом в своем дневнике. Ведь если бы я не вырвался из лап ДУБЛИКАТА, через которого со мной желали разделаться Фрэссеры, я бы был трупом, а мертвецы писать не могут – с этим согласиться каждый.

Все плыло, я совсем ничего не видел. Закашлялся. Свело желудок, но я сдержался, и меня не вырвало. Треснулся об угол лбом. Повернулся к ДУБЛИКАТУ, который тянулся к ножу, лежавшему у щели между стеной и кухонной тумбочкой. Кое-как отцепившись от стены, я сделал два шага и пнул ДУБЛИКАТ папочки. Мне показалось это было несильно. Он вскрикнул. Вероятно, я попрал по правой ноге этого урода, которому почти удалось выполнить задание Фрэссеров.

«Куда ты, сучара? Сто-о-ой! Я вонжу нож тебе не в руку уже, а в глотку! Чтоб наверняка!».

Ведя руками по стенам, я плелся к себя в комнату. «Только бы успеть. Только бы успеть», твердил голос у меня тыкве. К левой руке, точно привязали груз, она казалось очень тяжелой. Я чувствовал теплую бегущую по ней кровь. Сердце скакнуло в груди и будто замерзло навсегда. Я услышал гневный крик ДУБЛИКАТА. Я постарался прибавить шагу, но у меня это не вышло, руку пронзила острая боль, и мне захотелось захихикать.

Я захлопнул дверь своей комнаты, как на дверь навалился ДУБЛИКАТ. Сердце у меня снова забилось с огромной скоростью. Дверь приоткрылась на небольшую щелочку. Я увидел сквозь нее бешеные дьявольские глаза ДУБЛИКАТА и перекошенную красную от гнева рожу. Я прекрасно осознавал, что если ДУБЛИКАТ сейчас до меня доберется, то убьет. Мне бы только хотелось, чтобы он меня не мучил, а разделался сразу, но, естественно, он никогда не согласился бы на такой вариант. Я собрал последние силы, подумал о Натали, о том, какое дерьмо я, что обидел ее, и навалился на дверь левой рукой. Ощутил боль, но она не была отчетливой – вероятно, ее погашала ярость, чувство страха и самосохранения. Дверь, ботнув, закрылась. Я в спешке нащупал замочек, блокирующий дверь, потому что понимал, что вот-вот последует новый удар. Мне только удалось повернуть замочек, как ДУБЛИКАТ снова ботнул в дверь кулаком.

«ОТКРО-О-ОЙ, ТВАРЬ!!!»

Я опустился на пол у двери, прижимая руку к груди. Мне захотелось плакать, но я этого не сделал. Может, там на кухне, когда я впорол ДУБЛИКАТУ нож в ногу, мне и хотелось, чтобы он сдох, разрезать его на куски, но теперь мне хотелось, чтобы он ушел и оставил меня в покое. Было еще около четырех ударов, сотрясших дверь. Мне захотелось сходить по-маленькому.

Видели бы меня парни и девки из исправительно-образовательной тюрьмы, которые думают, что я такой крутой. Да, все это напускное, и даже любой крутой парень без своих дружков, с которыми он чувствует себя сильным и крутым, и считает, что ему все дозволено, представляет не очень-то впечатляющее зрелище.

Раздался скрип. Дубликат провел ножом по двери. Затем лезвие появилось из щели между дверью и полом и ткнуло меня в задницу.

«Получил, подонок! – Возликовал ДУБЛИКАТ. – Я вижу твою задницу, поросенок!».

Я отполз от двери. Во всем теле была кромешная усталость.

ДУБЛИКАТ зарычал оттого, что не может достать меня. Треснул по двери и матернулся. Провел ножом внизу под дверей.

«Отполз, заяц?! Слабо выйти? Мы побеседуем чуток. – ДУБЛИКАТ хохотнул. – ВЫХОДИ, ПАДЛА!!!» – Новый удар кулаком. Я подумал, что замок не выдержит. Если бы этот козел бил ногой, то она бы точно не сдержала его.

Повисло молчание. Новый удар (уже не такой сильный в сравнении с предыдущим). Я дернулся. В уголках глаз выступили маленькие слезинки (или это был пот?).

«Когда выйдешь из своего укрытия, кролик, а ты выйдешь, я знаю. Тебе лучше свалить вообще из квартиры, не то я сделаю это. Ты понимаешь, что значит «это», а? Я УБЬЮ ТЕБЯ, СКОТИНА ЛЕНИВАЯ!!! БЕСПОЛЕЗНЫЙ КУСОК, ВОНЮЧИЙ МУДАК!… Или выйдешь и повеселимся?» – Хрипловатым голосом спросил ДУБЛИКАТ после десяти секунд паузы.

Он провел ножом по двери и удалился. Я сделал вдох облегчения и только теперь заметил, что закапал кровью ковер, на котором уже была приличная лужица. Теперь коврик был не только заблеван, но и в крови.


ЧТО НА ДУШЕ У ТОГО, КТО НЕ ЗНАЕТ КУДА ИДТИ И ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ? ЧТО ЧУВСТВУЕТ ТОТ, КТО ПОТЕРЯЛ ВСЕ: СМЫСЛ, РАДОСТЬ, А САМОЕ ГЛАВНОЕ НАДЕЖДУ?


Надежда пока у меня была и не умерла окончательно.

Я отодвинулся кое-как еще в сторону и, прижавшись к тумбочке и сжимая левую руку, которую не чувствовал. Откинул голову и закрыл глаза. Было неудобно, и в плече врезался угол тумбочки, но я каким-то образом отрубился. Это был неспокойный сон. Я вздрагивал, просыпался, обводил мутным взглядом комнату и снова падал в короткий сон. Затем меня начала бить дрожь, а в груди засел холодный колющий комок.

Открыв глаза, я увидел, что рядом со мной была небольшая лужица крови (меньше первой). Я кое-как поднялся. Меня качнуло, и я врезался в стенку, задребезжало стекло. В голове поднялся гул. Я сморщился и застонал. Попробовал пошевелить левой рукой, но все было бесполезно. Я даже не смог шевельнуть пальцами. Я испугался.

А ВДРУГ Я НЕ СМОГУ БОЛЬШЕ ЕЙ НИКОГДА ДВИГАТЬ?! ЧТО ЕСЛИ У МЕНЯ НАЧНЕТСЯ ЗАГНОЕНИЕ, КОТОРОЕ ПЕРЕЙДЕТ В ГАНГРЕНУ, И МНЕ ОТТЯПАЮТ РУКУ!!! НУЖНО ОБРАБОТАТЬ КОЛЫТЫЕ РАНЫ! – Точно ураган пронеслось у меня.

Я с трудом, кряхтя и в то же время издавая какие-то хихикающие звуки от боли прокатывающейся по левой руке, достал пуловер, закрывавшим всю шею. Просунул голову и засунул правую руку. Вот с левой мне пришлось значительно повозиться. Она совсем не хотела двигаться, точно была парализованной, а когда я взял ее правой рукой и постарался засунуть в рукав, то вскрикнул и тут же отпустил. Под волосами выступили капельки пота, было тяжело дышать. Идти по улице с одной лишь рукой засунутой в пуловер я не хотел – не то, чтобы боялся (в тот момент мне было насрать на все), просто не хотелось привлекать внимания. Мне бы лишь добраться до спокойного местечка, обработать левую руку и полежать.

Я часто задышал, постарался вызывать в памяти остервеневшую рожу ДУБЛИКАТА, когда он смотрел через щель приоткрытой двери. Получилось. Я начал закипать. Злиться. Я представил, как я вонзаю ему нож еще и еще в ногу и уже не наполовину, а по самую рукоятку. Снова и снова. Задышал чаще. Стиснул зубы. Подсунул правую руку под пуловер, взялся за левую руку и толкнул ее в рукав. Грохнулся на пол. Опять задребезжали стекла. Я лежал минуты две, приходя в себя. Левую руку мне удалось засунуть. Я осторожно натянул рукав, и из него показалась кисть левой руки. Она была бледной и синеватой. Мне в очередной раз стало страшно, страшно, что ее у меня отрежут.

Я лежу на операционном столе. На меня светит эта вводящая в дрожь круглая лампа, в которой три или четыре лампочки, закрытые темно-зеленым или синим стеклом. Мне делают анестезию. Хирург берет пилу и начинает пилить. Я еще в относительном сознании и различаю, что они говорят между собой:

«Покуда пилить-то?» – Раздражительно произносит хирург. Он скорее разговаривает сам с собой и не ждет ответа на свой вопрос, но медсестра, стоящая рядом, тупо лыбясь и выпучив глаза, точно хомяк, которому надавили на живот, отвечает, хихикнув:

«Всю отпиливайте, доктор. На кой черт кочерыжка будет торчать».

«Верно, дорогуша. Иди ко мне поближе. – Говорит хирург более мягким тоном. Делает последнюю затяжку и бросает окурок на грязноватый и поцарапанный кафельный пол. – Хочешь сделать первый запил?» – Спрашивает доктор.

Эти два Фрэссера начинают ржать. А-А-А! ХА-ХА-ХА-ХА-А…

Взял оставшиеся деньги. Их было всего триста рублей и немного железняков. От тысячи практически ничего и не осталось. Но, по крайней мере, если умело пользоваться ими, то дней пять можно просуществовать. Засунул их в правый карман джинсов. Достал свои два дневника, а так же направление в кардио (я не забыл о том, что мне скоро туда отправляться). Взял также с полки две футболки, носки, трусы и выудил из шкафа брюки. Кинул на постель. Взял рюкзак, в котором валялись какие-то мятые тетради. Закинул в него все тетради, какие смог найти, забросил дневники и закрыл рюкзак. Теперь оставалось незаметно выбраться из этой психопатной и адской квартиры, надеясь на то, что бешеного ДУБЛИКАТА, который жаждет убить меня, нет дома. Вначале мне стало жутковато, но когда я повернул замочек на ручке и повернул до упора ручку, чтобы не издавать лишний шум, снова наступило безразличие, холодноватая спокойная апатия, сродни признакам приближающегося сна. Выглянул в комнату. Стояла тишина. Я издал маленький вздох облегчения. Взял с постели свои шмотки, затем дневники и осторожно вышел. Дойдя до конца комнаты, глянул в проход точно шпион – там никого не было. Я подождал короткое время – вдруг ДУБЛИКАТ там притаился и в руках у него уже не какой-нибудь ножичек, а топор или кувалда. Он врежет мене со всего размаху кувалдой, и черепушки как ни бывало.

Никто не появился, и я продолжил свой путь. После каждого шага я останавливался секунды на три и прислушивался. Наконец я дошел до открытой двери спальни, прижался к косяку и заглянул внутрь. ДУБЛИКАТА отца там не было, зато был другой ДУБЛИКАТ. Он снова был пьян. Лежал поперек кровати в одних трусах и храпел. Мне стало противно, но ДЕМОН, этот ублюдок, намекнул мне на то, чтобы подойти и посмотреть. Я прошел дальше по проходу и глянул осторожно на кухню – что если ДУБЛИКАТ отца притаился там. На кухне тоже никого не было. Там все было так же в беспорядке после нашей стычки. Ящик, из которого я вынул нож, был выдвинут, стол сдвинут, пол был мокрый, крышка валялась у стены, чайник почти по середине кухни. Я закрыл дверь спальни, что ДЕМОН не завладел мной – ведь он то же один из Фрэссеров, только действует на мои мысли.

Я положил шмотье на пол. Нашел пакет и завалил все туда. Надел осторожно рюкзак. Обулся. Левую руку пронзила колючая и даже какая-то щекочущая боль, когда наклонился. Стоял в таком положении, не шевелясь, ожидая, когда вонючая боль ослабнет. Когда почти вышел из квартиры, решил вернуться и пошуровать у ДУБЛИКАТА матери в кошелечке. Там оказалось все семь рублей и несколько десять копеек. Я взял их. Даже такая мелочь может сгодиться, когда в дерьме и не знаешь, что будет дальше, не сечешь, что притаилось впереди, во мраке среди силуэтов мрачных непонятных гигантов.

Я решил попытать счастья у Серого. Мне было нужно переконтоваться хоть эту ночь, а дальше я бы что-нибудь придумал. На худой конец, если бы у Серого был облом, мне бы ничего не оставалось, как идти в Канализационную Берлогу – лучше эта помойка, чем улица. Кто знает, на кого напорешься ночью на улицах Альпвилля. Тебе могут просто пересчитать ребра, а то и того хуже – не знаешь на каких пьяных, а то и обколотых или обнюханных извращенцев можно наткнуться.

Я не стал говорить Серому, что у нас была поножовщина с ДУБЛИКАТОМ папочки. Я сказал просто, что у предков сейчас нестыковки, парят и орут на меня постоянно и что мне надо было свалить из дома. Серый согласился, хоть и с какой-то неохотой (вот и проверяется суть дружбы на этом – хотя, возможно, и я бы среагировал так же, будь на его месте, так что на кой черт судить?)

Пока я плелся в каком-то полусне до дома Серого, я ощутил запах воздуха, который был наполнен свежестью, пахло жжеными листьями – все это наполнило меня какими-то тревожными ощущениями, несмотря на слабость и легкое головокружение. Я словно ожидал чего-то, что должно было появиться в сиянии и изменить мою рутину. Но это чувство быстро прошло, исчезло, когда я уже был в подъезде Серого. Когда мне было лет 10-12, это длилось гораздо дольше и было намного ощутимее. Зеленая зарождающаяся трава и запах свободы в воздухе. Когда-то одно это действовало на меня как-то магически, но, к сожалению, это отмирает и нисходит на меня все реже, и оно все скоротечнее. Я стекленею, меня будто медленно отравляют.

Серый ничего не спросил насчет того, почему я лег спать в свитере и прижимал все время к груди левую руку, а порой и морщился. Он постелил мне на полу тоненький матрасик и дал подушку с покрывалом (второго одеяла у него не было, как он сказал, – а может, просто зажидил). Я чувствовал непроизвольный страх перед ним. Когда в компании – это одно, но когда остаешься с глазу на глаз – это совсем другое, и ситуация меняется, по крайней мере, мне так кажется.

Я не засыпал какое-то время, боясь погружаться в сон, потому что думал, что Серый нападет на меня. Но затем сон сморил меня. Постель показалась мне самой классной, на которой я когда-либо спал. Но, вероятно, сказалось просто усталость и слабость. Мне приснилось, что я иду по грязноватому проходу вдоль дверей с обоих сторон. У дверей наверху были небольшие прямоугольные окошечки, закрытые с моей стороны сеткой, и из которых на меня смотрели иногда люди в смирительных рубашках, а иногда уродливые морды, у которых не хватало то полголовы, то были огромные красноватые глаза и жирные выпяченные губы. Слышался вой, визг, крики, плач и ругательства.

Один человек в смирительной рубашке в конце прохода, прильнувший к стеклу лысой башкой, которую испещряли вены, точно паутинки, сказал мне каким-то веселым и чуть хриплым голосом:

«Эй, ты! Подойди сюда. Не бойся».

Я повернулся и направился ближе к его камере. Он радостно залыбился. У него не было нескольких зубов. Нос у него был изогнут некой дугой, и на нем ближе ко лбу был шрам. Но это, скорее, даже был и не шрам, а как бы выемка.

«Любишь себя резать?»

Я молчал. Опустил глаза и посмотрел на свои ноги. Они были обуты в коричневые шлепанцы, местами чуть облезлые и порванные. Это показалось мне странным. Озноб пронизал мое тело.

«Я СПРОСИЛ ТЕБЯ: КРОМСАТЬ СЕБЯ ЛЮБИШЬ, МАЛЬЧИК?!» – Человек за стеклом долбанул со всего размаха башкой в стекло. В уголке появилась маленькая трещинка. Изо лба у него потекла еле-еле струйка крови.

«Нет».

«Как же, нет? Ты режешь себя, потому что трус. Я обожал, когда мог бить. Долбать черепушки. – Лысоголовый затрясся, точно от смеха, но он не смеялся, он будто пребывал в каком-то экстазе. – Теперь же я долбаю себя. Смешно, мальчик, смешно, смейся со мной, это так весело!».

Я развернулся. Вдалеке стояли два гиганта с дубинками.

«Твоя палата не здесь, Версов». – Произнес басом тот, который был в джинсах и белой медицинской рубахе, наподобие балахона.

«Попал, парниш. Не стоило тебе гулять тут. – Скрипуче произнес лысоголовый, прислонившись яйцеголовой башкой к окну вверх, которое было забрано металлической сеткой. – Не всегда то, что по виду правда, и есть эта правда, парень. Бывает, что живешь в иллюзии и не подозреваешь об этом».

Гиганты направлялись в мою сторону. Эти два жирдяя заслоняли собой чуть ли не весь проход. Я хотел бежать, но бежать было некуда, лишь на них.

«Не заставляй нас применять силу» – Сказал второй гигант, на котором тоже был белый балахон, но он был длиннее, и на груди было пятно, которое при дерьмовом освещении лампочек на потолке под сеткой, казалось то желтым, то Грязнова-то красным.

«Наподдайте ему!» – Раздался визгливый голос где-то в конце прохода около гигантов.

«Вставьте ему ваши палочки, а мы посмотрим» – Подключился второй голос.

Кто в одной из этих камер или комнатушек заверещал, а кто-то стал биться в дверь то ли башкой, то ли просто наваливался на дверь.

Когда вчера я проснулся около семи часов, то мне до сих пор казалось, что я в этом коридоре, где полно психов и разных уродов. Я думал, что до сих пор сплю, что это новый момент сна (или кошмара?). Так бывает, когда просыпаешься, и остается чувство, что до сих пор находишься во сне, но спустя короткое время это странноватое ощущение проходит – у меня же оно длилось довольно долго (даже когда я кое-как встал), и я был уверен, что то, что я вижу сейчас, будучи в квартире Серого, – сон, а проход с комнатами или камерами (как ни назови), за которыми сидели чокнутые, был реальностью, тем, где я живу или существую (хотя для такого места больше бы подошло – томлюсь или страдаю).

Помочив лицо, я снова попробовал шевельнуть рукой. Результат был нулевой. Опять подкатила пугающая мысль об ампутации. Захотелось посмотреть на раны, но я не мог этого сделать сейчас. Выходя из туалета увидел отца Серого, я кивнул ему и сказал: «Здрасте», он хмуро зыркнул на меня и проплелся в одних трусах на кухню, шаркая ногами, точно девяностолетний пердун.

Я поблагодарил Серого за то, что позволил переконтовать ночь у него. На что он ответил: «Да ладно, чё такого-то». Хотя сам про себя, вероятно, подумал: «Но на больше здесь ты не останешься и не мечтай. На хрен надо такого счастья».

Плетясь в вонючую уродскую школу, в которой мне оставалось томиться чуть более месяца и после которой я не знал, что мне делать дальше, я думал, что сказать Натали, как извиниться. В голову почти ничего не приходило стоящего. Я боялся, что она разорется, а в том состоянии, в котором я тогда был, это мне надо было меньше всего на свете.

Нэт не станет этого делать. Она нормальная. Это ты орешь и психуешь из-за всякой ерунды.


ИЗВИНЯТЬСЯ, ЧТОБЫ ПОПРАВИТЬ РАЗРУШЕННОЕ, ТРУДНО И ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ ПОСЛАТЬ ВСЕ ИЗВИНЕНИЯ К ЧЕРТУ И НЕ ДЕЛАТЬ ЭТОГО, ПОТОМУ ЧТО БОИШЬСЯ И НЕ ЗНАЕШЬ, КАК ВСЕ ВЫЙДЕТ, НО ВСЕ ЖЕ, ПЕРЕЛОМИВ СЕБЯ, ВИДИШЬ, ЧТО ВСЕ ПОЛУЧИЛОСЬ СОВСЕМ НЕ ТАК, КАК ТЫ ДУМАЛ – ГОРАЗДО ЛУЧШЕ, А САМОЕ ГЛАВНОЕ ОБРЕТАЕШЬ СНОВА СПОКОЙСТВИЕ И СЛЕГКА ОКРЫЛЯЮЩУЮ РАДОСТЬ.


«Нэт – Я взял ее за руку, потому что она хотела пройти дальше.

«Что тебе?»

«Извини меня, – голос у меня подрагивал, – я был настоящим говнюком. – Я перестал думать о том, как отнесется ко мне Натали, я просто решил сказать, что действительно у меня было в ту минуту на сердце, и плевать на все. Я выскажусь, и тогда хоть не буду чувствовать себя так виновато. – Ты тогда мне было так хреново. Ты мне хотела помочь, а я так к тебе отнесся. Не знаю, почему я так сделал. – Я отпустил пальцы Нэт. Подумал, что она сейчас уйдет, но она не уходила. Мы стояли в левом крыле третьего этажа, и там было всегда всех тише, а особенно вначале учебного нудятского дня. – Я прошу у тебя прощения. Ты можешь так со мной и не разговаривать, наверно, это и правильно. Я только хотел сказать, что мне жаль».

Возле нас прошли три девчонки из класса десятого, а в конце крыла стоял парень с рюкзаком, на котором красным была сделана надпись: «Ария». Я чувствовал обалденное смущение и боязнь, говоря Нэт все это, и мне хотелось бежать без оглядки, но бывает редкое время, что я даю Фрэссерам, фобиям и страхам пинок под зад и ломаю барьеры, которые потом появляются вновь.

«Стой, Дим». – Я обернулся. Натали направлялась ко мне. Как же она завораживающе двигалась. Ее черные волосы с кудряшками немного приподнимались. В зеленоватых глазах я не увидел больше дымки грусти или некой тоски, в них появился какой-то святящийся огонек. Она чуть заметно улыбалась (как прекрасна была эта улыбка!), ее щеки чуть приподнялись. А самое главное глаза – кроме светящегося огонька, в них было еще что-то. Удовлетворенность, что с ней поделились своими чувствами? Что ее ценят? Любовь? Умиротворенность, будто на ее доброе сердце полили бальзам? Мне очень-очень трудно сказать наверняка. Нелегко описать то, что я увидел в ее глазах. Это надо только увидеть, и тогда лишь можно понять полностью это согревающее, ошеломляющее чувство. Вероятно, хороший муж, который сделал все так, как обожает его жена, который не брюзжал и не попрекал ее, а сделал все, как она любит, так, как ей это приятно, видит в ее глазах нечто подобное, а то и что-нибудь намного лучше. И она готова быть лучше, потому что видит любовь к себе и что ею дорожат. Должно быть, если бы кто-нибудь читал мои записи в дневнике, к примеру, какой-нибудь мужик лет сорока, или женщина, то он (или она) сказал(а) бы: «Как этот сопляк семнадцати лет может говорить о семье, сравнивать что-то с ней, когда у него этого и в помине не было?». Но я и не сравниваю: лишь предполагаю или даже, можно сказать, мечтаю или воображаю. Это легко представить. Все хотят подобного, но не у всех оно имеется. Все знают, как должно все быть и могут говорить и поправлять друг друга, но в итоге порождаются лишь упреки и злоба, потому что ждут, что первый шаг должен сделать кто-нибудь другой.


ПОСТРОИТЬ КРЕПКИЙ УЮТНЫЙ ТЕПЛЫЙ ДОМ – ОФИГЕННО СЛОЖНЯЦКАЯ ЗАДАЧКА


Я замер, глядя в глаза Натали. Старался даже не дышать, боясь, что все испорчу. Бывает, мне кажется, что я годен-то только на то, чтобы все портить и разрушать. Натали и меня разделяло совсем ничего. Я почувствовал ее дыхание. Потом она меня обняла. Я почувствовал дурманящий мое сознание запах, исходящий от каждой частички ее тела. Она положила мне голову на плечо (на правое). Я обнял ее правой рукой. Вначале неуверенно и робко, но затем крепко. Все перестало быть: парень в конце крыла с рюкзаком, на котором была надпись «Ария», проходившие мимо узники учебно-исправительного учреждения. Мы будто перенеслись на лужайку перед домиком за кронами деревьев, который я выстроил в своем неуемном воображении.

Я собирался рассказать Нэт о том, что у нас приключилось с ДУБЛИКАТОМ папочки. Отрицать то, что я надеялся, что она предложит мне переночевать хотя бы ночку у нее, было бы враньем. Да и перед кем мне врать? Перед дневником? Он не судья – хороший слушатель.

Когда я закончил свой рассказ у крайнего окна рекреации третьего этажа, в глазах Натали я увидел сострадание, и она предложила ночевать у нее какое-то время, пока у меня все не выяснится. Я спросил, не будет ли ее мать против. Нэт мотнула головой. Я поцеловал ее.

Я начал сам обрабатывать раны, которые загноились, но Натали взяла у меня пузырек с перекисью водорода и марлю, смоченную в теплой воде.

«Дай мне». – Нэт протянула вперед руку (ногти у нее были покрашены в темно-красный цвет).

«Да я сам…».

«Помолчи. Усек?».

«Усек». – Ответил я устало и отдал ей марлю.

У меня пробежал до кайфа приятный холодок от осознания того, что Нэт хочет помочь. Ее никто не принуждает, не упрашивает, а она само этого хочет, хочет помочь. Когда для тебя что-то делают не из-за того, что им от тебя что-то нужно (и поэтому они такие миленькие с тобой), не ради престижа (если тусуешься с ним, то значит, ты крутой, с тобой считаются и в глазах других ты уже что-то представляешь), а потому, что ты им нравишься, как человек, нравятся твои качества, и поэтому они хотят сделать для тебя что-то – то это поистине превосходно и вряд ли с чем сравнимо. Мое воображение снова начало играть со мной: я снова на какой-то сладкий теплый момент представил, что мы с Натали женаты.

Когда Натали проводила очень осторожно, точно фея волшебной палочкой, по руке, боли я практически не чувствовал. Про другие рубцы она ничего не спросила. Я решил, что когда раны, нанесенные мне ублюдком ДУБЛИКАТОМ чуток попройдут, рассказать ей о них, о ДУБЛИКАТАХ, Фрэссерах и том, что я вижу из-за них. Я правда сделаю это. Я готов. Плевать, что она подумает. Меня это уже не так и волнует. Наверно, наши намерения и мысли, когда мы только-только о них думаем весьма хрупкие, но по прошествии некоторого времени они обретают плоть и не рисуются нашему уму какими-нибудь неосуществимыми, мы словно привыкаем к ним, и уже не сложно их исполнить.

Я дотащился до ванны Нэт (она у них была отдельная, не то, что у нас: сортир и ванна все вместе, два в одном так сказать). Там она полила на раны водород, а потом помазала зеленкой. В глазах у меня потемнело от щипания, но Натали так ласкающе дула, что ощущение какого-то удушья и дурноты отступило, и осталась только неприятное чувство жжения. Из одной раны в плече выступила кровь. Они были такие уродливые, так что, глядя на них, меня даже повело. Мне стало жаль себя, к горлу подвалил ком.

«Уродство, да?» – Спросил я, все еще морщась от жжения, у Нэт.

Она ничего не ответила, заклеивая последнюю рану пластырем. Тупой был вопрос – естественно, это было уродственно. Вопрос, не требующий доказательств, то есть, не требующий ответа, ха! Когда все было закончено, я отправился спать. На полу. Но спалось мне в комнате Натали гораздо комфортнее, чем у Серого.

Сегодня я не таскался в поганую тюрягу. Ныла рука. Но, несмотря на все это, я записал дальнейшие события моей рутины – хотя после всего, что произошло за последние дни, это уже не назовешь рутиной. Пока я писал, то и дело клонило в сон. Меня часто стало клонить в сон. Засыпаешь и будто отключаешься, не думаешь, не страдаешь, будто плывешь по спокойной реке или летишь в высоком небе, где не дует ни один ветерок.

Натали должна скоро вернуться из этой вонючей школы. До ее прихода я полежу на ее манящей меня кроватке. Она так и говорит: «Эй, Диман, забирайся на меня и полежи, сосни часок, ведь ты так измотан, бедняга». А Нэт вернется, я сползу на пол.

Бен, дружище, если бы был рядом со мной сейчас, это было бы весьма кстати.


МЫСЛИ О СМЕРТИ И САМОУБИЙСТВЕ ИСЧЕЗЛИ, БУДТО ОНИ НИКОГДА И НЕ БЫЛИ МОИМИ ПРИЯТЕЛЯМИ. ПРИШЛА РАДОСТЬ, ЧАСТИЧНОЕ СПОКОЙСТВИЕ И УСЫПЛЯЮЩАЯ ЛЕНЬ.


НЕВЕРИЕ В ПРОИСХОДЯЩЕЕ СОМНЕНИЯ ПАНИКА


ЖЕЛАНИЕ ИМЕТЬ СМЫСЛ И БЫТЬ НУЖНЫМ


ОДИНОЧЕСТВО БЕЖИТ ПРОЧЬ, КОГДА ТЫ НЕ ОДИН


Часть 2

Воспоминания – единственное,

что порой остается


Немногие сознают, какие чудесные горизонты раскрываются в историях и мечтах юности. Дети, слушая и мечтая, осмысливают все лишь наполовину, а когда уже взрослыми мы пытаемся что-то вспомнить, воспоминания получаются скучными и прозаичными, ибо мы уже отравлены ядом жизни.


«Селефаис»

Г. Лавкрафт


И тут я заплакал. Отец, который был самым лучшим и добрым из людей, тут же подхватил меня на руки, снял с сиденья, стал утешать, а потом понес к машине.

Он нес меня на руках, прижав к плечу, и я смотрел, как удаляется, уменьшается грузовик, одиноко стоявший в поле с огромным, разверстым, точно пасть, радиатором, темной круглой дырой в том месте, куда полагалось вставлять заводную рукоятку, – дыра напоминала пустую глазницу. И мне захотелось рассказать отцу, что там я почувствовал запах крови и именно потому заплакал. Но я почему-то не смог. И еще, думаю, он бы мне просто не поверил.


«Грузовик дяди Отто»

Стивен Кинг


Здравствуй, отец. Я вспоминаю старые времена: на мне был метр с кепкой, и весил я футов шестьдесят, но я был твой сын. По утрам в субботу я ездил на работу с папой. Мы залезали в тот большой зеленый грузовик, мне о казался самым большим грузовиком на свете, пап. Помню, как важна была наша работа: если бы не мы, люди замерзли бы на смерть. Ты для меня был самым сильным. Помнишь наши любительские фильмы – мама одевалась как Лоретта Янг? Мороженое? Футбол? Уайна? Тунец? И как я уехал в Калифорнию, а потом вернулся с ФБР на хвосте? Тот агент Траут, когда он встал на колени, чтобы обуть меня, ты сказал…

Это мое дело, сволочь, надевать сыну ботинки.

… Ты хорошо сказал. Очень хорошо. Ты помнишь? А когда ты сказал мне, что деньги – это фикция. Да-а, старина. Мне сорок два года, а я наконец-то понял, что ты хотел мне сказать, наконец-то я понял. Через столько лет. Ты лучше всех. Жаль, я так мало для тебя сделал, мы так мало виделись. В общем: пусть ветер всегда дует тебе в спину, а солнце светит в лицо, и пусть ветры судьбы вознесут тебя, чтобы ты плясал среди звезд.

Плясал среди звезд.

Я люблю тебя. Твой Джордж.


«Кокаин»

Режиссер Тед Демм


– У вас никогда не возникало желание наложить на себя руки? – спросила она, бросив на меня яростный взгляд. – Особенно когда вам казалось, что люди плохо к вам относятся и смеются над вами? И никто не хочет вас понять, посочувствовать вам? Вы можете представить себе, каково это – есть, есть, есть, ненавидеть себя за это и есть вновь?


«Свадебный джаз»

Стивен Кинг


И тут я вытащил из кармана расписание и стал его читать, чтобы прекратить это вранье. Я как начну врать, так часами не могу остановиться. Буквально часами.


Вообще смотреть на них было приятно, вы меня понимаете. Приятно и вместе с тем как-то грустно, потому что все время думалось: а что с ними со всеми будет? Ну, окончат они свои колледжи, пансионы. Я подумал, что большинство, наверно, выйдут замуж за каких-нибудь гнусных типов. За таких типов, которые только и знают, что хвастать, сколько миль они могут сделать на своей дурацкой машине, истратив всего галлон горючего. За таких типов, которые обижаются как маленькие, когда их обыгрываешь не только в гольф, но и в какую-нибудь дурацкую игру вроде пинг-понга. За очень подлых типов. За типов, которые никогда ни одной книжки не читают. За ужасно нудных типов. Впрочем, это понятие относительно, кого можно считать занудой, а кого – нет.


Я иногда ночь не спал, все боялся – вдруг я тоже стану психом?


В такой гнусной школе я еще никогда не учился. Все напоказ. Все притворство. Или подлость. Такого скопления подлецов я в жизни не встречал.


– Пропасть, в которую ты летишь, – ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти. Ты следишь за моей мыслью?


«Над пропастью во ржи»

Джером Д. Сэлинджер


Я стоял и глядел ему вслед, глядел, как он изо всех сил толкает ногами землю, как мелькают подошвы его кед. Я люблю его. Что-то есть в его лице и иногда в том, как он смотрит на меня, от чего мне начинает казаться, что в жизни все в порядке. Конечно, это ложь: в нашем мире никогда не бывает все в порядке и никогда не было. Но мой сын дает мне возможность поверить в эту ложь.


Наверное, года два уже прошло с тех пор, как его в последний раз возили на детском сиденье тележки для продуктов. Эти маленькие вехи проходят мимо, и мы не замечаем их, а когда перемены вдруг все-таки доходят до сознания, они всегда неожиданны.


Разум человека – темный лес.


Половину прошлой ночи я думал, что свихнулся, что на самом деле я в смирительной рубашке где-нибудь в Данверсе, что я просто вообразил этих розовых тварей, доисторических птиц, щупальца, и все это исчезнет, когда войдет хорошенькая медсестра и вколет мне в руку успокоительное.


«Туман»

Стивен Кинг


– Отнюдь. Безумие должно начинаться с чего-то. И если мой рассказ вообще о чем-то – при условии, что про человеческую жизнь можно сказать, будто она о чем-то, – тогда это история генезис безумия. Безумие должно где-то начинаться и куда-то идти. Как дорога или траектория пули из ствола пистолета.


«Баллада о гибкой пуле»

Стивен Кинг


27 апреля


В тот день, когда я отрубился на кровати Натали, то когда открыл глаза, она лежала рядом, ко мне лицом. На ней были черные джинсы и футболка (которую она точно не одалживала у какой-нибудь пятиклассницы – она закрывала весь ее живот, а не доходила лишь до середины живота). Нэт обхватила себя руками, точно замерзла. Прядь черных волос закрывала один ее глаз. Мне захотелось отбросить ее, но я не посмел этого сделать: не хотел будить. Это было бы жестоко с моей стороны разрушать ее сон. Она тогда очень устала, как она мне потом рассказывала. По истории историчка проводила опрос (как назло ее спросила), а потом был пробный экзамен ЕГЭ – в общем Нэт запарилась подчистую и была так вымотана, что думала лишь о сне. Я уверен на сто один с половиной (Ха!) процент, что любой знает, что значит пробыть весь день в напряге, в замоте, и после того, как все завершилось, и ты дополз домой, то думаешь лишь о том, чтобы поспать или просто побыть в тишине – мягкой, безопасной, нежной.

К сожалению, не все могут принять это во внимание, я имею в виду хотя бы близких. Моя мама принимала (давненько уже), хотя и не всегда. Однажды – это было, когда я учился в классе пятом,– я пришел уставший после шести уроков, на последнем из которых была контрольная по математике и которую я, думал, написал хреново), то она вначале велела мне вынести из ведра, дальше попросила сходить за хлебом для бабули, которой было восемьдесят три и которая жила над нами, – ну я и не выдержал. Мне показалось, что мать не посчиталась со мной, не приняла в расчет то, что я устал. Она еще тогда спросила перед тем, как я вспылил: «Что ты такой, сынуль?». Надо было ей ответить: «Сходи в школу-то, мамуль, будешь себя еще и хуже чувствовать. Сегодня в школу сходить – это не то, что раньше, – это прохождение сквозь темный коридор, где тебя хотят расплющить огромными ненужными металлическими знаниями, где тебя могут оскорбить и обосрать». В общем, я бы добавил, школа – это своего рода тюрьма, тут и спорить нечего. Это тюрьма как психологическая, так и физическая. И в ней нужно выжить. Пусть я сейчас и не учусь как до того (когда я старался учиться и был как наши ботаники на первых партах), но я все равно стараюсь выжить, потому что атмосфера и пары этой гадюшной образовательно-исправительной школы влияют на меня.


ВСЕ МЫ ХОТИМ ВЫЖИТЬ И НЕ УМЕРЕТЬ


Стиснув зубы, я поднялся с кровати и сполз с нее. Я не желал слезать, потому что лежать рядом с Натали было чертовски приятно, я будто нежился в прохладной ласкающей и веселящей воде после пребывания под солнцепеком и в пыли часа три да еще с жужжание этих засранцев-слепней (хотя когда он тебя долбанет, не такое легенькое словечко в голову приходит, не так ли?), но мне хотелось укрыть ее пледом, под которым я спал ночью. Я взял его со стула, на котором Натали сидела, когда делала задания для тупой школы, и, ступая на носочки и стискивая зубы от боли в руке (боль была не такой уж и сильной – должно быть, я делал это рефлекторно), двинулся к Нэт. С большой аккуратностью развернул плед и укрыл ее им. Ощутил тепло на сердце, ощущал себя подобно художнику, который нарисовал прекрасный шедевр, но который наконец обрел завершенность после последнего штриха. Нэт прекрасно спала на кровати, немного скукожившись будто от зяби, и смотреть на нее для меня было большим удовольствием, это внушало мне спокойствие и довольство, казалось, что у меня все в порядке, все прекрасно и лучше быть не может (но хотя это очередной сладкий обман, прекрасная иллюзия, которую я порой испытываю). Но когда я укрыл ее пледом, то ощутил полное спокойствие – я дополнил картину и сделал ее красочнее.

Я смотрел и наблюдал за спящей Нэт минут пять. Ее грудь медленно вздымалась и опускалась. Слышно было ее дыхание. Я не удержался и прикоснулся кончиком указательного пальца к сползшему на глаз и отбросил его осторожно. Я первый раз наблюдал за сном девушки, которая мне нравилась…

А ты ей нравишься? Уверен, что она не Фрэссер? Может, это их ловушка, чтобы с помощью ее манипуляций заграбастать тебя?

Да заткнись ты!

…(как внешне, так и внутри), во время сна. Это было так прекрасно и согревающее, я был точно частью ее. Я подумал о том, что жалко у меня нет пульта останавливающего время – тогда я бы сделал паузу и наслаждался этим моментом чуточку дольше, чем могу в действительности. Я забрался обратно на кровать, скрипя зубами от боли, и устроился около Натали. Провел нежно по ее щеке, а затем просто лежал и глядел на нее, так сладко спящую. Это меня согревало, как согревает костер при завывающем ветре в ночи. Потом я заснул. Это сон был спокойным, плавным и нежным (хотелось бы подобрать иные эпитеты, но не приходят в голову). Когда я проснулся, то подумал, что заснул лишь пару секунд назад и не спал вовсе – каждый, по-моему, испытывал нечто подобное.

26-го, в среду, я отсидел шесть мучительных уроков. Рука меня не беспокоила первые три урока, но потом, когда какой-то придурок протиснулся через меня, точно бульдозер, и задел К МОЕЙ НЕОПИСУЕМОЙ РАДОСТИ изрезанную и исколотую ДУБЛИКАТОМ руку, то боль разверзла свою пасть и не захлопывала ее. Я потел, как свинья, и ерзал на стуле, будто мне было невтерпеж сбегать в место, где воняет куревом, а в унитазах могут плавать использованные шприцы.

На третьем уроке классная обсуждала минут десять классные дела (деньги на ремонт, за охрану и то, что необходимо провести родительское собрание, где решат сколько сдавать на финальную школьно-исправительную вечеринку, на которой все напорются напоследок и разбегутся кто куда), а затем говорила оценки за проверочную работу. Прошлась по мне. Поставила мне кол. Зачитала пару предложений из моего фант. рассказа: «я тэбя лублю», «стали крепко дружить», «обезьян медленной, но до жути уверенной походкой, подкатил к обезьяне». На весь класс стоял безумный ржач. Рик крикнул со второй парты от конца на первом ряде: «Дальше читайте, что там еще написано!».

«Выдам и читай на здоровье чушь своего приятеля». – Сухо брякнула эволюционистка, скривив пачку, точно готовилась взлететь в потолок, но, к сожалению, у нее еще не прогрелись ее газовые турбоносители. Мне не понравилось, как она отозвалась о моем фант. рассказе (а он был такой ведь прикольный!). Я решил отомстить этой мутантше, когда мне будет получше. Я взял ее на мушку.

На четвертом уроке – это было обществознание, на котором Рик и Серый устроились на последней парте и угорали, читай мой фант. рассказ (у Серого аж слезы выступили в уголках глаз) – я сумел отвлечься, изгнать минут на семь боль из сознания: наблюдал за шикарным полетом мухи-помоечницы. Она выделывала в классе такие виражи (это надо было видеть!): на большой скорости летит в конец класса, смачно жужжа, резко уходит вниз, а затем поднимается вверх, делает поворот и, выделывая разнообразные зигзаги, гонит обратно в мою сторону. Затем она все кружила у исторички, сидевшей за столом и игравшейся указкой. Подлетит, вначале с одной стороны пожужжит, затем вильнет в сторону (своего рода отвлекающий маневр, чтобы не запалили, то есть, не дали по мозгам), и летит уже с другой стороны, шикарно жужжа. Наконец историчка больше не могла игнорировать ее и начала махать (первое время легонько, а дальше все с большой злостью, потому что муха набирала обороты и входила в раж. Я следил с огромнейшим интересом за этой сценой и все твердил про себя: «Молодец, помоечник, так ее! Жалко ты не кусаешься, как слепень, а то всадил бы ей дозу ядка для профилактики!». Я, конечно, нормально относился к историчке в отличие от Цифроеда или Бочонка и не имел ничего против нее, но мне казалось бы забавно, если бы жирный мух-крепыш, отъевшийся на помойках, долбанул ее слегка. Мне хотелось лишь посмотреть реакцию исторички и не более, я не желал ей зла, как я могу желать, например, Цифроеду или ДУБЛИКАТУ папочки. Интересно, если бы мух-крепыш укусил ее, чтобы она сделала? Матернулась? Только представить, какой бы фурор это был? Все бы сто пудов заржали, за исключением ботанов, естественно, у которых мозги давно сплавились в том смысле, что они не видят шутрок, не могут заценить такие шутки, – у них в тыквах лишь вонючие тупые знания да сраные мечты о будущем поступлении в дебильные институты и о светлом розовом будущем, которое вырисовывается в их туповатых и наивных башках после завершения очередной тюряги, в которой срок пребывания сокращен на половину и которая зовется институт.

Остальное время я не думал ни о чем. К концу учеб. дня лишь пораскачался, когда мне перед началом последнего урока Натали сказала, что когда вернемся с этой муры, то устроим отдыхон (как он выразилась). Это мне придало чуток сил. Хотя потом усталость и боль взяли свое, и я сосредотачивался на них все больше, погружаясь в черную тоску и злобу, злобу на себя, за то, что я такой ненормальный, на ДУБЛИКАТА, с которым мне хотелось покончить раз и навсегда. Но слова и мысли часто расходятся с делом, это можно замечать очень часто, – трепать и думать можно много, но до дела редко доходить. Я ненавижу трепаться и бросать слова на ветер, и если я что-то говорю, то я запоминаю и стараюсь выполнить это – пусть не сразу, но хотя бы через какое-то время.

Мысли и желания относительно ДУБЛИКАТА я помнил еще с того дня, как мать, еще реальная, моя мама, схватила нож и прокричала: «ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРЕКРАТИШЬ, ТО Я ВСАЖУ ЕГО В ТЕБЯ!».

Пока я лишь помнил – ответить за свои слова я еще не был готов, они не успели пустить корни во мне, обосноваться, чтобы мне перейти к действию, а кэтому мне придется перейти, потому что я чувствую, что ДУБЛИКАТ папаши (марионетка Фрэссеров) меня в покое не оставит. Либо я, либо он. Мы должны разрешить это, а тем более я всадил этой скотине нож в ногу, и этот сиамский кошара этого не в жизнь не забудет.

Рик и Серый рассказали мне о том, что брат Илюши Нойгирова, этой крысы-серуна, ищет тех, кто мог бы так жестоко прикольнуться над его любимым братишкой, но никто ничего особо не сказал. «А если бы кто что и видел, то настучали одни только самые долбанные шестерки, – сказал Серый, – которым хочется полизать жопу и услужить его братику, который заправляет в Альпвилле почти всем. Нормальные же прыгают от радости. Так что мы сработали отлично – нигде не засветились». Также Рик добавил, что Нойгирова, который дергался, безрезультатно делая попытки высвободиться, освободил учитель технологии (он перерезал веревки). Когда Нойгиров повернулся лицом к столпившейся толпе, натягивая джинсы, то смешки тут же прекратились. Вся рожа крысы-серуна была красная, в земле и слезах. Все это Лому рассказал его приятель, который учится в одной школе с Нойгировым, а потом Лом поделился классными результатами нашей операции с Серым. Мы хорошо поквитались с этим заносчивым ублюдком Ильей Нойгировым. Серый и Рик пригласили меня пошататься и «отметить очередную твою новую шутку, которая прошла как по маслу», добавил Рик. Я ответил, что я пас и что обещал провести время с Нэт (если бы я подвел ее опять, то я бы сдох от угрызений совести и грош мне цена за все, что она мне сделала; человек, быстро забывающий те минуты радости и довольства, которыми насладился – мертвяк, полный говнюк). По их лицам я заметил, что они отнеслись к моему ответу с каким-то непониманием, а вполне возможно, и злобой за то, что я своего рода кидаю их. Хрен знает, что родилось в их башках, меня это не очень-то и косет.


ГЛАВНОЕ В ЭТОМ СКУЧНОМ ДОЛБАНУТОМ СУЩЕСТВОВАНИИ ДЕЛАТЬ ВСЕ ТАК, КАК СЧИТАЕШЬ ПРАВИЛЬНО И НЕ ПОЗВОЛЯТЬ КОМУ-НИБУДЬ ПОДМЯТЬ ТЕБЯ ПОД СЕБЯ, ЧТОБЫ НЕ БЫТЬ ТРЯПКОЙ, КОТОРОЙ МАНИПУЛИРУЮТ ДРУГИЕ, И ЧТОБЫ НЕ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ ГАДОМ И ШИЗИКОМ ЕЩЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ЧУВСТВУЕШЬ И БЕЗ ЭТОГО.


Мы с Натали пообедали рассольником. Суп был почти полное дерьмо: был пересолен, плавали какие-то жижеобразные огурцы и кусочки мяса. Несмотря на это, я съел все полтора половника и сказал Нэт, что суп ничего (жалкий врун!). Потом Натали велела мне снять свитер, чтобы посмотреть раны. Я, разумеется, поспорил, точно ребенок (хотя я и есть ребенок – мне не семнадцать, мне лишь двенадцать). Отдирать пластырь было больновато. На ранах образовывались болячки. По краям была засохшая кровь. Зеленка немного слезла. Нэт полила мне на них водород и заклеила новыми пластырями. Я поблагодарил ее и поцеловал в щеку. После этих процедур руку заломило.

Я, точно пес, пробродивший несколько дней под дождем и продрогший, стал устраиваться на полу, расстелив матрас, но Нэт сказала, что хочет, чтобы я лег с ней на постели. Честно признаться я этого и жаждал безумно, но не хотел просить – хотел, чтобы она предложила сама. Сердце у меня заплясало в груди.

«Укладывайся». – Произнесла ласково Натали, отодвигаясь к стене. Она чуть улыбнулась. А в глазах я увидел доброту. Она действительно проявляла ко мне незаслуженную доброту.

«Весьма ценю». – Сказал я устало.

Нэт обняла меня за талию и, прижавшись к моему затылку, вздохнула. Я спросил ее, о чем она думает. Вначале она ответила, что о танцах и о том, как неохота тащиться на них к четырем. Я сказал, чтобы не ходила, что она же обещала, что у нас будет отдыхон. «Я имела в виду после них. И тем более у нас уже и сейчас отдыхон, не находишь?» – Зевнув, проговорила Натали.

«Нахожу, но ведь осталось всего пятьдесят минут». – Глянул я на будильник, стоящий в углу на письменном столе у лампы.

«Зато какие пятьдесят минут это будут, Дим». – Прошептала мне в ухо Нэт, ткнувшись в шею носом.

«Волшебные?».

«Сладостно-волшебные».

«Но если честно, Нэт, то думала не об этом, правда?».

Натали не отвечала секунд десять:

«Правда. Я все еще думаю… думаю об отце».

Я пожалел о том, что задал это тупой вопрос. Остальное время мы лежали молча, пока Нэт не поднялась с кровати где-то приблизительно полчетвертого (я не уверен наверняка, потому что пребывал в дреме) и не ушла на танцы. Мне хотелось тоже уйти куда-нибудь, уехать далеко и никогда не возвращаться вновь, но я был не в силах подняться и в итоге заснул.

Когда проснулся, время было четыре двадцать три. Я решил позвонить в кардиологическую больницу. Там сказали, что звонили мне, но у меня ответили, что здесь такой не живет, типа ошиблись номером (поганый ДУБЛИКАТ!). Я пробормотал что-то вроде: «А это вы, вероятно, попали к нашим соседям, у нас с ними параллельный телефон. У них не в порядке с головой».

«Я так и подумала, – сказал женский голос весело. Мне он понравился. – Можете завтра приезжать с направлением. Оформитесь. Вам покажут палату, вас осмотрит врач и скажет, что нужно сделать. Вы ведь учитесь? – Я ответил. – Ну тогда тем более вам нужно поскорее».

«Спасибо большее». – Я повесил трубку, мысленно сказав женщине: «Мне не к спеху, знаете ли, переться в эту говеную школу. У меня в ней лишь одно незаконченное дельцо – черная шутка над Раиской-эволюционисткой, но это я успею».

Нэт вернулась в начале седьмого. Я вышел в коридор. Она спросила меня, как я спалось. Я ответил, что так себе. От нее веяло свежестью, запахом дыма и свободой. Она показалась мне бодрой и веселой. Спросил, как прошли танцы, но я сделал это чисто механически. Натали ответила, что лучше, чем обычно. Затем она достала из пакета коробку белого вина «Изабелла». У меня перед глазами встала заблеванная стена. Вспомнил мое обещание не пить больше. Но потом, чуток поразмыслив, я пришел к выводу, что немного вина не помешает, и тем более, если я откажусь, то растрою Нэт – она ведь хотела сделать приятное.

Как выкручиваюсь, а? Одни отмазы! Просто я мягкотелый слизняк.


МОМЕНТ, КОГДА ТЫ БЫЛ ЛИЦОМ В КАЛЕ, ЗАБЫВАЮТСЯ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ. УЖЕ НА СЛЕДУЮЩИЙ ЖЕ ДЕНЬ О НЕ ТАКОЙ ОТЧЕТЛИВЫЙ И НЕ ПРИНОСИТ СТОЛЬКО МУЧИТЕЛЬНОЙ БОЛИ И ВИНЫ, КАК ВЧЕРА – ОН СЛОВНО ПРЕОБРАЗУЕТСЯ В ТУМАН


«Немножко вина будет в самый раз». – Я притянул Нэт к себе и поцеловал. В левой руке что-то зашевелилось… щекочущее покалывающее и тяжелое.

«Сейчас я сготовлю спагетти и поедим, точно в классном ресторане».

«Здорово. Я бы пожарил картошку, но я не в форме».

«Сготовишь в другой раз – сегодня я покажу, на что способна».

«Думаю, на очень многое». – Натали подмигнула мне, а затем показала кончик языка. Я рассмеялся.

Я сходил и взял две сотни из бумажных денег, которые были положены между страницами дневника. Отдал их Нэт, которая сидела за кухонным столом, листая тетрадку по алгебре. Она поотнекивалась, но я ее уломал, сказав, что она приютила меня, как бездомного кота, проявляет внимание и заботу, и мне хочется хоть что-то сделать в благодарность. «Отдай матери, – добавил я, -я бы дал больше, но я не миллиардер, к моему величайшему сожалению».

«Да будет тебе, Дим. Говоришь, как в слезливой дешевой мелодраме. Все в порядке». – Натали отодвинула деньги к хлебнице у графина и заварочного чайника.

«А когда твоя мама придет?»

«Ее сегодня не будет. Пригласила подруга поболтать, сам понимаешь. Она останется у нее ночевать – они давно хотели встретиться».

«Ясно. Ну что ж, буду ждать твоих шикарных спагетти». – Я прижался к шее Нэт и издал и дунул. Получились какие-то пукающе-булькающие звуки. Нэт отдернулась, засмеявшись.

«Всю обмуслякал, слюняй».

«Так уж и всю, слюняйка?».

Я поплелся походкой девяностолетнего старика к Натали в комнату. Все снова обрело яркость, сияние и объемные белые крылья легкости и силы. У меня были умиротворенность и спокойствие.

Вместе со спагетти Нэт пожарила еще котлеток, так что вышло просто объедение. Я вылезал всю тарелку и даже попросил добавки. Натали беспокоилась о том, что пересолила, но все было просто великолепно. Уплетали мы это кушанье у Натали в комнате, поставив тарелки на табуреты. Ели молча. Я лишь спросил у нее, кто научил ее готовить такое блюдо. Я думал, она ответит мама, но она сказала, что научилась сама.

После такого вкусного и сытного блюда, немного вина было в самый раз. По телу распространилось согревающее и успокаивающее тепло, которое словно окутывает тебя сетью и неторопливо, будто куда-то утягивает (в сон? Спокойствие?).

Нэт посмотрела на меня своими завораживающими меня зеленоватыми глазами, в которых что-то я увидел, но в тот момент (да и сейчас тоже) я не мог объяснить, что именно. Потом она широко улыбнулась и сделала мне гримаску, высунув кончик языка. Я толкнул ее, когда она поставила чашку на табурет, и Нэт, хохоча, упала на кровать. Ее черные волосы с кудряшками разметались по покрывалу. Это было завораживающе для меня. В воображении возник вечер с багряным закатом, легкий вечерний холодок, стрекотание кузнечиков, и вода, по которой расходятся круги оттого, что в нее что-то бросили (возможно, камешек) или из-за того, что недавно здесь гоняли водомерки, эти речные гонщики.

Пока я мыл посуду (Натали не хотела мне позволять, говорила, что у меня рука еще болит и все в таком духе, но я ей заявил, что если она мне не позволит это сделать, то я с ней не буду дружить и вообще обижусь очень-очень-очень-преочень сильно), Нэт просматривала домашку на завтра, попивая маленькими глотками «Изабеллу». Я свою порцию вина выпил сразу. Зачем тянуть кота за хвост – выпил сразу и не мусолишься. Хотя у Нэт по этому поводу была другого мнения. В коробке оставалось вина чуть побольше половины.

«Когда закончишь мыть посуду, у меня есть для тебя сюрприз».

«Класс. Люблю сюрпризы. Если они действительно сюрпризы, а не чертики, выпрыгивающие из табакерки». – Не имею понятия, зачем я ляпнул эти последние слова.

«Этот сюрприз не такой: он веселый, забавный и плавный. Больше эпитетов не приходит в голову».

«А какого типа твой сюрприз, может, намекнешь?»

«Тогда это потеряет свойство сюрприза и эффект неожиданности. Хотя он уже потерял частично этот эффект, но так тогда вообще потеряет».

«Бе-бе-бе-бе». – Я скривил Натали рожу.

Посуду я мыл очень старательно. Не знаю, почему я так напрягался. Возможно, потому что желал тем самым сделать Нэт приятное. И вообще всегда почему-то делаешь у других (знакомых или тех, кто тебе нравится) что-то лучше, чем дома: ешь то, что дома бы не стал, или бы стал, но хорошенько бы повыкобенивавшись, а то, что дома делаешь с ленью, здесь наоборот стараешься и делаешь это так, точно в первый раз. Наверно, подсознательно хочешь произвести впечатление хорошего парня. Я помню, как я мыл первые разы посуду: с огромным старанием, желанием, это было самым ответственным заданием. Но потом я привык, и это стало очередной привычкой, рутиной. Также я припоминаю один раз, когда я еще не умел включать колонку, я вымыл пару тарелок холодной водой (остальное не смог, потому что с холодной это бы я не вымыл) – так жаждал порадовать мать и произвести впечатление на отца, который к тому времени стал отдаляться, выстраивать стену вокруг себя. Теперь мне не хочется производить ни на кого впечатление – во-первых, не всегда кто это заметит (замечают одно плохое, это видят невооруженным глазом – я те дам!) да и вообще на кой черт делать то, что все равно не заметят, легче жить спокойно и не выпендриваться, не корпеть впустую. Тратишь время, силы, эмоции – по-моему, не стоит того.


ЕСЛИ ОТМЕЧАЮТ ТО, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ – ХОТЯ БЫ КОРОТКИМ, НО МЕТКИМ СЛОВЦОМ – ТО, ЗНАЧИТ, ТЕБЯ ЦЕНЯТ И У ТЕБЯ ЕСТЬ ПОБУЖДЕНИЕ СДЕЛАТЬ ЭТО ВНОВЬ


Кстати о еде. Не могу сказать точно когда. Наверно, года четыре-три назад, когда я завыкобенивался насчет того же рассольника, в котором плавали куски мяса с жиром, которые в моем воображении представлялись кусками разлагающегося мяса, снятого тесаком с ног толстого мужика или тетки, весивших килограмм сто шестьдесят, то уже ДУБЛИКАТ папочки (бывший тогда малость навеселе) врезал мне смачную подзатрещину, а затем когда я тер лоб, врезал мне еще ложкой, точно настоящий сыкун исподтишка. Слезы закапали у меня из глаз, и я захотел убить ДУБЛИКАТ. С этого дня я никогда не выкобенивался. Я заставлял себя съедать ту еду, которая мне не нравилась, а мясо не жеванное (или чуть слегка жеваное) проглатывал.

Сюрпризом оказался просмотр фильма «Большой папа» с Адамом Сэндлером. Фильм этот о взрослом парне Санни, который, несмотря на возраст, еще ребенок. Он живет на пособие, работает один день в неделю, а остальное время проводит как пожелает – крутой типаж, не так ли? Меня он чем-то привлек, наверно, потому что и я бы непрочь вести такой образ жизни. Дальше в дом друга Сани, где он заночевал после вечеринки в честь помолвки его друга, привозят маленького паренька Джулианом, который, судя по письму, которое передали с ним, является сыном друга Санни. Санни звонит своему другу. Тот говорит, что не знает ничего такого, что это нечто вроде розыгрыша, и что возвращается домой из аэропорта (ему нужно было отправляться в командировку на важную встречу). Но Санни говорит, что сам с этим разберется и позвонит в отдел соцобеспечения по указанному в письме телефону, но вместо этого решает усыновить Джулиана, выдав себя за своего друга. Когда он наконец понимает, что такое ребенок, пережив с ним как смешные, так и не очень хорошие ситуации, он решает отказаться от права отцовства. В соцобеспечении находят подходящих приемных родителей, но к этому времени Санни уже не хочет расставаться с Джулианом, потому что у него все начало налаживаться, и он завоевал девушку при помощи Джулиана. В итоге в соцобеспечении узнают, что Санни соврал и что он не отец. Они забирают Джулиана и назначают суд, в котором будет решаться, кому принадлежит опека над Джулианом. В сцене суда (в самом конце) мне понравился один диалог, так что я даже чуть не всплакнул (насчет Нэт не знаю). В общем отцом Джулиана все же оказался друг Санни (который быв в дупель пьян пошалил «чуток»), который и получил право отцовства, а Санни не посадили в тюрьму. Фильм закончился празднованием дня рождения Санни: у них с девушкой Лейлой, которую помог завоевать ему Джуниор, уже был сын, а сам Санни устроился на работу, где бывал больше одного дня в неделю; он продолжал видеться с Джулианом и быть ему другом. В конце фильма у меня все-таки выступили слезы: свое дело сделало вино.

В фильме были как и шутки, так и было серьезное. Мне это понравилось. Мне нравится, когда сочетается юмор и чувства одновременно. Это хорошо. А также хорошо, если есть, что отметить что-то для себя, извлечь, так сказать, урок. Для себя я отметил те дружеские отношения, которые были между Санни и Джулианом: пусть они были приятельские и расхлявные, и Санни научил Джулиана многим дурацким вещам, но он сам же это потом и исправил, использовав смекалку.


ДОБРЫЕ ДРУЖЕСКИЕ ОТНОШЕНИЯ – КРЕПКОЕ СВЯЗУЮЩЕЕ ЗВЕНО, КОТОРОЕ СБЛИЖАЕТ И ВЕДЕТ К ЛУЧШЕМУ


Фильм мы закончили смотреть около одиннадцати. Я сказал Нэт насчет больницы. Она лишь устало кивнула. Потом мы разобрали постель. Натали сказала мне, что хотела бы, чтобы я спал с нею вместе на кровати. Я сказал так чуть как бы (?) нехотя, что мне лучше спать на полу, но Натали настаивала. Я сказал, что только у каждого будет отдельная закрывушка. Нэт согласилась. Не буду скрывать, что у меня не возникали грязненькие мысли, поэтому я и взял свое одеяло, под которым спал в первый день. Я устроил как удобнее раненную руку, а другой обнял прижавшуюся ко мне Натали. Я все о чем-то думал, но я не мог точно сказать о чем – мысли словно стучались ко мне в сознание и тут же убегали. Может, я думал о любви. Может, о крепкой дружбе, которая разобьет мое одиночество внутри меня на сотню маленьких осколков. А может, я думал о доме, в который приду, и в нем все будет как когда-то: мать будет трезвой и не будет ДУБЛИКАТОМ, который только жрет и спит с голым брюхом, ДУБЛИКАТ отца не будет стараться убить меня и подкапываться постоянно – мы поужинаем (вовремя), затем посмотрим телек или поиграем, а ближе к вечеру разойдемся спать, пожелав сквозь полузакрытые глаза и зевая друг другу спокойной ночи; может, отец скажет какую-нибудь шутку, под которую мне будет весело засыпать, ожидая (а не страшась) нового дня.


– Эй. Я люблю тебя.

– Что?

– Ты можешь не бояться. Все в порядке.

– О чем ты? Я ничего не боюсь.

-Если я получу опеку над Джулианом, я стану его отцом, а тебя это пугает – ведь ты сомневаешься, что я справлюсь.

– Санни… Какие сомнения?! Это ясно как день.

– Ты ошибаешься. Ты можешь бояться, как бы меня ни ограбили, как бы я ни сломал ногу в горах, но не бойся того, что я не справляюсь с отцовскими обязанностями. Этого не будет. Никогда. Я люблю этого мальчика. Люблю его так же, как ты любишь меня. И я буду давать ему советы, буду выручать всякий раз, когда это понадобится. Я помчусь в Нью-Йорк на слушание по его делу, даже если буду абсолютно против того, что он задумал.

– Но, Санни, ты ведь сборщик пошлины?

– Не бойся, что я мало зарабатываю. Я влюблен в прекрасную девушку: она много зарабатывает, она будет содержать меня. … Папа, ради этого мальчишки я готов жизнь отдать – лишь бы ему никогда не пришлось унывать. И ты оказался здесь, чтобы защитить меня, уберечь от бед. Ведь ты хороший отец, и я таким буду. Поверь.


«Большой папа», режиссер Деннис Дуган


Сегодня ездил в больницу. Просидел около часа, дожидаясь только того, чтобы меня оформили. Зашел в кабинет, находящийся сбоку на первом этаже. Пожилая бабка в очках и кудрявыми волосами, как у барана, взяла мое направление. Стала заполнять медицинскую карту больного (то есть меня). От этой бабки так и исходили отрицательные флюиды. В какой-то день, когда я ходил гулять один (как же давно я этого не делал! Меня сжирает рутина, лень и черная тоска, так что и не остается времени отдохнуть спокойно), я писал, что если поздороваешься с такими бабушками и скажете им что-нибудь доброе, то они расплывутся в улыбке и будут чуть ли не вашими приятелями – не всегда такое может быть. Во всем есть исключения. И в дном случае исключением является то, что существует и вредные баушки, которые вызывает антипатию и даже ненависть. Трудно объяснить почему, но это очень хорошо чувствуешь. Они обижены на весь свет, и каждый им кажется врагом.

«Болеешь, что ль?» – Буркнула бабка с прической а-ля барамбек.

«Что-то вроде». – Нашелся я, что ответить.

«Вро-оде. – Язвительно повторила баушка, нахмурившись. – Наверно, косишь просто: ведь скоро в армию».

У меня в башке замерцали огни. Сердце застучало.

«Нет, не кошу». – Я и вправду не косил: лишь малость подыгрывал, чтобы мне поставили диагноз, необходимый для того, чтобы мне не угодить в ад на земле, который носит имя армия. Чтобы не сдохнуть или не стать существом наподобие того, что осталось от Сычева.

«Да-а. Как же». – Потрясла башкой старушенция с причесоном а-ля барамбек.

«А у вас-то сынок отслужил в великой армии, у? Отмазали его, работая-то здесь? Потрясли жирком-то, чтобы поставили какой-нибудь диагнозик, по которому освобождают от кошмара, из которого редко кто возвращается прежним? Или же он отучился в институте? Вы же не могли допустить, чтобы с вашим ребеночком что-то произошло?»

Губы у баушки подрагивали, сухие руки она сжала в кулаки. Наконец она смогла родить:

«Не твое дело, щенок. Понял?! – Лицо баушки стало каким-то мертвенно-черным, а один глаз выпал на стол как раз на мою медкарту (Фрэссеры были близко; у меня начались черные видения, галлюцинации). Она поднесла сжатую в кулак старушечью руку и вонзилась пальцами в другой глаз. – ЭТО НЕ ТВОЕ СОБАЧЬЕ ДЕЛО, ЗАСРАНЕЦ!!!» – Заверещала она, кинув его в меня. Он ударился об мою грудь и упал на мои брюки зрачком вверх.

Больше я ничего не сказал в кабинете этой старой кочерги. Я был парализован от страха и боялся смотреть на нее. Когда я все-таки решился, то увидел, что она продолжает писать в моей карте. Глаз у нее так и не было.

Чтобы выйти из леденящих сетей ужаса и страха, чтобы не думать о том, чтобы рвануть со всех ног от этого Фрэссера, я стал глядеть в окно, где светило весеннее солнце, которое еще не было таким жарким как летом, а лишь просто радовало и совсем немного согревало, и надеяться, что он меня не растерзает. Я старался сосредоточиться на Нэт и на том моменте после фильма «Большой папа», когда мы лежали вместе. Давление внутри уменьшилось, я смог сделать выдох.

Потом я осмотрел кабинет: у окна на столе кипятился чайник (естественно, пора пообедать, ведь эта баушка так успела утомиться за день, елозя задом по стулу и выводя на бумажках китайско-русские письмена); на подоконниках стояли в основном кактусы, но был и один мощный щучий хвост. Над одним здоровым кактусом я поржал про себя: от него отходил отросток, который напоминал готовый к употреблению двадцать первый палец. Мне стало немного полегче, я почти забыл о Фрэссере рядом со мной и морозном страхе. Пусть то, над чем я поржал, и было тупо, но оно помогло мне малость расслабиться. Что и говорить: смех – это чудодейственная сила. Порция эндорфинов пока никому не мешала.

Когда появилась молодая медсестра (лет двадцати трех), баушка с прической а-ля барамбек отдала ей карту, в которую записала, с чем я направлен и откуда.

И кстати, забыл записать: бабуся-Фрэссер грубо спросила, глядя на меня пустыми черноватыми впадинами на месте, которых были совсем недавно глаза, буду ли я есть у них. Я, не раздумывая, ответил отрицательно, но она все-таки дала мне пару бумажонок небольших (вроде талонов) на еду (Я удивился, как уж она смогла после нашей стычки). Неизвестно, как там готовится еда-то тем архаровцем, который заправляет у них на кухне в их больнице. Платят ему там уж точно не золотые горы, и может, он для прикола насрет в жратву, добавит какую-нибудь приправу, чтобы не воняло, риса, лучка, морковки, перемешает все это и скажет, что это, мол, плов – нетушки! Или супы эти больничные: мутные, точно воду брали из ближайшей лужи, потом постругали картошечки не первой свежести, плюнули, посолили, помешали – и вуаля, дорогие больные, ваш обед. Бон аппети!

На медсестре были коричневые колготки, которые были такими гладкими и так хорошо натянуты, что не было ни одной складки или типа того. Ноги у нее были такие жирненькие – самое то (и не сказать, что ляжки, и нельзя сказать, что палки). Белый халат доходил колен, а на ногах были туфли наподобие шлепанцев. Из них виднелись ее пятки. Весь пусть до моей палаты (четырнадцатая), я пялился на ее ноги (вернее, ее пятки), которые выглядывали из туфель и были так круто обтянуты колготками, которые даже поблескивали иногда на свету. Мне захотелось дотронуться до них, была мысль попросить ее снять их, чтобы я дотронулся до них и провел рукой. Но потом я подумал о том, что она, вероятно, не мыла свои копыта и как только стащит свои так хорошо смотрящиеся на первый взгляд колготочки, на меня пахнет смачной струей застоявшегося потняка. Желание дотронуться до ее пяток тут же почти исчезло. В тот момент я чувствовал себя неким извращенцем. Кто-нибудь другой бы подумал обо мне, должно быть, также, знай он мои мысли. Сам не пойму, почему в башку лезет вся эта галиматья. Наверно, потому что я тронутый.

В палате было еще два человека – один дед с поседевшими волосами, который выглядел очень хорошо для пенсионера. Я решил, что он еще работает, хотя давно должен быть на пенсии. Его звали Анатолий Викторович, но он разрешил звать его просто по имени (по имени, но, естественно, не Толей). Он мне сразу понравился. Спросил, с чем меня направили, потом сказал, что, мол, скоро в армию (меня бесит, что если тебе семнадцать, то чуть ли не каждый долдонит тебе о том, что тебе скоро в армию, точно я и сам не просекаю о такой «великой» чести). Но, к моей радости, Анатолий хоть не драндычал о том, что как это почетно послужить в армии. Он лишь сказал, что сейчас армия не то, что была при его времени, сейчас все по-другому, сказал он, вздохнув и вытаскивая из пачки сигарету, все вверх тормашками, перевернуто сверху вниз. Потом он пошел курить, добавив перед этим: «Молодец, парень. Если можешь не ходить в армию, то не ходи». У самой двери он повернулся ко мне и спросил меня, забаю ли я. Я сказал, что да, хотя на самом деле нет. Бывает, что я покуриваю, но это лишь когда я выпью хорошо (и то не всегда) или когда нервишки не к черту.

«Тогда пойдем потягаем. Врач в обход все равно не скоро придет».

«Идет». – Поэтому я можно сказать и наврал насчет того, что курю. Мне понравился Анатолий, хоть он и спросил про армию. Но он тут же высказал мнение, которого придерживался и я относительно армии, и поэтому я к нему почувствовал некоторую привязанность, которую чувствует внук к любимому деду (к своему, то есть отцу ДУБЛИКАТА матери, я испытывал что-то вроде этого, но только что-то вроде, а не именно это). Второй дед с практически лысой черепушкой так и не проснулся и продолжал кемарить, отвернувшись к стене лицом. На нем были трико, которые съехали и открывали резинку его цветастых трусов, и майка на выпуск. В сравнении с Анатолием он выглядел гораздо хуже.

Мы сокращали продолжительности наших жизней, а Анатолий тем временем рассказывал мне о своей жизни. Что он служил в армии с 1947 по 1949 года где-то рядом с Германией. Сказал, что мог там остаться, но не стал. Его ждала жена, которая, как я понял из его слов, уже больше его не ждала – ждала лишь надгробная табличка на кладбище с ее именем. Про себя я подумал, что лучше бы он остался в Германии. Хотя не следует думать, что на другом конце бутерброда колбаска лучше – всегда думаешь, что там где тебя нет, все намного красочнее и привлекательнее. Также поделился тем, что у него два высших образования (одно техническое и еще какое-то), а он работал около семи лет водителем автобуса и маршрутки (вот те и высшее образование!). Мне очень понравился Анатолий – он разговаривал со мной, как с человеком, как с равным, точно я был такой же взрослый, уже проживший почти всю жизнь. Со мной так никто не разговаривал из взрослых (а много ли я общался-то с ними?!) Это было так приятно, что внутри я почувствовал полноту и удовлетворенность – я стал на короткий промежуток времени нормальным, полноценным (а не разрозненным или половинчатым, полым) человеком.

Врач пришла только во втором часу. Она обследовала меня после Семёна Архипова (так звали полулысого старика, провалявшегося лицом к стене до самого ее прихода). Врачиха была лет сорока, лоб в мелких морщинах, а черный волосы собраны в хвост и стянуты резинкой. В руках она держала как раз ту карту, которую заполнял барамбек при моем поступлении. Она мне не очень-то понравилась. Честно говоря, я ожидал увидеть врачиху помоложе. Она представилась, но я имя не запомнил (значит, не больно-то надо было).

«Что беспокоит?» – На одном тоне произнесла она.

И я начал методично я впаривать, изображая из себя самого что ни на есть инвалида, который никак не может отправиться в «ад на планете Земля».

Сосредоточился, чтобы ничего не забыть из моих симптомов. Анатолий и его лысоватый приятель по палате Семен Архипович смотрели на меня (я чувствовал их взгляды) и, должно быть, поражались тому, как круто я завираю. Я пожаловался на частые головные боли, слабость, головокружения. Врачиха спросила меня, в какой промежуток дня у меня все это наблюдается больше всего. Я моментально ответил, что во второй половине и порой по утрам. Если бы я ответил, чуток замявшись, то она тут же бы просекла, что я вру – поэтому требовались осторожность и внимательность. Также сказал, что часто устаю особенно после нагрузок (типа мне полезно только на диване лежать и ни черта не делать, кроме как жать кнопки на пульте ), и бывает учащенное сердцебиение, когда даже поднимусь по лестнице.

«Куришь?»

«Нет». – Тут же отреагировал я. Врачиха хотела меня подловить: что я могу трепануть, что курю – и тогда сердцебиение можно списать на отдышку из-за курения.

Послушав меня, врачиха стала измерять мне давление. Мысленно я перенесся на одинокую дорогу, тянущуюся далеко вдоль поля с одной стороны и леса – с другой; пасмурно, моросит дождь; подувает временами противный ветерок, наводящий дрожь; скоро стемнеет – а найду ли я, где переночевать, неизвестно. В лесу полно Фрэссеров с озверевшими и уродскими лицами в каплях дождя и кусками черноватой свисающей кожи. ОНИ ждут, пока не нападают… ждут, когда я окончательно вымотаюсь, чтобы схватить и разделаться со мной. Запытать и превратить в кучу полуфарша. До пришествия темноты остается совсем немного, ты осознаешь это, но сделать ничего не можешь, потому что дорога так и тянется вдаль, ей нет конца, и тебе, следовательно, негде скрыться от Фрэссеров, ты у них как на ладони. Из-за этого доза адреналина в крови доходит до максимальной, тебе жутко страшно, так что хочется зарычать от отчаяния и боли, но ты не можешь, нет сил, и крик застряет в горле.

«Какое давление?» – Спросил я (чуть со страхом, потому что внутренне боялся, что если оно маленькое или вообще нормальное, то она скажет мне валить из больницы и тогда мне точно каюк).

«170 на 90». – Ответила она. Я возликовал. Вот что значит ассоциативное давление: если хочешь получить давление, которое требуется, то настрой свой разум на страшное, вводящее в трепет, закольцуй эти мысли и держись на них (иногда у меня может и не получится такое – когда смешинка попадет или нет настроя).

Затем врачиха велела мне завтра придти к восьми утра сдать кровь из вены на анализ; потом сказала, что сделают ЭКГ.

«А там увидим» – добавила врачиха. Я ненавижу, когда они так говорят. Эта фраза вносит неопределенность, и ты не знаешь, что будет дальше. Если же ты знаешь, что у тебя впереди, я имею в виду, какие анализы и процедуры, то перенести больницу намного легче. Поэтому, вероятно, многих еще и бесит больница – из-за подобной вот тормознутости в добавок к скотскому отношению.

И вот наступает тот момент, когда моя радость стала разрушаться, все разлеталось, не спеша на кусочки. Меня не охватила ни бешеная ярость, ни ненависть, ни желание убить (что весьма странно), а чувство холода и желание укрыться под несколькими одеялами, зарыться за них – спрятаться от всего, что вводит в дрожь, чувства нерешительности и боязни. Мне этого очень захотелось! А еще я подумал вот о чем: какими же скотами могут быть порой долбанные человечки, которые на первый взгляд показались тебе вроде бы на первый взгляд нормальными – но доверять никому нельзя.


ВСЕГДА БУДЬ НАЧЕКУ!!! ФРЭССЕРЫ ТАЯТСЯ ПОВСЮДУ И ЦЕЛЬ У НИХ ОДНА …


Пока ИМ не удается растерзать меня, хотя ОНИ были о-о-очень близки к этому, но ОНИ продолжают пытаться воздействовать на меня психологически и эмоционально. ОНИ знают мои мысли и манипулируют ими. Хотят довести меня. ОНИ секут, что я помышляю временами (а не частенько?) о… ОНИ знают об Александре. Утром они не могут открыто напасть (ОНИ могут лишь пугать видом), потому что бояться света, а ночью – им не давал пройти скотч, которым я заклеивал щели под дверью, над и с боков, а также мысли о моей Нэт (именно они спасли меня, когда Кунер лишь оставил на мне новый шрам, а не перерезал горло); сегодня я не буду рисковать и заклею щели сверху, снизу и с боков двери Натали. Одни лишь мысли могут не помочь – сегодня я убедился, как Фрэссеры могут влиять психически-эмоцианально утром. У НИХ изменилась тактика (я чувствую); ОНИ стали более агрессивными. ИХ достало просто играть. Кошке в итоге надоедает играться с мышкой – ей хочется крови, так же и этим ублюдкам. Но, чтобы заклеить щели, нужно сказать Нэт. Но я пока не решаюсь, мне боязно. Сегодня не стану, но завтра обязательно сделаю. ОБЯЗАТЕЛЬНО! Если я накроюсь с головой, то чувствую спокойствие и что отделен от Фрэссеров, можно защититься от НИХ в этот раз таким способом. Если он, конечно, не способ-обманка? ХА-ХА-ХА!!!


КАК Я УСТАЛ! Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО РАСПАДАЮСЬ ПО ЧАСТЯМ. МНЕ НЕ ХОЧЕТСЯ ЭТОГО, НО ГДЕ ВЫХОД? КАК БЫТЬ ЕДИНЫМ? НОРМАЛЬНЫМ? ОБЫЧНЫМ?


«А что это у тебя с левой рукой-то, а?» – Спросил таким чуть простоватым голоском Анатолий.

Мне было и не к чему, я совсем забыл про свои шрамы (те, которыми меня одарил ДУБЛИКАТ папочки, были замотаны марлей и заклеены умело Натали), но остальные были видны, и я до сих пор удивляюсь, почему врачиха даже не спросила меня про них, а спросил такой вот чересчур любопытный говнюк, который мне понравился так вначале.

«Несчастные случаи на производстве». – Ответил я, замешкавшись секунды на три (не больше).

«Какие-то они уж слишком ровные, не похоже на случайность, а? – Я быстренько нацепил футболку, а затем и рубашку через голову (терпеть не могу застегивать пуговицы и тратить на это время). – Ты случаем не сам себя… ш-ш-ш-ш-ш… – Издал свистящий звук этот говнюк, вонючий Фрэссер, замаскировавшийся так хорошо, что я его и не признал: забыл собственную аксиому моего рутинного существования – никому нельзя доверять, кроме Натали (да?). Но все-таки хочется верить-то кому-то. Хочется, но лучше не раскрываться, чтобы не получить тесак в сердце как в психологическом, так и реальном смысле. Кто знает, на что теперь способны ОНИ. – Чиркнул себя пару раз, у? – Больничный Фрэссер провел оттопыренным большим пальцем по плечу, словно ножом. – Но у тебя ведь не это, правильно?».

Повисла тишина. Я почувствовал, как к лицу подступает жар. Мне стало не по себе. Все те добрые чувства, которые я вначале испытал к Анатолию, как ветром сдуло, я ненавидел его. Как я мог так попасться? Как он меня подловил! Я ощутил себя жалким, брошенным, грязным и смердящим, точно труп. Вспомнил Александра. Накатили черные мысли… о завершении всего. Наконец мне удалось выйти из мрачного темного ступора, который протягивал свои мертвенные склизкие лапы ко мне, стараясь поглотить. Мне нужно было дать отпор этому вонючему Фрэссеру, которому удалось нанести мне ощутимый удар.

«Нет. – Твердо произнес я, глядя прямо в глаза этой любопытной свинье. – А вы и у безногого или беспалого спрашиваете, где он ногу или пальцы потерял?»

«А при чем тут это?»

«При том!» – Я почти сорвался на крик. Мне чуток трясло. Сердце скакало вверх вниз.

«Если надо спрошу».

«Спроси, хрен любопытный!»

«Следи за языком, малец!» – Анатолий-Фрэссер поднялся и злобно зыркнул на меня.

«А то что, а?! Убьете меня?!» – Я до сих пор не мог поверить тому, как точно этот ублюдок просек все, попал в самое яблочко относительно порезов. А также меня поражала назойливость и любопытство этого урода. Он, наверно, готов был засунуть свой нос в задницу лишь все разузнать в детальных подробностях.

«При чем ту это-то. Спятил, что ль?» – Анатолий опустился на койку, махнув слегка рукой.

Я вышел из палаты и чуть ли не побежал по коридору. Медсестра на посту, сидевшая за столом и заполнявшая какой-то журнал, подняла голову и глянула на меня (я заметил это боковым зрением – посмотреть на нее прямо я боялся; я безумно боялся).

До квартиры Нэт я доехал на автобусе. По двум причинам: 1) у меня осталась одна сотня, а ездить сюда мне придется дней десять в лучшем случае 2) если ехать в маршрутке, то Фрэссерам легче меня заграбастать из-за ограниченного замкнутого пространства – из автобуса можно выскочить, если что.

Когда я отпер дверь квартиры Натали (у меня это получилось не сразу, хоть Натали и показывала мне, как это делается раз пять), то я тут же захлопнул дверь. Мне почудилось, что я различил за спиной учащенное дыхание, смешанное с хрипением. А что если это мог быть Кунер? Он способен исчезать под землю, прятаться внутри стен и бетонных лестниц.

Натали еще не было. Я налил себе холодного чаю и жадно выпил. Голова кружилась. В груди был ледяной давящий ком. Я думал, что должен бежать. В башке звучало: «Беги! Беги как можно дальше!». Мне казалось, что я что-то должен сделать, но не мог вспомнить что именно. Я забыл. Это болезненно давило на меня. Меня бесило, что я не могу вспомнить, что собирался сделать. В мозгу у меня была огромная пропасть, не было ни одной мысли, никаких желаний или чувств – лишь огромная полость, а где-то за ней леденящий страх. Меня била дрожь. Я улегся на кровать Нэт, сжавшись в комок. Зубы стучали. Я натянул одеяло вместе с покрывалом, сжавшись сильнее. Все было каким-то прозрачным, точно мутная вода. Я вспомнил ДУБЛИКАТ папочки и как он ломился ко мне через дверь (Когда выйдешь из своего укрытия, кролик, а ты выйдешь, я знаю. Тебе лучше свалить вообще из квартиры, не то я сделаю это. Ты понимаешь, что значит «это», а) Подумал о ДУБЛИКАТЕ матери. Интересно, она выйдет из его власти? Да? Нет? Мне трудно сказать. Я не знаю. Я ничего не знаю. Не понимаю. Я полностью запутался. Вообще-то нет. Она уже можно сказать мертвая. Ей насрать на все. На меня, даже на себя. Хоть она и просила в первые разы, как напоролась прощения, но это были пустые слова. Она не чувствовала раскаяния, я в этом уверен. Она поганая лгунья.


ПРЕКРАСНО ВСЕ СТЕРЕТЬ И НАЧАТЬ ЗАНОВО. ИЗМЕНИТЬ ОКРУЖЕНИЕ, ОТНОШЕНИЕ, ОБСТАНОВКУ – СТАТЬ ИНЫМ.


Я так и не заснул, хотя очень хотел этого. Башка продолжала раскалываться. В нее воткнули что-то вроде лома и раскачивали туда сюда. Раздавалось потрескивание время от времени. Было сильное давление на глаза. Потом я почувствовал запах гниения вперемешку с чем-то еще (кажется апельсинов). Я поднялся и кое-как вышел из комнаты. Взял с полки журнального столика из топки газет несколько штук. Просунул несколько из них под низ, часть вверх, а потом стал разрывать остальные и мять, чтобы запихать в щели по бокам. Бумага по бокам просовывалась плохо и выпадала, а звук разрываемой газеты бил по ушам, так что одно ухо даже заложило. Я слышал биение собственного сердца, точно оно находилось не в груди, а в мозгу. Дверь не запиралась. Я прикрыл ее что было сил. Подергал. Достал дневник из ящика, где лежали простыни. Я спрятал оба дневника туда в первый же день. Мой второй дневник почти закончился. Из дневника торчал один листок – он был наполовину выдран. Я не помнил, чтобы делал это. Я раскрыл дневник на этой странице. Листок был помят. На нем, начиная с середины и чуть наискосок было написано следующее:


Ты начинаешь осознавать своим сознанием, где ты в действительности или еще не до конца? У тебя давно подозрения относительно всего этого и своей нормальности, ведь так? Согласись, что непонимание и незнание, где ты есть и что впереди жутковато?

Я знаю, где я и где ты. Там, где ты есть, ты уже побывал.


Я выдрал листок и смял его. Это точно писал не я. Но кто? Это все Фрэссеры, это их проделки. Я взял ручку со стола в комнате Натали. На столе у нее была подставка в виде ежика, в спине которого были специальные круглые отверстия, и в них было воткнуто четыре ручки и два простых карандаша. Сквозь бившую меня дрожь я стал делать записи, надеясь, что тем самым мне хотя бы немного станет легче. Когда я пишу в своем дневнике, то словно заполняю что-то в своем сознании, убираю грязь, торопливость, рутинность и волнения и заполняю спокойствием – упорядочиваю как бы все в своем сознании. Это получается не всегда. Порой башка так раскалывается, что это не помогает. Тогда я делаю записи, потому что надо, потому что привык. А бывает, что меня охватывает волнение, что трудно сосредоточиться, приходится буквально заставлять себя хоть что-то делать (все мне кажется бесполезным, пустым и ненужным).

На том месте, когда я описывал, как больничный Фрэссер подловил меня со шрамами и начал копать, меня охватил еще больший озноб, в глазах потемнело и пришлось посидеть какое-то время, ожидая, когда это прекратится. Меня захлестнула злоба, почти первобытный страх, чувство отчаяния, безнадеги и одиночества. Когда я продолжил писать, то все это немного отступило, перешло на более низкий уровень – мне стало полегче. Но в башке так и пребывал беспорядок, там было темно. Я спрашивал себя: «Что я делаю? Зачем? Почему? Для чего я существую? Почему я такой, и мне так страшно?» Также я задал себе вопрос, который тревожил меня и никак не валил из моего сознания, как я не пытался его выпнуть оттуда: «КТО оставил эти записи на полувырванном листке?»

Натали застала меня, делавшем записи. Я поднял голову и кивнул ей. Она сделала едва заметный кивок. Выглядела она вымотанной даже больше, чем я. Она повертела головой из стороны в сторону, потянулась. Я молча смотрел на нее и ждал, когда она что-нибудь скажет. Первому мне почему-то не хотелось начинать. Видя Нэт такой изнуренной и сонливой, я почему-то почувствовал себя лучше. Наверно, это произошло, потому что, видя, что и другим также трудно, как бы смотришь на свое положение и дерьмовое состояние с другого угла, не такого темного и кровавого, будто получаешь от этого частицу света, который разбавляет мрак.


ВИДЯ, ЧТО ДРУГИМ ТАКЖЕ ТЯЖЕЛО – БЫВАЕТ, ЧТО И ТЯЖЕЛЕЕ – И ТРУДНО, КАК И ТЕБЕ, ПЕРЕОЦЕНИВАЕШЬ СВОЮ ОБСТАНОВКУ И ОТНОШЕНИЕ К НЕЙ – НЕ КОНЦЕНТРИРУЕШЬСЯ НА НЕЙ. А ГЛАВНОЕ ЖАЛОСТИ К СЕБЕ. УЖЕ НЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ТЫ ЕДИНСТВЕННЫ, КОМУ ХРЕНОВО В ЭТОМ ТЕМНОМ СУЩЕСТВОВАНИИ.

ЕСЛИ ДРУГИЕ ДЕРЖАТСЯ, ТО И ТЫ СМОЖЕШЬ.


«Ты ел, Дим?» – Спросила Нэт с закрытыми глазами и зевая. Она была чертовски усталой.

«Неохота. Фигово было? – Задал я вопрос после недолгой паузы.

«Я так устала: все тело ноет, словно меня пытали через таскание тяжестей, а после устроили промывку мозгов. – В сознании всплыл недавний день в тюряге, когда я еле дождался завершения дня, черкая что-то на огрызках листков, заменявших тетрадь (все-таки уходя из дома, я не мог предусмотреть всего). Спросил себя: а этот день был, или мне это лишь пригрезилось, подобно сну, сладкому или кошмарному? – Как рука?»

«Рука… – повторил я, точно не расслышал (вот кретин!) – Сносно. – Лицо Натали расплывалось. Я почему-то был уверен, что она Фрэссер. Но мне удалось отогнать эту гложущую меня мысль.

«Надо будет поменять повязку-то попозднее. – Натали смачно зевнула. Глядя на нее, я сам подумал о сне, который не хотел одарить меня своим присутствием, а лишь дразнил. «Допишу все и попытаюсь вновь – вдруг повезет?». – Пойду я тогда сейчас помоюсь да поем. – Нэт приоткрыла зеленоватые глаза и посмотрела на меня.

«Валяй». – Сам того не осознавая, я прикрывал дневник, в страницу, на которой я делал записи, была заложена синяя ручка с чуть шершавым колпачком (неужто Нэт его грызла?). Нэт развернулась и пошаркала прочь. Я продолжал писать еще около тридцати минут. Хотелось бросить записи: башка варила с трудом, и тело сковывала апатия, усталость и лень, но я твердо решил довести то, что начал, до конца. Каждую минуту думал, что сейчас появится Натали, и спросит, что я пишу.


НАДО СКАЗАТЬ

???

!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!


Но она так и не появилась. Наверно, закемарила в ванной, в теплой водичке. Возобновила атаку мысль, страшненькая идея, что она Фрэссер.

Голова раскалывается. Сознание расслаивается. Трещина за трещиной. Кусочек за кусочком.

Осталось совсем ничего до того момента, когда от моего сознания ничего не останется. Это звучит странно и безумно, но я начинаю верить в это сильнее день ото дня. Там точно скребет кто длинными когтями.

Уберу дневник в ящик под белье. Спущусь на лежанку, которую мне сварганила Нэт и сделаю новую попытку отдаться во власть сна. Если ничего и не выйдет, то просто полежу. Неподвижно, спокойно, едва дыша…

по-мертвецки…


ТЕПЛЫЙ ШЕРОХОВЫТЫЙ ПЕСОК. ШУМ ВОДЫ. ДУНОВЕНИЕ ВЕТРА. И БЕЗГРАНИЧНОЕ ЯСНОЕ НЕБО.


КАК ДОЛГО?

ГДЕ КОНЕЦ?

ОН СОВСЕМ БЛИЗКО


29 апреля


На деревьях начинают набухать почки. Солнечно. Пыльно. Люди, точно муравьи, вылезают из своих хибар, чтобы погреть свои задницы после стуж.

Мне хочется, чтобы была мгла или серость, как в дождливые осенние деньки. Почему? Потому что там, как я думаю сейчас, не так беспокойно. Все расцветает, все просыпаются от «спячки» и включаются в бешеный ритм, и этот дьявольский в некоторой степени пугает меня – мне бы что помедленнее. Ритм вроде зимних коротеньких деньков (но в то же время страшных: если ты не дома, когда сгустился черный мрак, а ты на холоде где-то в этой мгле).

Свет освещает то, что нельзя разглядеть при тусклом свете. И я полагаю, что Фрэссеры уже больше не ждут темноты, чтобы напасть на меня, – они стали обитать и в свете.

Я теперь страшусь света. Я имею ввиду дневного. При простом свете мне находиться небоязно, если, конечно, помещение, которое он освещает не слишком объемное. Я предпочитаю вторую половину дня сейчас – часов с четырех. Тогда мне уже не приходится уламывать себя, чтобы идти на улицу.

Раньше я думал, что ОНИ больше любят тьму, но в настоящий момент я не знаю. Я в полнейшем замешательстве. ИМ подходит все: как тьма, так и свет. Промежуток времени с четырех примерно до половины восьмого своего рода нейтральный. В этот период я не чувствую их близости так явно, как утром или ближе к ночи (после семи тридцати), когда ОНИ близко. В сознании нет особого тревожного предупреждающего огонька, но все равно не покидает мысль о том, что нужно опасаться гибели.

Заставляли меня кардио гонять на велюсе, налепив различные присоски с проводами. Это у этих больничных Фрэссеров называлось Велоэргометрической Пробой. Тебе сажают на велосипед (вроде тех, которые в спортивных залах и фитнес-клубах для тех, кто жаждет стрясти жирок с брюха, бедер и задницы) и заставляют гнать, что есть мочи в течение определенного времени (меня заставляли три минуты). Дают передохнуть и повторяют процедуру, увеличивая мощность. Моя врачиха-Фрэссер переключала переключатель мощности на ручке велюса. После первого раза я чувствовал себя еще ничего, но все равно приврал, сказав, что чувствую себя просто Фигово (голова кружится, перед глазами плывет и мутит). Меня заставляли гнать что есть мочи три раза. После третьего, когда мощность была сто ватт, и у меня чертовски ныли ноги, давление у меня было 200/115.

Из слов врачихи-Фрэссера и другой (той, которая работала в кабинете, где был этот велюс) я понял, что эту пробу на велюсе я прошел не очень (то есть хорошо: ведь мне и нужно было все плохо, чтобы не попасть в «ад на земле»). Затем меня отпустили, нацепив такой приборчик, который дал бы результаты суточного мониторирования артериального давления. Этот приборчик через определенные промежутки времени (45 мин.) начинал измерять мое давление, издавая пищащие звуки. «В такие минуты нужно застыть на месте и не двигаться» – как объяснила мене врачиха-Фрэссер. Мне нужно было, чтобы он показывал повышенное давление, и вскоре до меня докатило, что минут за пять до того, как он начнет измерять давление, надо отжаться раз тридцать, поприседать и побегать на месте и тогда давление у меня будет что надо. Это я уже проделал четыре раза. Давление самое большое пока было 155/90. До нового измерения осталось тринадцать минут. Сейчас нужно постараться, чтобы у меня было давление 160. Побить рекорд, так сказать.

Нэт лишь улыбалась и смеялась на меня, когда видела, как я выделывал что-то вроде зарядки перед пищанием приборчика. Кстати, я ей сказал, что пишу дневник, когда она появилась в комнате. Она ответила лишь: «Ну что ж? Ладно. Хорошее дело. Бочонок был бы в шоке».

«Это точно».

Почему я стал вести дневник и про Фрэссеров, я пока ничего не сказал.


30 апреля


Заглянул к Серому. Взял у него аудиокассету с песнями Брайна Адамса, под которые я вырубился у него.

«Ты где щас отвисаешь? В больничке, что ль, прохиндей?» – Серый толкнул меня легонько в бок, протягивая кассету.

«Я бы не сказал «отвисаю». Маюсь».

«Мне Нэт сказала». – Опередил меня Серый (я только собрался спросить, откуда он знает).

«Секу». – Я вначале хотел разозлиться: что Натали треплет всем, где я, но потом решил, что того не стоит. Она не сделала ничего особенного. Я лишь малость испугался, что она болтнула, что я пока у нее кантуюсь. Тогда бы она резко грохнулась в моих глазах, но дальше все эти очередные тупые подозрения развеялись.

«А ты чё на звонки не отвечаешь, а, Димыч? Около двух дней, наверно, звонил, чтобы пригласить отвиснуть, а у тебя никто не снимал. Там Мумия организовал небольшой туснячок в небольшой кампашке на квартире у одного паренька, с которым Мумия сошелся из-за того, что у того есть чем разжиться. Вот уж мы там напоролись! – Серый присвистнул. – Был этот парень, я и Мумия, а также четыре телки. Коза этого парня, у которого мы бухали, притащила одну такую скромницу… на первый взгляд. После пива с водочкой она тут же раскрепастилась и такое выделывала под музон, что все горит и стоит, ну ты понимаешь? – Я кивнул. Меня подмывало харкнуть этому Фрэссеру в лицо. Серый точно был Фрэссер. Я увидел, как у него отслоился кусок кожи на щеке, обнажив темно-коричневую, цвета копченой ветчины, плоть. – Потом Юлька отрубилась и остальные телки тоже, кроме этой скромницы, ее кстати Аленкой звали. Потом она уже умаялась и только гогалилась, когда мы ее мацали. Потом Мумия спросил меня, не против ли я, если он прокатится разок сзади на Юльке, я уж не помню, что я ответил, вот, а! Помню еще прежде чем долбануться в пропасть бессознания после очередного стаканчика водки с колой, после которого кочерыжка стала потрескивать и в итоге, кажись, и треснула, и я вырубился. Последнее, что я запомнил, как этот паренек, с которым якшается Мумия, размахивает своим боингом. Я уж не знаю, куда он собирался его употребить, кажись, спустить кому-то, пфу!. – Серый хмыкнул как полная срань. – Братик Илюши так ничего и не разнюхал, ходили, конечно, слухи, я что знают, так что Рик чуток подструхнул, но все это были пустые байки. Теперь эта вошь не возбухает, его и не видать особо-то. Чай, сидит дома развлекается с огурчиком своим, борзой говнюк!»

Когда я уходил с застывшим сердцем, то с другой щеки у Серого тоже начала потихоньку отслаиваться кожа. Серый (этот Фрэссер, я знал давно это, очень давно) протянул свою пятерню для пожатия, я ему лишь отсалютовал. Боялся, что из его руки выскочат какие-нибудь нити, которые вопьются мне в ладонь и разорвут ее, или еще какая-нибудь дурь.

В квартире Нэт был старый магнитофон, на котором я и послушал кассету. Под одну из песен у меня так сдавило сердце, что захотелось заплакать, но я этого не сделал – сдержался. Снова почувствовал себя самым жалким и одиноким в этом вонючем мире.

Никто мне не поможет… даже Нэт. Я, разумеется, расскажу ей о Фрэссерах и страхах, но вряд ли это что изменит. Расскажи Фрэссеру о том, что ты боишься Фрэссеров – разве он свалит?

Мне в лом тащится завтра в больницу, полную Фрэссеров. Я хочу лечь, и чтобы неподвижность меня обняла и приласкала. Хочу посмотреть крутой фильм. Почитать захватывающую книгу при свете лампы, в то время как на улице сгущается мгла, или же моросит октябрьский дождь. Мне бы хотелось больше не тревожиться и… не видеть ИХ и эти ночные видения, появляющиеся день ото дня все чаще и страшнее.

Наверно, это ИХ новая уловка.


ВСЕ МЕНЯЕТСЯ И ПРЕОБРАЗУЕТСЯ – ИХ МЕТОДЫ НЕ ИСКЛЮЧЕНИЕ


Скоро придет Натали со своих танцулек. Снова мне шепчет мой «дружок» ДЕМОН, что она одна из НИХ. А может, это и не Демон, а третья личность, которая завладела мной, и когда я чуть не задушил Зависалу? Не знаю.

Смотрю на шрамы на левой руке, которые сделал я себе сам и на те, которыми меня одарил ДУБЛИКАТ папочки. Я не понимаю, откуда они у меня появились. Я не в силах объяснить, почему я порезал себя. Понятно, что когда я себя кромсал, я хотел унять боль внутри меня, но разве нельзя было найти альтернативу? Иной выход из этого сраного положения? По мне так эти шрамы у меня на левой руке были всегда, как родимые пятна. Я пытаюсь припомнить хоть частично детали тех моментов, когда я взял нож, но мне дается это с трудом – встает сероватое пятно или преграда.


От Вансинна, близкого приятеля Версова,

Ха-ха-ха, живот не надорви!

Здорово, чокнутый!


Я думаю в те моменты, когда ты себя кромсал, то ты не был полностью собой, а делил свободное место в своей голове с кем-то еще, согласен? В те моменты тобой завладевала третья личность (не в той мере как при удушении Зависалы), а, это значит, я с тобой немного общался, – и в результате ты становился безумны, и это было забавным видеть твою беспомощность. Сознание покидало тебя, оно улетало, подобно птице и оставляло тебя с чем-то другим, с тем, что ты есть в действительности. Оно давало возможность всем составляющим повеселиться и принять участие в веселухе, Димуха!

Тот, кто в критической, пиковой ситуации, после стычки с ДУБЛИКАТОМ, который трындел-трындел и трындел, уча тебя, как жить, а потом пересчитал ребра, взял нож и резанул себя, а затем зашел в туалет и закрыл педантично дверь и со всей дури врезал по стене, нормален? Странноват? Чуть не в себе? Или же полнейший псих? Шизик? Думаю, ответ тебе говорить не надо, Диман.

Что есть безумие? Это, когда выбегаешь в дранной одежке, вопишь, как резанный, извиваешься и дерешь себя за всколоченные волосы? Это явное безумие. Но ведь у безумия, на мой взгляд, несколько обличий, как и у смерти. Согласен, Диман, со своим близким приятелем Вансинном?

Человек, который стоит перед зеркалом, смотрит на свое отражение и представляет, что там кто-то другой: его коллега по работе, начальник или одноклассник, который сорвался на него или унизил, и он начинает говорить ему разные оскорбления и делать действия, которые был бы непрочь проделать, будь у него сила и возможность – такой человек в какой-то мере не безумен?

Тихое безумие, или скрытое безумие. Тебе кажется, что все окружающее вполне обычно и нормально, но это совсем не так – ты давно переступил пределы обычного и стал перевернутым, теперь ты смотришь снизу вверх, вверх тормашками. Ты видишь различные видения и галлюцинации – вначале немного, но потом больше и более ужасные, которые повергают в дрожь, но это лишь отголоски того, что кроется дальше за всем этим. Ты ведь это видишь Версов, стал замечать? Тихое, или скрытое безумие, чем и забавно – со временем оно разрастается все больше и больше, обретает плоть. Откуда оно пошло? Но ответа не находишь, как и нельзя найти начало в круге. Почему ты такой? Можно примерно постараться найти причину, но до конца этого сделать невозможно, по-моему. Где эта небольшая точечка отправления к зарождению сумасшествия? Не так-то легко ее откопать. Когда мы с тобой стали общаться, болтать, так сказать, когда подворачивался случай, а? Я не помню. А ты? Если да, то дай знать. Идет, человек, живущий кверх ногами?

Бешеное безумие – когда у тебя перекрывает что-то в мозгу, перегорает – и берешь, что попадается под руку и мочишь всех подряд, а приходишь в себя лишь через какое-то время, и видишь то, что сотворила другая половина тебя, более извращенная и безумная.

Приятно было оставить тебе пару слов. Теперь мы с тобой будем знакомы. Мне не охота делать что-то, как и тебе. Хотя, дружок… есть все-таки одна вещь, которая для меня охота…это, чтоб…

ТЫ СВАЛИЛ С МОЕГО ПУТИ И ДАЛ МНЕ НАСЛАЖДАТЬСЯ НЕЗАВИСИМЫМ СУЩЕСТВОВАНИЕМ, А НЕ ДЕЛИТЬ ЕГО С ТОБОЙ И КАКОЙ-ТО ТРЕТЬЕЙ ЛИЧНОСТЬЮ, КАК ТЫ ЕЕ ИМЕНУЕШЬ!


2 мая


Кто такой Вансинн? Этот вопрос не дает мне покоя? Он буквально рвется изнутри меня. Я испытываю, наверно, то, что испытывает помешанный на математике чувак, который не может решить какую-нибудь сложную задачку – этот орешек пока ему не по зубам. Он чувствует раздражение, злобу, обиду, потому что эта задача как бы бросила ему вызов и положила на лопатки, а чувствовать себя в таком положении я бы сказал не фонтан. Вот то же самое примерно испытываю и я. Вансинн. Он знает про Третью Личность. Откуда? Прочитал в дневнике – это закономерно. Но как? И почему я стою у него на пути, если я его даже и не знаю? И еще этот странный почерк. Но хотя он выделил некоторые слова точно также как и я.

Сегодня вынимая дневник из ящика с бельем, я не мог вспомнить, когда делал последние записи. У последней страницы дневника, где я и нашел это чиканутое послание себе от Вансинна, уголок листка был загнут и сантиметра на три разорван по середине.

Может, это сделала Нэт? А зачем ей это?

Как зачем? Она одна из НИХ, ты же знаешь.

Нет-нет. Она мне помогла. Приютила у себя, когда я не знал, куда идти, кроме как в Канализационную Берлогу. И тем более у нее совсем не такой почерк. И чтобы выделить некоторые слова, точно также как я, она не могла бы: 1) нужно прочитать дневник (а это задача не из легких ввиду плохого почерка) 2) нужно быть хорошим мастером подделки почерка

Это кто-то другой. Но кто же, черт тебя дери?! Это убивает меня! Один из Фрэссеров? На типа Кунера? Я не заклеивал дверь скотчем, как делал это, когда не было Натали, когда я спал днем и, вероятно, ночью кто-то проник из НИХ и достал мой дневник. Но почему КТО-ТО из НИХ? Его зовут Вансинн, как он сам подписался.

Нужно рассказать обо всем Нэт. У меня нет другого выхода. Чувство, словно мне осталось немного и мне даже не придется делать это самому… ломать барьер и идти на это. Так что я ничего не теряю, рассказав ей о Фрэссерах и иных страхах. По ее реакции я все пойму.

В кардио кажется дадут мне нужную степень гипертонии, чтобы мне отмазаться от «ада на Земле». Больничный Фрэссер Анатолий наблюдает с озлобленностью за мной. Стараюсь не видеть его рожу и бельма, но это сложновато. Я жду кадый день от него какого-нибудь подвоха или выпада. Пребываю в напряженке все время в этом белом «домике» (больничке). Проходя мимом процедурного вначале восьмого сквозь приоткрытую дверь показалось увидел, как медсестра всадила шприц в шею девушке. Из шеи брызнула кровь. Медсестра глянула в проем: из глазницы у нее выползло какое-то существо вроде сороконожки (оно выдавило глаз наружу, так что он словно претерпел мини-взрыв). Я поспешил дальше по проходу. Другие больные с опаской и какой-то злобой просмотрели на меня. Мне захотелось кому-нибудь из них харкнуть в лицо. Они психи. Это наверняка.

Но ничего. Мне осталось быть в кардио четыре дня (четвертый день, понедельник, даже можно в расчет не брать). Я не концентрируюсь на четырех днях, а лишь на том времени, когда все пройдет – мне так легче, по крайней мере, я так думаю.

Уже два раза мне оставляют послания в дневнике. Один раз эти вопросы на полувырванном листке, а теперь это послание от Вансинна. Все это настоящая головоломка.


ТУПИК КРУШЕНИЕ ВСМЯТКУ


ВЫХОД ИЗ ПУТАНИЦЫ


3 мая


Страх. Темнота. Холод. Одиночество.

Все ходит по кругу: от точки минимума к точке максимума. Думаю, это никогда не прекратится. Я напуган. Не хочу… жить.

Это когда-нибудь прекратится? Я так не думаю. Это будет продолжаться и продолжаться, пока у меня не сорвет крышу, и мне все будет хихиканьем, или пока я не возьму для себя образец под названием «Александр».

ТРЯСИНА

Почему ОНИ есть? Почему существуют ЛЮДИ УЖАСА и ПРИЧИНЕНИЯ СТРАДАНИЙ (ФРЭССЕРЫ)? Почему ОНИ жаждут причинить мне боль и… растерзать?

Я знаю, почему «ОНИ жаждут». Я знаю. ИМ доставляет это удовольствие: как мазохисту доставляет удовольствие собственная боль, так и этим ублюдкам нравится лицезрение и чувствование моей боли, моих страданий и мучений.

В исправительной тюряге, где мне осталось томиться совсем чуток (не знаю, как я буду сдавать, конечно, эти долбанные экзамены – наверно, как-нибудь), подобные издевательства мне пришлось повидать достаточно. В каждой школе есть пара ублюдков на всю школу, которые строят из себя сраных крутых парняг (я тоже стараюсь быть таким, но я не пристаю, если меня не трогают, и мне не слишком-то в кайф травить других). Ну так вот, в моей школе были такие: одного звали Пиранья, его дружка, у которого не было одного переднего зуба, а на верхней губе имелся шрам, именовали Аркадом (полное имя Аркадий). Настоящее имя Пираньи я не помню. Они наконец-то оставили нашу исправительную тюрягу и отправились в более суровую тюрягу – улицу, матерь, готовую принять, пригреть и обучить любого. Я тогда учился в восьмом (тогда еще можно было сказать обо мне, «учился» – я хоть что-то делал, не то, что сейчас). К примеру, Пиранья любил подкрадываться, когда ты того не ожидаешь (задумался; разговариваешь или типа того), и как влепит подзатрещину. Один паренек аж от неожиданности газанул с треском. Видно, от неожиданности у него было большое давление на кишечник, и он не сдержался. Пиранья с Аркадом долго еще ржали, как и остальные дебилы (до безумия довольные, что не их избрали жертвами травли). Я видел эту сцену около гимнастического зала, где стоял ор, мат, и было до фига народа. Пиранья и аркад знали обо мне, а также о Сером и Рике, и что я, не такой уж простой орешек. Они не трогали меня, словно я был невидимкой. Они, естественно, могли поиздеваться и надо мной, но они этого не делали. Не знаю почему. Может, потому, что знали, Серый знаком с Ломом или еще что.

Того парня прозвали Газовщиком.

«Эй, Пердун, куда пошуровал?»

«Иди смени портки, сраль, от тебя таращит!»

Как я потом слышал, этот паренек вообще страшился школы, как огня, или как кабинета зубного врача, стены в котором облезли, а по середине кабинета кресло, на которое светит устрашающая лампа с тремя глазами… и раздается устрашающее жужжание бормашины, или же видишь в блюде инструмент для таскания зубов. В начале он ходил в школу, но не было и дня, чтобы его не третировали. Один раз Аркад даже насыпал ему в портфель дерьма. Он собрал его в пакет, а в перемну прошел в класс и высыпал его туда. Я пишу паренек, зная действительное имя, но мне больше нравится паренек. Кого волнуют эти имена, а?

Кажется, после этого случая парень сломался. Но если подумать только, как было ему страшно, когда он просыпался в семь двадцать (или во сколько там) и понимал, что сейчас ему надо тащиться в исправительно-образовательно учреждение, куда он должен таскаться по крайней мере до конца девятого класса. Он заставлял себя раз, другой, но травля не прекращался, а усиливалась, и наконец он сломался. Скорее, даже он не сломался, а поступил правильно. Очень трудно выдержать травлю. Можно много слышать рассказы об этом от других, читать, но в реальности поймешь, что это такое, когда только испытаешь это: чувство паники, ауру смутного страха, желание прекратить это (но как?) и убежать домой, чтобы спрятаться (но не можешь). Я представляю, что значит травля, потому что сам был какое-то время объектом. Да-да. Так называемый крутой Дима Версов. Меня травили некоторое время после смерти бабули. Это было жутковатенькое время, и мне не очень-то хочется воскрешать внутри себя то, что поселили сволочи вроде Пираньи и Аркада. Хочу сказать лишь, что когда травят, то главное не струхнуть, не показать страха (хоть ты и чертовски напуган), и помнить одну великую аксиому: никто вокруг тебе не поможет, потому что проблем на жопу никто лепить не хочет. Ты один. И нужно выдержать и не дать себя сломать. Скрипя зубами, с красной рожей, но выдержать. Мне это как-то удалось. Сейчас я могу писать относительно спокойно об этом, но тогда мне казалось, что это будет длиться вечно – снова и снова, как адские страдания в иудаизме – из одного ада в другой.

Еще Пиранья с Аркадом обожали измываться над девчонками. Над ними они прикалывались (если такое слово к их действиям будет уместно) в основном летом. Пиранья подскакивал к какой-нибудь старшекласснице в кофточке с большим бюстом, и не успеешь оглянуться, а он с Аркадом уже задерут кофту девчонке на голову и ржут над ней, в то время, как она пытается напялить ее обратно, стоя в рекреации в одном лифчике. Или же их «коронка» называлась «досмотри до конца». Летом бабы ходят в юбчонках-трусах-панталонах, и Пиранья с Аркадом не упускали возможности потравить их таким образом и себя потешить. Пиранья (или Аркад) выбирал подходящий момент, подкрадывался, как хорек, присаживался около нее, и резким рывком стягивал с нее трусы (или то, что именовалось трусами) почти до самых колен. Для девчонок, которых избирали жертвами, это был настоящий краснощекий конфуз. После они постоянно незаметно посматривали по сторонам, тряпаясь с кем-либо, нет ли Пираньи и Аркада. Но все же они так и продолжали ходить в своих юбчонках-трусах-панталонах.

Обурел, что ль, Пиранья? Проблем хочется, козел сраный?!

От тебя, что ль?! Шмара? Ходит тут жопой крутит, сука! Видно, хочешь, чтоб мы досмотрели недостающую часть – вот мы и заполняем пробел!

Никто (за исключением особенно храбрых) не жаловался классным, завучу или директору. Потому что знали, что Пиранья и Аркад их тогда уже не оставят. Одна девчонка, над которой проделали штуку «досмотри до конца) ходила к классной (та лишь покивала башкой, заполняя журнал, и пробубнила, что, мол, разберется. Дураку ясно, что она ни с чем не разобралась). А с этой девчонкой впоследствии малость «пообщались» Пиранья и Аркад, которым «добрые люди» доложили о том, где девчонка была.

А Артема Кирчнева (он сейчас учится в другой школе, как я знаю) Пиранья и Аркад завели в туалет. Сначала подубасили за то, что он назвал Аркад уродом оспочным, а затем Аркад прошипел: «Если будешь орать, то мы тебе вхерачим еще больше, так что заткнись в тряпочку лучше». Артем сразу сообразил, что хотят делать с ним Пиранья и Аркад – «дристовое купание». Пиранья стал расстегивать ремень и приспускать штаны.

«Меня как раз подперло, дружок!» – Пробурчал Пиранья, довольно лыбясь.

Артем резко дернулся, врезав Аркаду по боку. Тот застонал, но Артему не дал выбежать из туалета. Он ударил его в поддых, а затем по лбу. И все то время пока Пиранья испражнялся, Аркад держал дверь, чтобы никто не вошел и поглядывал на лежащего на полу Кирчнева. Когда Пиранья закончил свое поганое дело, то они подняли Артема с пола, скрутили ему руки и окунули лицом в унитаз. Таким образом Аркад преподал ему урок.

Я слышал эту историю от парня из класса Артема, а потом еще от нескольких людей. Странно как-то, да? Были там только трое, а все знают. ВЕЛИКИЕ СТЕННЫЕ УШИ.

Я восхищен Артемом, потому что все побаивались Пиранью с длинными патлами и Аркада с его оспочным лицом, но он сделал это и послал их. Не знаю, смог бы я так или бы сдрейфил, но скорее всего бы смог, когда бы пришел пик, кульминационный момент, который есть у каждого. Потом бы, естественно, получил по мозгам, но это лучше, чем быть тряпкой.

Надо мной тоже проделывали грязные шуточки, но до окунания лицом в дерьмо не доходило.


4 мая


Я уже столько живу у Нэт, а ДУБЛИКАТАМ даже нет до меня дела. ДУБЛИКАТ папочки, вероятно, скачет от радости, как мартовский зайчонок: теперь никто ему не мешает надираться и вырубаться, когда он бывает дома, а не пропадает неизвестно где (или известно, ха!).

ИМ НАСРАТЬ НА МЕНЯ! КАК И МНЕ НА НИХ!

ПОШЛИ ВЫ!!!


5 мая


На следующем листке, идущем вслед за тем, на котором я закончил писать (я дописал почти до середины), уголок листка был загнут, а лист порван по середине. Там было написано:


Ты до сих пор здесь, козел?

Не пора ли перестать играть в чужой песочнице, Димусь?


Это не она. Я точно знаю. Это все ИХ проделки. ОНИ все слышат и знают. Поганые скоты! Теперь Фрэссеры хотят пустить меня по ложному следу. Да-да. ОНИ используют Вансинна для этой цели. Он один из Фрэссеров, это точно. Он хочет меня убить. Это понятно. Но почему он говорит, чтобы я свалил с его пути и не мешал ему наслаждаться независимым существованием? Чем я ему мешаю?

Было огромное желание резануть себя. Такая тоска, грусть и одиночество, что, как говорят, хоть в петлю лезть. Я себя не кромсал, хоть и хотелось – вспоминал письмо Вансинна, а также любопытного больничного Фрэссера Анатолия. В какой-то степени я боялся, что меня могут расспрашивать Фрэссеры снова, которые повсюду. Разумеется, я ответил ничего, не промолчал как сопля какая-то, но все равно, когда на тебя смотрят как на какого-то больного, говорят о том, как ты себя порезал с веселостью и сарказмом, то хоть и защитился, то осадок поражения и говна на душе все равно осел. Поэтому я сдержался, чтобы не дать материал для издевок этим УРОДАМ с перевернутыми лицами.

Раскалывалась башка. Натали дала мне пару таблеток. Вроде бы полегчало, но тупая колющая боль все равно не пропадала.

Какой день решаюсь рассказать Нэт все, но язык словно прилипает намертво к нёбу, перед мысленным взором встает огромная серая стена, а в мозгу появляется огромная пропасть, и я не могу и слова вымолвить относительно всего того, что со мной творится уже довольно долго и не хочет уходить, а лишь подкрадывается ближе.

Натали все эти дни уставшая и раздраженная – доканывают в учебно-исправительной тюряге, давят по-страшному. Я ее не осуждаю. Она сказала, что историчка с ними повторяла все от второй мировой до наших дней – ЛАЖА БЕСПОЛЕЗНАЯ! Контрольную по истории намечают на 24 мая. Историчка, как сообщила мне Нэт, сказала, что того, кто хорошо будет участвовать в повторении она может освободить от этого счастливого события. Таких счастливчиков, я уверен, будет немного – «великий» первый ряд. Еще в школе они писали, кто будет какие экзамены сдавать. Нэт написала те экзамены, которые мне и называла, когда я ее спрашивал (уж не припомню, когда это было, но это все-таки было): геометрия (Мочи Цифроеда!), русский (приставучий Бочонок) и муть из мутей, загрезняющая мои мозги различной чушью как то: политика, культурная жизнь, правления гос. деятелей – долбанная история. Зачем мне знать всю эту бадягу, которая была так давно и не приносит мне ни малейшей пользы, а? Разумеется, нужно знать, когда были мировые войны, но на кой мне знать куда отправился Южный фронт русских войск в сорок втором году, что произошло на этом месте да на том?! Главное-то результат – победа или поражение. Зачем вдаваться во всю эту тягомотину?! Чтобы выпендриться? Да и вообще что хорошего в войне? Кровь, крики боли, стоны умирающих, взрывы, свист пуль… дикий агонизирующий страх, рвущийся со скоростью пули ужас и слезы потери. А о тех, кто участвовал в этих войнах уж и забыли почти все. Их лишь выводят, как скот в особые деньки, а затем снова забывают и вспоминают лишь через год или когда они, грубо говоря, сдохнут.

Сегодня на девяносто пятом году жизни скончался… Он участвовал во второй мировой войне, был истинным коммунистом и делал все для своей Родины (убрано цензурой: которая поимела его и выбросила на помойку. Ха-ха-ха!).

Приедут неизвестно откуда возникшие родственнички, в надежде срубить хоть чуток бабла и которые едва знавали старика (но это ведь не суть важно, что они его и не знают вовсе. Он хороший малый, от которого они были бы не прочь поживиться. Такие вот дела, дамы и господа!)

Меня повело. Разозлился снова на всех и вся. Плевать больно, что они там изучают и от чего выплясывают, как хрякнутые свиньи – мне по фигу! Все равно ничего нельзя изменить, а писать, что я и так знаю не зачем – лучше это время отдохнуть.

Нэт перебинтовала мне руку. Я сказал ей, что больше перебинтовывать не надо. На ранах образовались болячки, и они подзатянулись и малость чешутся. Натали со мной молча согласилась. Хоть я и понимал причину ее смурного неразговорчивого настроения, мне было неприятно. Появились гнетущие чувства, которые начали обильно запускать в меня Фрэссеры (именно ОНИ: ОНИ кайфуют от этого психологического трюка), что я непомерно виноват перед ней, будто совершил убийство ее матери, а она знает это, но пока не имеет доказательств и ей приходится не бросать в мою рожу обвинений, а лицезреть мою противную лживую рожу, скрипя сердцем.

Нужно уходить из квартиры Натали. Я и так слишком надолго задержался. Злоупотребил гостеприимством так сказать. Вероятно, еще это являлось следствием моего чувства вины.

Через пару дней намереваюсь вернуться домой.

Встречусь с ДУБЛИКАТОМ, у которого, должно быть, подзажила ножка-то. Естественно, я буду наготове, и если он соберется бросится на меня, то долбану его чем-нибудь. ОН МЕНЯ ДОСТАЛ! МЕНЯ ЗАДОЛБАЛО БОЯТЬСЯ! БЕГАТЬ! ПУГАТЬСЯ!

Если потребуется, я убью его. Сейчас мне кажется, я способен это сделать. Сердце забилось в груди сильнее от вспрыснувшегося в кровь адреналина. По коже пробежали мурашки, а горло точно скрутили клешнями.


6 мая


Сегодня меня выписали. Поставили нужную степень гипертонии – теперь я у меня есть шанс не попасть в армейский ад, где долбают стульями и мочат тебя для забавы.

Потом наступила черная депрессия. Разбит. Высосан. Вывернут наизнанку. Не знаю, как еще описать то говеное состояние внутри меня. Серость, гниль и разложение на душе.

Мне кажется, я изменяюсь, становлюсь другим. Хуже? Да. По-моему, хуже. Я становлюсь неким неврастеником, эмоционально и психически нездоровым человеком. У Нэт нашел словарь, в котором разъяснялось слово «неврастеник», и согласно ему неврастеник – это человек, страдающий неврастенией, а неврастения – это функциональное заболевание нервной системы, развившаяся вследствие длительного умственного или эмоционального перенапряжения и физиологических лишений (например, ограничение или лишение сна), наряду с травмирующими психику факторами. Также мне попалось на глаза слово «невроз», стоящее ниже и согласно этому определению основные неврозы: неврастения, истерия, навязчивые состояния (навязчивый счет, страхи, сомнения и др.).

Черт! Может, я просто шизик и в самом деле. Чувак, у которого проблемы с нервишками. Страхи. Они у меня регулярно. Я лишь стараюсь их прятать. Подозрения. Я подозреваю каждого. Вижу разную чертовщину, кровь и уродов различных мастей. Сомнения. Я сомневаюсь в том, вообще нормален ли я. Сомневаюсь, когда выхожу (выходил) из квартиры, выключил ли газ, а то все сгорит к такой-то матери. Постоянные чувства собственной никчемности, неполноценности. Боязнь быть покинутым, остаться одному, быть одиноким. То, что я считаю, что за мной охотятся Фрэссеры и хотят разорвать меня. Я не сомневаюсь, что ОНИ существуют. Можно вспомнить кучу знаков, которые ОНИ мне оставили: порезы на левой руке (Кунер), разодранный коврик, послания от Вансинна. Но если даже и предположить обратное (как любит трепать Бочонок на уроке геометрии), то кто же тогда порезал меня? Кто изодрал коврик в ванной и оставлял послания? Ответ очевиден это Фрэссеры. Я не сумасшедший. ОНИ есть. И ОНИ повсюду.

Когда я начал ИХ видеть? Должно же быть начало. Отправная точка в ад. Меня сильно бьет дрожь. Я напрягаю, что есть силы все мышцы, чтобы согреться, но не слишком-то получается, поэтому некоторые буквы получаются громадные. Я лежу на свой постели у кровати Нэт. После моего рассказа ей я пока не хочу лежать с ней рядом. Мне хочется побыть одному – в неподвижности, спокойствии, чтобы никто не пытался меня унизить, оскорбить, а самое главное… убить. Небольшой кусочек времени, чтобы мне придти в норму.


«Нэт… – Сердце у меня забилось сильнее. В мозгу кто-то произнес: да на кой тебе все это. Не рассказывай ей ни о чем. Она сейчас будет ржать. Громко-громко. Безумно. Как настоящая психопатка. Ты слышал когда-нибудь, как ржут психопатки. Сейчас тебе представится такая возможность, парень. – Я хотел бы…»

«Что? – Она посмотрела мне прямо в глаза (мои лживые трусливые бельма, о, Боже, как я стал чувствовать все это внутри!). Выражение ее лица говорило о том, что она внимательно меня слушала. А мне в горло точно напихали полным-полно камней, так что я дышал-то с трудом (а что уж говорить о том, чтобы произнести что-нибудь). Натали взяла мою холодную и чуть мокрую от пота руку в свои и сжала. Волна тепла проскользнуло внутри меня. Когти, сдавливающие горло, уменьшили хватку. Сердце чуть замедлило ритм, будто взяло мини-перекур.


ЕСЛИ ЕСТЬ ТОТ, КТО МОЖЕТ ПОМОЧЬ И ХОТЬ ЧУТЬ-ЧУТЬ УСПОКОИТЬ И ПРИДАТЬ УВЕРЕННОСТИ, ТО ПОЛОСТЬ, РЫТВИНА В СЕРДЦЕ СОКРАЩАЕТСЯ – КОГТИ ТОСКИ И БОЛИ ВПИВАЮТСЯ НЕ ТАК ГЛУБОКО


«Я… это…».

«Не бойся. Говори, Дим. – У нее был такой ласковый заботливый голос. Она была единственная, кто ко мне относился хоть с какой-то теплотой, а я то и дело подозревал ее в том, что она Фрэссер. Кто бы мог подумать?! – Давай же. Смелее. Нет ничего особо страшного». – Натали провела кончиками пальцев по лбу, а затем по волосам. Нет ничего особо страшного, как легко она это сказала. Особого, конечно, не было, но могло появится. К черту!!! Я должен сделать это. Сколько времени я уже решаюсь на это. Эти УБЛЮДКИ будут ржать как шизофреники, если я сдрейфлю и не расскажу, ОНИ одержат победу – но мне не слишком-то охота дать ИМ такую фишку. НЕ ДОЖДЕТЕСЬ!

«Тебе бывает страшно? Тебя часто мучают навязчивые мысли и темные идеи?» – Произнес я с легкой дрожью в голосе.

Рука Нэт замерла у нее на животе, подобно змее, приготовившейся к нападению. По ней было заметно, что она малость ошарашена. Наверно, для нее шок был в том, что такое спрашивает парень, которые строит из себя крутого и откалывает всякие грязные шутки, так что у некоторых они могут вызвать горькие слезы (Жердина и веселая пачка презервативов).

«Стра…шно бывает. – Наконец заговорила Нэт. Я думал, она не выйдет из этого ступора (или как еще это назвать?) целую вечность. Так дерьмово, когда жаждешь услышать хоть что-нибудь, а тебе не отвечают, но когда наконец начинают говорить, то некое негодование частично проходит, и начинаешь слушать. – Но что ты подразумеваешь под «навязчивыми мыслями» и «темными идеями»?»

Меня точно кто-то толкал сорваться и чесать без оглядки из комнаты Натали.

– Может, и не стоит идти дальше? Не лучше ли стопорнуть все и не открывать ДУБОВУЮ ДВЕРЬ? Не делаешь ли ты ошибку, доверяясь Нэт?

– Заткнись. Все нормально. Отступать поздно. Я начал это. И это должно быть закончено. А ты вали отсюда. Я устал. Чертовски устал от всего. Как ты не понимаешь? Больше не могу… Очень тяжело. – На одном дыхании произнес я про себя в ответ голосу, задавшему мне все эти вопросы.

Дальше говорил в основном я. Натали лишь слушала, задавала вопросы, а в конце отвечала на мои. Когда я начал делиться с ней, что держал под замком за ДУБОВОЙ ДВЕРЬЮ. В ее глазах читалось заинтересованность, внимание, желание, возможно, помочь, но по мере продвижения моего повествования, в глазах ее уже не было больше этого.

«Под навязчивыми мыслями я подразумеваю мысли вроде тех, когда так жутко страшно, тошно, холодно и одиноко, что не хочется жить и перед тобой в ряд, точно мертвецы на балу, выстраивается множество страшных и ужасных отчаянных мыслей, порожденных твоим богатым сознанием. Каждая минута жизни кажется мучением, нескончаемой пыткой. Ты не видишь смысла в чем-либо, радости, удовлетворения. Тоска и страх все это перекрывают. В такие минуты, Нэт. Мне хочется спрятаться под несколько одеял, чтобы согреться и погрузиться в долгий сон. Но я не всегда могу сделать это, а если я засыпаю, то через определенное время, подобное секунде, наступает новый день, идентичный, ничем не отличающийся, от которого охота блевать. И подобное состояние чуть ли не всегда у меня внутри, Нэт. – Натали не сводила с меня взгляда. Она слушала внимательно. По-настоящему внимательно. – А когда это состояние чуть ослабляет свою цепкую хватку, выпуская стальные когти черной тоски, бессмыслица и безнадеги, то приходят ОНИ. Я называю их Фрэссеры. ОНИ повсюду. – Когда я стал рассказывать о Фрэссерах, то Нэт, вероятно, подумала, что я спятил. Я поднял голову и посмотрел в ее зеленоватые глаза – по ним я не заметил, что она так думала. Может, она это умело замаскировала. – ОНИ чуть ли не в каждом. ОНИ могут смотреть из окон. Возникнуть на уроке. Одним из них может оказаться учитель. Один раз таким Фрэссером даже оказался Цифроед. Когда ОНИ навещают меня, чтобы начать травить и пытаться поступить также, как Александр, то мне становится до холодного липкого от пота безумия бешено страшно – это знак, что ОНИ рядом. Фрэссеры очень уродливы и…»

«Кто такой Александр?»

«А-а.. Александр? Это мой приятель, который покончил с собой. После смерти, которого я и начал писать дневник. … – Все вокруг было сделано точно из тумана. Мне было не по себе, но я продолжал говорить: больше я на такое откровение вряд ли решился бы, а поэтому лучше рассказать обо всем сразу. Возможно, это частично убьет ИХ или же наоборот придаст еще больше сил. – ОНИ скорее начали появляться после смерти бабушки. Я тебе рассказывал немного о ней. – Натали кивнула, заправив за ухо прядь волос. – Я ее очень любил. – Перед глазами встало лицо моей бабули. УВИДЕТЬ БЫ ЕЕ! Вместо этого я могу лишь вспоминать о ней, совершать путешествия мысленные путешествия, и смотреть на старые фотографии, которых и осталось не очень много. ДУБЛИКАТ папочки не очень-то любит фотографироваться, и поэтому у нас не было фотоаппарата. А у нас ведь есть сраный закон: ВСЕ БУДЕТ ПО-МОЕМУ, ТАК КАК МНЕ НРАВИТСЯ, И СРАТЬ НА ВСЕ. – После ее смерти пришли ОНИ. После ее смерти я изменился и стал другим. Я начал бороться с навязчивыми мыслями. Эти мысли были вначале очень редко, но они набирали оборот, и сейчас их полным-полно. Я борюсь с ними каждый день. Они высасывают из меня силы, точно пиявки. Я уверен, что их посылают Фрэссеры, которые тем самым желают убить меня, как им удалось убить Александра».

«Александр их тоже видел?»

«Я так думаю. Точно не знаю. Всякий день подобен темному лабиринту, через который мне следует пройти, и если я не угожу в темную кровавую ловушку, то я счастливец на короткое время. С 16 до 19:30 ОНИ не особенно активны, но кто знает, может, скоро ОНИ будут активны все время ради достижения желаемой цели – моей кончины. А в последнее время в дневнике стали появляться странные записи. Ты ничего не писала?».

Нэт затрясла головой. Она была слегка напугана или ошарашена. Мне трудно было определить. Мне не следовало.

Она взяла мои кончики пальцев и легонько сдавила.

«Я даже не знаю. Что сказать?» – Натали сглотнула. Через пару секунд она сделала это снова. Комок в горле у нее никак не пропадал. Она волновалась. Я не удивлюсь, что она боялась меня. Можно с уверенностью почти на сто пудов сказать, что она была испугана. Она решила, что я какой-то псих.

«Думаешь, я безумец?»

ДА ТЫ ПСИХ! СРАНЫЙ БОЛЬНОЙ ШИЗОФРЕННИК, ВЕРСОВ, И ТЕБЕ НЕДОЛГО ОСТАЛРОСЬ БЕГАТЬ ОТ НАС! СКОРО ТЫ СДОХНЕШЬ, КАК И ТВОЙ ПРИЯТЕЛЬ! – Взял роль Нэт на себя мой разум.

Настоящая же Натали ничего не ответила. Мне и следовало этого ожидать. Это мой дебильный ум нарисовал картину, как Нэт поймет меня, посочувствует – К ЧЕРТУ! Все это лишь в сраных дешевых фильмаках, где все такие понимающие и могущие разрешить любую говеную проблемку! (Ха-ха-ха!!!).


ТО, ЧТО РИСУЕТ РАЗУМ, НАДЕЯСЬ ПОЛУЧИТЬ В РЕАЛЬНОЙ (ПОМОЙНОЙ) ЖИЗНИ, КОНЕЧНО, ХОРОШО, НО В ЖИЗНИ ВСЕ ЭТО РАСПАДАЕТСЯ, И ПОЛУЧАЕШЬ СОВЕРШЕННО ДРУГОЕ – ЧАСТО СОВЕРШЕННО ПРОТИВОПОЛОЖНОЕ (ПЕРЕВЕРНУТОЕ), А ПОРОЙ И ВООБЩЕ НЕЧТО НЕПОНЯТНОЕ.


ЭТО ПОДОБНО КРАСИВОЙ ДЕВУШКЕ, КОТОРАЯ ВНУТРИ ВСЯ ГНИЛАЯ.


8 мая


Сильно припекало вчера. Температура поднялась до двадцати двух. Все девки были одна лучше другой, если бы вдобавок к тому, что у меня проблемы с разумом, я бы был еще и сексуальным маньяком, то не упустил бы своего шанса. Одна меня вообще прикольнула! На ней была блузка, концы которой она повязала вокруг живота. Эта блузка была почти не застегнута, так что были видны ее жирные сиськи в синем лифчике, который, наверно, и служил для того, чтобы прикрывать ее соски, а не все буфера. Естественно, я какое-то время пялился на эту шлюханскую деваху. А мой приятель ДЕМОН стал мне нашептывать разную пахабень и вещи, которые можно было бы с ней сделать. Юбка, которая спадала почти до самого копчика (или лучше сказать начиналась по-очти от самого шва ее булок) закрывала только-только ее задницу. Трусы, или лучше сказать, розовые трусики, как любят говорить бабушки или писать в некоторых книжках, полагая, что это звучит лучше, начинались от поясницы. Вероятно, она их сильно натягивала, и они оказались выше уровня юбки. Также на этой шлюхатой телке были надеты шлепанцы на высокой подошве. Я представил, что она такая, возвращается откуда-нибудь ночью (с тусовки или зависона у подруг) и хорошо если она не встретит несколько «добреньких» мальчиков, которые хорошо накачены благодаря джину-кудеснику, храбры и не прочь повеселится. И что вы думаете?! Ближе к вечеру, когда я заглянул к Серому, он мне рассказал схожую историю, которая родилась в моем больном сознании. Ее главной героиней явилась Женька Далыгина, которая тоже отличалась внешностью и поведением шлюшки, как я уже припоминал это в своем дневнике в какой-то из дней.

Серый сказал, что она лежит в больнице сейчас. Все лицо у нее напоминает отбивную, сотрясение и переломы.

«Знаешь шестнадцатиэтажки рядом с десантской частью, где еще проволокой-то все огорожено?».

«Ну. Знаю». – Ответил я.

«Там сбоку у одной шестнадцатиэтажки есть углубление, на типа впадины. Ее туда затолкнули и изнасиловали группой. Она брыкалась, но их там было около пяти. Врезали ей, чтобы не галдела и не привлекала лишнего внимания, а потом уперли фейсом в асфальт и… тыры-тыр-тыры-тыр. Каждый кинул палочку. Далыгину нашла какая-то пенсионерка, собравшаяся с утречка за молочком. На ней была лишь изорванная юбка на типа тазобедренной повязки и еще какое-то шматье».

«И прямо напротив военной части».

«Именно, Диман».

«Они, естественно, ничего не слышали».

«Я уж не знаю. Мумия мне ничего насчет этого не бакланил. Да скорее всего нет. А то бы проход Далыгиной был диаметром с трубу после помощи этим ухоровцам целой роты бравых десантников».

Потом мы с Серым набухались (не до потери сознания, но достаточно, чтобы хорошо дернуло по тыкве и чтобы наступила легкость, а боль внутри, сраное одиночество и мороз отступили). В этот день я был сам не свой. Мое место заняла Третья Личность. Я ругалась как сапожник, орал и строил из себя нечто вроде бравого солдатика. Обычно я себе такого не позволяю, но Третья Личность решила по-другому.

Использовать мат для связки слов – тупо и не в моем стиле. Если уж его и использую я, то лишь в критических ситуациях… доля устрашения и чтобы над тобой не возобладали. В этом случае я использую ограниченное количество грязных слов, но сегодня я лаялся прямо как Мумия.

Также почти забыл записать самое важное, что нагнало на меня чуток дрожжи. Серый сказал мне, что брат Нойгирова подозревает то, что это мы так подшутили над его гребаным братиком, который пока хвост не задирает. Серый сказал, что не стоит обращать внимания на эти слухи, порожденные каким-то лохом. Не показывать вида, а самое главное страха – не то просекут.

Когда мы Серым переходили через дорогу на зеленый свет, как путные законопослушные придурки (ну уже никак законопослушные, потому что оба были слегка под мухой после жестяных баночек крепенького пивка), то перед нами прямо на зеленый проехала девятка цвета металлик. Представить только – пропорол на зеленый свет! Говнюк вонючий! Серый заверещал на него, используя богатый запас ругательных слов, а я, не долго думая (вернее, не я, а Третья Личность), схватила осколок камня, лежавший на боку у фонарного столба, и чтобы было дури швыранул в сторону долбанной девятки. Я проделал это почти мгновенно. Мной завладело бешенство, негодование, а в конце концов Третьей Личности захотелось просто повеселиться. Камень угодил почти в самый низ заднего стекла и грохнулся на дорогу. На стекле осталась вмятина, и расползлись, точно паутинки, трещины. Хрен, который сидел в девятке и который, видимо, не сдавал на права и, само собой разумеется, не ведал о правилах дорожного движения, надавил на тормоза. Раздался визг тормозящих колес.

«Кажется у нас обубенные проблемы, Диман». – С какой-то весельцой в голосе произнес Серый, дернув меня за руку.

Люди стали пялиться на нас. Это были Фрэссеры. Где-то на глубоком подсознательном уровне. Я ощущал исходящую от них опасность. Но в то же самое время мне было не страшно. Мне было насрать на них. Я был выше их, сильнее, и они не могли растерзать меня. Хотя правильнее было бы сказать, это Третья Личность была сильнее и ей было срать на все, что творилось в тот момент вокруг. Из девятки вышел жирдяй с пузом в легкой кожанке и черных джинсах, вслед за ними вышел парень, который не был таким колобком. Он был в спортивной костюме, а на шее у него была цепочка. С левой руки сползли позолоченные часы. Взгляд у этого парня был офигенно злой. Если бы мы ему попались, он бы нас наверно замочил. Он был крутым это точно. И по национальности кавказцем.

«Вы щтой-то, – когда он сказал это, то сомнений, что он кавказкой национальности, не осталось, – дэлаете сучары еб…!!!» – Дальше он горланил по-страшному на своем родном чучмекском, который если бы звучал по телеку, то мы бы слышали лишь один долгий сплошной гудок.

«ЧЕШЕМ, СЕРЫЙ, НА Х… ОТСЕ-Э-ЛЬ!!!» – Вышел я из ступора и сорвался на бег. Серый следом за мной. А чучмек перестал горланить на своем родном, на котором материться было легче, чем на нашем, и погнался за нами. Колобок в кожанке и черных джинсах сделал жалкую попытку преследовать нас, но быстро сошел с дистанции. Зато парень в спорт. костюме чесал как полный псих за нами. Я включил всю свою скорость. Мы с Серым вначале неслись наравне, но потом он бежал уже за мной. В башке у Третьей Личности (или же у меня?) точно перекрыло что-то: я не слышал никаких окружающих звуков (ни криков, ни гудков машин – лишь собственное учащенное дыхание). Третья Личность, которая владела мной в то время, понимала, что если чучмек догонит ее, то он не оставит живого места на мне – они народ горячий.

Мы пронеслись по дорожке напротив торгового универмага и возле спортивной площадки шестьдесят третьей школы, а чучмек никак не отлипал у нас с хвоста. Серый уже начал понемногу сдавать, я – тоже.

«Хфто-ойте фу-у-ки-и!» – крикнул чучмек. Голос его был каким-то сиплым. В общем совсем непохожим на тот матный голос, когда он «красочно» выражался на своем родном языке, вытащив задницу из тачки.

Чучмек стал нагонять нас. Я не знаю. Наверно, у него открылось второе дыхание. От Серого его отделяло расстояние вытянутой руки, и оно каждые две секунды сокращалось. У меня внутри пробежал липкий холодок, я сглотнул противную сраносухую слюну, а если представить, что ощутил в тот момент Серый. Мы были за шестьдесят третьей школой, примерно в полутореметре от нее.

Чучмек все приближался. Серый, уже достаточно отставший от меня (нужно было ему меньше пить, курить да трахаться), мог отчетливо слышать его хрипящее дыхание. Я решил, что единственным разумным выходом в данной ситуации ( очередной черной шуточке Димы Версова, или Третьей Личности) будет бежать в Канализационную Берлогу. Мы бежали в противоположную от нее сторону. Мышцы ног у меня точно занемели, их кто-то сильно сдавливал. Мне чертовски хотелось остановиться и дерябнуться на землю, но что-то внутри (вероятно, инстинкт самосохранения и желание не попортить свою бесполезную гнусную шкуру, заложенное в меня Богом, как и в каждого человека при встрече с опасностью, угрожающей его существованию) заставляло меня продолжать бежать, несмотря на дерущую боль в горле и груди, боль в тыкве и головокружение.

За спиной раздался звук падения и трения.

«Х…нида, – прорычал чучмекский голос позади (моему сознанию показалось, что он прозвучал мне в самое ухо), – еб… урод!».

«А-а-э!» – Вскрикнул Серый, когда разъяренный чучмек в спортивной куртке и цепочкой на шее с размаху пнул его под живот.

«Нравитца швырять камни, говнук? Быть стекла? Я те покажу, пдонок!»

Я сделал резкий поворот в сторону Канализационной Берлоги. Меня занесло, и я полуупал на дорогу. Свез локоть. Почувствовал, как по нему побежала капелька крови, и его засаднило. А позади до меня доносились стоны Серого и бешеные и разъяренные крики чучмека. Чеша, что есть духу в Канализационную Берлогу в моей ломящейся от боли, давления и черной удручающей тоски тыкве произошел следующий мини диалог:

– А сделал ли бы он то же для тебя, если бы ты был на его месте, а он на твоем?

– Тут и думать не требуется. Ответ очевиден. ОН БЫ КИНУЛ МЕНЯ.

– А на кой черт ты паришься?

Когда я прибежал в Берлогу, то там был тот же разносол. Зависала и Степан изрядно надышались и обкурились. Парень в бейсболке, который дрых кайфовым сном нарка, когда Рик припадал урок Шпингалету, имел на матрасе в дупель пьяную Ритку-услыжилку, которая еще умудрялась издавать какие-то постанывания, точно надувная резиновая кукла. Шпингалет стоял в полутьме, прислонившись к стене – он онанировал.

Мне пришлось долго распиновать Зависалу и Степана, которые хихикали как полные придурки. Зависала выдал таким слащавым голоском, видно, подумав, что я Ритка-услужилка: «Отвъянь, шмара, не дам тебе мой…». Я долбанул его по затылку рукой со всего отмаха. Он застонал, крепко зажмурившись и схватившись за ушибленное место. Я портратил минут пять, чтобы втолкать в башку Степана и Зависалу, кто такой Серый, и около двух, чтобы заставить их двигать за мной на выручку Серому, этому говеному Фрэссеру, долбанутому роботу, который, должно быть, подумал, что я его кинул (что сделал бы он, вполне вероятно), или же он ни черта ни о чем не думал. Пьяная хмель у меня в тыкве прошла. Я ощущал лишь неприятный привкус горечи во рут и пустоты в желудке, а также у меня сводило зубы и казалось, словно они в сранье. Только представить: зубы в сранье. Точно я нажрался дерьма. Не очень шикарное зрелище – для настоящих крепышей. Ха-ха-ха-ха!!! ДА ПОШЛИ ВЫ, ГОВНОЕДЫ! ДОЛБАНЫЕ ФРЭССЕРЫ! ГРЕБАННЫЙ ДУБЛИКАТ ПАПОЛЧКИ!!! ХОТЬ Б ТЫ…

Пока мы в спешке шли к развилке, где нагнал Серого чучмек, Зависала все тер пах, точено у него там был зверский зуд (а может, и в самом деле был – неизвестно с кем он там сношался).

Чучмек бил лежащего на земле и прикрывающего руками голову Серого. Одежда на нем была грязной и запыленной. Футболка задрана и порвана. В этот момент я уже снова полностью перестал контролировать себя, прямо как тогда на футбольном поле, когда я чуть было не совершил то, что до чертиков хотелось господам уродства, безумия и различных граней страха, Фрэссерам, – совершил убийство.

Третья Личность в моем обличии подняла небольшой камень и швырнула в сторону чучмека. Камень просвистел возле виска этого урода. Он не слишком-то обратил внимание на это, пнув под бок Серого и начав драть его за волосы.


ЯРОСТЬ НАКРЫВАЕТ С ГОЛОВОЙ – ПЕРЕСТАЕШЬ ЧУВСТВОВАТЬ, ДУМАТЬ О ЧЕМ-ТО, КРОМЕ ТОГО, ЧТО ПОРОДИЛО ТВОЮ ЯРОСТЬ. В КОНЦЕ КОНЦОВ ПЕРЕСТАЕШЬ БЫТЬ СОБОЙ И СТАНОВИШЬСЯ РАБОМ ГОСПОЖИ ЗЛОСТИ, КОТОРУЮ НЕ ТАК-ТО ЗАСТАВИТЬ СИДЕТЬ В КОРОБОЧКЕ, ИЗ КОТОРОЙ ЕЙ ТАК ХОЧЕТСЯ ВЫПРЫГНУТЬ, ЕСЛИ ЕСТЬ ТЕПЛЫЙ КЛИМАТИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ ДЛЯ НЕЕ.

НУ ДАЙ МНЕ ПОЗАБАВИТСЯ! НЕ БОРИСЬ СО МНОЙ. ДАЙ МНЕ ДОСТУП, ДРУЖИЩЕ!


Серый заверещал. Тогда Зависала схаркнул большой комок слюны, стер остатки ее с подбородка и побежал на чучмека. Тот обернулся, когда Зависала уже летел на него с вперед вытянутой ногой. Должно быть, Зависала в свободное от зависа время и трахания, успел глянуть какой-то старый фильм с участием Жана-Клода. Чем-то мне, сидящему глубоко запертым в сознании и могущему наблюдать все стороны, Зависала напомнил его. Чучмек пошатнулся, издал гортанный кашляющий стон, но не упал. Степан треснул чучмека в живот кулаком. А Третья Личность пнула его почти в то же самое место.

Чучмек грохнулся.

У Серого была разбита губа. На ней была темная кровь. Нос чучмек ему тоже расквасил. Серый открыл глаза и закашлялся. Он довольно долго бухал, пока мы втроем развлекались с чучмеком. Третья Личность сорвала с него спортивную куртку, скомкала и отбросила в сторону. Зависала таким слащавым голоском (словно ему и впрямь было жаль его) спросил у чучмека: «Хреновенько, мужичек-черновичек, а? НЕ СЛЕДОВАЛО ГНАТЬ НА НАШЕГО КОРЕША, ЧЕРОНОЖОП!!!» – заверещал Зависала и с размаху пнул чучмека в грудь.

Пока все это происходило Серому удалось оклематься, он глянул на меня (в глазах я прочитал некий упрек). Обхватив правой рукой нос и рот, точно он таксикоманил, дыша через тряпку, пропитанную клеем или еще каким-нибудь глюконатом, а не дышал из пакета, Серый стал наносить чучмеку удар за ударом. Из брови и лба у него потекла кровь. Вначале он издавал какие-то хлюпающие звуки, а потом вообще перестал подавать какие-либо признаки жизни.

Сегодня ты был по ту сторону этого кривого зеркала.

«Завязывай!» – Рявкнул я, отшвырнув ошалевшего Серого.

«Иди на х…! Я сейчас поквитаюсь с этим уродом». – Последовал новый удар.

«Довольно я сказал!».

«Не довольно! Я еще не закончил!»

«Закончил!!!» – Я пожалел, что вернулся. Нужно было оставить Серого, этого Фрэссера, временного дружка. Дать возможность чучмеку оторваться вдоволь. Хотя я, наверно, также бы хотел замочалить того, кто избивал меня, если бы представилась возможность, но сейчас я испытывал некое отвращение уже к излишней жестокости Серого. Мы позабавились над чучмеком, дали ему пару (ха-ха-ха!) зажигательных пендалей и достаточно.


КОГДА ГОВНО СЛУЧИЛОСЬ НЕ С ТОБОЙ, И ВИДИШЬ КАК ДРУГОЙ РЕАГИРУЕТ НА ЭТО, ТО ВНУТРИ ОСУЖДАЕШЬ ЕГО ДЕЙСТВИЯ, ПОЛАГАЯ, ЧТО БУДЬ ТЫ НА ЕГО МЕСТЕ, НИКОГДА БЫ ТАК НЕОСМЫСЛЕННО ИЛИ ЖЕСТОКО НЕ ПОСТУПИЛ.


Бабка с дедом прошли мимо нас, с опаской поглядывая. Они перешептывались, но дальше этого дело не дошло. А две девахи с парнем прошли, словно вообще ничего не происходило. Парень гнал какую-то веселенькую пургу этим двум идиоткам, одна из которых была в черных штанах, сползших почти до «булочной» линии, а на другой были драные джинсы (никогда не понимал, на кой… они кромсают свои джинсы; нравится ходить как бомж, что ль?). У парня были длинноватые волосы, черная легенькая кожанка и темно-синие джинсы. Бабенки были почти полностью поглощены галиматьей парня или же своими пустыми мыслями, а парень теми бессмысленными (и очень веселыми словами), с помощью которых он хотел сблизиться с бабенками, а потом подпоить (как бы между прочим) и наконец достигнуть своей финальной цели и удалиться как фантом.

«ХАРЭ, СЕРЫЙ. ГОВЕНАЯ СУКА! – Рявкнул я. Мне удалось совладать с Третьей Личностью на какое-то время и освободиться из той темницы сознания, в которую она меня заточила. – Лучше зырь сюда, пацанюга!» – Я наклонился и содрал с полуживого в пыли, грязи и крови чучмека спортивные штаны.

«Шикарно, Диманыч!» – Серый хрипло хохотнул и хлопнул меня по ладони. Мне захотелось хлопнуть Серого не по ладони, а по морде. И не хлопнуть, а врезать со всего размаху.

Содрав штаны с чучмека, я поступил как не знаю кто (трудно подобрать название, полностью отражающее всю гнусность моего действия и в то же время лаконическое название того, как я поступил; думаю, трехэтажный мат был бы здесь в самый раз, но не стоит становиться еще и большим говном, падая тем самым еще глубже в отстойную яму).

Я И ТАК ГЛУБОКО ВНИЗУ. ТАМ, ГДЕ Я: ХОЛОДНО, ТОСКЛИВО, МРАЧНО И ВОНЯЕТ СМРАДОМ. Я ТАМ СОВЕРШЕННО ОДИН. ИНОГДА ТУДА ЗАГЛЯДЫВАЕТ АНГЕЛ СВЕТА. НО МОГУ ЛИ Я ЕМУ ВЕРИТЬ?

ОПАСНО. СТРАШНО. БОЯЗНО. ОПАСНО. ОПАСНО. ОПАСНО. ОПАСНО. ОПАСНО. ОПАСНООПАСНООПАСНО……………

«У нас голубеньких здесь нет? – Прижимая руку ко рту и ухмыляясь, спросил Степан. – Серый, может ты помянешь ориентацию?»

«Заглохни, сука! Прикрой гнилоговорильник! – Серый ударил Степана в грудак. – А то и тебя сверху положим, чмошник поганый! – У Серого снова пошла кровь из носа и из губы. Он шмыгнул носом и стер с губы кровь. – Будет что-то вроде бутера или развлекающихся черепашек!».

Зависала загагалился. Через пару секунд к нему присоединилась Третья Личность, а потом и сам Серый.

Дальше мы оставили чучмека. Зашли купить бухла. Степан сказал, что в Берлоге есть чуть-чуть глюконата (т.е клей), а Зависало, лыбясь сказал, что есть чуток марихуаны. Мы купили алкоголя и завалились в Берлогу. Шпингалета уже там не было: видимо он посмотрел порнуху в живую, спустил свой кран, и побежал отрываться с пареньками своего возраста (попивать пивко из полторашек, курить, дышать и заниматься всякой всячиной: начиная от звонков в квартиры для прикола и разбивания окон в садах или какой-либо иной развлекухи, пока какой-нибудь «крупный дядя» не оторвет ему башку или не пересчитает косточки, как сегодня это сделал чучмек Серому в относительном смысле, конечно. Мы сделали это ему намного сильнее).

«Глянь на эту дуру вонючюю. Распласталась, раздвигалка долбанная!» – Степан пнул Ритку-услужилку по правой ноге, на которой были полуизодранные сандалии. Ритка лежала на спине: голова у нее была запрокинута и отведена в сторону, ноги раздвинуты, а джинсы едва натянуты до пояса. Рубашка на типа мужской была полурастегнута. Зрелище не из приятных. Уже в такое ранее время она была полной опустившейся шлюхой, которая лишь нажирается, улетает и которую имеют. Кстати Ритка уже залетала несколько раз, когда с ней развлекались смельчаки (психи чокнутые) без защитных резиновых доспехов. Первый раз она сделала аборт (ей было всего тринадцать), а потом нажралась какой-то бурды (ей рвало по-страшному, как мне рассказывали, и в итоге у нее случился выкидыш).

«Надо ее вышвырнуть на фиг отсель!» – С ехидной ухмылкой произнес Серый.

«Надорвешься! Лучше затолкаем ее за трубу на говеный наш трахальный матрас и пусть кемарит этот кусок использованной мясоплоти там!» – Степан снова пнул Ритку-услужилку по носу сандалии. Та издала хрюкающий звук, а потом забухала. Потом из ее хавальника вырвался пердящий звук, как мне показалось, но Зависало, ржавший, как обколотый джокер, заявил, что она пернула в действительности. Мы все (Третья Личность, Серый, Зависала и Степан) скроили фейсы в отвращении. Потом дружно в унисон ржали над этим, когда хлебнули каждый бухла (бутылка прошла по маршруту, который зовется «по рукам»). Затем я курнул марихуанки с Зависалой, а Серый и Степан смотрели мульты, жадно вдыхая пары клея из пакета.

Дальше Степана повело. Он стал орать, смеяться, материться. «ОНИ ЗДЕСЬ!!! В СТЕНАХ! ЗЕМЛЕ! ЛЮДОЕДЫ! ВЕЗДЕ-Е-Э!!!» Все гоготали, а мне стало не по себя и холодно внутри Третьей Личности – я вспомнил о Фрэссерах.

Потом он щупал Ритку, засунув ей грязную провонявшую куревом, грязью и инывм говном пятерню ей в трусы. Все это было больше чем отвратительно… скорее похабно. Но это по-настоящему было, хоть мне и кажется, что это был ужасный кошмарный сон.

«ЕЙ НРАВИТСЯ!»

«Да ей и палка понравится, обработанная спереди под головку, пф-фф!» – Выдал Зависала, прислонившись к стене.

«Не в чем что ль поковыряться больше, чертов ублюдок, сраный извращен». – Произнес я сквозь темную завесу боли, лени, отчаяния, бессмыслицы и кровавой тоски. В моем голосе не звучало злобы – лишь какое-то странное спокойствие и презрение.

«Заглохни, чистенький. Она кайфует, ей скоро приснится мокрый сон».

Тут я заржал, что было сил. Я ржал, не останавливаясь. Я не знал, чему я смеялся и почему. Должно быть, от злости на себя, от злости на то грязное и тупое существование, в котором я плаваю, точно в отстойной луже, на пустоту, которую я пытаюсь заполнить, но никогда в итоге не смогу, и от злости на то, что я такой бесполезный одинокий никому, кроме Фрэссеров, ненужный кусок дерьма.

Кто ты?

Я никто.

Что ты сделал относительно стоящего?

Да практически ничего.

Что ты видишь впереди?

Иногда я вижу…

Что ты видишь?!

Я вижу тьму и труху.

Опиши свое существование.

Я не знаю как.

Твое существование подобно бегу по темному лесу, в котором никого нет, в котором слышно лишь временами крики совы, и из которого нельзя выбраться, потому что кругом тьма и нет света. Сколько бы времени ты не пробыл в нем, это не имеет значения – ты не продвинешься в том, чтобы разузнать нечто, что разогнало бы хоть частично этот темно-кровавый мрак, который повсюду пустил корни.


ТАМ, ГДЕ ЦАРСТВО ТЬМЫ, ТРУДНО ПРОНИКНУТЬ ЛУЧУ СВЕТА


Дальше я не знаю, что натворила Третья Личность. Я как таковой отключился. У Натали я не ночевал (я собирался от нее сваливать – вот и свалил). Как мне потом рассказывали Серый, Степан-извращен и Зависала, мы носились за какой-то девчонкой глубоким вечером. «Я хотел ей задуть во все щели, да и все, чай, я уж не знаю точно». – Сказал Степан, обхватив голову руками. У него до сих пор ныл котелок, хоть и успел его подзалить.

«И что удалось тебе?» – Спросил я у него, поморщившись.

«Не-а. Эту сучка убежала, визжа. Вот если бы она мне попалась – повизжалы бы тогда. Мы были точно свора психов-людоедов, вышедших на охоту».

«Ни хрена не помню».

«А как Серый нашел сраный кирзовый сапог и хотел запулить в окно первого этажа, но ты отговорил его, а потом сам как запулишь, нас не предупредив, и нам пришлось чесать, что было духу, тоже не всплывает?». – Я мотнул башкой.

Меня сегодня выписали, и сегодня я взял то шмотье (я кое-как стирал его вручную все эти дни, чтобы не вонять точно бомжара, или чушок, который очень долго трахался или «откачивал свой моченосос», глядя забавную киношку про пыхтящих мальчиков и девочек), которое у меня было и свалил из квартиры Натали. Не стоило мне рассказывать ей. Я думал, так будет лучше, но вышло все с точностью да наоборот. Я чувствую к ней какое-то отвращение. Между нами пространство, в котором много острых предметов. Она чувствует ко мне что-то подобное. Наверняка, сказала бы мне, что мне пора сваливать, потому что это не по душе ее матушке или что-нибудь эдакое. Честно признаться, я еще сваливал и перебирался на некоторое время в Канализационную Берлогу, потому что задолбалось чувствовать, что я завишу в какой-то степени от Нэт – хреновое чувство. Не считаю себя полным, в каком-то смысле сшитым по кускам, или лучше сказать, повязанным на короткий поводок. Не следовало мне рассказывать мне ей о Фрэссерах. Но что сделано, то сделано. Я допустил ошибку, вслед за которой непременно последуют определенные последствия (последействия). Внутренний ублюдок посоветовал мне сделать это, я долго решался на рассказ Натали о том, что творится у меня внутри и в итоге сделал это, но получил только все намного хуже. Я ощущаю бешенный щекочущий меня страх, злость ко всем и к Нэт. Еще более сильное чувство непонимания, одиночества – словно меня запихали в тесный вонючий ящик и повесили кучу огромных замков, а поверх меня еще накидали кучу мертвой разлагающей плоти. Потом попрыгали на ящике минут пять – и он наконец с большим трудом и напрягом запирается. Раздается едва слышный щелчок – и вуаля, черт вас дери, вы заточены!

В это черный рутинный день мы кольнули три урока, но перед этим Дима Версов (или Третья Личность, фиг его знает) отмочил черную шуточку.

У Рика был насморк, и мое больное воображение родило новую извращенную и поганую шуточку. Я сказал Рику сморкнуться на листок бумаги на подоконнике в углу рекреации – тот это сделал (не с радостью, но и не с отвращением). Сопли были густые и зеленоватые, а по средине в них были какие-то беленькие черточки, точно ниточки, или сухожилии у человека. По расписанию у нас была биология. И я решил прикольнуться над Раиской-эволюционисткой, которая мне недовольным таким тоном дала понять, что если я буду и дальше болеть, то плохо себя чувствовать, то я могу и не сдать экзамены и не выйти из тюрьмы (в смысле из школы), или же выйти со справкой как полнейший грамотей. Ее тон мне очень пришелся не по нраву. Само собой я не жду, что со мной будут общаться вежливо, но хотя бы спокойным холодновато-безразличным тоном она могла бы это сказать. Но она сказала все с осуждением и каким-то презрением.

Я обмазал соплями указку – наложил хороший смачный слой зеленоватых соплей. Держа указку за конец, положил на маленькую металлическую полочку при доске. Затем скомкал грязный воняющий потом и каким-то иным дерьмом платок Рика, чтобы макнуть чистый конец платка (если так вообще можно говорить). Обмазал ручки ящиков стола, сам стол – по кромке и остальные «соплюшки» использовал на стульчак. Соплей осталось на него не очень много, поэтому я попросил Рика еще сморконуться. Тот выдавил чуток из себя. За нами наблюдало пару человек, в основном ботаники, включая Математическую Машину убийцу Анну Баркашину, которая приперлась сегодня в длинной обтягивающей жопу юбке, так что выделялся контур ее трусов, сапогах до колен на высоких каблуках, черной кофточке и пиджаке, который естественно имел лишь две жа-а-лкие пуговки на самом низу и не прикрывал сиськи, которые должны была бы прикрывать кофточка, создатели которой чуток перестарались с вырезом – видно, когда делали его на производстве, были совсем немного навеселе (Пусть я и заядлая ботаничка, но и у меня титьки при себе и я люблю их выставлять на показ – все-таки весна как никак на дворе).

Баркашина напоминала заносчивую стерву бизнес-леди, которая в школе была настоящей зубрилой и над которой потешались, и теперь, когда она стала большой крутой шишкой типа смердящий геморрой, то она хочет оторваться пополной и показать всем и вся, какая она важная и значимая цаца.

В школе вы издевались надо мной, а теперь посмотрите, какая я. Так что считайтесь со мной, смеюнчики драные!

Я сдерживал себя, когда Рик сморкнулся последний раз, потому что зеленая соплюшка (моя бабушка любила так говорить, когда у меня был насморк. Да, наверно, все бабушки так говорят – это слово, произнесенное их устами, уже и делает их бабушками) повисла у него на носу и болталась, точно маятник. Тогда он вытащил ее, схватив большим и указательным пальцем. Она оказалась довольно длинной. В тот момент меня прострелила мысль, что Рик сейчас вынет свои соплевидные мозги через ноздрю. Он сбросил соплю на сиденье и обтер руку о штанину. Это было отвратительно, смешно и в то же время чем-то привлекательно.

Раиска-эволюционистка задержалась. Эти минуты были подобны пытке для меня, хотелось вскочить со стула и заорать: «ГДЕ ТЫ, БИОЛОГИЧКА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ?!»

Она наконец нарисовалась. Какое-то время потрепалась насчет классных дел, денег (это само собой. Деньги – божество и главная тематика большинства). Потом водрузилась на стул. Серый, Рик и я угорали со смеху. Серый хохотнул на весь класс. Рожи у нас у всех стали красными (не от смущения или стыда, а от чумового угорания). Когда классная еще и положила локти на край своего стола, то Серый уже и не думал сдерживаться.

«Что это тако-о-й-е? Фу-у-у! – Докатило в конце концов до ее сознания. Она посмотрела на рукава блузки, а затем постралась посмотреть на зад юбки (Упс! Стало что-то мокренько). – У кого хватило мозгов сделать такое?!» – Нервическим и чуток раздраженным тоном произнесла она.

Прошу любить и жаловать, любительница сказок приколиста эволюциониста! Вот он я. Собственной персоной. – Надо было мне сказать. Но тогда я все испортил и окунул свою задницу в самое вонючее жиденькое и вызывающее позыв ко рвоте …. (далее убрано цензурой или лучше, как говорится, догадайся сам).

«Простите меня, дети». – Рассеяно проговорила эволюционистка, проведя глазами по классу, а затем опустив их в пол. Ей было не по себе, на малую долю она была сконфужена, но она умело справлялась – почти и не было заметно, что ее эти сопли на рукавах и заду колышут, если бы не взгляд. Видать, не обучили ее в педтюрьме из долбаной кучи книг, как вести себя в подобной ситуации – это ведь не сраная книжная зубрешка. Она стала объектом наблюдения в этой веселой психологической ситуации.

Когда дверь кабинета не сильно захлопнулась, в классе раздались смешки – в основном нас троих, Ванька Маркова и пары других ребят. Остальные же сидели молча, точно мыши.

Личико у эволюционистки было красноватым, когда она возвратилась. Она стала трепать про генетику и скрещивания. Наконец дело подошло к тому, что ей понадобилась указка… и это был кульминационный момент (выражаясь вонючей математической терминологией – точка максимума). Лицо у Раиски-эволюционистки скривилось в безумно приятном отвращении, указка у нее выпала из руки и прокатилась по полу. Когда указка падала у нее из рук, то мне показалось, я увидел, как она какое-то время повисела на соплях, отходящих от ладони классной, а затем отлепилась и упала.

«Какая гадость! О-о! Фу!» – Классная затрясла рукой (слетело чуток зелененьких соплюшек Рика, который уткнулся в парту и трясся от смеха).

Я тоже трясся от хохотуна. У меня даже живот начал побаливать, точно я качал пресс раз семьдесят.

«Это все ты, Версов! – Закричала в бешенстве классная, указывая на меня свои сопливым указательным пальцем. – Ты всегда такое отделываешь! Мне Георгий Валентинович рассказывал!» – Продолжала горланить она. Она назвала Цифроеда по имени отчеству (для меня это было как-то непривычно – точно слышишь, как кто-то произносит слово не так, как ты привык).

«А я-то тут при чем?» – Спрашиваю я невинным голоском, начиная играть роль пай-мальчика, который ни при чем, но на которого все то и дело катят бочку, толком не разобравшись.

«Все при чем! Это ты! Ты-ты-ты!»

«Тебя затыкали коты, на дорожке…» – По классу прошелся смешок. Легенькая улыбочка скользнула даже по серьезным глиняным рожам ботаников.

«Сильно умный, Версов?! А?! – Я глянул на Серого: тот, держа ладонь у рта, показал мне поднятый у другой кверху большой палец (Круто. Давай в том же духе! Ништячно ты ее, Диманыч!). – Идем к директору, паразит!».

«Я буду жаловаться своему адвокату, Раиса Владимировна, за моральное оскорбление». – Рик гоготнул на последней парте каким-то носовым смехом. Я почувствовал, что мое место занимает Третья Личность, запихивая меня подальше в темную вонючую комнатушку. Меня начало глючить. Показалось, что Баркашина сидит на стуле, но у нее нету ног – одно туловище. И из кофточки торчат жирный титьки мертвецкого цвета. Я зажмурил глаза и тряхнул головой. Зачесал длинноватые волосы на левую сторону и снова открыл их.

«Не умничай, Версов! Гаденыш ты эдакий! Кто видел, как он делал это со своими дружками-придурками…».

«Э, ты…» – Раздался бас Серого. Я быстренько отвернулся назад и глазами показал ему, чтобы он заткнулся к чертовой бабушке или я ему все мозги на фиг вышибу после.

«Что ты там бормочешь, точно гиббон? А, Разухин?»

«Ничего, Раиса Ивановна. Я вон к Ваньку Маркову обращался». – Ответил Серый.

«Я повторяю вопрос: кто видел, как они делали все эти гадости со стулом, столом и указкой (все эти гадости – вот завернула)?

Все сидели, помалкивая. Почти у каждого были опущены глаза. Разумеется, никто ничего не сказал, потому что знали, что потом бы было. Поэтому после небольшой паузы, в которую стояла идеальная тишина, и по логике вещей не хватало жужжания здоровенного помоечника (сегодня у него были другие планы, и он не удосужил нас своим появлением; если его вообще не прибили простые серые мухи, которые терпеть не могут заносчивых зеленых помоечников, или же – просто люди-добряки), Раиска-эволюционистка произнесла неким полушипением:

«Радуйся, что выйдешь отсюда через три недели. Глаза б мои тебя не видели, Версов. Мир тебе преподаст урок, а когда я услышу об этом, то от души порадуюсь. Понял, н-наглец?».

«Определенно». – Ответил я. Голос у меня дрогнул. В кровь впрыснулась приличная доза адреналина – я заволновался. Хотелось сказать эволюционистке что-нибудь колкое, но в голову ничего не шло, точно в моей тыкве не осталось вообще никаких мозгов: череп имелся, но внутри него была полнейшая пустота, полость.

«Садись, Версов. Ты же ничего не делал. Садись». – Классная отвернулась. В ее глазах мне показалось, я заприметил блеск – знак приближающихся слез, но она сдержалась и продолжила урок. Голос ее продолжал дрожать какое-то время, потом нормализовался и принял обычный тон.

Я как бы вышел победителем, но почему же все-таки чувствую себя проигравшим, а на сердце еще большая тоска?

Для чего было все это затевать? Только чтобы отомстить классной за ее колкие слова мне? Я отомстил, и мне не стало легче.


ЗЛО ВЛИЯЕТ КАК НА ПОСТРАДАВШЕГО, ТАК И НА ТОГО, КТО ИСТОЧНИК ЭТОГО ЗЛА


Потом мы свалили из школы. Охранник даже не обратил на нас внимания. Была весна и всем на все было начхать.

«Шикарно ты ее задрал, Диман!» – Гнусаво произнес Рик, хлопнув меня по плечу.

«Да отвалит ты».

«Чё ты?».

«Ничего. Проехали. Серый, дай сигарету».

«Держи, парень. – Он вытащил сигарету и протянул мне. Дал прикурить. – Кстати, мужики. Марков мне сказал, что Далыгина умерла».

«А он не брешет?» – Задал вопрос Рик.

«Не-а. Ему сказала подружка Дылыгиной, не знаю именно какая, но факт есть факт. Она умерла под самое утро».

«Ни хрена себе». – Я не знал, что еще было сказать. Для меня это было неким шоком. Мне не верилось в это. Словно это была черная сраная иллюзия, которую хотят выдать за явь.

«Да что тут удивляться. Девка любила отрываться – вот и оторвалась».

Я затянулся и выпустил клубы дыма.

Мы отправились к Серому на дом. Поторчали там до вечера. Юлька и Светка приперлись около двух.

Мне было хреновее некуда. Не хотелось никого видеть, но я не мог никуда идти, так что, стиснув зубы, пришлось терпеть.

Серый подбежал к Юльке, поднял ее и взвалил себе на плечо, точно поросячью тушу. Я увидел ее зеленые стринги и часть красных булок. Меня начало глючить при этом. Всплыл фрагмент изнасилования с убийством, которое я видел на кассете, которую нам любезно поставил Серый. Представил, как ударяю Юльку по роже кулаком, валю на пол, сдираю одежду и насилую, точно горилла. Потряс башкой, зажмурил изо всех глаза. Сделал большой вдох. Выдохнул. Подступило рвотное чувство. Дыхание участилось, а по коже пробежал мандраж.

«Поставь меня, паразит ты эдакий!» – Хихикнув, точно дура полнейшая, сказала Юлька. Серый опустил ее. Юбка задралась еще больше. Эта шлюха стояла ко мне передом, так что я заметил высовывающиеся из под зеленых стрингов частично ее волосню. Поблескивающие спиралеобразные волосы. Мне стало до жути обидно, что у меня нет топора – я бы разможил башку этой гадине. Дружок ДЕМОН стал посылать в башку поток черных извращенных кровавых мыслей, которые не так-то было легко остановить.

ВСЕ ИЗ-ЗА ЭТОЙ СТЕРВЫ!!!

Рик не был таким извращенцем. Да и тем более он рассопливился. Он лишь помацал Светку за буфера (провел пятерней).

«Эй, а Нэт где, Дим?»

«Не твое дело, сечешь?» – Ответил я этой любопытной гадине, любящей показывать всем и вся, какое у нижнее бельишко и волосня торчащая из под ее вонючей веревки.

«Я только спросила. Чё ты грызишься-то, ур…».

«Правильно сделала, что заткнулась. Я давно хочу тебе вхреначить. Дай мне только повод».

«Ладно. Завязывай, Юльк». – Серый подхватил ее и потащил в спальню родителей. Рик и Светка прошли на кухню.

Я взял с кухни лишь две жестяные банки с пивом и незаметно широкий острый нож. Прошел вначале в комнату, поставил банки с пивом на подлокотник дивана. Направился в сортир. Из спальни родителей Серого послышалось некое постанывание этой любопытной шлюхи. Эти стоны походили на захлебывание. Меня они всегда прикалывали в какой-то мере. Хотелось заглянуть, но я не стал этого делать – не фига играть по правилам господина ДЕМОНА, этого поганого говноеда. Стонущая орангутаниха и гиббон, который еще не разогрелся, чтобы заверещать. Я улыбнулся. Захотелось поржать. В башке возникли идиотские слова, которые словно бы доносились из-за двери:

А-а-а! О да-да-да! А-а-а! Да-да! А! Сейчас пойдет говно по трубам! О ДА-А-А!!! Я ДРИСТНУЛА!

Я негромко хохотнул. Слов, возникших в тыкве, я не услышал. Вместо этого усилились стоны орангутанихи, к которым присоединились басистые прерывистые постанывания гиббона. Хотя я и рассмешил самого себя, боль в башке не отступила – наоборот усилилась. Я мельком подумал про мастурбацию. Я зашел в туалет, положил аккуратно нож на полочку. Отлил. Застегнул ширинку. Руки точно стали металлическими и мне принадлежали. Они тянулись к кое-чему другому. Я врезал три раза что было мочи по стене. Почувствовал согревающую, успокаивающую боль. Закатал рукав и начал резать себя. Старался по старым ранам, чтобы было поменьше новых шрамов. Боль в руке отогнала мысли о мастурбации и тоску, мне стало на все по хрену. Руку покалывало, по ней струилась теплая кровь. Я закатал рукав обратно, чтобы любопытные глаза прислужников Фрэссеров не просекли лишнего.

Я нашел кассету с Брайном Адамсом и запустил ее. Как раз хороший фон для того, чтобы надраться и посидеть в спокойствии, думая. О чем я думал? Я думал о многом. О ДУБЛИКАТЕ папочки, мамаши. О бабуле и как мне хотелось бы увидеть ее снова живую. Также я думал о домике у озера: переливающаяся голубая вода, светло-синее небо, ветерок, обдувающий лицо и чувство свободы, когда ты ничем не связан, тебя не заставляют делать какое-нибудь говно, которое ты не хочешь делать – делаешь то, что нравится. После того как прикончил вторую банку, карусель в моей тыкве закружилась сильнее. И я улетел, отправился в состояние, которое зовется отрубон. Мне приснился странный сон. Я был завязан в какую-то фигню, грязновато-белого цвета, которая, вероятно, являлась смирительной рубашкой. Во рту у меня был грязный потный красный носок, который мне засунул один из амбалов, которые мне уже снились тогда в проходе, когда еще ржал лысоватый чокнутый шизик. Амбал в джинсах и медицинской рубахе-балахоне сделал это для прикола. Другой гигант называл его имя, и я точно его уже где-то слышал совсем недавно, но я не запомнил имя из-за того, что в башке пело эхо, и она буквально разрывалась от боли. Запихав мне в рот потник, гиганты поизмывались надо мной, побив меня дубинками. Из носа у меня до сих пор маленьким ручейком текла кровь. Я старался не дышать быстро, а то мог бы задохнуться. Во сне я лежал лишь на полу из войлока, пытаясь не задохнуться, но я также знал, что амбалы периодически заходят в палату, или комнату к каждому, чтобы поиздеваться и чтобы не сдохнуть от скуки. Когда они водили меня к одному психу в очках, который с умным видком задавал мне вопросы, один из них сказал по пути:

«Ну что, наведаемся, к этой психичке, которая думает, что у нее в брюхе запрятаны мертвые птицы?»

«Естественно, – снова амбал произнес имя гиганта в джинсах и медицинском балахоне, но я не понял. – Вот только отведем этого чудика на его ежедневное общение с мозгоправом». – Приятель гиганта, который в отличие от своего дружка, имя которого я никак не мог уловить, был в драной рубахе с короткими рукавами, влепил мне подзатрещину. Если бы у меня были тогда свободны руки и в них оказался мясницкий нож, я бы поработал почище Кливлендского мясника, так и оставшегося инкогнито для всех людей.

«Он ему мозги-то уж вправит куда надо. Мне понравилось, как он лечил одну, которая через пару палат с психичкой, думающей, что у нее в брюхе птицы».

«А это та-то с обожженной рожей. Она ничего, если бы не харя».

«Так он ведь ей не лобик трогал».

«Точняк. С тем, куда у него потянулась рука, у нее вроде особых проблем нет».

«Может и были, конечно, но мозгоправ ей помог их решить». – Гигант в джинсах и медицинской рубахе заржал на пару со своим путником, клешни которого чуть ли не превратили мою руку в смесь костей и мяса.

Хоть я и не помнил полностью все, что спрашивал у меня урод в очках, к которому меня водили два амбала, но один вопрос я хорошо запомнил, он прямо запал мне в сознание: Вам кажется порой, что ваши действия контролируются, что управляете ими не вы?

«Кто же ими управляет, кроме меня, придурок четырехглазый?! А?!»

«Кто это?».

«Ну точно уж не Димуся Версов. Голосок-то у него уж слишком писклявый, не находишь ли, доктор-психоз?» – Голос был грубый и жесткий, в нем ничего не чувствовалось, он был пустым и холодным, точно сталь при двадцатиградусном морозе, покрытая коркой инея. Я ушел точно в сторону и глядел, как за меня кто-то отвечает. Во сне мне казалось, что я смотрю фильм. А потом я почувствовал, как у меня в мозгу стало что-то трескаться, возникла давящая боль во лбу. Я закричал.

Я проснулся, не осознавая, где я. В ушах звенело. Рука с порезами пульсировало, ее драло. Меня мутило. Я грохнулся на пол. Смял коленом валявшуюся пустую жестянку. Раздался хруст. Я пополз из комнату, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу большим жирным и склизким потоком. Ползя к туалету, я закричал от боли, когда левую ступню схватила какая-то когтистая лапа и стала разрывать. Я оглянулся. Из пола торчала башка Кунера и лапа со сморщенной и обвисающей кожей. Когти его лапы впились сильнее в мою ступню. Я дернулся, заорав, но мне не удалось высвободиться. Ступню раздирало от боли, и ее наполняло жгучим жаром. Глаза Кунера выпучились и налились дьявольским довольством, изо рта вырвался хриплый смешок. Я стал думать о Нэт, о том, как мы лежали вместе на ее постели и смотрели фильм «Большой папа», пытался вспомнить запах ее волос, какие они на ощупь, но мне ничего не удавалось, мой разум не хотел сосредотачиваться на этих мыслях, которые когда-то согревали меня и придавали спокойствия – теперь они были заблокированы, подобно файлу. Связь была надорвана. Пока не порвана, но все же.

Я дернулся и вырвался. В когтях Кунера осталась часть моего носка. Я дотянулся в конце концов до ручки, слыша за спиной приближающееся хрипящее дыхание Кунера. Заполз в туалет. Когда захлопывал дверь в туалете, то лапа Кунера хватунла меня по верхней части ладони. Прижимая ладонь, из которой капала кровь к груди, я отполз от двери. Глаза у меня были расширены, как у бешеного зайца. Сердце носилось вверх вниз, точно шизанутая гончая.

Как ОНИ меня подловили! Я уж и стал терять бдительность. И вот ОНИ воспользовались моей сонливостью, СРАНЫЕ КОЗЛЫ!

Уши у меня были заложены. Все потемнело перед глазами. Стены из плиточных превратились в обитые чем-то. Я зажмурил глаза и помотал тяжеленной тыквой. Они снова стали плиточными. Раздался стук в дверь. Я расслышал его через гудение, подобное сотне пчел, в моей голове. Я надавил на рану на верхней стороне ладони и приготовился к появлению Кунера.

Смерть – это сон. Когда я засыпаю, то думаю о том, что могу и не проснуться, и по телу пробегает озноб, – мне страшновато. Но все-таки, когда думаешь о том, что уснешь, чтобы не проснуться, становится не по себе, и начинаешь хотеть жить, пусть это скотское рутинное существование и жизнью-то с огромным трудом можно назвать.

Снова стук в дверь. Он был отчетливее. Пелена шума, окутывавшая мои локаторы, частично спала.

«Что там с тобой?!» – Донеслось до меня. Появилось ощущение выпадения из реальности, меня точно запихнули в яму и засыпали землей – похоронили заживо. ВОТ ТВОЙ НОВЫЙ МИКРОМИРОК, УБЛЮДОК!

«Да отпирай ты дверь, какого хрена!».

Я уже едва ли что ощущал. Мое сознание показало мне лицо моей улыбающееся и согревающее мне сердце бабули, а потом день ее похорон (тогда лицо у нее было словно маска – холодное и пугающее, точно ей надели маску), когда привалило много народу, которых при жизни у бабули мне едва ли доводилось видеть, но придти пожрать и нажраться за счет смерти другого эти вонючие придурки, все-таки нашли время в своем сраном занятом графике хрен знает за чем!

«Он заперся изнутри, кретин долбанутый». – Серый нагнулся надо мной и легонько дернул за плечо.

«Весь пол в крови. Что у него со ступней?». – Это был голосок шлюшки, которая недавно каталась на стреляющем штыке Серого. Глаза у меня были полуприкрыты, но я слышал их голоса. Свет давил на глаза.

«Что делать-то, Серый?» – Голос Рика (по тону можно было просечь, что он спрашивает о каком-то пустяке).

«Что с ним?» – Светка (не знаю уж, где она была – да и кого хрена).

«А я знаю?!». – Огрызнулся Рик. – Ну что?».

«Добьем его, а потом расчленим – вот, что Рики. Это наш шанс, избавить мир от такого говноеда». – Серый хмыкнул. Также был слышна и усмешка Рика. Черный пошляцкий юмор (?) имеет свойство передаваться.

«Совсем что ли обалдел, дебил чокнутый. Мелишь какую-то дерьмовщину!» – Резким тоном произнесла Светка.

«Заглохни, я пошутил». – Пробурчал Серый.

Мне понравилась Светка. Она хорошо сказала. Я только недоумевал, что шлюха ничего не сказала. А то я ожидал, что она вякнет типа: «Замочите его, парни, но подождите расчленять, я сначала с ним маленько поразвлекаюсь». Шлюха! Чертова некроманка! Ей же начхать с кем, как и Серому – два чокнутых некромана.

«Со мной все в норме». – Произнес я, приоткрыв глаза. Все имело нечеткие оттенки.

«Давай поднимайся, Диман». – Удружил мне мой псевдо-приятель, который меньше трех минут назад ржал над остроумной шуточкой Серого.

«Кто тебя так? Весь пол в коридоре забрызган кровью. Что я скажу предкам, отец мне все мозги на фиг задолбает!»

«Ничего он тебе не задолбает! Сейчас ототрем, только я ногу чем-нибудь залатаю. Бинт есть?»

«Да».

«И кстати, Серый. Если он начнет тебя доканывать, то можешь с ним проделать то, что собирался со мной».

«Да я ведь».

«Поди к такой-то матери, ублюдок! Что примолкли?! Давайте ржать! Это же смешно! До безумия смешно!».


11 мая


Все движется в неизвестном мне направлении. Мое существование уже не существование – это ускоренная промотка непонятных событий, чувств, кошмаров и идиотских сцен.

Видел на улице ДУБЛИКАТ мамаши. Шла почти, не шатаясь. Она меня не видела. Она проходила неподалеку от металлической улицы, где Зависала и Нойгиров (который теперь уже не такой крутой) занимаются своим супербизнесом.

Сколько она уже меня не видела? Не помню. Да и какая на фиг разница?! Достаточно. И что, она обеспокоена: где мой «любимый сынок», что с ним, бедненьким? Хрена с два!!! Ей главное нажраться и завалиться спать! Мне стало очень зло на нее. Я подумал об убийстве ДУБЛИКАТА мамаши. Дал бы ей по башке как следует. Или нет. Лучше всего: вставил бы в ее сраную изрыгающую блевотину глотку воронку и вливал ей бухло, а потом когда бы она напилась вдоволь этого дерьма, я бы заставил ее жрать курицу и жареные яйца – что она так обожает. Вместо этого я взял камень и швырнул в нее. Промахнулся. Было жаль, что так произошло. Погано, что камень не достиг цели. Я харкнул на землю и решил наведаться на квартирку к шлюхам. Там был лишь Зависала. Он предложил мне «повеселиться» с одной девчонкой, которой было, наверно, лет пятнадцать, но которая намалевалась, чтобы выглядеть хоть на двадцать один. Мне стало противно. Захотелось резануть себя. Что я и сделал при помощи заржавевшего лезвия, которое я нашел в ящичке, который висел над толчком. Долбанул кулаком по стене в ванной (в мозгу представлял лицо ДУБЛИКАТА мамаши и брызг желеобразных мозгов вперемешку с костями).

«Что это такое было?». – Спросил сующий всюду свой нос Зависало.

«Дед сраный Мороз к тебе стучался!» – Огрызнулся я.

«Если дрючить никого не желаешь, может тогда отвиснешь со мной?» – Пропустил мимо своих лопухов мою реплику Зависало.

«А какого хрена. Давай!».

Полнейшая тупая боль. Апатия. Я затягивался сигаретой с марихуаной, думая о смерти. Я давно думаю о ней, строю в башке разные способы того, как это можно претворить в жизнь, но никак не могу решиться. Александр решился – а я сраный гребаный слабак, который не может ничего довести до конца, бесполезный недоносок, который приносит лишь разруху, раздражение, дикие ссоры и разочарование.

Фрэссеры психологически одолели меня. Их целая куча.

Я припоминаю, как в каком-то классе даже была тема сочинения: «Один в поле воин». Но ведь это хренотень долбанная. Как бы силен кто ни был, окружение, большинство подомнет его под себя, сделает себе подобным, вылепит из него то, что хочет. Также и ОНИ меняют меня, делают сраным чиканутым уродом, долбанным психом. Нельзя перековать систему. Система (множество) ненавидит тех, кто отличается – и она либо видоизменяет его, делая себе подобным, либо пытается задавить (что ей частенько удается) и в конечном счете убить, так и не сломив.

Меня начало глючить. Перед глазами мельтешили разные уроды. Они трогали меня, тупо лыбясь. Один оторвал у меня левую руку. Я не закричал, вообще никак не отреагировал, будто рука и не крепилась вовсе к моему телу при помощи костей и различных тканей – а была приставлена к плечу, или же приляпана соплями, наподобие тех, что любезно одолжил Рик.


ТРЕТЬЯ ЛИЧНОСТЬ ВАНСИНН Я


Я попытался найти цепочку, или звено, связывающее меня (с Третьей Личностью, обитающей во мне) и Вансинна (мне кажется это какой-то Фрэссер на типа Кунера, но я не уверен), но я потерпел крах.

В башке была полная сумятица и каша, похожая на кишки кота, по которым несколько раз проехались грузовики.

Вансинн

Кто ты есть?


Я проснулся с одубевшей башкой. В ней не было боли – одна только пустота.

Мне захотелось плакать.

Слезы помогают, приносят облегчение.

Но я не заплакал.

Царапнул пальцами свеженькие порезы. Ком отступил.

Я вспомнил сквозь с трудом проницаемую стену одну летнюю ночь в конце июня. Я тогда сидел вечером на скамейке рядом с бабулей, которая прижимала меня с нежностью к своей груди. Она говорила о чем-то с другими бабушками из нашего района, а я, полуприкрыв глаза, давал отдых своим измотанным ногам и слушал. Я знал, что через пару минут, когда им надоест отмахиваться от назойливых летающих вампирят, они пойдут домой. А дома меня ждет прохладная и в то же время уютная и тепленькая постелька, чудесный сон, где я буду летать на ковре из трех листочков, а также знание того, что впереди еще достаточно новых дней, когда можно знать, что рутинная серая школьная городская жизнь наступит не скоро. Бабуля попоит меня чайком, напомнит о том, чтобы я почистил зубы и сполоснул грязные потненькие пятки, на которых полным полно поганых «букашек, поедающие кожу пяток и старающиеся превратить их в нечто эдакое» (говоря это, бабуля показывала свои ноги). Сейчас я понимаю, что то, что она говорила это было вранье, но это было забавное и нравящееся мне вранье. В действительности же ноги у нее были такие от старости. Годы берут свое, и госпожа Старость тянет тебя за собой на крепком лассо.

Я забирался в постель, накрывался чем-нибудь, проверял на месте ли листочки, хотя я знал, что они там, но это было, скорее, для удостоверения, и закрывал глаза. Особенно мне было в кайф лежать так, когда я слышал за окном шикарный летний дождь. Ты лежишь, уставший, но довольный, в сухоте, а там за окном сыро и не слишком-то приятно. Про себя ты произносишь спасибо, что все так отлично получается, и переворачиваешься на другой бок. Пелена сна тебя окружает, ты словно превращаешься в пушинку. А затем это состояние на некоторое разрушает прикосновение суховатых губ бабули, которой шепотом произносит: «Я люблю тебя, Дим». Я вздрагиваю, точно через меня пропускают электрический ток, но когда вижу добрые глаза бабули, то понимаю, что страшится нечего, это всего лишь бабуля. Я потягивался и, причмокивая, говорил: «А я тебя люблю еще больше, бабусь».

Я не знаю, смог ли бы я сейчас произнести эти слова, если бы бабушка была жива. Наверно, я бы сказал: «И я тебя (люблю)». Пустая ни о чем не говорящая фраза, которая суха как полено.

Отличие меня маленького от настоящего заключается в том, что тогда я не боялся, не был закомплексован и умел выражать свои чувства по-настоящему, а не использовать лишь что-то вроде картонных фраз, которыми хочешь сказать что-то, но в действительности не говоришь ничего, а только делаешь то, что как бы обязан.

Ребенок еще не теряет открытости и прямоты, к подростковому же возрасту ты уже обрастаешь достаточным количеством паутины и железа, чтобы стать полутрупом. Я полутруп, но во мне пока не умерла моя фантазия, которая также в какой-то степени удерживает меня от…

Также я вспоминаю и моменты, когда я вел себя по-скотски. Один раз это произошло, когда бабушка не разрешила мне идти с моими деревенскими друганами в очередной поход в лес (запеченная картошка, самогон, страшные байки на типа как про людоеда, за которого нам – в смысле Гене – досталось). Она сказала, что я должен помочь деду с поливкой, а потом помочь уложить дрова, которые он переколол. Тогда была жарища страшная. Утром температура достигала почти сорока градусов, а вечером была где-то двадцать пять. Особенно было классно купаться вечером в этой теплой, точно парное молоко воде, принимающей тебя в свои объятия. Искупаешься и ощущаешь некое успокоение и завершенность. А представьте, каково все это, когда ты среди своих одногодок, кажется, что взрослых нет, а ты самостоятельный и можешь сам решать, что делать. Я тогда сильно разозлился на бабушку и даже назвал ее «противной вредкой». Ее это сильно огорчило. Тогда мне казалось, что я прав, а она поступает несправедливо.


ВРЕМЯ ИЗМЕНЕЯТ МЫШЛЕНИЕ И ВЗГЛЯДЫ


«Как ты думаешь, Дим, бабушке не больно?» – Спросил меня дед как бы невзначай, когда мы закончили укладывать поленицу. Было уже немного похолоднее – было начало восьмого. Все, казалось, замолкало, становилось каким-то отдаленным, словно отправлялось на отдых.

«Не знаю я». – Сказал я, опустив взгляд на примятую траву, на которой валялись щепки от дров.

Дед вздохнул, отхлебнул пива и, поставив бутылку на землю рядом с собой, вытащил из кармана пачку с раковыми палочками.

«Ты расстроился, что бабушка не пустила тебя с твоими друзьями, а вместо этого заставила помогать мне?»

«Да нет… просто».

«Что?»

«Да ничего».

«Когда-нибудь ты поймешь, Дим, что в этой суровой жизни не все происходит так, как мы того хотим. И порой мы можем делать и говорить то, о чем впоследствии будем жалеть, поэтому нужно всегда думать. У нас же нет устройства, позволяющего исправлять наши действия и поступки, правильно?» – Дедушка выпустил клубу дыма и легонько щекотнул меня своими длинными пальцами по боку.

«Правильно». – Хохотнув, ответил я.

«Главное запомни одно: что-то ты теряешь, но что-то ты обязательно и приобретаешь. Надо только учиться замечать это, быть внимательным. Понимаешь?» – Дед выбросил окурок и отхлебнул пива из бутылки.

«Не совсем, деда».

«Ничего. Поймешь в свое время. Или же забудешь болтовню своего деда». – Дед засмеялся по-старчески. Потом смех перешел в сухой кашель.

«Не болтовню, дед. Не болтовню». – Настроение у меня изменилось. Я был рад, что я не с Геной и другими моими деревенскими приятелями. Дедушка говорил не часто, но если он говорил, то мне нравилось то, что он говорил. Пусть я что-то не понимал, но все же старался запомнить. И вот спустя почти десять лет, я начинаю понимать, что он пытался тогда сказать. Естественно, спустя почти десять лет я не помнил точно наш разговор, но в моем мозгу осталась суть, и я постарался ее передать.


НЕКОТОРЫЕ МОМЕНТЫ ЖИЗНИ НАДОЛГО ЗАПЕЧАТЫВАЮТСЯ В ТВОЕМ МОЗГОВОМ ФАЙЛЕ, ТАК ЧТО ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ЭТО БЫЛО ВСЕГО ЛИШЬ ВЧЕРА


«Отлично, если не болтовню. – Дедушка похлопал меня по спине. – Просто отлично. Глотнешь пива?» – Дед с лукавством на меня посмотрел.

Я кивнул.

«Только с бабушкой уж в засос не целуйся, ладно?».

Я закивал в знак согласия. Дед протянул мне бутылку с пивом.

На следующий день после нашего с дедом разговора, я извинился перед бабушкой.


14 мая


Сегодня воскресение. Вчера на нас напали. Их было шестеро. Время тогда уже было к одиннадцати. Мы с Риком чуток бухенькие возвращались с футбольного уличного матча. Один пацан, похожий на шкаф и с кудрявыми рыжими волосами, спросил заплетающимся языком, есть ли у нас сотовый. Мы с Риком ответили, что нет. Остальная свора (из пяти человек) стояла молча, осматривая нас, точно пришли на ярмарку, сраные козлы! В этот момент во мне все напряглось, чувства обострились, в тыкве скользнула ледяная струя.

«НУ-КА ГОНИ СОТОВЫЙ, СУКА!» – Проорал парень-шкаф. Его мотнуло. Глаза его выпучились, точно вот-вот выпрыгнут из орбит. Он хорошенько к тому же нюхнул чего-то.

Другой пацан в серых джинсах с заплатками, стоящий за «шкафом» хмыкнул. Как мне позднее скажет Рик, это был Антон Вурхин, который ошивался в компании Илюши Нойгирова и иногда его можно было видеть с парнями его братка, но это было очень редко, он в основном ошивался независимо.

«У нас его нет. Мы уже сказали». – Сказал я твердо (одновременно боковым зрением, посматривая вокруг – фиг знает, что эта свора обколотых наркышей задумать может. Возьмет и долбанет тебе камнем по башке – все может быть, им же до лампочки. Кругом смеркается, они под кайфом – а значит храбрые и им на все глубоко насрать).

«Ты лжешь, говно!» – Проговорил «шкаф», глядя на Рика.

Внутри у меня все клокотало. Я попал в ловушку Фрэссеров. Это точно. В воображении у меня возник образ, как я бью парня-шкафа с волосами цвета дристни об решетку сада, у которого они нас стопорнули. Бью, пока мозги не разлетаются сплошным потоком. Я мотнул головой. Зажмурил и раскрыл глаза. У меня начали возникать кровавые галлюцинации. В каком-то смысле я выпадал из реальности.

«Въе… им, Ромыч!» – Подал голос Вурхин, а потом начал размахивать ногами, точно каратист передо мной. Я не хотел ввязываться в драку. Всегда ведь нужно проигрывать обстановку, играть наперед – и если вас двое, а ублюдков шестеро, то лучше избежать столкновения. Но, к сожалению, его не удалось избежать. Эти пьяные говнюки хотели просто избить кого-то. Причины их не особо волновали.

«БЕГИ-И-И!!!» – Проорал я во все горло Рику, когда вся свора стала на нас напирать, следом за размахивающим ногами Вурхиным. Рик стоял чуток в стороне у ограды садика, так что ему можно было проскочить.

Рик толкнул двоих, один из которых грохнулся. Другой зашатался, но не упал. Я поймал момент, когда Вурхин снова махнул ногой с разворота и треснул, что было силы ему по морде, а затем поддых. Он, глухо застонав грохнулся на землю. Меня окружили двое (парень-шкаф и другой с пирсингом в ушах и футболке, на которой было написано «Cannibal Corpse» и нарисовано туловище мертвеца, у которого из того места, где должны были быть ноги, торчали кишки); двое других понеслись за Риком.

Мозг у меня не функционировал в тот момент, завис, точно компьютер. Я подумал лишь в какую-то секунду о ДУБЛИКАТЕ папочки, которого когда-то я любил и который был моим почти другом, но который потом со временем стал ДУБЛИКАТОМ и помощником Фрэссеров. Теперь ты порадуешься, говно, в самый смак, когда найдешь меня с разбитой башкой. Детки ночи сделают работу за тебя.

«Я тебе раз…у тыкву счас, скотина!» – Проговорил железным голосом, одурманенного злостью и желанием увидеть кровь маньяка-психопата, шкаф.

«Ну так действуй, тварь ночная!» – Крикнул я. В начале сердце билось как угорелое, но потом оно точно обросло проволокой. Я знал, что мне с ними не справится. Шкаф превосходил меня по весу да еще с ним был хмырь в футболке «Cannibal Corpse». Я отступал из-под тусклого света фонарного столба в саду в тьму.

Про себя я решил, что прежде чем ДЕТКИ ТЬМЫ меня свалят, я хорошенько врежу кому-нибудь из них. Постараюсь как следует тряхнуть их черепушки или внутренности. Внутренний голос побуждал меня бежать, но так было бы еще хуже. Они бы догнали тут же меня, повали в лицом и запинали бы. Я бы остался еще в большем проигрыше, не наподдав никому из ДЕТОК ДЬЯВОЛА.

Поднялся каратист Вурхин. Я отлично наподдал ему. Встав, он еще мотался. На виске у него была ссадина и посинение, рожа была в грязи. Перед глазами цвета у меня плавали.

Дальше они меня окружили. Шкафу удалось очутиться каким-то образом сзади и схватить меня (наверно, этот ублюдок сделал это пока я был занят хмырем в футболке «Cannibal Corpse»). Шкаф обхватил меня за пояс, перед этим треснув по боку с правой стороны. Дыхание у меня перехватило, закололо где-то в животе (скорее всего в желудке), захотелось блевануть.

«Ну теперь тебе крандец, говноед!» – Вурхин, покусывая от удовольствия губы, что сейчас сможет поупражняться на том, кто е может дать сдачи приблизился почти вплотную ко мне. Я дернулся.

«Не дергайся дорогуша! А то отхерачим тебя намного сильнее за сопротивление!» – Прорычал злобно шаф, стиснув руки-клещи.

В башке у меня запульсировало. Но мне удалось все-таки собрать последние силы в один тугой комок ненависти и злобы и дернуться. Ногой я пнул Вурхина по тормозам. Вышло отлично, потому что эта сволочь застонала, рухнув на сетку сада. Раздалось потрескивание металлической сетки.

Потом я упал. Все завертелось. Шкаф ударил меня сзади по затылку.

«Что, жирная паскуда, будешь еще от нас бегать, а?!» – Доплыло сквозь пелену до меня.

Когда все трое пинали меня, скрючившегося на земле неподалеку от металлической сетки сада, то я старался сквозь лень, бессилие и смертельное безразличие прикрывать голову. Эти ИГРУШКИ САТАНЫ могли пнуть мне по виску, и неизвестно, кем бы я мог стать. Стал бы сраным «овощем». Я и так на хрен кому нужен, а представьте, что было бы со мной, если бы я стал неподвижным, хлопающим зеньками трупом?! Еще я думал о том, что лучше бы они запинали меня – и я уснул навсегда. Но ничего такого не произошло. ИГРУШКИ НОЧИ испинали меня, а потом один (кажется, Вурхин) обшманал меня. Он нашел лишь десятку с мелочью. Я был не богат, если брать для сравнения тот день, когда мы напали на Люду Герасимову, эту богатую бесстрашную лягушку-путешественницу. Затем шкаф, видно, для прикола (или ему дал команду голосок в его пьяной и обкуренной башке, я не знаю) стащил с меня футболку в крови, джинсы и кроссовки. При этом он ворочал меня, словно тушу. Я чувствовал боль, но не мог вскрикнуть, словно я наполовину умер, как чуваки, которые кажутся мертвыми, но на самом деле еще живы. Вроде бы такое состояние зовется летаргическим сном.

«Портки-то стянешь?» – Голос Вурхина.

«Может, сам, а? Долбай фигов! И отъе… его!»

«Иди на х…!»

«Придурки долбанутые. Валим посмотрим, что парни с толстым дружком его учинили» – Вмешался парень с в футболке «Cannibal Corpse».

В итоге мне улыбнулась добрая госпожа удача, которая большей частью лыбится на меня лишь своей ухмылкой гиены с острыми как бритва зубами, с которых капает кровь, и меня не оголили полностью.

На последок кто-то из троих поганых ублюдков пнул меня с разбегу по ребрам. Я почувствовал какой-то хруст внутри, но что удивительно, не почувствовал боли.

Не знаю точно, что заставило меня открыть глаза и вернуться в этот жестокий одинокий долбаный рутинный мир: холодок, пробежавший подобно искре по моему телу, или же тыканье в меня палкой старухой.

«Эй, молодой человек, вы живы? Молодой челове-ек?» – Протянула зловредная карга, тыча в меня палкой (черт, как на зло, она все тыкала в те места, где было особенно больно; мне приходилось стискивать зубы, хотелось заверещать, но что-то словно мне мешало. И еще мне не хотелось выходить из того сонно-мутного состояния забытья, в которое меня любезно ввели ДЕТКМ ДЬЯВОЛА).

«Да плюнь ты на него. Какой-нибудь наркоманишка, должно быть, или вообще какой-нибудь безумец. Идем». – Сказал второй старушечий голос. Этот голосок в отличие от первого шепелявил и драндычал быстрее (создавалось ощущение, что вторая старуха, товарка той тыкальщицы, играет в игру под названием «произнеси как можно больше слов»).

«Но как же? Ему нужна помощь. Молодой человек. – Произнесла более настойчиво тыкальщица и снова ткнула меня палкой под ребра (эта Фрэссериха брезговала до меня дотрагаиваться и вот тыкала в меня концом палки, точно маленький ребенок, нашедший смачное свеженькое собачье или какое-нибудь иное дерьмо, и вот ковыряется в нем, изучает, так сказать – а вдруг внутри говна есть что-нибудь эдакое, какая-нибудь изюминка). – Его, наверно, избили. Гляди, Маш, ведь он в одних трусах, в крови и синяках».

«А тебе это надо? Помощь?! – Язвительно сказала вторая старушенция. – Думаешь, он увидь тебя лежащей в луже шобственной крови после того, как его же одногодки поигрались бы ш тобой, помог бы тебе? Шас! Шильно сомневаюсь!».

«Ну я все-таки сейчас позвоню в милицию, чтобы у меня совесть была чистой».

«Делать им больше нечего да и те – тоже. К шередине дня может заберут, хм!» – Хмыкнула вторая старуха.

Дальше я отключился еще на некоторое время, которое мне показалось целой вечностью. Я припоминаю, как мы с дедом в конце лета дежурили на картофельниках (на которых дежурила почти вся деревня по очереди), потому что там завелась некая крысятина, которая тырила ее. Так вот в тот раз я решил не спать всю ночь, доказать себе, что я на это способен, а еще увидеть восход. И тогда у меня было некое подобное ощущение (уже ближе к восходу), я точно окунался в чашу сна на долю секунду, но потом тут же просыпался, тряся изо всех сил головой, точно бык, и мне казалось после этого, что прошла вечность, и я уже не сплю очень давно. Хотя ведь я погрузился в сковывающее владение сна на пару секунд и тут же вернулся, как если нырнуть в холодноватую реку и вынырнуть.

Не успев приоткрыть глаза, как я сразу же их закрыл – свет давил на них с огромной силой. У меня вырвался стон, а затем я закашлялся. Кое-как перевернулся на бок и намеревался сплюнуть кровяную слюну, но мне это не удалось: она стекла по подбородку, а затем, не спеша, съехала на грудь. Потом я снова отключился на непродолжительный период. Мне казалось, что меня опутывают какие-то нитеобразные щупальца и утаскивают в некую нору, похожую на туннель. Когда я снова пришел в себя, то сердце колотилось, а по всему телу бегали, подобно взбешенному поезду, дрожь и чувство страха.

Наконец я собрал все оставшиеся усилия, которые еще к тому же подкреплялись чувством бешеной ярости, которые так поприкалывались надо мной. Что самое прикольное пока я тащился, время от времени рухая на землю, ни одна долбанная сволочь не поинтересовалась, что со мной, может мне нужна помощь – ХРЕНА С ДВА. ЭТИ ГРЕБАНЫЕ ФРЭССЕРЫ или их СПОДРУЧНЫЕ были так поглощены собой, работой, деньгами, сексом (думать о том, как будешь драть какую-нибудь барби на работе или после работы, гораздо интереснее, чем замечать какого-то пацана, плетущегося, точно воин, с поля брани в одних блин портках). ВЕДЬ ПАРНИ В ТРУСАХ, ЛИЦОМ В КРОВИ, ССАДИНАХ И ГРЯЗИ ГУЛЯЮТ ПО АЛЬПВИЛЛЮ КАЖДЫЙ ЧЕРТ ВОЗЬМИ ДЕНЬ – ТАК ЧТО МОЖНО УЖ И ПРИВЫКНУТЬ!!!

Я плелся по улице, не зная толком, куда я вообще направляюсь. Домой идти я не мог – вдруг там эта ублюдошная свинья (ДУБЛИКАТ моего любимого папочки). Тогда он точно добьет меня. Это наверняка. Я решил плестись к Рику. Это единственное, что пришло мне на ум. Я плелся, точно во сне. Голова кружилась по-страшному, подташнивало. Хотелось упасть и не вставать, но я продолжал плестись, свесив голову и закрыв глаза. Я представлял, что я сплю. Погружен в сладкий сон, который ласкает меня в своих объятиях, подобно тому, как девушка ласкает своего возлюбленного (уже мужа) в первую брачную ночь. Также я вспомнил опять мою бабулю. Вспомнил, как я попытался съехать с дороги перед фабрикой, которая шла под уклон, и не смог справиться с управлением моим великом и ободрал себе коленки, правый локоть. Мне было безумно больно, идя домой я ощущал жжение в коленках и локте, из глаз у меня градом капали слезу, которые застили поле видимости. Когда я был уже почти у дома, со скамейки соседнего дома поднялась баба Вера (мы дети звали ее так, а моя бабуля и остальные просто Вера), в одно мгновение оказалась около меня с красным заплаканным лицом, в пыли и ободранными коленками и локтем, на которых кровь уже немного подзасохла.

«Брось ты его к такой-то матери! Зачем ты его везешь? – Баба Вера любила вставить «красивое» словцо, но из ее уст это звучало даже очень здорово, а не как брань. У меня бы это прозвучало как похабщина и ругань, но у нее… это совсем другое дело. По мне, есть просто такой особый тип людей, которые когда ругаются, то это у них выходит очень даже смешно и здорово, и ты даже не обращаешь внимания на ругательное слово, точно его и нет, но хотя не нужно отрицать, что это плохо. – Упал что ль, Дим?»

«Д-д-ы». – Выдавил я из себя, шмыгая носом и вытирая, свисающие из носа сопли тыльной стороной ладони.

«Эх, ты чудо эдакое! Но ничего до свадьбы заживет. Идем скорее к бабушке». – Баба Вера назвала меня «чудом эдаким» тогда, и в этих словах звучало сочувствие и любовь одновременно.


В ДЕРЕВНЕ ЛЮДИ БЫЛИ ДОБРЕЕ И ОТЗЫВЧЕЕ… ОНИ НЕ БЫЛИ ФРЭССЕРАМИ И ИХ МАРИОНЕТКАМИ


Когда я увидел расширенные бабулины глаза, то слезы потекли по моему раскрасневшемуся лицу с новой силой. Бабушка прижала меня к себе и сказала, что все будет в порядке, и чтобы я не ревел (сам, мол, виноват). Она помазала мои ссадины зеленкой, дуя при этом, чтобы не так дерло. А когда жжение было особенно сильным, и я скулил точно щенок, и слезы капали из глаз, то она приговаривала: «Будет тебе. Теперь, парень, все не так уж и плохо» и сильнее дула на свезенное место. Проводила своей сухой, прохладной и нежной рукой по моему лбу и волосам. В эту минуту боль улетучивалась на какие-то дольки секунды, и мне становилось спокойно, я был рад, что у есть такой человек, который может утешить тебя, когда тебе больно, облегчить твои страдания и сделать их не такими горькими. Если у тебя есть такой человек, то хотя бы для этого уже стоит жить в этой сраной задолбаной рутинной жизни.

Затем мои мысли сменились мыслями о ДУБЛИКАТЕ папочки. Я стал думать о том, как у него заживает нога, в которую я впорол нож. Было бы круто, если бы у этого брюзги, вечно недовольного ублюдка, который видит во мне лишь все дерьмо, началась гангрена, и ему отпилили на хрен одну его ходулю.

Сестра, хотите сделать первый запил?

Дальше я думал о том, что нужно вернуться домой на квартирку и закончит с этой гнидой то, что мы не завершили. Но перед этим мне до черного безумия хотелось отомстить этим ДЕТКАМ НОЧИ, которые избили меня. Я не знал еще в то время, что Рик знает одного из этих сучат – когда же он сказал мне об этом, то мне захотелось ржать по-черному от этой охренительно шикарной вести.

М-М-ме-е-э-с-с-ть!!! Черный перевернутый разум стал подбрасывать план того, как можно жестоко с ними поквитаться.

Еще я подумал о Натали. После моего рассказа она вообще со мной не общается. Я словно соорудил стену между ней и собой. Теперь мы далеки, а я надеялся, что когда я отдам ей ключ от моей ДУБОВОЙ ДВЕРИ, все изменится. Как же я ошибся! Она точно один из Фрэссеров.

Я часто ошибаюсь. Очень часто. Думаю, что что-то смогу хоть капельку улучшить, но все лишь больше ухудшается. Как, черт возьми, я устал! Как, черт возьми, мне надоело чувствовать себя грязным, одиноким, повинным в чем-то, разбитым и ненужным! Это тяжело. С каждым днем тяжелее. Каждый день приближает меня к этому… Я решил сделать это. Но перед тем как уйти, я хотел поквитаться с моим бывшим почти другом, а когда я узнал, что Рик знает одного из НОЧНЫХ ДЬЯВОЛЯТ, то решил еще и отомстить этим поганым скотам.

Мне с трудом верилось, что я стоял перед квартирой Рика. В ушах звенело, перед глазами все потемнело и плыло. Мне едва удалось надавить на звонок, чтобы не грохнуться на площадку и не съехать вниз мордой по лестнице.

Рик долго не подходил. Я уже решил, что его тоже нет дома и что он лежит где-нибудь в луже собственной крови у сада, и что я его не заметил. Но наконец за дверью послышались еле различимые шаркающие шаги (можно было подумать, что за дверью столетний старик, который незнамо каким образом дожил до столки лет и у которого еще теплилась какая-то жизнехонька, благодаря которой он как-то еще двигался).

Я рухнул через порог, когда дверь открылась. Боль пронзила правый бок. Я сдавил, что было сил зубы, но это все равно не помогло – я заревел. Это были не рыдания, а скорее горькие всхлипывания отчаяния, бессилия, горя и тоски.

«Дима-ан, – проговорил надо мной старческий голос Рика, – давай я тебе помогу, дружище». – Рик помог мне забраться внутрь квартиры. Если бы кто-то видел это, то он бы мог подумать, что меня утаскивает чудовище с изуродованными лапищами, на которых длинные острые когти, в свою нору, где оно потом разорвет меня на куски и сожрет, или же маньяк-гомик.

Я провалялся пару минут в коридоре квартиры Рика, потом Рик помог мне подняться. Из глаз у меня при этом закапали слезы, а лицо закалило, и все тело прострелила колюще-давящая боль. Рик подвел меня к крану, чтобы я умыл свою избитую рожу в крови и пыли. Тут только я нащупал языком ямку, где раньше был зуб. Эти поганые говнюки еще, оказывается, выбили мне зуб с левой стороны, который рос следом за клыком. Хотя я не помнил, чтобы меня пинали по лицу, значит, один из этих НОЧНЫХ ДЕМОНЯТ долбанул меня по лицу, когда я вырубился. ГРЕБАНЫЕ КОЗЛЫ!

Руки у меня тряслись и не слушались, точно у одряхлевшего старика, когда я приводил свою физиономию хоть в какой-то вид. Рик оставил меня одного в сортире и ушел. Я стянул с себя портки и кое-как залез в ванну после того, как стер с физиономии кровь и грязь. Я вспомнил, как совершал гадкие вещи, забираясь в ванную. САДЮГА-ДЕМОН шепнул мне с жесткой издевкой: «Залезай да погоняй лысого, жалкий одинокий извращенец! Может, полегчает, у?!». Я помотал тяжелой одеревеневшей башкой. Почувствовал отвращение к себе. Каким же сраным дебилом я был!!! Я сделал очень много вещей, которыми не горжусь и о которых стараюсь забыть, но не могу. И я даже не хочу писать о них в своем дневнике, потому что боюсь выпускать их на бумагу – пусть уж лучше они так и бродят в липкой паутине моего сознания. Но о двух жутких вещах, которых я очень стыжусь и которые до безумия желал бы забыть, я все же напишу день через два. Это нужно для меня же самого. Может, тогда они не будут гнести меня так, как сейчас – почти с такой же силой, как это делают Фрэссеры… которые добились того, что хотели от Александра.

Я не сделал грязной вещи, о которой шептал мне ДЕМОН сквозь мой больной перевернутый разум. Мне удается справляться с мокрым искушением Сатаны уже около восьми или девяти месяцев, и мне не катит почувствовать те муки совести, когда охота зарыться под землю или сдохнуть, снова. Мастурбация – эта грязная, но, мать твою, цепкая ловушка Дьявола, действовать которой чуваки вроде меня позволяют по собственной же воле. Не заметно для себя ты впустил ее, и когда она пустила в твою плоть свои щупальца, высвободиться из их власти не так-то просто – потому что твой разум насыщен до предела дерьмом и сраными черными фантазиями. Мне удалось выкинуть из себя щупальца этой ловушки, и я держусь. Возвращаться на свое же говно, от которого я очистился частично (полностью очиститься невозможно, потому что ты уже побывал в говне, и его осадок так и останется в твоем разуме как напоминание того, каким чертовым блевотным существом ты был, совершая это), я не хотел.

С большим трудом я вымылся (если вообще мое осторожное елозение по ребрам и остальным частям тела, можно было назвать мытьем). Вытерся полотенцем. Меня колотила дрожь. Зубы стучали как бешеные. Дальше голова закружилась по-страшному, и я блеванул (хотя с чего бы? Я же не ел ничего с того «веселенького» вечерка, когда мы наткнулись на презабавных ИГРУШЕК ДЬЯВОЛА). Это было противно. Я хотел перестать, но был не в состоянии. Кисловатая блевотина выплеснулась прямо на ножное полотенце, а ее остатки повисли у меня на подбородке. Затем желудок вновь скрутило, комок подвалил к горлу и упал. У меня отрыгнулось что-то горьковатое и шершавое (нечто вроде слюны). Я сплюнул это на полотенце, морщась и издавая стоны. Потом пришли Фрэссеры, или лучше сказать не они, а то, что эти ЛЮДИ Ненависти и Крови послали. Из пола рядом с облеванным полотенцем выросла кисть (коричневого загнивающего цвета), у нее были длинные пальцы, двух из которых не было – от указательного осталась лишь одна фаланга, а мизинца вообще не было: его сбрили начисто). Из пальцев, извиваясь, поползли какие-то жилки, которые увеличивались в размерах. Одна из них коснулась моей ступни, я вскрикнул. На том месте, где она меня коснулась, осталась полоса, словно мне прислонили что-то горячее. Я собрался заверещать, но из меня вышли лишь нёбно-укающие звуки, точно у мартышки, которая увидела свежее человеческое сранье и от довольства заукала. Потом я отключился. Я был точно в воде. Плотной, сковывающей, молчаливой и безответной воде. Я попытался подумать о Нэт. Увидел ее черные волосы с кудряшками, зеленоватые глаза, но все это было размытым и тонким, подобно, копировке, которую мы, помню, использовали в первом классе, когда только учились писать. Не следовало тебе рассказывать ей про НИХ, прошептал в этой водной тиши некий голос в моей башке. Но ведь не зря говорят: «все, что ни делается, – все к лучшему». И ее реакция лишь доказало мне, что я никому не могу доверять. Н-И-К-О-М-У. Ключ от моей ДУБОВОЙ ДВЕРИ должен хранится глубоко внутри меня, в самых темных закоулках моего больного перевернутого сознания.


ЧЕРТОВСКИ ТРУДНО НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА, КОТОРОМУ БЫ ТЫ МОГ РАССКАЗАТЬ ВСЕ, ЧТО ХРАНИТСЯ В ТЕБЕ, ЗА ТВОЕЙ ДУБОВОЙ ДВЕРЬЮ, НЕ БОЯСЬ, ЧТО ОН О ТЕБЕ ПОДУМАЕТ И КАК ОТРЕАГИРУЕТ. ДАЖЕ МУЖ И ЖЕНА МОГУТ РЕДКО ПОХВАСТАТЬСЯ ЭТИМ, ХОТЬ МОГУТ И ПРОЖИТЬ ВМЕСТЕ ДЕСЯТОК ЛЕТ, А ТО И БОЛЬШЕ.

КТО НАШЕЛ ТАКОГО ЧЕЛОВЕКА – ТОТ СЧАСТЛИВЕЦ, ОБНАРУЖИВШИЙ ВЕЛИКОЕ СОКРОВИЩЕ.

ПОЛНОЕ ДОВЕРИЕ. ОТСУТСТВИЕ СЕКРЕТОВ. ОТСУТСТВИЕ ЛЮБЫХ БАРЬЕРОВ МИСТЕРА СТРАХА. ПОНИМАНИЕ. СПОКОЙСТВИЕ. НЕЖНОСТЬ. ТЕПЛОТА И ЛЮБОВЬ.


Меня привело в относительное чувство голос Рика, а затем его прикосновение кончиками пальцев ко мне (по всему телу тут же распространились нити боли, вроде тех, которые извивались из этой кисти, выросшей из пола).

«Диман, скоро мои предки придут».

Голова кружилась. Мне требовалось поспать. Еще поспать. Пара часиков крепкого тихого сна. Чтобы никто меня не тревожил, не теребил. Оставил меня в покое. Лишь спокойный сон и я. Наконец я вспомнил, где я, что происходит и почему я так хреново себя чувствую. Я вспомнил о кисти, которую послали Фрэссеры, о заблеванном полотенце. Мне стало не по себе. Чувствовал вину, точно нашкодивший мальчишка.

Я приоткрыл глаза. Я лежал на диване, накрытый покрывалом. Я ощущал частично прикосновение покрывала к заднице и другим местам у гениталий – это означало, что я лежал с голым пердальником. Мне стало стыдно и погано вдвойне – Рик видел меня голым. Но с другой стороны я был ему благодарен – не всякий стал бы перетаскивать субъект вроде меня, распластавшийся у полотенца с собственной блевотиной. Я заметил, что в пиковые ситуации: все из тех, кто тебе окружает, как то хотят помочь тебе и чуть ли не добрые самаритяне (эта ситуация как бы объединяет и покрывает все неприязни и всю ненависть – те, кто это имеет, точно перекидывают все едко негативное на нее и становятся нормальными чуваками, которые и не грызлись друг с другом вовсе), но проходит эта ситуация, ее действие завершается, и вся эта объединяющая дружеская атмосфера испаряется, и этот же твой приятель, который ты думал твой друг и чувствовал это внутри, отдаляется незаметно от тебя (а ты – от него), и может даже подложить тебе «красивую» смердяще-разлагающуюся свинью. Я не говорю здесь в общем (в общем вообще нельзя говорить, потому что исключения есть всегда, как есть всегда и альтернативы), но я говорю, что так происходит в большинстве случаев. Я могу судить об этом по тому случаю, когда я потерял МОЮ БАБУЛЮ. Тогда у меня была подружка Инна Прешова. Какое-то время мы с ней очень крепко дружили – и она даже мне некоторое время помогала, когда бабули не стало – но потом спустя время после смерти бабули, когда я как бы пришел в себя (лишь внешне, на первый взгляд), наши отношения растаяли, и мы вообще перестали общаться, а потом Инна уехала вовсе из Альпвилля. Я не помню, чтобы давал какой-либо повод для разрушения нашей дружбы (если она вообще существовала, черт тебя дери?!). Она просто распалась, словно через смерть бабули Инна проявила себя как истинный друг, а затем внутри у нее что-то сломалось, растаяло (как у меня, вероятно), и мы больше не могли быть чем-то или кем-то друг для друга. Но Инна в тот момент, когда проявила себя как настоящий друг, который потом растаял, подобно туману, помогла мне очень благодаря тому, что мы много делали вместе (гуляли, читали книжки вместе, смотрели различные передачи, играли, разговаривали).


СОВМЕСТНОЕ ОБЪЕДИНЯЕТ И СБЛИЖАЕТ

МНОГОГО НЕЛЬЗЯ ОБЪЯСНИТЬ В ЭТОМ ЧЕРТОВОМ СУЩЕСТВОВАНИИ ИЛИ ЖЕ ОЧЕНЬ СЛОЖНО, ТАК ЧТО ЛУЧШЕ И НЕ ПЫТАТЬСЯ


Когда я чувствую себя виноватым или злым, то разговаривать с кем-либо охоты нет никакой, а все веселенькие кажутся мне настоящими уродами, которым мне бы хотелось съездить по мордасам, но Рик также был избит этими ИГРУШКАМИ НОЧИ, поэтому он был серьезен и нормален, и я не ощущал отвращения к нему.

«Одежка какая-нибудь у тебя есть?» – Свой рюкзак с одежкой и какой-то учебной фигней я оставил в Канализационной Берлоге (сейчас там была моя прописка, по сути я числился бомжем). Хотя вряд ли там осталось какая-нибудь чистое шмотье – стирать-то его негде да и нечем. Я даже пару дней до нападения на нас ДЕТОК ДЬЯВОЛА ощущал исходящую вонь от себя, а особенно от паховой области, когда мочился. Противный, какой-то тепловато-потный запах, и ощущение, точно у тебя на яйцах корка, которую нужно соскабливать каким-нибудь специальным поскребком, которым скребут люди, которым за сорок, «ножки» с изрядной порцией старой вонючей кожи после принятия ванны. В общем чувствуешь себя грязным и пользованным на типа использованного презика, который порой не забывает цеплять на свой «кран» Серый, этот половой извращенец.

«Найду что-нибудь, Диман, не боись». – Тут только я заметил, что половина лица Рика была вся синюшная и в кровоподтеках, точно у него было это страшное родимое пятно в пол-лица, которое я порой видел у некоторых людей на улице.

«Да я и не боюсь, мне срать срачем на все, приятель, – произнес я грубо. Потом прокашлявшись (у меня отхаркнулась какая-то мокрота, кажется эта была кровь – я ощутил ее привкус), добавил: Ничего себя тебя отделали эти суки!».

Рик промолчал. Его можно было понять: когда зол как бес и тебя снедает жажда мщения и злости, что это произошло именно с тобой, то лучше не распылятся словесно, потому что это приведет лишь к еще большей адской боли внутри, тебе захочется чуть ли не верещать и сдирать заживо кожу с себя от черного давящего чувства унижения и надругания.

Рик сказал, что когда те двое догнали его и встали полукружком, то вначале лишь дразнили и задирались для прикола (для затравки так сказать), но потом начали избивать по-настоящему: жестоко и просто так для приколы, потому что были храбры и насмотрелись всякого говна в Интернете да в ящике.

«Но я все-таки хорошо вхерачил одному, – кисло и устало улыбнувшись, скорее лишь одними глазами, сказал Рик, – я долбанул ему кулаком в челюсть, а потом резко зажал его рукой и швырнул об сетку, этому говну отлично досталось, – Рик рассказывал все это монотонным металлическим тоном, – но потом его дружок ударил меня чем-то по голове, рядом с виском, и я упал. А затем они изрядно поработали копытами, и ты видишь, как эти твари раскрасили меня. У нас после футбольных матчей так не долбали». – Закончил Рик, двинувшись на кухню.

Потом мы ходили в травматологию. Разумеется, пришлось подождать – хорошо, что только пятнадцать минут. Врачи, сидевшие в кабинете трепались о чем-то. Одна из этих крыс махнула на меня клешней, типа: поди погуляй, парень, не видишь у нас важный разговор, не до тебя пока. Мы с Риком «хорошенько» охарактеризовали этих уродок. Одна старушенция глянула на меня и помотала башней, точно чукча чертов.

«Чё репой-то, блин, трясешь?! Не нравится, что ли чё?! – Спросил я громко. Та отвернулась. – Вот так-то и не разевай лопухи-то, кашолка старая!». – На меня посмотрели остальные, кто были в проходе, сидя на лавках перед другими кабинетами.

«Можно не выражаться молодой человек!» – сказала мне одна мамашка, которая сидела перед кабинетом напротив того, в который должны были попасть мы. У нее на коленях стояла маленькая девочка, которой было около двух лет. Она пыталась идти по коленкам, но у нее не получалось, она свозила матери юбку (дизайнер которой постарался с разрезом: вероятно, он хотел, чтобы в этой долбанной юбке занимались карате) которая тут же спадала и обнажала ей долбанные ляжки в блестящих новеньких колготках. Меня избитого и изрядно покалеченного, с кружащейся башкой посетил в тот момент ДЕМОН. И ко мне в больную и попинанную башку стали с настойчивой силой стучаться грязные извращенные образы.

«Сиди не вякай, заботливая мама-клуша! Зае… на хрен!» – Матюгнулся Рик. И я был ему благодарен за это, потому что ДЕМОН со своими картинками тут же пошел в зад.

Мамашка глянула косо на Рика (вернее, на его синее пятнышко в пол-фейса) и стала заниматься со своей дочуркой, которая снова пробуксовывала у нее на коленях. И этой долбанной идиотке даже не приходило в тупую набитую дерьмом башку поправить юбку и закрыть свои ляхи. Я подумал о том, что неспроста изнасиловали на смерть Далыгину. Кому нравится дразнить, тот в итоге дорого платит. У меня больной на фиг разум, но я справляюсь (значит, мое сознание не до конца еще разложилось, но оно близко к этому), а ведь в нашем веселеньком Альпвилле, да и по всему миру, полно больных перевернтых раз десять придурков, которые с подобными долго справляться не станут, – Далыгина явный тому пример. Еще я подумал, что поделом ей (я знаю так нельзя говорить и все такое, но мысли – это такие пиявки, которые так и жаждут присосаться, слететь с твоих губ, а потом быть притворенными в жизнь). Хотя я уверен, что Илюша-попка-к-верху Нойгиров от души порадуется, узнав, как досталось мне и Рику.

Наконец врачихи в кабинете натрепались, нажрались и соизволили нас принять. За столом сидела грымза с милированными волосами, которые были кое-как стянуты резинкой и чуть ли не все посеклись (не очень-то приятное зрелище!). Другая поливала цветочки на подоконнике. Мы дали грымзе наши медкарты. Она их с умным видом (точно избалованная девчонка, у которой в башке полно розового дымка, которая до сих пор верит в чудо и просматривает всякие косметические журнальчики, надеясь из них узнать секрет того, как привлечь внимание своего «вечно работающего» муженька или хоть кого-нибудь другого, кто не так занят и умеет орудовать своим двадцать первым пальцем) пролистала наши медфигни.

«Ну, что вас беспокоит?» – Выдала эта тормозная дура наконец.

Само собой, Рик сорвался. Я почувствовал, что завожусь тоже. Почему мне и не нравятся поликлиники (одно дело лежать в вонючей больнице и терпеть это, зная, что если ты это не сделаешь, то можешь быть, как Сычев, который теперь живой овощ, которому, я уверен, жизнь сейчас – лужа смрадного гноя, но совсем другое посещать долбанные поликлиники, где тупоголовые бараны в белом не могут лишь просто выписать тебе какое-нибудь лекарство или назначить лечение. А почему? Да потому что им насрать! Да к тому же они не довольны финансами, которые им выделяют и отыгрываются тем самым на стариках и старухах, которые трудились всю жизнь, надеясь под старость получить хоть какое-то уважение и заботу, а получают в итоге смачный пинок под зад и образный харчок в фейс – а хочешь доброго ухода и лизания попы, то плати. Но как они это могут на свою «суперпенсию» – ведь не найдут же они пару тыщенок в толчке? Ха-ха-ха!!! )

«А ЭТО У МЕНЯ, ПО-ТОЕМУ, РОДИМОЕ ПЯТНЫШКО В ПОЛ-ХАРИ, СУКА Ё…?!» – Рыкнул Рик.

«Ты как вздумал разговаривать, недоросток херов?! НУ-КА ВЫМЕТАЙТЕСЬ НА Х…!!! – Разъярилась по-настоящему неудовлетворенная врачиха, послав нас на три буквы, рыком, подобным реву двигателя спортивной тачки. А еще говорят, что люди с высшим образованием называются интеллигенцией. Я уж не помню, кто мне говорил (наверно, Лом, который бывал в институте, пока его не вышибли), что как им объяснял преподаватель, они (то есть, кто имеет дипломчики, которыми можно смело подтирать задницу, о Высшем Говеном Образовании) интеллигенция, но если они врежут себе по пальцу молотком, уронят что-нибудь на клешню, то они уже перестают быть образованными «интеллигентными» (ХА-ХА-ХА!!!) чуваками и могут вести себя похлеще даже чем ваш покорный слуга (когда, к примеру, в его перевернутом разуме, возникают черны шуточки). Теперь я увидел реальное подтверждение того, о чем мне рассказывал Лом. Кстати, явный пример «о-о-чень интеллигентного чувака» господин Чикатило (я уже писал об этом образованном парне в своем дневнике, это просто напоминание).

«Идите отсюда куда подальше и живо!» – Подала голосок другая врачиха, поливавшая цветки.

«Пока вы не сделаете нам рентген и залатаете нас, ХРЕН Я КУДА УЙДУ!!!» – Заявил Рик, трясясь от злобы.

«Я не буду ничего для вас делать, отморозки сраные!» – Отчеканила врачиха, у которой все патлы почти посеклись.

«НЕТ СДЕЛАЕШЬ, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ НАД ТОБОЙ ПОТРУДИЛИСЬ!!! – Проснулась во мне Третья Личность. – Ты пойдешь после работы, а на тебя нападет пара веселеньких ребятишек и отметелит тебя, так что никакой хирург потом будет не в силах собрать тебе твои косточки, усекла?» – Третья Личность перешла с рычащего тона на спокойно-ледяной и уверенный.

«Мы же отморозки, как ты сказала, а что терять таким вот отморозкам, а? Сейчас они смелые через край». – Рик вытянул чуть вперед голову и повернул лицо синюшней частью.

Мадам в белом халате, которая и застыла у подоконника, когда за дело взялась Третья Личность, выронила стеклянную банку (семисотграммовую), в которой осталось немного воды. Раздался треск, звук разбиваемой банки. Ее осколки разлетелись по полу с каким-то приятным шуршанием. Один осколок – горлышко банки с заостренным концом сбоку – подкатилдся почти к ногам Рика. Третья Личность подумала о том, чтобы поднять осколок и засадить ей в шею. Тело у меня жутко ломило, как, вероятно, иногда у Зависалы при ломке, башка раскалывалась. Вся моя сущность была помещена в глубь моего разума за толстую перегородку, я мог видеть – но не контролировать.

Дальше нам все-таки сделали, то о чем мы с такой настойчивостью просили. Рику и мне сделали обследование, в результате которого оказалось, что у меня сломаны три ребра, отбиты почки, а у Рика было сильное сотрясение и тоже пострадали почки (хирург, который потом обрабатывал его фейс и заматывал, сказал, что ему повезло, что он жив после того. Этот хирург удосужился не задать извечно тупой вопрос: «а кто это вас так?» – он и так сам все просек, умный малый). Когда мы выходили из кабинета, то я частично стал самим собой, и мне подумалось, что врачиха, которой мы угрожали уже вызвала легавых, которые как раз должны были подъехать к этому времени, если предположить, что врачиха со своей коллегой, которая от страха аж уронила банку, вызвали этих служителей закона тут же (сорок минут – самое то, чтобы стражи порядка добрались до их больнички), но ничего не произошло. На нас лишь глянуло несколько любопытных глаз и баста! Я был рад. Был рад и чертовски вымотан.

Когда мы выходили из больницы, я сжал руку в кулак и долбанул что было силы по облезлой зеленой стене. Кулак заломило.

«Слышь, Диман, я не сказал тебе самого главного… – Эта пауза, казалось, затянулась навечно. Я вспомнил, как со мной когда-то давным-давно (как же чертовски давно это было!) разговаривала мама о чем-то важном – она начинала разговор тоже таким образом, а потом делала паузу, и в моем мозгу, подобно белке, в колесе начинали крутиться мысли о том, что я сделал что-то не так. И я пытался припомнить то, что могло бы быть мотивировкой к данному разговору. – Я знаю одного из этих гребаных ублюдков, – Рик повернулся ко мне. Лицо его исказила злостная и даже какая-то ехидная ухмылка, – и мы должны отомстить этим ублюдкам. – Я ощутил распирающую Рика реальную злость. Во мне что-то начало тоже подниматься. Оно шло откуда-то изнутри – от сердца – и распространилось по всем внутренностям. По мне даже пробежал озноб.

«Помнишь парня в серых джинсах с заплатками, который потом еще начал махать ногами, точно Жан Клод ван Дамм? – Я моргнул тяжелыми глазами в знак того, что «да, помню». – Это Вурхов. Сраный педик. Он ошивается в компании Нойгирова, а порой и с его крутым братаном».

Потом мы сгоняли (лихо сказано, да?) в Канализационную Берлогу за моим рюкзаком со шматьем. Пока мы шли туда, у меня постоянно возникало ощущение, что я пробираюсь сквозь стену из жидкой трясины. Мне хотелось упасть и больше не вставать. Перед глазами все вертелось, точно я смачно перебрал.

Рик позволил мне остаться на переночевку у него (я уверен, что если бы он не пострадал, как и я, то не в жизнь не согласился бы – мы были в общем дерьме, и это на какое-то время связывало нас).

Как только мы были у Рика, я помыл негнущиеся руки, попрыскал лицу, которое калило и улегся, подобно неподвижному трупы, на старый диван, который стоял напротив шикарной в сравнении с ним кроватью Рика. Но сейчас мне это было по фигу – ведь когда до безумия хочется спать, рад будешь всему, что имеет четыре ножки, на которых есть лежанка, на которую можно завалиться и закемарить во сне подобном приятному прикосновению шелка или же ласковым прикосновениям любимого человека.

Как же я тогда был измотан (хотя сейчас, наверно, больше: ладонь у меня вся липкая от пота и чертовски ноет, но я продолжаю писать затвердевшими пальцами, стискивая зубы от боли, от которой хочется заорать. В тот день я хотя бы не чувствовал в той степени боли, в которой в настоящий момент, – ее закрывала дымка шока и неверия). Врач наложил мне тугую повязку и велел гулять так две с половиной недели, выписал анальгин. Разумеется, кто-то мог подумать, что это давало мне лишний законный раз не ходить в образовательную тюрячку, но я и так спокойно заколю и ничего мне не будет. А если и будет, мне насрать, мне на все теперь плевать, я устал, измотан и зол как черт. Мы разберемся с этими козлами, которые повеселились над нами, потом я решу наши проблемы с ДУБЛИКАТОМ папочки, а потом я наконец-то сделаю то, что так хотят Фрэссеры. Надеюсь это принесет удовлетворение и покой, которые я жажду получить, но не в силах.

НЕЗАВЕРШЕННОСТЬ УДЕРЖИВАЕТ МЕНЯ ОТ ПОСТУПКА АЛЕКСАНДРА. НЕНАВИЖУ НЕПОЛНОТУ.

ЛЮБОЙ, КТО РЕШИЛСЯ ПЕРЕЙТИ ЧЕРТУ И УЙТИ, ИЩЕТ ЗАВЕРШЕННОСТИ: В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ГЛЯДИТ НА СВОИХ БЛИЗКИХ, КАК БЫ ПРОЩАЕТСЯ С НИМИ И ПОСЛЕ ЭТОГО УХОДИТ.


Я не хотел глядеть на ДУБЛИКАТА папочки, я просто хотел разобраться с ним. Положить нашей войне окончательный конец. Прошло то время, когда я хотел смотреть на него с любовью и делал это, но то время проскользнуло.

Есть люди, которые хотят уйти, даже имея добрых родителей и любящую семью – им чего-то не хватает, они ищут это продолжительное время, пытаются заполнить пустоту, то что им не достает, и не находят, а потом отчаиваются, теряют смысл, опускают парус и решаются…

Что до меня, то я просто-напросто устал. Мне тошно, одиноко и не интересно жить в этом чертом круговом существовании. Вероятно, это основные причины моего решения, к которому меня толкали ОНИ, которых я частенько вижу. А еще вероятнее всего, я все-таки хочу последовать примеру Александра, потому что чувствую внутри постоянную пустоту, чувство панического страха ненужности.

Сил у меня осталось совсем чуть-чуть.

Только на то, что я наметил.

А после я резану себя в последний раз.


Я завершал эти записи уже поздней ночью, когда проснулся от боли во всем теле, которая буквально вгрызалась в меня своими клыками. В общей сложности я завершил описание вчерашнего долбанного дня, похода в больницу и моих с Риком эмоций в три приема. Мне ничего не хотелось писать, но я не отступал. Я включил упорство и ослиное упрямство, которое так бесило мое мать (а не ДУБЛИКАТА), когда я еще действительно учился в школе и хотел разобраться в любой ерунде, какую недопонимал.


15 мая


Я проснулся с раскалывающейся башкой. Ноющим телом и зубами, которые сводило и словно щекотало, как при сильной болезни. Перед глазами до сих пор стояли фрагменты ночного кошмара, в котором я барахтался в огромном стеклянном резервуаре, пытаясь не захлебнуться от потока грязной воды, мощным потоком льющейся из здоровенного проржавевшего крана надо мной. Затем сквозь шум воды и наполовину заложенные уши, я различил голос- это был Вансинн. Я не видел его, но я знал, что это он. Его голос был мне очень знаком, хоть я его до этого и не слышал его ни разу.

Скоро ты будешь не в силах продолжать бороться, и тогда выйду я. Грязная мутная вода поглотит тебя и твое сознание, Версов. – Прозвучал до боли знакомый голос. – Не всегда то, что мы намереваемся делать, мы делаем. Бывает, что мы видим размытые оттенки и выдаем желаемое за действительное.

Хорошо у Рика в холодильнике нашелся пузырек пустырника, я его выдул, ничем не запивая, меня тут же повело, а боль отвалила на задний план и не была такой интенсивной. Я не понятно чему залыбился и мне захотелось быть хорошим и делать все правильно (чувство, схожее с тем, когда я думаю, что мне осталось жить один день, и я начинаю стараться делать все правильно, чтобы когда уйду не чувствовать незавершенности). Перед тем как растянуться на диванчике, который был для меня тогда шикарнее кровати в пятизвездочном отеле, я глянул на время. На будильнике было всего лишь шесть тридцать три. Я проспал до девяти четырнадцати, а потом меня вырвало, и я едва успел добежать до туалета и не наблевать на пол (Рик тогда бы точно меня убил – я и так заблевал ему полотенце).

Потом Рик звякнул Серому с сотового (я уж не знаю, когда Рик успел приобрести эту металлическую игрушку) и рассказал ему все, что учинил с нами Вурхов и его дружки. Как мне потом сказал Рик, Серого завелся, да так, словно бы и его избили. Серый сказал, что в какой-то степени это могло быть подстроено, потому что по Альпвиллю ходили слухи, что это мы прикольнулись над Илюшей Нойгировым. Лично я так не думал. По мне это было лишь дело случая. Неверное место, неверное время. Как передал мне Рик суть их разговора с Серым, Серый намеревался позвонить Лому и узнать у него адрес Вурхова.

Тело у меня ломит. Рик в холодильнике нашел аспирин. Я проглотил сразу несколько таблеток. Боль чуток поотступила, но все равно было чувство, что на меня надели тяжеленный скафандр. Ладони потели. Голова кружилась. Мне было жутко страшно. Один раз показалось, что квартира Рика населена Фрэссерами и Рик – один из них. Предметы перед глазами расплывались и казались далекими и неясными, точно погруженными в туман. Я сказал Рику, что пойду еще покемарю на диванчике и после обеда свалю. Он молча кивнул, продолжвая смотреть что-то по ящику. Я не понимал, как у него хватало сил на это. Синева на лице у него уже была с некоторой желтизной. Его родимое пятнышко в пол-фейса приняло другой оттенок.

Я долго не мог погрузиться в глубокий сон, передо мной словно вырастала стена, препятствующая моему прохождению в спокойную обитель сна, когда хоть ненадолго можно бы было забыть о боли. Кстати забыл записать тот факт, что у меня после встречи с ИГРУШКАМИ ДЬЯВОЛА стало на один зуб меньше. Эти скоты выбили мне к тому же и зуб. Я проспал почти до трех. Мне приснился славный сон. Приснился отец, мой почти друг. В этом сне мы копали картошку. Были начальные числа сентября. День выдался отличный – и не холодный (или склизкий) и не чересчур жаркий. Нам оставалось докопать около двух боровков, которые были достаточно длинными, так что казалось они уходят за самое небо (лично мне казалось так в моем сне, из которого меня вывела безумная боль в сломанных ребрах). Мой почти друг подозвал меня, говоря, что хочет показать мне кое-что интересное. Этим интересным оказалась саранча. Зеленые лапки, которые, казалось, даже блестели; овальная и чуток приплюснутая башень с двумя глазами цвета драконьих; сабля изящно загибающаяся вверх. Затем мой папа посадил нежно и аккуратно его мне на ладонь (я немного боялся), но ничего страшного не случилось. Лапки были шероховатые, а потом бравый зеленый красавец улетел. Было слышно шелестение его крыльев.

Мы закончили выкапывать картофель, небо было голубовато-багряным. Воздух был наполнен свежестью. Мы отправились с моим папой, моим почти другом, искупаться. Хоть и был сентябрь, мы это сделали. Папа рассказывал мне о своем детстве, которое он провел тоже в деревне, как он целыми днями летом пропадал на улице; как он с его двумя друзьями купались вопреки запретам; как он спас своего друга, который засмотрелся в маске под водой на обрывок старой газеты и, не рассчитав дыхания, стал захлебываться (видно, была интересная статейка!). Я слушал его, и в этом было что-то умиротворяющее, сближающее нас. Мне казалось тогда, что у нас подобные открытые разговоры были всегда. Это было отличнейшее чувство.

Когда человек делится с тобой своими чувствами, открывает тебе то, что у него на сердце, – нет ничего приятнее. Это значит, что он тебе верит, доверяет. Значит, что он увидел в тебе хорошего и понимающего слушателя.


ХОРОШЕЕ, НАПОЛНЯЮЩЕЕ СЕРДЦЕ ТЕПЛОМ, СПОКОЙСТВИЕМ И РАДОСТЬЮ ОБЩЕНИЕ, – ЭТО ЦЕЛОЕ ИСКУССТВО, ТАКЖЕ КАК И УМЕНИЕ СЛУШАТЬ. И ЧТО САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ – В ЭТОМ МОЖНО СОВЕРШЕНСТВОВАТЬСЯ ПОСТОЯННО И ЭТО НИКОГДА НЕНАДОЕСТ, КАК, К ПРИМЕРУ, КАКОЙ-НИБУДЬ ШКОЛЬНЫЙ ПРЕДМЕТ, КОТОРЫЙ ТЕБЕ ХОТЯТ НАВЯЗАТЬ НАСИЛЬНО, НЕЗАВИСИМО ОТ ТВОЕГО ЖЕЛАНИЯ.


Время и обстоятельство сделали меня тем, что я есть. И я не виню их. Раньше винил, но теперь я отношусь к этому спокойно. Зачем тратить силы на то, что изменить все равно не в силах? Нужно просто идти дальше и стараться изменить хоть что-то. Я старался изменить. Я просил мать, чтобы она перестала, но она не послушала меня. Из-за этого, наверно, я ненавижу ее ДУБЛИКАТ сейчас (не ее, а именно его), меня бесит то существо, которое заняло ее место!

Наверно, во всем этом больше моей вины. Я не знаю. Наверно, это так.

Открыв глаза, дрожа и приходя в себя после сна, я не чувствовал бешеной агонизирующей злобы к ДУБЛИКАТУ папочки и матери, я чувствовал умиротворенность и спокойствие, но в то же самое время где-то рядом с этим я чувствовал себя виноватым, грязным и тем, кто все непоправимо испоганил. Мне хотелось быть правильным, все исправить. Это чувство было похоже на то, когда я хочу все сделать правильно, все завершить перед уходом, но при этом чувстве покончить с собой я не желал – я желал жить… быть любимым и покончить со страхом и одиночеством.

Во сне, который я видел, часть была правда. Папа и в самом деле показывал мне кузнечика, а затем говорил со мной о своем детстве, делился со мной как со взрослым, как с другом. Разумеется, мой разум что-то поменял, но суть того, что я пережил в детстве, была сохранена. Я не помню, где я слышал или читал (когда-то я много читал, это сейчас я опустился), что сны – это возможность снова пережить то, что было с нами, а также прочувствовать то, что мы хотели бы, чтобы у нас было с нашими близкими: путешествие, общение, дружба. Основу снов составляет то, что мы когда-то видели, и если ты слеп от рождения, то снов у тебя, к величайшему сожалению, быть не может. Этот сон был превосходным напоминанием мне, тем, что и хорошее делал для меня папа, а не только плохое, как мне кажется очень часто.

Потом наступило самого вонючее чувство. Заломило по-страшному ребра, меня подмывало снять повязку, в которую меня затянул слуга Гиппократа, но несмотря на жгучее желание я этого не сделал – кривобоким я не жаждал стать, хоть и планировал в очень скором времени отправиться в страну вечного сна. А потом я лежал у дивана, на котором только что видел сон, и молил о том, чтобы боль прошла. Говорил про себя, что сделаю все, только б эта боль прошла; буду хорошим и т.д. – в общем пустой треп, который думают или говорят те, кому хреново.

Любой крутой и отъявленный садюга при боли и страдании – обкакавшийся и хнычущий сопляк.


16 мая


Вторник.

Чувствую полную разбитость. Все мышцы ломит. Голова гудит.

Рик предлагал мне вчера остаться еще на день, но я отказался. Меня бесит мысль о том, что я от кого-то завишу, что я не могу быть самостоятельным. Поэтому, наверно, я и ушел. Как еще, бывало, говаривал ДУБЛИКАТ папочки, когда у нас с ним заходило до схватки: «ГОВНА И ГОРДОСТИ У ТЕБЯ СЛИШКОМ МНОГО!» Он говорил это, когда я нарушал какое-нибудь его правило (забывал выключать свет, грязнил что-нибудь или же съедал какую-нибудь вкуснятину, не оставив ему и ДУБЛИКАТУ матери), а потом начинал пытаться оправдаться. Он был прав, но он с таким апломбом и язвой это произносил, что я лишь больше злился, ненавидел его и хотел делать все наперекор. Если бы он сказал: «Понимаешь, Дим, ты должен не забывать выключать свет, потому что за него нужно платить ведь все-таки; а если ты будешь аккуратен и не оставлять грязи на подлокотниках кресел и еще где-нибудь, то тебе это будет самому даже приятно, понимаешь?», я бы сделал, как бы попросил меня моей бывший почти друг. Но я слышал лишь яростные упреки и оскорбления. Он начинал зудеть, зудеть, зудеть, так что вскоре, слушая его упреки, я уж и забывал, с чего все началось. И если я пытался уйти, хлопнуть дверью, то ДУБЛИКАТ следовал за мной и продолжал изливать на меня словесный понос. Наконец я срывался и орал. Вначале ДУБЛИКАТ лишь заглушал меня ответным ором, но потом стал использовать другой способ, который не требует напряжение голосовых связок.

Я спал в Канализационной Берлоге. Со мной еще там был Зависало и еще человек пять – в общем что-то вроде тюремной камеры. Одной девчонке там было всего двенадцать, но она вела себя так, что что-то из себя представляла. Она и другая телка, тянувшая от силы лет на пятнадцать, напоролись и обкурились, а затем Зависало, который матерился как слон, и держался еле на ногах, устроил с парнями, которые были не в лучшем состоянии, массовое опыление. Когда Зависало и еще какие-то парни устроили оргию, я в этом не участвовал. Я лежал в углу за трубой на матрасе, на котором имели Ритку-давалку. Перенесся мысленно в деревню, в страну моих воспоминаний, в которых бабуля, мой настоящий единственный друг, который понимал меня, был жив.

Все, что там происходило, напоминало Содом и Гоморру, о которых нам рассказывали в младших классах во время чтения детской Библии. Тогда я не понимал, почему Бог уничтожил эти города огнем и серой. Я понял это лишь спустя пару лет. Учительница рассказывала таким тоном, словно Бог уничтожил этих «мирных» жителей не за что, ему просто так захотелось. Из-за этого я и не просекал. Если бы она сказала, что жители Содома и Гоморры были уничтожены, потому что стали даже хуже животных и трахаются кто с кем, убивают, потеряли все человеческое, то я бы сразу понял, и у меня не появился светящаяся вывеска в башке: ПО КАКОЙ ПРИЧИНЕ. В общем вчера я был частью второго Содома, пусть я и не участвовал, но я был частью системы второго Содома – и это так погано и отвратительно.

Я жалкий грязный ублюдок!!! Я один, потерян и напуган!!! Я чертовски устал. И мне холодно!!! НЕВЫНОСИМО ХОЛОДНО!!!


ВСЯ ЖИЗНЬ В АЛЬПВИЛЛЕ – ЭТО СОДОМ


Где-то это меньше, где-то поменьше, но это есть. Некоторые лишь заставляют себя не видеть это и надеются, что придет добрый человечек и починит, и поможет всем и вся. Но ведь доброму человечку надо прежде позаботиться о своем не маленьком кармашке. Да и вообще насрать ему больно на все. Говно приятнее! ХА-ХА-ХА!!!

Мой рюкзак весь грязный и порван сбоку. Я наполовину бомж. Сегодня я решил отправиться в педагогическую тюрячку. Я и так там давненько не был. Там уже народ, наверно, писал вовсю всякие сраные контрольные и все такое. Я оказался прав. Я попал на контрольную по обществознанию. Училка ехидно глянула на меня, но вякать ничего не стала. Вероятно, испугалась меня – видок у меня был не ахти какой, да еще я был вымотан готов сорваться в любую минуту. Всю контрольную Ванек Марков и я согнали. Думаю, что на трояк там будет достаточно. Ведь главное хоть что-то чиркануть, чтобы поставили трояк, и тогда все будет зер, черт возьми, гут. Ведь трояк значит нормалек.

На третьем уроке (был урок Цифроеда) в класс ворвалась Раиска-эволюционистка и начала орать на меня на весь класс:

«ТЫ ЧТО, ВЕРСОВ, СОВСЕМ ОБНАГЛЕЛ! ПРАВИЛА ДЛЯ ТЕБЯ НЕ ПИСАНЫ?! МОЖЕШЬ ПРОГУЛИВАТЬ, СКОЛЬКО ВЛЕЗЕТ, А? У НАС ЧТО ШКОЛА СВОБОДНОГО ПОСЕЩЕНИЯ?!»

Тут же весь ор, который до этого доканывал мою больную и уставшую голову, прекратился. Все заткнулись и дышали, как долбанные мышки, боясь пернуть: «А вдруг мы пропустим что-нибудь интересненькое? Здесь же вправляют мозги самому Версову, как он поведет себя, ну-ка зыркнем!».

«А вы только узнали?» – Я произнес это уставшим голосом старика, которому все осточертело.

«ХВАТИТ УМНИЧАТЬ ТУТ, ОСТРЯК! ИДЕМ СО МНОЙ, ЖИВО!» – Эволюционистка орала как никогда прежде. Я никогда не видел ее такой. Ей точно засунули швабру в задницу и заставили ходить с ней весь, от того она так и бесится.

Я спокойно поднялся, бросив беглый безразличный взгляд по классу (Серый мне едва заметно кивнул: не дрейфь, парень, все будет тип-топ; Нэт на меня не обратила никакого внимания – для нее я словно уже умер), и направился ленивой походкой из класса. В тот момент мной обладало полное мертвенное безразличие. Я был готов на что угодно… даже на совершение самоубийства (выпрыгнул бы вниз башкой из окна и проверил бы на себе, действует ли сила притяжения), но я, естественно, этого не сделал – еще было не время.

«Я звонила тебе домой, – произнесла классная, располагая свою задницу в кресле кабинета завуча (она вертелась на этом стуле, подобно маме-клуше, которое никак не может найти подходящее положение для своей жопы), – каждый раз, как там снимали наконец трубку после, в лучшем случае восьмого звонка, грубый голос отвечал, что здесь такой, т.е. ты, не живет и не жил никогда».

Повисла пауза. Эволюционистка пялилась на меня, подложив под морду одну руку (долбанный мудрец в процессе медитации), я с безразличными и тупыми бельмами на нее. Я не ощущал вообще ничего, ни страха перед Фрэссерами в тот момент, ни злобы к ДУБЛИКАТУ папочки, которые вычеркнул меня из жизни еще пока существующего, ни нервозности – я был живым мертвецом пока внутри, но снаружи еще как бы живым.

«У тебя, Дим, какие-нибудь проблемы в семье? – Эволюционистка вздохнула (это не был вздох усталости или облегчения – это был вздох человека, который сочувствует и который понимает, что мир – это не та розовая дырочка, как ты думал или тебя заставляли думать, но это темная сырая пещера, населенная демонами). – Если что-то есть, то ты скажи, я постараюсь помочь. Ты много пропустил. А по математике, как мне говорили так ты вообще отстаешь. Ты можешь с такими результатами и не закончить школу в этом году. Тебе этого хочется? Думаешь, напишешь ЕГЭ?».

«Не вы же пойдете его за меня писать? – Колко спросил я. Эволюционистка действительно старалась помочь мне, но она меня сильно бесила, и поэтому я пошел на перерез. Мне не сильно-то хотелось получать помощь от курицы, решившей поиграть роль матери Терезы. – Как-нибудь напишу. На дополнительный год в вашей тюрьме я задерживаться, не намерен, да даже если бы и задержался, я бы не выстоял весь срок, – я заткнулся. Незаметно для меня самого меня повело снова к теме смерти. – Не дрейфьте, дамочка, верующая в сказки про обезьянок, вы видите меня последние дни, ЯСНО?! – Заорал я. – А теперь мне пора на урок математики заполнять свою свихнувшуюся башку чертовой математической ахинеи, вы не против?!» – Третья Личность вышла, хлопнув средне дверью. На встречу мне попалась географичка, у которой, вероятно, было окно, и она решила пойти пожрать да протереть свои запотевшие от усиленного сдерживания пердежа очки. Третья Личность глянула на нее злобно, прямо в глаза. Она отвернулась первая. В тот момент я был рад до безумия приходу Третьей Личности, которая когда-то почти убила Зависалу и не оказалась по ту сторону кривого зеркала.

Потом Третья Личность ушла, и я ощутил запах и холодок смерти, снова вернулся я. Это чувство не напугало меня – просто поставило на свое место. Дало понять то, что я ничто, и что в любой момент все может поменяться и произойти то, о чем бы никогда не подумал.

Приближаясь к двери кабинета, я расслышал крики, доносящиеся из кабинета математики и плач. Первой моей мыслью (идиотской), что Фрэссер-Цифроед наконец-то перестал сдерживать себя и открыл истинное свое личико – безжалостного пожирателя плоти и психа-насильника. Сейчас открываю дверь, а у прохода лежит труп какой-нибудь девчонки или парня (скажем, Ванька Маркова. Кто знает, может, Цифроеда тянет и на пареньков?), а сам Цифроед, уперев какую-нибудь хнычащую девчонку (скажем, Башарину), дерет ее, приговаривая: «Я давно сохну по тебе, дорогуша, машинка ты математическая. Сейчас я тебе покажу, как мой колун запрыгивает под углом сто восемьдесят градусов – плюс-минус не беда». Или же Цифроед играется с мертвой Башариной, засовывая ей указку куда не следует, как любил это проделывать Альберт де Сальва (только этот пихал не указки, а швабры), а весь класс, как стадо баранов пялится, боясь шевельнуться.

Я действительно психопат и шизик, у которого больное перевернутое воображение, сказал я себя, открывая дверь. То, что я увидел, привело меня в шок. Меня словно сжали огромные холодные объятия.

Никита Кобров стоял у окна кабинета. Лицо его было красным. Очки чуть сползли. Он прижимал к себе одной рукой Нинку Соколову, у которой почти вся блузка была в крови, а в другой руке у него была нож (как мне показалось охотничий). У шкафа, чуть поодаль от доски, тяжело дыша, сидел Цифроед. Голову он прислонил к стене. Глаза он закатил. Ему досталось намного больше, и как я потом узнаю, Кобров пырнул его ножом восемь раз. На полу, где был Цифроед, виднелась темная кровь, от которой меня замутило.

«НЕ ПОДХОДИ, КОЗЁ-О-Л!!!» – Заорал Кобров, когда Серый сделал движение в его сторону.

«Успокойся, Никит,– произнес спокойным голосом Серый, – не будет у тебя пятерки по геометрии в аттестате и что с того?».

«Ты не понимаешь, – теперь уже визгливым голосом произнес Никита Кобрин. Он шмыгнул носом и провел под носом рукой. – Она убьет меня. Она то и дело повторяет, что я должен окончить школу с отличием, что я должен, должен, должен, а если у меня не получается, то она орет на меня и наказывает!»

«Кто она, Никит?» – Спросил я Никиту, глаза у которого бегали как у затравленного хорька и было учащенное дыхание.

Глядя на Кобрина и обмякшую в его руках Соколову, я все никак не мог поверить, что Кобрин способен на такое, на что он пошел сегодня. Все эти годы он был таким тихим мальчиком, который старался никуда не ввязываться, почти никогда не реагировал, когда его дразнили (так что в итоге мы и бросили попытки как-то достать его), говорил вежливые слова. А теперь он просто сорвался.

«МОЯ МА-А-А-ТЬ!!! – Кобрин захныкал. Опустил голову. Я подумал, что у Серого, стоящего почти у самого стола Цифроеда, был шанс обезоружить его, но Серый этого не сделал. – Она скажет, что я разочаровал ей, что я бесполезный и-и-и…– Никита Кобрин начал заикаться. Это, скорее всего, было из-за эмоций, которые им завладели. – Ж-ж-алкий. Что я вечно все поручу и расстраиваю ее. ЭТО ВСЕ ИЗ-ЗА НЕГО! – Внезапно сорвался на бешенный крик Кобрин, указав рукой с ножом, на лезвии которого запеклась кровь, на чуть дышавшего Цифроеда. – Это твоя вина! Ты вечно придирался ко мне. Я старался, но ты не видел! Только и видел эту сучку, которую постоянно вызывал к доске!» – Как я догадался Кобрин имел ввиду нашу математическую машину убийцу – Башарину.

«Успокойся, Никит, – сказал я, делая шаг вперед в его сторону. В ребрах запульсировала резкая боль (я поменял повязку, намазав ее тем говном, что прописал врач). – Мы сможем все решить. Только успокойся. – Я сделал новый шаг к нему. – Жизнь не заканчивается на этой оценке, парень».

«Нет, ты не пра-ав! Все будет кончено, когда она узнает! – Истерическим тоном произнес Никита Кобрина, сильнее прижимая к себе почти уже бесчувственное тело Соколовой. – У меня нет выхода» – Кобрин провел тыльной стороной руки по лицу, которое было красным и в слезах. Очки у него были запотевшими. Наверно, поэтому он и не замечал, что я приближаюсь к нему, так мне казалось.

«Альтернатива есть всегда».

«Не-не-не…– Кобрин расхныкался и начал заикаться, – когда ты-т-ты п-перешел ч-ч-черту. – Я сделал очередное движение в его сторону. Мне оставался один шаг, и я был бы вплотную к Никите. Передо мной все плясало. Боковым зрением я заметил, как Серый застыл с открытым ртом (да, то, что сейчас происходило – это не сраное мордобийстыво на наших футбольных матчах – это реальная психология жизни, херова реалия жизни, которая существует сейчас в различных пугающих обличиях). – НЕ ПОДХОДИ! – рыкнул он, махнув ножом, которым хватанул меня по левой руке. Голова у меня закружилась, и я прислонился к доске. Руку через несколько секунд пронзило сильное чувство теплоты, а потом ломоты. – Все кончено для меня Версов, Они пришли за мной, Версов. – Рука Кобрина с ножом взметнулась вверх, и нож вошел в грудь Нины Соколовой, потом это повторилось снова, а затем он вошел наполовину в ее шею. Кровь забрызгала доску и первые парты. Я думала Нина Соколова закричит или что-нибудь в этом роде, как я видел в долбанных фильмах, но она не издала ни звука. Я думаю, она уже пребывала в состоянии шока до этого от полученных ран, поэтому и не издала ни звука. Труп Соколовой шмякнулся на пол, точно мешок с чем-либо. А потом за какие-то доли секунды Никита Кобрин нанес себе в живот и грудь около десяти ранений. В начале нож входил по самую рукоятку, но потом – лишь на половину или того меньше. Он опустился на пол, точно в замедленном воспроизведении на магнитофоне, стукнулся затылком о батарею, а затем голова склонилась на бок. Из его рта вытекала кровавая слюна.

Мой рот раскрылся. Мне захотелось бежать без оглядки, оказаться в месте, где тепло, где нет ужасов жизни, где можно обрести мир. Я почувствовал себя низким и ничтожным, но это было не такое чувство, как когда я чувствовал близость Фрэссеров – моя самооценка была в порядке, и я жаждал быть хорошим, как в те дни, когда я хочу завершить все незавершенные дела и покончить с собой.

Альтернатива есть всегда.

Не когда ты перешел черту.

Все кончено для меня Версов, Они пришли за мной, Версов.

Труп Соколовой лежал на боку. Левая ее рука лежала на ноге и свисала. Другая под углом лежала на полу. Перед животом на полу была лужа крови, которая начала застывать.

Меня тошнило. Вначале тело ломило, так что приходилось прикусывать губу, чтобы не издавать стоны. Я поплелся вдоль прохода между вторым и третьим рядом к себе на место (мне нужно было присесть; мне это безумно требовалось). Меня замотало. Я взмахнул правой «клешней мертвеца» (т.е. правой рукой, которую я все исполосовал от приступов гнева, боли и снедающего чувства брошенности и одиночества) и снес с парты чью-то тетрадь и пенал. Потом я почувствовал, как меня подхватил кто-то, чтобы я не долбанулся. Этим кто-то оказался Серый.

Поток подхватывает тебя, а потом тебя засасывают мягкие и поглощающие болотные объятия.

Я вспомнил три листочка, на которых я летал во сне, когда была жива бабуля.

Я очнулся в кабинете школьного врача. Стены сливались в один комок и кружились в бурном танце, точно после сильного выпивона.

«Полегче. Не так быстро. – Различил я голос нашей школьной врачихи, которая уперла свою руку со сморщенной кожей и вздутыми венами мне в грудь. – Полежи-ка еще немного».

Я отключился на короткий миг, который показался мне секундой. Когда я наконец-то поднялся, то врачиха проводила меня до выхода из ее мини-обители. Я остановился в коридоре третьего этажа, тяжело дыша, бросив свой рюкзак (который походил на драный грязный мешок) на пол. Тут только я заметил, что рукав на левой руке чуть закатан, и она перевязана. Из-под повязки выступали кровавые пятнышки. Я нахмурился, стараясь припомнить, откуда я мог получить порез, который бы требовалось забинтовывать. Через некоторое время усиленного мозгового напряжения я вспомнил, что мне это оставил Кобрин. Мне не верилось, что все это было. А также частично я чувствовал свою вину в том, что он с собой учинил.

Это все происходило не со мной. Всего этого не было. Мне все это лишь приснилось.

Как мне хотелось верить, что все этого не было, но это ведь было. Я просто не мог с этим смириться. Намного сильнее это чувство неверия в происходящее и ирреальности обострено у тех, кто потерял своих близких – либо от болезни, которая забрала его, либо от несчастного трагического случая, которому подвержен каждый человек.

Я не знал куда идти. В голове все переплеталось и пульсировало, подобно сильному нарыву, который то чуть уменьшится, то снова раскроется в полную силу, словно волчья пасть. Я решился отправиться в дом, из которого уже очень давно я ушел. Ключи у меня должны были быть в рюкзаке-вонючем мешке в маленьком кармашке или же в основном отделении вперемешку с грязным бельем и остатками тетрадок. В маленьком кармашке их не оказалось. Я стал искать в основном отделе. Как же в нем воняло потняком и какой-то кишатой, точно в нем сношались пара скунсов или просто один напердел от нечего делать. С одной стороны мне было боязно идти, а с другой – я жаждал этого.

Там ты найдешь это.– Сказал голос. На голос ДЕМОНА он не походил.

Я и вправду думал об этом – о том, что в квартире окажется ДУБЛИКАТ и в итоге он со мной разделается, порадует Фрэссеров.

Фрэссеры дали через несколько секунд о себе знать. В проходе ведущем в актовый зал, мне показалось я увидел лежащее туловище, из которого точно лианы торчали кишки. Я заспешил вниз по лестнице. Я никого не встретил и ничего не услышал (смахивает на дешевые фильмаки ужасов, где все гуляют где влезет, но ведь все-таки сегодня один из ученичков этой педагогической тюряги зарезал одну ученицу да и преподавателя хорошо потыкал, естественно, мало кого здесь будет. Наверно, пару преподов сидят в кабинете каком-нибудь или в учительской. Надеюсь, что они там не играют в «доктора» или что-то покруче, тем самым сбрасывая напряг и окружающий их психоз, а лишь пьют крепкий чай или кофе с добавками алкоголя?).

В квартире оказался ДУБЛИКАТ матери. Дверь туалета была распахнута. ДУБЛИКАТ храпел на толчке. Трусы были спущены до щиколоток. Ноги раздвинуты точно при половом акте. Рядом на полу около ступни ДУБЛИКАТА валялся полуразмотанный рулон туалетной бумаги, а чуть подальше у раковины пачка сигарет «Тройка». Мои глаза сами зыркнули в то место между ногами, а потом перешли на бедро чуть сморщенное (это была целлюлитная сетка). Я замотал головой. Ко мне в больную чиканутую башку пришла мысль, что инцесты или кровосмешения так и происходят: когда кто-то напоролся вдугаря да еще заснул чуть ли не в чем мать родила, и тот кто-то обитает поблизости с этим субъектом замечает это, и сраный господин ДЕМОН начинает играть с его воображением, порождая сплошную череду грязных мыслишек:

Давай смелее! Не дрейфь, сопляк! Потрогай все, что хочешь! Никто ж не видит! Это же интересно! Давай ты же хочешь-хочешь-хочешь! Такого шанса больше не представится, так что лови момент, дружбан, как любят выражаться в твоей среде.

Я замотал, что было силы башкой. Почувствовал, как по телу прокатилось напряжение, приятное манящее напряжение похоти. Давненько несколько лет назад я попался на эту особую удочку ДЕМОНА и тогда я ощущал себя даже херовее, чем после онанирований.


ТО, ЧТО КРАСИВО В МЫСЛЯХ И НА ИЗВРАЩЕННЫЙ ВЗГЛЯД, ПОЧТИ ВСЕГЛА ИМЕЕТ ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ХАРАКТЕР И ИМЕЕТ РАЗЛАГАЮЩИЕ ЛИЧНОСТЬ ПОСЛЕДСТВИЯ


ЧТОБЫ НАЙТИ КРАСОТУ НУЖНО ПОТРАТИТЬ ПРЕДОСТАТОЧНО ВРЕМЕНИ, НО МОЖНО ПОТРАТИТЬ ЭТО ВРЕМЯ И ВПУСТУЮ, ТАК И НЕ НАЙДЯ ТОГО, ЧТО ИСКАЛ


В спальню я заглядывать не стал. Да и зачем? Что я там забыл? Уверен, что там стоит вонь и затхлость, простынь скомяшена, на ней полно соринок, а одеяло почти валяется на полу, а подушки напоминают бутерброд, на который долго давили с обеих сторон.

В большой комнате все было по-старому (лишь пыли и грязи было больше). В моей комнате ничего не изменилось. Я думал, ДУБЛИКАТ все перероет, но, видно, в нем еще остались какие-то капли от того кем он был – бывшего ПОЧТИ ДРУГА. На стене блевотные пятна уже не казались чем-то из ряда вон. Словно они были там всегда, желто-оранжевые пятнышки, являющиеся неотъемлемой частью обоев. Я заглянул в ящик тумбочки. Закрыл. Не знаю, зачем я вообще это сделал.

Чувство – что пространство (водное пространство) разверзается, и я падаю в него. Оно обхватывает меня и начинает вертеть, точно клубок. К горлу подкатывает комок, мне кажется, что я задыхаюсь.

Нужно бежать! Бежать! Беги! Ты должен бежать!

Голос звучит, не переставая. Я хочу, чтобы он заткнулся. Зажмуриваю глаза и открываю снова. Не помогает. Все плывет. Это водное вязкое пространство продолжает глодать меня. Мне кажется, что я что-то должен сделать. Что? Я не помню, но внутри что-то продолжает повторять, пуская в мой больной перевернутый мозг импульс за импульсом о том, что я что-то должен сделать. Я обхватываю голову и жду, что этот приступ (или что там еще?) пройдет.

Хватит! Хватит! Дово-о-льно!

Приступ не прекращается. В башке по непонятной причине возникают обрывки того фильма с реальным изнасилованием, который я видел у Серого, а потом картинка ДУБЛИКАТА мамаши, потом тот труп, у которого из того места, где раньше были ноги, торчали лианообразные кишки. Все это крутилось в моем сознании и набирало обороты.

Ну же! Быстрее-быстрее! Давай же!

Я открыл глаза. Перед ними ходили круги, вроде тех, что оставляют водогонщики на водной глади. Пробуксовал на месте и рванулся на сраную вонючую кухню за ножом. Все ножи были грязные, с налипшим на них всяким дерьмом и, естественно, жиром. Это не остановило меня и я резанул себя по левой руке. Это вышло не очень. Нож я держал в руке, которая была горячая и потная, с трудом. Я застонал от боли, заполнявшей каждую частичку моего тела и разума, и попытался резануть себя сильнее, но не вышло. Появилась лишь белая полоса с выступающей местами жиденькой, светло-красноватой кровью.

Меня разрывало изнутри, меня так и подмывало разбежаться и треснуться тупой сраной башкой об стену, чтобы прекратить все это. Я схватил себя, что было сил за волосы и потянул. Провел скрюченными пальцами по груди. Ощутил жжение, которое лишь больше усилило боль внутри и чувство гнетущего отчаяния. Уткнувшись, лбом в пол, я сначала засмеялся каким-то пискливым истерическим смехом, а потом разрыдался. Сердце у меня забилось чуть быстрее, будто в ожидании чего-то (только ожидать-то было нечего), в груди я почувствовал, как когти и шипы отчаяния и безнадеги перестали впиваться в меня. В груди словно начало все замерзать и превращаться в ледяную пропасть полного безразличия. Я кое-как перевернулся на спину и прижался головой к стене, сломанные ребра ныли. Я делал маленькие вдохи и выдохи, подобно рыбе выброшенной на берег из своей естественной среды обитания. Я сглотнул комок, вставший в горле, и шмыгнул носом. Как же я был жалок! Я не знал, что мне хотелось. Я просто хотел исчезнуть, точно меня никогда не было. Я только все порчу, делаю хуже! Бесполезный кусок ДЕРЬМА-А-А!!!


НЕПОДВИЖНОСТЬ ЗАБЫТЬЕ КОВЫ БЕЗРАЗЛИЧИЯ


Мой взор застыл на грязноватом потолке. Я точно ушел куда-то глубоко в себя, в дальнюю потаенную пещеру, но я еще как-то воспринимал окружающее (очень-очень слабо). Моим связующим звеном с реальностью как раз и был этот потолок, который я мог воспринимать и больше ничего. Затем и потолок я перестал воспринимать. Я вспомнил деревню, где я жил по-настоящему, где я был маленьким и нормальным, где я что-то ждал от будущего, мог красочно мечтать и верить (я писал, что мое воображение, мои фантазии пока со мной, но они уже почти покинули меня – я становлюсь сухим трухлявым деревом; парнем, который несколько лет в коме, и надежды на поправку нет, но его все еще продолжают искусственно поддерживать, полагая, что что-то все же может измениться, что ветер жизни поменяет направление. Но ветер жизни не так часто меняет свое положение, как настоящий ветер. В основном он дует в одном направлении, а если и меняет курс – то очень резко и в худшую сторону. Я не долбанный пессимист. Мне хочется верить в счастье и чудо, но это кажется иллюзией, несбыточной мечтой, в которую веришь до определенного момента, а потом понимаешь, что есть реальность, а что есть мираж).

Мне вспомнилась одна из ночей, когда я, Генка и другая наша баталия ходили в поход (это было уже в августе, в самом начале). Я вспомнил природу тогда и успокаивающую тишину (слышались лишь отдаленные крики, которые приносило непонятно откуда, шум ветра, звуки птиц и кузнечиков). Наши палатки стояли почти на самом берегу реки. Напротив нас стеной стоял лес. Небо было светло-синевато-розоватое. Около наших палаток была сосна в виде рогатины с оттопырено-кривым суком. На глади водыотражается небо и перевернутый лес. Это прекрасно. Между нашей палаткой и девчачей горит костер, который в походе подобен очагу и приносит тепло и чувство некого спокойствия (особенно если рассказываются страшилки). Сидя у костра, поеживаясь временами от холода и слушая смех и слова моих как я думал самых лучших друзей, я ощущал довольство и радость того, что я есть, что я имею жизнь, которая в те прекрасные моменты не казалась мне скучной и бессмысленной и уж тем более той, которую нужно прервать.

К вечеру тогда завывал ветер, и костер в эту ночь был как нельзя кстати. Мы все забирались в палатку, хохоча над какой-нибудь глупой или паганенькой шуткой, а потом через несколько минут замолкали и просто лежали, слушая звуки по ту сторону нашего «вигвамчика», в котором все чувствовали себя уютно (ведь ты же не по ту сторону, где дует паршивый ветер) и погружаясь в ласковые объятия сна. Перед тем как погрузиться в сон, ко мне приходили мысли о девушке, той которая станет для меня всем и вся, а я – для нее (на подобие тех, которые породил мой тупой разум относительно меня и Нэт). По телу моему пробегал щекочущий озноб предвкушения, и я засыпал с мыслью, что завтра не будет простым завтра – завтра будет особым днем, когда все изменится.

Сейчас же я перестал думать о друге или какой-либо перемене. Разумеется, эта мысль у меня есть и так и останется, но она уже не такая как была – ее точно пообрубили. Она стала калекой, который двигается, но не с такой скоростью, как тогда когда он был здоровым. Но порой все-таки этот калека оживает, делает скачок, и я снова короткий миг, как полный придурок, чего-то жду.

Чего я жду?

Почему это не прекратится? Почему я не могу не думать о друге и любви? Если бы я мог стереть это из своего разума и сердца, как и кучу гадостей, о которых жалею!

На автопилоте, точно ходячий труп, я поднялся. В башке продолжало шуметь. Я плюхнулся на постель. Она была холодной и воняла как-то странно, точно старухи, которая забыла что значит мыться. Каким же бессмысленным и до безумия непроглядным все рисовалось у меня в башке? Я свесил голову, тупо пялясь в пол. Сквозь дымку я увидел извивающуюся горку кишок, они были чем-то покрыты, вроде плаценты, которую кошки после рождения котят съедают. Это были штучки Фрэссеров. Я подумал о том, сколько сейчас времени. Как я полагал раньше (и как говорил Нэт), то Фрэссеры должны быть не слишком активны с четырех до половины восьмого вечера. Сколько тогда было времени? Я не знаю. Может, уже было четыре, а может и нет. Скорее всего, было. То, что я говорил о Фрэссерах Натали – неверно. Я ничего не понимаю и не могу объяснить (раньше думал могу хоть как-то, но нет…не могу). ОНИ не поддаются осмыслению. ОНИ что-то размытое. Одно известно мне точно – что ОНИ сейчас ослабели хватку и напоминают вещь, которая тебя вначале восхищала или приводила в трепет, но спустя какое-то время ты адаптируешься к ней, и она уже не вызывает в тебе прежние ощущения, эти чувства уже притупленные с каким-то наростом и апатичные.

Все кончено для меня Версов, Они пришли за мной, Версов – Почему Кобрин так сказал? Наверно, это было уж психоз, он не соображал, что базарил.


Я сидел на стуле. Грязноватая рубашка на мне была измята, один рукав ее был порван и закатан по локоть. На груди были пятна крови. Я хотел шевельнуть руками, но не смог – обе руки были привязаны к подлокотникам кресла, к которым их жестко привязали коричневыми ремнями. С левой стороны ломило лоб, точно я налетел на косяк двери или еще какую-нибудь хрень. Изображение приняло относительную четкость. Перед собой я увидел стол, на котором были две стопки тетрадок; за столом металлическая койка у самой стены белого цвета. На ней сидела женщина в рубашке, на типа ночнушки, которая была задрана до живота и обнажала ее бедра и ляшки в ссадинах и синяках, руки ее висели, подобно безжизненным проводам. Перед ней стоял ко мне спиной, чуть опустившись. Одна его рука обхватывала край койки, а другую я не видел. Но я понял, где она и что этот тупой изращен делает ей, когда он спросил:

«Тебе нравится? – Женщина тупым взглядом наркоманки смотрела в окно, которое было огорожено сеткой. – Признайся! Скажи, что да! – Доктор-изврашен заработал рукой сильнее, она стала ходить вверх-вниз, или же это были какие-то вращательно-проникательные движения, мне трудно было определить. – Ну-у-у же! – Женщина была статуей. Ей бы, вероятно, было по фигу, если бы ей стали пропихивать туда кувалду. А как так, а? – Тупой кретин в белом халате сжал бедро женщины и разжал, сжал-разжал. Та снова не проявила никакой реакции– Ну и хрен с тобой, падла шизанутая! – Прошипел Докторишка-извращен в очках. – Хре-е-н с тобо-ой, – жалким певучим голосом проговорил изращен, вынув наконец-то руку и сдавив снова бедро женщины в синяках. – Пошла ты! Ты должна еще мне спасибо говорить, фригидная сука!» – Проорал извращен-доктор, подергав за левую дужку очков.

Тут этот чокнутый повернулся и увидел меня.

«А-а-а,– протянул он, – пришел в себя наконец-то. Ну и задал же ты нам работенки, Версов. Зачем же было поднимать такой шум, что Громиле и Пикачу пришлось применять к тебе грубую силу?».

«Пикачу?» – Переспросил я, поморщившись.

«Ага. Это гигант в джинсах и медбалахоне. Он приводит почти всегда тебя вместе с Громилой ко мне, подзабыл? Пикач созвучно с Пихач, не находишь? Ну, это не важно. В прошлый раз, я говорил вначале с тобой, но потом твой голос изменился и это был уже не ты. Он представился Вансинном. Очень необычная личность, я бы тебе сказал. В отличие от тебя ему все по барабану, у него нет никаких комплексов или мыслей о последствиях. Чувство, что он не боится ничего, готов переть как бульдозер, лишь бы было так, как хочет он».

«Это как раз обо мне, тупой больной на голову хре-э-ен!» – Крикнул я и закашлялся.

«Не-а. – С больным довольством произнес доктор. – Ты строишь из себя такого лишь снаружи, когда на самом деле напуган и одинок внутри – этот же субъект был одинаков как внутри, так и снаружи. Он не носил масок, как ты, Версов».

«Что вы имеете ввиду?»

«А ты не догадываешься? Я говорю о том, что в тебе живет еще одна личность, дружок».

«Вансинн – не часть меня!»

«Да что ты? А записи в дневнике, а? Которые он делал? Почерк и пометы ничего тебе не напоминают?»

«Это ни о чем не говорит».

«Да, ну?»

«Нукни себе в жопу!». – Я отвернулся в сторону. Посмотрел на окно, огороженное сеткой, в котором увидел грязно-желтоватую лужайку и одну ель. Потом посмотрел на женщину, которую недавно щупал доктор-извращен. Как мне показалось на устах женщины появилась легкая улыбка, больше смахивавшая на усмешку (она, точно радовалась, что сейчас этот хрен в белом развлекается с кем-то другим, а не с ней).

«Как же тогда Вансинн узнал о Третьей Личности, о том, что ты чуть не убил Зависалу, так ведь звали этого обкурыша, который сейчас уже скопытился?»

«Как скопытился?»

«Дозависался». – Ответил извращен, хихикнув.

«Так откуда же он мог узнать все это, а?»

«Из дневников. От Нэт. Откуда я на хрен знаю?!»

«Когда тебя обнаружил отец, которого ты еще зовешь ДУБЛИКАТОМ, и на которого ты напал, изранил кухонным ножом и продержал привязанным к стулу с запиханным в рот грязным носком около трех дней…».

«Слушайте вы, да он сам…»

«МОЛЧАТЬ, ГРЕБАНЫЙ РАЗДВОЙЩИК!!! Я же пытаюсь тебе помочь, а ты мне мешаешь».

«А кто вы?»

«Я твой доктор. Психолог. Так-то меня зовут Роман Оркман, но мне больше нравится прозвище, которое дала мне твоя вторая половина – доктор-психоз».

«Это не моя вторая половина!»

«Думай, что хочешь. Тешь себя пока иллюзией. Пока есть время. Скоро вторая половина возобладает над тобой, и тебя не станет, мой мальчик. На войне как на войне. Двух хозяев в доме не бывает».

Сердце у меня застыло в груди. Мне захотелось в туалет по-крупному. В заднице, на предстательную железу было большое давление. Я вспомнил, что подобное чувство у меня было, когда я, вроде бы в классе седьмом отправился к зубному. За белой большой дверью, чем-то похожей на готическую (подобие было жалкое) слышались звуки бор машины, а порой и стоны или громкие возгласы пациентов. В тот момент меня подмывало сорваться и чесать, что есть духу. Лучше уж отучиться в тюряге школьной, чем претерпевать все это, чтобы потом весь день заниматься дурака валянием, мелькнуло у меня.

«В общем, Дмитрий Версов, – произнес деловым тоном доктор-психоз,– вы не дали мне докончить. Отец обнаружил вас в ванной, вода в которой была ледяная, вы скукожились там и в трясущейся руке держали лезвие. Руки у вас все были изрезаны. Это были просто глубокие порезы, вены вы не перерезали. Как сказал нам впоследствии ваш отец, или ДУБЛИКАТ вашего отца, если вам так больше нравится. Вы сказали, что Фрэссеры сказали вам сделать это. Кто это такие? Можете сказать мне? Как поведал мне Вансинн, это люди вашего обдолбанного воображения. Это они велели вам напасть на отца и продержать его привязанным к стулу, а потом положить на лицо матери подушку и задушить?»

«Я НИЧЕГО ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ!!!»

«Натали пересказала мне твоей рассказ ей. Что же у тебя творится в башке, парень? Ты безумен. Относительно долго тебе же удавалось справляться со всем этим и жить».

«Жить?» –В груди у меня образовалось пропасть. Я ничего не понимал, что говорил мне доктор-психоз. Меня окутало безразличие.

«Как еще Наталья Шерина с тобой встречалась. Ну, – доктор-психоз запрокинул на бок голову, точно неврастеник, – и с Тедом Банди встречались девушки, не подозревая, что он есть. Он ведь еще китайский изучал? Вы знали об этом, Версов? Какого фига я к тебе обращаюсь на «вы», придурок перевернутый?! Наверно, профессиональная этика». – Мягче сказал доктор-психоз.

«Профессионал, ха! Пальцетыкан!».

«Заглохни!»

Доктор-психоз наклонил голову влево, потом – вправо. Раздалось похрустывание в шее. Приблизил прижатые друг к другу ладони ко рту.

Ковыряется в вонючих дырках, а потом кайфует, – мысль была размытой, точно сделанной из воздуха.

«В каждом живет две личности, Версов, – снова спокойным голосом произнес доктор-психоз,– СЛЫШИШЬ МЕНЯ, БОЛЬНОЙ ТЫ ХЕР?!».

У меня аж уши заложило. Я вздрогнул, не ожидая этого чокнутого ора.

«Одна личность – это ты сам, а другая, можно сказать, – это твой антипод. Сделать гадость или нет. Одна часть тебя знает, что это плохо; другая же, наоборот, говорит тебе, что в этом нет ничего плохого, это весело. Улавливаешь разницу? Сорваться с катушек или же сдержаться? Покончить с собой или побарахтаться еще? Две твоих личности борются с этим, не зря же у тебя все рука в порезах, из этого явствует, что ты помышляешь об этом».

«Пошли вы куда подальше со своей сраной психологией, долбаный Зигмунд Фрейд!».

«Ха! – Усмехнулся доктор-психоз. – Ну продолжим далее. Иногда же, особенно, у таких больных придурков как ты, Версов, твой антипод, твоя противоположная плохая половина, полностью берет верх. То, что ты называл, Третьей Личностью в своем дневнике, было лишь отголоском, частичным отражением Вансинна, который сейчас все больше набирает силы в твоем разуме».

«Вансинн – не часть меня». – Сказал я почти шепотом.

«Верно. – Повисла непродолжительная пауза. – Он уже часть тебя».


Я был весь в поту. Ладони, ступни, спина, у меня даже задница вспотела. Это было противно. Грязное, мерзопакостное чувство. Меня била дрожь. Я закрыл глаза и потряс головой. Тут же все тело прострелила боль. Мне захотелось сорвать тугую повязку, которая воняло потом и каким-то еще дерьмом, но я знал, что этого делать нельзя. Пару минут я припоминал, где я. Вначале мне показалось, что я в Канализационной Берлоге, потом пришла мысль, что я лежу на улице, избитый Вурховым и его дружками. Потом наконец-то до меня дошло, что я лежу в своей комнате. По телу пробежал холодок. Я встрепенулся. Зарычал от боли. Обхватив левой рукой ребра на цыпочках прошел к двери, открыл ее. В квартире стояла тишина. Я вздохнул с облегчением – ДУБЛИКАТ папочки еще не вернулся. Я не знаю, зачем я проверял это. Если бы он вернулся и обнаружил меня спящим, то разделался бы со мной, воткнув мне нож в сердце или перерезав глотку. Фрэссеры дали бы ему такую команду.

ДУБЛИКАТ мамаши каким-то магическим образом напялил на свою жопу трусы и встал с толчка, чтобы перебраться в спальню. Перед этим он отведал свое любимое блюдо, запах которого до сих пор стоял в квартире, – жареные яйца.

КАК ЖЕ МЕНЯ ВСЕ ЭТО БЕСИТ!!!

Она когда-то извинялась за свое вонючее поведение, и я как-то старался оправдать ее, но я был совершенно не прав. ЭТА ТВАРЬ, ТО, ЧЕМ ОНА СТАЛА ЛЮБИТ ЛИШЬ СЕБЯ И ЖИВЕТ ЛИШЬ СОБОЙ! Я НЕНАВИЖУ ЕЕ ДАЖЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ДУБЛИКАТ ПАПОЧКИ!!!

Почему она так поступает? Почему она хоть относительно ненормальная?

Почему все говно случается лишь со мной? Чтобы я чему-то научился, закалился? Хрен чему научишься из этого? Скоро эта обстановка меня сломает.

Я быстрыми шагами пошел в спальню. Распахнул дверь. Она ботнулась об дверь. Храп ДУБЛИКАТА мамаши это не нарушило. Стиснув кулаки, приблизился к ДУБЛИКАТУ, спящему на спине, положив морду на край подушки. НУ ПРЯМО АНГЕЛОЧЕК, ТВОЮ МАТЬ!

Отец, мой почти друг, все-таки был прав, когда уходил от матери и изменял ей. Он ведь не всегда бил ее. Она начала злоупотреблять еще до этого – ей просто было это в кайф, ходить под мухой и болтаться, как сраная сопля, как нимфоманке нравится, когда ее дерут во все щели. Я не оправдываю его, но жизнь и без того скучная однообразная сука, но когда еще и внутри маленького улья (семьи) херня такая творится, то жизнь хуже суки становится и ищешь выход на стороне, чтобы уйти в сторону от этого говна и частично забыться.

Все я больше не собираюсь писать о ДУБЛИКАТЕ мамаши в своем дневнике, для меня ее больше нет. Этой гадкой лживой твари!

В перевернутом сознании проскочила мысль сделать все, как том странном сне, который мне приснился недавно – взять подушку.

Я закрыл глаза и потряс головой. Развернулся от ДУБЛИКАТА. Долбанул четру раза кулаком по стене. Свез обои. Не беда. ДУБЛИКАТ папочки будет бесится. Или, наверно, он уже послал к черту чистоту. Квартирка и без того свинарник, благодаря главной свинье на кровати!

Боль наполняла мой мозг, и это было приятно, мне хотелось, чтобы ее было больше.

А потом мне захотелось убить эту пьяную суку, храпящую на кровати, эту шлюху, которая пытается играть на руку ДЕМОНУ. Взять стул и долбануть ей по башке, чтобы мозги пошли из ушей. Это решит мои проблемы? Ха, возможно. Это даст мне относительное спокойствие, что хоть этой сраной алкашки больше нет. Но сейчас мне это не поможет. Прежде мне необходимо решить проблемы с этими гандонами, напавшими на нас. Надеюсь, Серый уже все там выяснил. Я был безумно зол. Я готов был рвать. Выдавливать глаза, разшибать мозги, отрывать куски плоти, но с другой стороны я понимал, что это не принесет желаемого успеха, но я лишь все больше разжигался.

Я вышел из спальни, хлопнув дверью.

Я зашел в туалет, чтобы облегчиться по-крупному. Я уж и забыл, когда последний раз ходил размышлять по-большому без каких-либо проблем. Все это время я делал это второпях, точно кролик, который решил перепихнуться с крольчихой на скорый выстрел и бежать кушать морковку. На полу возле стиральной машины валялись трусы ДУБЛИКАТА, чуток скомяшенные и перевернутые, точно эта алкашка хотела покурить эти вонючие сральники. Я взял их кончиками пальцев и забросил в таз с грязным бельем, в котором его уже было хоть отбавляй – наверно, все белье какое имелось в доме. Я подумал, что скоро ДУБЛИКАТ папочки и мамаши начнут носить шмотье по два раза. Хотя насчет ДУБЛИКАТА моего почти друга – это навряд ли. Чересчур много себялюбства – что и хорошо в некоторых случаях, на мой взгляд (но лишь в некоторых).

Я облегчился. Но меня чуть не хватил инфаркт, когда, подтирая задницу, мне показалось, что входная дверь открывается, и раздается вытирание ног ДУБЛИКАТА папочки: Здрасте, я вернулся. Кому здесь башку оторвать к чертям собачим, а?!

Но это была ложная тревога – просто какой-то придурок внизу хлопнул слишком сильно своей дверью, что наша вернулась, и произошел этот иллюзорный эффект, что кто-то приперся.

Я вздохнул с облегчением. Я был так напряжен. Мне бы хотелось расслабиться, но я не мог, в меня точно вбили стержень. Я был взвинчен и походил на неврастеника. Я и в самом деле являлся таковым. Может, этот доктор-психоз из сна прав?

Когда я вышел из квартиры, перед этим пошуршав в кошелке ДУБЛИКАТА матери. Нажива была небольшая, но все-таки лучше, чем ничего. Тридцать один рубль. Десятку бумажную и чуток мелочи я оставил в кошелке для проформы – что типа все так и было, а тридцать один рубль и не жил в этом кошелке. Этих денег хватило бы на полторалитровую бутылку крепкого пива. Сегодня я решил накиряться, чтобы отключиться.

Когда я оделся, то не понятно что, заставило меня заглянуть в спальню. ДУБЛИКАТ скинул частично с себя одеяло почти целиком с одной стороны – точно на ней не было трусов. Ну почему все дерьмо вечно случается со мной?

Я подумал о том, что нужно непременно напиться.

Когда я был на площадке и собирался спускаться вниз, то услышал покашливание, которое узнал бы везде. Это был ДУБЛИКАТ папочки. Мне офигенно везет, черт возьми! Я на цыпочках поднялся на площадку верхнего этажа, прижался к стене. Когда услышал звук вставляемого ключа, то осторожненько выглянул – это был он. Сердце заколотилось, лицо чуток заколоило, точно меня застали за подсматриванием за сношающейся похотливой парочкой: Ах ты, засраниц ты эдакой! Смотришь, как дядя играет с тетей в пыхтелки?! Ну-ка не смотри, ты еще мал, чтобы знать это! Давай-давай.

Из бетонного пола площадки появился на половину Кунер. На его роже сияла радостно-долбанутая ухмылка. Он вытянул в мою сторону одну свою, походившую на жидкий красный мармелад, и поманил. Я отпрянул, тряся головой. Фрэссеры играют со мной. Они изменили тактику, и пока я не могу понять в какую сторону. До этого они появлялись часто, но теперь редко, и в те моменты, когда я этого не ожидаю. Я не знаю наверняка, но может быть потому, что я стал меньше о них думать? Сейчас я больше думаю о тех скотах, которым мы должны отомстить и как пережить ту боль, которую они мне оставили. А также я ощущаю в последнее время растущее недовольство и злость ко всему и безразличие. Может быть, это причина того, что все поменялось.

Начинает смеркаться. Хорошо, когда темнеет не рано. Люблю весну. Это время возвышенных иллюзорных чувств, запаха свежести и наполнение свободой. Я сейчас допишу последние строчки и свалю из Канализационной Берлоги. Зависала, Степан, Верка-услужилка и еще пара телок разгалделись не на шутку. Какой-то дебил к тому же раздобыл лампу керосиновую (она была вся грязная и покарежанная)! Так что эти похотливые трахальщики были при свете и не перепутали бы куда «пробивать дорогу», будучи хорошо накаченными. Раньше в те разы, когда я бывал использовали фонарь, подвешенный к потолку на проволоке, но тот быстро разряжался, и Канализационная Берлога погружалась в полутьму. Лампа же освещала это вонючее место, в котором я снова пребывал по необходимости, намного четче.

«Не сжимай ляхи, фиг ли, как целяха в натуре!» – Пробубнил Степан, держа в одной руке пластиковую бутылку джина с тоником, а другую, стараясь, засунуть под джинсовую юбку девчонки в черных колготках, которые были в каких-то витиеватых узорах вроде лиан.

«Смотрите на этого, дупеля, девки! – Те перестали висеть на Зависале, точно на каком-то турнике и заржали (звонкий раздражающий смех, носителя которого хочется шандарахнуть пару раз башкой обо что-либо, чтобы больше не раздражаться от этого жалкого подобия смеха – хотя, лучше сказать, возгласов ненормальных кретинок).Тот указывал на Степана, который стоял в позе рака, рука уходила под юбку дуры, имя которой я не знал, а другой он продолжал сжимать бутылку, стоящую на вонючем земляном полу. – Пассивный гей в период возбуждения. Вставьте мне!»

«Ты чё, пед! Щас вмочу, сучий выпрь!» – Степашка вскочил, высунув свою клешню из юбки, и развернулся к Зависале. Бутылка опрокинулась, но вылилось совсем немного из нее.

«Ну давай-давай. В репу хочешь, пидор помойный!» – Веселым пьяным голосом проговорил Зависала, запрыгав на месте, точно боксер.

Степашка попялился на него и заржал. Показал ему средний палец сквозь ржач.

«Сосни поглубже, Зависала!» – Сказал он злобно, перестав ржать.

«Подожди, сейчас ты мне покажешь, как это делается. Я Штаники только приспущу. И будь осторожен со своими зубками». – Завсиало и бабы загоготали.

«Урою, падлу!» – Степашка рахзмахнулся ногой и хотел врезать Зависале, но тот уклонился. Степашка прыгнуол на Зависалу, треснул по груди. Тот отшвырнул пьяного и агрессивного Степашку, который закачался, а потом плюхнулся на землю.

«Хватит вам, дебилы эдакие!» – Писклявым голоском сказала одна девчонка, затягиваясь сигаретой и дымя как паровоз (У меня возникла мысль врезать ей по фейсу, чтобы сигарета вылетела у нее из помойного рта и чтобы рожу ей изрядно перекосило).

«Зависала, отстань от него!» – Подала голосок Ритка-услужилка.

«Я-то чё, этот конь сам начал!» – Хрипя ответил Зависала.

«Стё-о-оп. Забей ты на него. Мне уже надоело. Давай живе-е-й!».

«Иду». – Степашка поднялся, отряхиваясь. Он повел своего зайчика-зачесальщика за трубу на матрас совокуплений.

Мне стало чертовски плохо. В башке завертелся вихрь грязи из похотливых извращений, ужасов и крови. Я взял дневник, пиво и выбрался из Канализационной Берлоге через отверстие, которое раньше закрывал люк.

«Куда ты, Диман! А дрючка!». – Я мысленно послал Зависалу куда подальше.

На улице почти стемнело. Было такое чувство, словно я в кинотеатре, и свет уже почти погас. Слышался лай собак от частных домов. На светло-голубом небе была внизу красновато-рыжевато-розовая полоса. Это было очень красиво. Я свалил от Канализациооной берлоге к дубу, который располагался в шагах двенадцати от нее. Посмотрел в сторону шестьдесят третьей школы. Подумал о том, что, наверно, там сейчас кто-то учится. Но, естественно, это было глупо. Никакого там не было, кроме охранника. Который, должно быть, маньяк-убийца, похитивший какую-нибудь телку перед дежурством. Теперь он, подобно пауку, затащил свою жертву в самый дальний кабинет на верхнем этаже и развлекается с ней там. Глупая мысль, я знаю. А вообще-то и нет. В Альпвилле, возможно, многое. Я уже писал это в своем дневничке (запишу еще, ха!). Я даже слышал или читал, что в какой-то школе препод снимал аж детскую порнушку.

Детки, сегодня у нас контрольная работа, которую должны сдать все. Или вы не перейдете в другой класс. Вам нужно раздеться, и я вам пощупаю ваши пиписьки или же вы сами это сделаете. Наверняка, видели, как это делается. Так что же мы ждем. Камера. Мотор.

Я прижался к нему, кряхтя, как девяностолетний старик. Я такой разваленной себя ощущал, что это даже трудно передать на бумаге. Я ощущал внутренний холод. Мне пробирала дрожь. Хотелось согреться. Я прижал к себе ноги, посидел некоторое время, обняв себя руками и дожидаясь, пока это состояние пройдет.

Отхлебнул из бутылки. Почувствовал во рту кисловатый, согревающий вкус. Приятный. Он отогнал чуть-чуть гнетущие мысли. Мысли о слезах. Мысли о тоске и одиночестве. Мысли о желании найти кого-то, кому я не безразличен и от кого можно ощутить тепло. Я различил сквозь дальние крики и лай собак стрекотание «травяных певцов» – кузнечиков. Это навело меня на мысли о деревне, о нашем дежурстве с дедом, о моей бабуле.

Я отхлебнул из бутылки. Это не помогло. Мысли, только что отступившие, завертелись снова. Сердце у меня сдавила горькая боль.

Моя нижняя челюсть дернулась. Я сдавил зубы, но все это не помогло. Из глаз побежали слезы.

Мне стало легче. На короткое время мне стало легче. А потом я снова ощутил тупую рвущуюся наружу боль. Я залил ее пивом. И она притупилась. Я сложил руки на груди, ощущая в голове кружение и снова думая о смерти, о мести скотам, благодаря которым мои гребаные ребра замотаны, и о том, как бы было хорошо отомстить ДУБЛИКАТУ папочки, которые меня бесил по-страшному.


17 мая


Собирали с нас деньги на похороны Нины Соколовой. На первом этаже даже повесили ее фотографию. Директриса приперлась к нам на урок и с раскрасневшимся лицом говрила о том, как вообще такое могло произойти, что невинную девочку убил какой-то старшеклассник-максималист-шизофренник. Говрила, что сожалеет и скорбит всем сердцем.

Лень. Злость. Болели чертовски ребра. Я почти содрал тугую повязку (до того боль была сильной).

Видел белую сирень. Она, должно быть, приятно пахнет. Я к ней не подошел. Не решился, наверное. В ней есть нечто успокаивающее и нежное. Жаль, что я не подошел к ней, чтобы понюхать. Идиот.

Серый сказал, что выяснил, где обитает Вурхин. Он сказал, что вскоре, когда, как он сказал, соберет крутой авангард, мы нагрянем к нему и повеселимся. Серый говорил это с такой злобой и бешеным воодушевлением, словно избили не нас с Риком, а его.

«Пригласим поучаствовать в этом Молчаливого Франкенштейна!» – Сказал он, лапая Юльку.

Молчаливым Франкенштейном звали Илью Мерпина. Он напоминал великана, под правым глазом у него был бордовый рубец почти до самой верхушки переносицы, он был умственно отсталым и почти всегда якшался с парнями лет тринадцати. Когда самому Молчаливому Франкенштейну было шестнадцать лет (но выглядел он на все двадцать с лишним). Жил он неподалеку от пятнадцатого дома по Металлической улице, где ублюдок-Нойгиров и Зависала содержали своих шлюх. Говаривали, что Молчаливый Франкенштенйн ловит котов и трахает их (по мне так это были сраные досужие домысли, вроде тех, когда у нас в школе, когда я сидел в классе восьмом, прошел слух, что Цифроед и Бочонок находятся в союзе педов – не знаю, кто там был пассив, а кто – актив). Также трепали, что Молчаливый Франкенштейн до жути любят жрать козюли. Жрет аж смак стоит, говорил мне кто-то. Хотя кто именно, я припомнить не могу. Ощущение, словно я это знал всегда, точно это аксиома, подтверждение или доказательство, которой не требовалось.

Я не имел понятия, для чего Серый хочет заарканить Франкенштейна в наш план мщения, но ничего не стал говорить.

По телу пробежал приятный холодок от осознания близости минуты мщения. Уж я-то позабавлюсь, суки сраные!

Была контрольная по предмету Бочонка. По разным произведениям. Этот лох читал описание или реплику какого-нибудь герою, и нужно было назвать его. В общем тоска смертная, а самое главное это тупее некуда! Но любимица Бочонка перина с умным видом что-то писала на своем дрипанном листочке, постоянно таким миленьким взглядом пялясь на Бочонка, но тот на нее что-то не смотрел (вероятно, натешился?), а вылупился на Серого и меня (у меня чертовски ныло тело и ломило бошку). Когда я хотел списать, то Бочонок засек, и начал меня стыдить. Мне было, конечно, насрать, но этот вонючий гад знал, как поцарапать душу.

«Постоянно списываете, Версов. Все время!»

«Всегда то есть. Я понял». – Кто-то хохотнул. Должно быть, Марков Ванос.

«Не умничай. Ни к чему. Продолжим, Версов, так уж и быть, закрою глаза и дам тебе возможность списать, ты ведь только и можешь что-то жить на подсказках. Не очень-то хочется видеть твою физиономию еще целый год».

«А мне вашу тем более». –Зло ответил я.

«В чем-то у нас вкусы совпадают, Версов».

Дальше я не списывал. Я на своем листке после последнего ответа большими буквами написал по середине:

ИДИ ТЫ!!!


А внизу подпись обычным почерком: беги скорее к директрисе Дубоноске – ведь у тебя есть чем апеллировать, трус!

Дальше больное воображение подкинуло мне черную гадкую идейку. Серый и Рик (у которого «родимое пятнышко» на лице чуток спало; кстати, из-за этого «пятнышка», как сказал мне Рик, Светка не захотела дать ему; мне противно и страшно, вякнула она. Тогда я съездил ей для профилактики по харе, перевернул на живот, содрал черные брюки, которые аж затрещали, и поимел ее сзади, уткнув мордальником в покрывало, так что слышалось лишь ее приглушенное мычание, сказал мне Рик) меня поддержали. Они ржали, как полные психи-весельчаки.

Мы все это приводили в действие после седьмого урока. Два урока мы просидели в сортире, тягая «травку», которую притащил Серый. Потом Серый, забалдев, расстегнул ширинку и вывалил свой вонючий огурец.

«Зырь, Диман, на этого смельчака с палочкой, – ржа в кулак, проговорил Рик. – Убери на фиг его назад, зайдет еще кто. Чё ты его выволок-то?»

«Не помню. Кажись. Отлить думал».

«Дебил чокнутый». – Произнес я, делая затяжку и передавая сигарету Рику. Меня тоже начало забирать. По телу пробежал холодок. Появилось, что мне угрожает опасность. А потом я увидел обезображенные рожи на стене и высовывающиеся из нее ошметки и части тел, которые точно оторвал грубый и жестокий зверь и впихнул их в нее. Затем воображение начало посылать грязные порно сцены (на вроде той, которую мы видели на кассете у Серого – изнасилование различными способами и отрубка башки, которую потом этот бугай в маске тоже изнасиловал). Далее мне представилось, как я долбаю Серого мордой об грязный, покрытый пеплом подоконник, пока черепушка у него не трескает, словно переспелый арбуз, и дальше я выбрасываю его тело в окно, стекло с треском разбивается.

«Ха-ха. Да уж, сиськи у нее, ничего были. Как она давала-то раньше всем, внчале то, помнишь?»

«А то. Потом только стала кочевряжиться».

«Сейчас она может доставить наслаждение лишь некрофилу. Может, Кобрину, а?».

«О ком вы, придурки долбанные?» – Я поморщился от боли в голове. Там было ощущение, что ее чем-то наполняют, как какой-нибудь сраный сосуд.

«О Далыгиной и мальчике-тыкальщике пуза, на закопки которого собирали по двадцатке!».

«И что с того?!»

«А то! Уж лучше банку пивка или пачку хороших сигарет купить, чем отдавать их за какого-то придурка чокнутого, потому что видете ли ему не поставили пять. Мама, видите ли, член ему кухонным ножом отрежет и зажарит на чугунной грязной сковородке: Кушай, сынок, и получай в следующий раз пятерку!

«Заткнись, пока не схлопотал. Ты понял?!» – Прошипел я в злобе, долбанув по стене кулаком, глядя на Серого, глаза которого расширились.

«А что я сказал-то?»

«Да ни хрена хорошего!» – Я харкнул на толчок и направился вон.

Мы подошли к кабинету Бочонка. Рик дернул дверь, чтобы убедиться, что она заперта. Мне захотелось заржать на всю рекреацию, но я сдержался. В голове промелькнула сцена бугая с тесаком (странно, почему?).

«Снимай свои портки и делай это?» – произнес я. Хотя, казалось, что все это делает кто-то другой, а я лишь наблюдатель, который смотрит через решетку и не может, как либо повлиять.

Думай, что хочешь. Тешь себя пока иллюзией. Пока есть время. Скоро вторая половина возобладает над тобой, и тебя не станет, мой мальчик. На войне как на войне. Двух хозяев в доме не бывает.

То, чем я был (я – это я!! Я – это й-а-а-а!!! Это просто сраный сон. Который не хрена ничего не значит. Гребаный сон!!!), долбануло по стене. Боль принесла приятное чувство довольства. На костяшках выступили капельки крови.

«Снимай штаны и сри, сука! Понял? Или мне заставить тебя? Я сделаю это. Только не знаю, хочешь ли ты этого, чмо поганое?» – Мягкий педантичный голосок, в роде того, которым говорил доктор-психоз во сне.

«Псих недоделанный». – Проговорил чуть слышно Серый и начал спускать штаны.

«Мы посмотрим, чтобы кто ненароком не приперся сюда, да, Рик?»

«Да, парень. А ты тужься сильнее, мужик, а мы отойдем в сторонку, вдруг тебя разорвет». – Мы заржали. По рекреации разнеслось эхо нашего смеха. Мы тут же прикрыли варежки.

Тут ко мне пришла еще тупая мысль, о которой я частенько размышлял. Мне просто нравилось думать о том, как я бы стал действовать, поэтапно продумывая каждый шаг, – я думал о том, как бы стал действовать, чтобы уйти незамеченным, если бы совершил убийство в школе. Труп бы затащил в туалет. Через парадный выход этой долбанной тюряги я бы не пошел, потому что в итоге все равно бы на кого-нибудь наткнулся, и когда бы нашли труп, то первым делом бы подумали на меня. Поэтому необходимо было бы выбираться через окно второго этажа. Если повиснуть, схватившись за нижнюю раму, то тогда до земли было бы немного.

Это по-идиотски! Меня бы поймали, я знаю!

ОДНА ХЕРНЯ ЛЕЗЕТ МНЕ В БАШКУ! ОДНА ХЕРНЯ!

ВСЕ ПРЕДУГАДАТЬ НЕЛЬЗЯ! МОЖНО ЛИШЬ ПРЕДВИДЕТЬ БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ВЕЩЕЙ, ИХ ПОСЛЕДСТВИЯ И НЕОБХОДИМЫЕ ВАРИАНТЫ ПОВЕДЕНИЯ ПРИ НИХ!

«Выдристался?» – Спросил Рик, приложив ладонь ко рту. Мы снова захахились с ним.

«Руки помой прежде и не трогай нас». – Я демонстративно от него отстранился.

«Идите вы, уроды!» – Послал нас Серый.

«Пойдем посмотрим, что он там выжал». – Предложил Рик.

«Да ты, видать, мало каши ел, что это за жалкое подобие?» – С усмешкой спросил я.

«Иди на…, Диман. Делай это сам, уверен у тебя целая куча этого шоколада».

«А вонючее-то какое. Фу! – Рик помахал перед носом. – Бочонку эту доставит…»

«Заткнись! – Резко сказал я. – Кажись, кто идет». – Я отскочил от двери кабинета литературы и русского, около которой остался «коричневый сюрприз», и, осторожно ступая, зашагал к стене, от которой начинался проход, ведущий на лестничную площадку. Серый и Рик устремились за мной. Сердце у меня забилось сильнее. Захотелось сделать то, что только что проделал Серый. У своего уха я различил горячее и чуток пованивающее чем-то дыхание Рика (так, вероятно, он дышал, а то и хлеще, над ухом Светки, подумал я в тот момент).

«Кто это может быть?» – Услышал я вопрос, который словно родился в моей башке. Его произнес Серый.

Я провернулся к нему, приложил палец ко рту и на цыпочках двинулся к месту, где стена заканчивалась и поворачивала. Осторожно выглянул, ощущая холодок во рту и сухость, за поворот стены. Тут же убрал голову назад. Дальше по коридору в начале следующего крыла стоял охранник. На кой черт он поднялся? Наверное, услышал наше ржание. Сердце опустилось, сжалось и заколотилось сильнее. Само собой ясно, что если он запалит нас здесь, то вызовет милицию – то, что мы оставили у двери кабинета зовется хулиганством.

«Что там?» – Кивнул мне Серый.

«Охрана» – Одними губами произнес я, глянув через окно (Как же было бы круто быть сейчас там. Какого фига я здесь делаю?).

«Чё буэм делать?» – Это был Рик.

«Хрен его знает».

«Где он?»

«В противоположном крыле».

«Если пойдет сюда, придется долбануть его». – Сказал уверенным тоном Серый.

«Никого мы не станем долбать». – Сурово сказал я.

«А ты хочешь, чтобы он тебя застукал?» – Серый ткнул меня в бок.

«Лапы не распускай, гнида!»

Когда я высунулся вновь, чуток присев, чтобы не засекли мой фейс, то охранник стоял перед началом нашего крыла, видимо, уже проверив противоположное крыло. Потом он медленно, словно зная, что мы здесь и наслаждаясь игрой на наших нервах, пошуровал по нашему проходу.

«Идт сда». – Выдавил я, вместо «идет сюда». Тишина стояла такая, что казалось, слышно было наше дыхание вперемешку со звуками шагов охранника.

«Отвли я его щас, жахну по морде». – Выпер вперед Серый, задев меня своей поганой пятерней.

«Не думай!».

«Завянь». – Серый дернул рылом, точно свинья, от удовольствия, что нашла хорошую вонючую лужу.

Я замолчал, потому что шаги были все ближе, или мне просто так казалось от адреналина, брызжущего чуть ли не из ушей?

В тот момент, когда, как мне казалось, все было кончено. В моей голове пронеслось много образов. Я подумал, естественно, о бабуле, о деде, о деревне; о том, как, наверно, бабуля была бы расстроена, узнай она, до чего я докатился (но она этого не узнает, она, вероятно, уж совсем разложилась в земле и осталась жить только в моих воспоминаниях, единственном месте, ее жизни). Промелькнули мысли о матери, которая перестала бороться, и ДУБЛИКАТ окончательно ею завладел и заставляет пить, не просыхая. Вспомнил моего почти ДРУГА, которым завладел также ДУБЛИКАТ, сделав его настоящим монстром. Что же не так со мной? – задал я себе вопрос. – Все ведь, наверняка, могло быть по-иному?

И тут внизу раздался сильный хлопок парадной двери этой долбанной исправительной тюряги. Он нас и спас. Мы прождали, замерев около минуты, которая была самой длинной и гнетущей на свете. Потом я кое-как сдвинулся с места, проскользнул через Серого, который стоял, приняв какое-то жалкое подобие боксерской позы, и выглянул за поворот.

Охранника там не было. Видимо, он посчитал, что у него есть дела поважнее, чем это крыло, – проверить того, кто хлопанул дверью. И этот кто-то появился как нельзя кстати. Если бы не он, наши задницы были бы изрядны подпалены. Ой, как изрядно!

«А я уж намеревался фигануть его кулаком по шее». – Расбахвалился боров-оплодотворитель.

«Умолкни в хлам». – Осек Серго Рик.

Я засмеялся чуть придурковатым смехом, но тут ж спохватился и прикрыл свою галделку: вдруг это чудо в армейской форме еще вернется.

«Пора сваливать отсюда».

«Это уж точно, Димыч. Вонь тут офигенно смачная». – Поддержал мое предложение Рик.

«Шедевр Серого» – Серый показал мне средний палец и одними губами послал куда подальше.

«И тебе той же дорогой». – Проговорил я спокойно. Мы только что избежали обубенной опасности, вышли сухенькими, и у меня было хорошее расположение духа, я мог пропустить мимо взгляда и ушей различную хреноту.


КОГДА ПРОХОДИТ ЧТО-ТО СТРАШНОЕ ВОЗЛЕ ТЕБЯ ВООБЩЕ СМОТРИШЬ НА ВСЕ ЧУТЬ ПО-ИНОМУ, ВЕДЬ ТАК?


Пришлось повозиться с окном на втором этаже. Его не открывали очень давно, но, понатужившись, мы его все-таки открыли. В уголке окна лежало пару трупаков мух. Я тут же вспомнил мистера помоечника, зеленого жирного муха, который нарезал виражи у нас в классе и скрашивал для меня гнетущее пребывание.

«Высокова-а-то тут». – Заметил Рик. Естественно, для него с его комплекцией прыгнуть, даже повиснув на карнизе, было не из легеньких задачек.

«Жирные потные сиськи. Жирные потные сиськи». – Продолдонил боро-оплодотворитель над моим ухом, когда Рик наконец-то отпустил руки и прыгнул, рухнув на травяные кочечки, из под которых пробивалась прекрасная светло-зеленая, девственная трава.

«Ты бы глотка запер, а?».

«После всего, что сегодня было, мне что-то чуток не по себе, Диман, и мой дружок что-то заговорил со мной. Просится в бой».

«Твой дружок просто испускает последний вздох, надышавшись едкими химикальными зловониями твоего дерьма». – Я полетел вниз

«Дупель дрипаный». – Донеслось до меня.

Я приземлился на ноги, а затем грохнулся на землю. Боли я не почувствовал.

«Перни и вылетай давай к нам». – Съязвил Рик, помогая мне подняться.

Мне было до жути смешно. И я загагалился, уже не сдерживая себя. Рик вмсете со мной.

В итоге мы выбрались из исправительной колонии прямо как в том моем плане, который без моего ведома возник в моем котелке. С одним лишь исключением… мы обошлись без мертвого тела.

Потом Рик сказал мне, что его предки сегодня дома не будут (свалили на пьянку к мамашиному дружку, который пригласил их, потому что они долго не виделись и потому что он получил какое-то сраное повышение) и сказал мне, что если я хочу, то сегодня могу закемарить у него. Я не отказался – даренному коню в зубы не смотрят, хоть, естественно, меня и дерет мысль о том, чтобы быть зависимым от кого-либо. Завалиться на полу – в сухости, тепле и неге. Как я только подумал об этом, у меня по спине пробежал приятный озноб.

Мы расстались с Серым, который сообщил нам, что еще забежит в Канализационную Берлогу.

«Диман, привет-то передать?» – Сострил этот боров-оплодотворитель.

«Щас я тебя мордой шандарахну обо что-нибудь, и весь привет там отпечатается». – Кто из паскудных уродов этой гнили, где я последнее время обитал, поведал этому козлу Серому, что я там стал чуть ли не постоянным визитером, прописался, так сказать. Чертов трепный телефон: один трепанул другому, второй третий; и в итоге ты оказываешься или самым низменным дерьмом или чуть ли не самым классным парнем на планете.

«Ладно, Покедова. Лом мне сегодня обещался сообщить насчет места обитания Вурхова, Диман».

«Вот это дело». – Кивнул я.

«Бывай, Серый». – Рик хлопнул его по кончикам пальцев. Я развернулся и зашагал вперед.

По пути мы заглянули за дозой алкоголя. Я был почти на мели, если не брать в расчет пару рублей, оставшиеся от тех денег, который я умыкнул из кошелька ДУБЛИКАТА матери, так что меня можно сказать угостил Рик. Жестяная баночка крепкого пивка. Как раз-то, что мне требовалось. Чтобы и не забуреть, но и чтобы черепушка стала полегче.

«Представь, сейчас нас Дубоноска запалит?» – Спросил Рик, отхлебывая пивко.

«А-а… – Я махнул пятерней. – Пошла-ка она куда подальше. Мы просто попиваем пивко рядом со школой, не в учебное же время». – Я улыбнулся Рику. Тот ответил кислой улыбкой.

Мы расположились в небольшой пристройке к школе, под окнами спортивного зала.

«Как думаешь, Диман, сюрприз уже обнаружил наш бдительный страж?».

«Фиг его знает. – Я сделал большой глоток. В желудке стало приятно тепло, а в горле остался приятный горьковатый аромат вперемешку со спиртом (ведь это не секрет, что в крепкое пиво добавляют чуток спирта!). – Если нет, то завтра точно обнаружат».

«Да уж будет горячевато. Это ведь грязноватая шутка».

«Верняк. Но нас ведь никто не запалил. Так что играем ту же роль, что и всегда. Какой ужас. Какие вандалы! Я ничего не знаю, не видел. Если бы знал, то обязательно сказал. – Я проговорил это невинным голоском дурачка. Рик рассмеялся.

Потом мне показалось, что я увидел одну из марионеток Фрэссеров, когда рядом с пристройкой прошли две девчонки. Одежка у них была я те дам, естественно. И Рик не удержался от едкого недвусмысленного замечания. Эти две дуры были к нам задницами.

«Эй ты в красном шмотке материи!» – крикнул Рик, выйдя из пристройки, девке в красной юбчонке и синими крашенными волосами. Фигурка у нее была по солиднее в отличие от ее подружки, чуть сутулившейся и глядевшей в землю.

Когда девчонка с синими волосами обернулась, то меня передернуло. Одного глаза у нее не было. Из глазницы свисало что-то, что, вероятно, когда-то было глазом. Кожа на лбу была содрана и свисала большим куском над здоровым глазом. И самое противное было в ее нижней челюсти. Мурашки бегали у меня по спине от ее вида, не переставая. Челюсть была свернута набок.

Голова у меня закружилась. Я чуть не выронил банку. Я ушел в глубь пристройки. Потому что если бы я остался, то меня бы вывернуло.

«Хошь познакомиться поближе, а? – Услышал я вопрос Рика к девчонке. – Я мастер в этом деле. Несколько минут и кайф на всю жизнь».

«Погуляй, Дон-Жуан смазливый! У тебя жир-то не все покрыл?»

«Ты что вякнула, гадина?! А!!!». – Я не успел опомниться, как Рик выбросил банку с недопитым пивом и ринулся к девчонке.

Он схватил ее за волосы. Ударил под живот. Она забухала. Стал крутить ее за волосы по кругу. Я подбежал к нему и толкнул.

«Отпусти ты ее! Какого хрена ты творишь?!»

Девчонка упал на тротуар. Сутулившаяся девчонка склонилась над ней и что-то говорила.

«Она меня достала. Меня задолбали говноеды вроде нее, – Рик мне подмигнул. Я срубил, что он хочет поприкалываться и не собирается больше дубасить девчонку (он был удовлетворен сделанным, хотя если бы я не встрял, кто знает?). – Я щас отделаю ее прямо здесь, как Далыгину, парень. – Обратился Рик ко мне. Зачем он вспомнил Далыгину? Она же уже не существовала. На кой вспоминать то, что прошло, или же то, чего уже нет, и тем более, если кончилось это не букетом алых роз? – Юбка сдерется быстро, она не большая, а под ней, я думаю, ничего, но это мы сейчас выясним. Ты поддержишь ее, чтобы не брыкалась, о’кей ?» – Рик говорил эти последние фразы уже едва сдерживая ржач, но девчонке (которая склонилась над своей подружкой с синими волосами так не казалось. Она в панике оглядела улицу, но, к сожалению, никого не заприметила).

«Мы оглушим ее чем-нибудь, зачем тратить силы?»

«Ты прав, дружбан. – Кивнул тыквой Рик. – Хорошее предложение».

Сутулившаяся замухрышка подняла кое-как свою товарку и побежала, вприпрыжку, точно маньяк из фильма Уэса Крейвена «Электрошок».

«Ща-а-ас поймаю! – Рик побежал вдогонку секунд пять и остановился. – Беги, стерва, радцуйся, что у меня хорошее настроение, не то… ВСТАВИЛ БЫ ТЕБЕ ПО САМОЕ НЕ ХОЧУ, ТВАРЬ ДЛИННОЯЗЫЧНАЯ! – В неистовой ярости проорал Рик. Честно говоря, для меня это было ошарашивающе.

Потом мы поперлись к Рику домой. На меня почему-то после всего этого навалилась черная тоска и гнетущее чувство страха. На меня находят разные чувства страха, которые мне приходится то и дело скрывать. Я могу назвать три вида страха, которые стучатся ко мне:

а) Страх Фрэссеров. Это парализующий, какой-то животный страх. В такие моменты я не понимаю ничего, все предстает на одно лицо… и кругом ужас и уродства.

б) Страх смерти и в то же самое время желание этого. В такие моменты я чувствую бешенную усталость, чувство безысходности, бессмысленности и разочарования во всем окутывает меня своим саваном (кажется, это чувство называется депрессией).

в) Этот страх какой-то срединный. Что среднее между первым и вторым. Это трудно описать. В такие моменты я проникаюсь жалостью, мне хочется плакать от мучительного груза одиночества, от постоянной несправедливости вокруг и от того, что я такой. В эти моменты меня привлекает безмятежное, спокойное лежание где-нибудь (да хоть на полу); главное, чтобы не было шума. Я хочу делать только хорошие поступки, хочу быть правильным и мне хочется поговорить с кем-либо, спокойно, по-дружески поболтать. Такой вид страха обладал мной, когда я драил кухню, педантично готовил ужин, стараясь не забыть никакую мельчайшую деталь, чтобы потом уйти, не оставив белых пятен.

Вот и сегодня мной завладел третий вид страха. Мне захотелось поговорить с кем-либо. Перекусить чего-нибудь. Помыться (а тоя воняю как бомж), а потом уснуть (спокойно и навсегда).

«Ты что какой, а?» – Бросил мне Рик, обернувшись.

«Все нормально. Отвянь, а?!» – Я поморщился. Заболела башка.

Мы продолжали идти дальше. Небо было голубоватым с белыми облачками, похожими на вытянутые хоботки. А солнце заканчивало свой трудовой день, его почти не было видно – лишь маленькую частичку.

«Эй, Рик?»

«Чё?»

«У тебя бывало чувство тоски и страха перед будущим, перед тем, что ты никому не нужен?»

«Да-а… нет, наверно. А чё ты спрашиваешь-то?»

«Да так. Ни чё… Иди ты!».

Я зашагал быстрее, надеясь тем самым отогнать подступающий к горлу комок и чувство пустоты в груди, в которой должно было быть сердце (или его там уж и нет давно?).

Я прошел на кухню и попил. Пил я маленькими глотками, точно смаковал дурацкую кипяченную воду с каким-то привкусом. Все то мрачнело, то приобретало нормальные тона передо мной. Чувство, что я должен все делать хорошо и спокойно, чтобы получить удовлетворение исчезло, его заняло другое. Чувство, что меня окружает кругом опасность; что я должен не медля бежать, не останавливаться и не оглядываться. Я почувствовал холодный, липкий страх, который наполнял меня до самых пяток. Мне показалось, что в кухонной стене глаз. Глаз Кунера. Это ублюдка, могущего просачиваться сквозь двери, проваливаться в пол и прятаться внутри предметов. С трудом заставив себя сдвинуться с места и ощущая свое холодное и сухое дыхание, я проследовал около стены с глазом.

Глаз повернулся.

Рик слушал какой-то хард-рок. Он ревел на всю комнату. Я с большим трудом проорался и сказал ему, что иду спать (Казалось, я не спал вечность). Тот мотнул башкой в знак того, что услышал меня (а может, и нет).

Я достал матрас и расстелил его на полу. Тут заломило ребра. Я дорастелил кое-как матрас. И присел, приложив руку к ребрам, точно надеясь, что тем самым мне будет легче. Это было похоже на тот раз, когда я отравился испорченной селедкой. И лежа в позе зародыша на краю постели и стискивая от острой боли в желудке зубы, я поглаживал живот, надеясь, что тем самым мне полегчает. Но мне так и не легчало. Я решил спуститься с постели на пол, полагая, что это поможет, но боль лишь усилилась. И тогда я перестал поглаживать живот, а просто лежал, уперевшись лбом в ножку кровати и думая о том, что у меня в животе какой-то паразит, который и доставляет мне все эти муки, и что мне нужно просто раскрыть брюшины и выловить этого поганца. Какой же я был кретин и какая фигня лезет ко мне?!

Ребра отпустило минуты через четыре, хотя, может быть, и раньше, я же не засекал это время, ха? Я взял покрывало. Оно показалось мне самым приятным на свете. Мягкий, сухой и успокаивающий, вселяющий спокойствие. Я положил под голову маленькую подушечку с постели Рика и улегся, точно кот, который только что отведал бадью сливок, и ему даже неохота улечься поудобнее, чтобы закемарить (но я еле-еле двигался из остаточной боли, из своего состояния и страха, а также боязни, чтобы боли снова прострелит от боли).

Когда больно и плохо, хочется утешения и успокоения, и если получил это, то благодарен и чувствуешь спокойствие, облегчение и радость. Но такие же у тебя чувства, когда боль и тоска прошла, и ты вроде бы в порядке? Ты словно вычеркиваешь момент боли, что-то остается, но это какое-то туманное, и ты становишься прежним козлом или же безразличным чурбаном.

Я закрыл глаза. Я лежал в таком положении какое-то время. Я вспомнил сегодняшнюю сцену в конце дня, когда Рик сорвался на девчноку и крикнул всю эту фигню, вспомнил, как Третья Личность напала на Зависалу на футбольном поле (я помнил это очень смутно – все потому, что я не владел собой, меня контролировала Третья Личность), а также в мозгу появилось лицо Натали: зеленые глаза, черные волосы с кудряшками, я вспомнил, как когда мы гуляли и зашли в магазин и увидели здоровенный телевизор, то я пошутил про громаднейший телек размером с дом. Все это молниеносно промелькнуло у меня в мозгу. Я точно просматривал последние кадры моего говеного и бессмысленного существования во тьме печали и одиночества (хотя когда-то я полагал, что моя тьма может рассеяться; я действительно в это верил и надеялся). Меня охватили мрачные мысли. По телу пробежала дрожь. Я поднял правую руку всю в шрамах и положил ее на грудь шрамами ко мне. Я жалел, что не захватил нож, потому что мне требовалось себя резануть. Боль обиды, некого раздражении я и горя буквально снедала меня. Хотя бы лицезрение моих бывших порезов приносило хоть какое-то облегчение.

Затем пришло забвение. Я точно перестал все ощущать. Стал неким коконом. Я думал, мне удастся заснуть, но нет. В башке был точно камень. Я чувствовал усталость век, глаза смыкались. А когда я их закрывал, то сон тут же исчезал. Я был таким противным, жалким червяком. Дальше я не помню, но каким-то образом мне удалось вырубиться. Проснулся я уже ночью – не от боли, хотя лучше бы это была боль. У меня произошла поллюция. Ненавижу эту фигню! Здоровенное мокрое пятно на трусах и запах пота! Дерьмо! Я достал из своего драного рюкзака (из отдела с грязным шмотьем) какие-то пованивающие трусы, но хотя бы сухие и переоделся. Как же все это было противно и гадко! Я спокойно спал, никого не трогал, и надо было этой фигне случиться, а?!

Я склонился над краном, ощущая запах пота, идущий от паха, поморщился и подставил лицо под струю воду.

Стукнул сжатым кулаком по стене. Представил, что это лицо матери ДУБЛИКАТА, и я превращаю его в фарш. Разбиваю в кровь морду этой суки, которая лишь ЛЖЕТ, ЛЖЕТ И ЛЖЕТ. А потом я делаю много всякого ужасного с нею о чем не стоит писать, да к тому же я устал.

Я сосредоточился на прохладной простыне, на которой лежит мое тело; меня покрывает одеяло, и понемногу мне удается согреться и не думать об этом не приятном ощущении в паху. Тепло накопляется под одеялом. Слышится бой дождя о железный карниз окна. На улице слякоть. От этой сырости по телу бежит дрожь, и думаешь о тепле… о тепле того, кто бы был с тобой рядом, кто бы обнял тебя и утешил, сказал, что все еще не окончательно кончилось, все образуется; кто бы положил тебе ладонь на грудь, в которой бешено колотится сердце, которое как будто и не живое, и успокоил тебя. Чтобы в твоем теле больше не было этой противной дрожи, страха, отвращения к самому себе и жгучего напряжения – а появилась теплота, спокойствие и частичка понимания, осмысления и радости.

Мне стало получше. Сознание окутала пелена. Мягкая пелена, которая являлась преддверием сна.


18 мая

Четверг


Когда сегодня плелся в вонючую школу ко второму уроку (пребывая в полном неведении относительно того, что это за урок), то видел маленькую девочку, стоящую у решетки сада, прижавшись к ней головой. Волосы у этой девочки были черные, а на голове была вязанная шапочка. На ней еще была легкая курточка. Другие дети играли за ее спиной: кто-то возился в песочнице, кто играл у резиновых колес, а кто-то просто гонялся друг за дружкой или лазил, но она продолжала стоять, прижавшись к металлической решетке ограды. Она смотрела куда-то вдаль. Вероятно, там был ее дом, и она очень хотела бы оказаться сейчас там, а не в саду. Возможно, другие дети не слишком-то дружат с ней, а может и обижают.

Я вспомнил то время, как сам был в саду. И как однажды так то и дело смотрел вдаль или сквозь окна садика, потому что хотел быстрее оказаться дома и посмотреть мультики «Черепашки ниндзя» на видеокассете.

Еще проходя около сада по пути в тюрягу, я отчетливо ощущал запах земли, которая в саду была такая чистенькая, точно свежевыбритая кожа. Обожаю запах земли в это время, также как и запах зарождающейся зелени.

Почти у самой тюрячки я обогнал молодую мамашу в черной юбке, туфлях на небольших каблуках и белой блузе с различной фигней свисающей с рукавов. Мамаша вела за руку свою дочку, которая что-то лепетала, а в другой несла ее ранец. Мне стало обидно и зло на эту девчонку да и на мамашу. Захотелось сделать какую-нибудь гадость. Присмотреться так у этой девчонки прямо киномама (Что, дорогая? Все в порядке, милая? Тебе нужна помощь? Попку тебе подтереть?). Я прибавил шаг, а не то мой грязной рот точно что-нибудь бы выбросил из свого жерлова. Я уже с трудом контролировал себя, во мне росло все больше отрицательное, рос кто-то другой… не Вансинн, я не хотел тому, что мне говорил доктор Психоз, но все же я все больше начинал верить в то, что меня используют, как кукловод марионетку, дергая за ниточки.


ВИДЯ, ЧТО ДРУГИЕ ИМЕЮТ ТО, О ЧЕМ, ВОЗМОЖНО, ВСЕГДА МЕЧТАЛ САМ, ЗЛИШЬСЯ И ЗАВИДУЕШЬ… И ХОЧЕТСЯ СДЕЛАТЬ ГАДОСТЬ, ЧТОБЫ И ДРУГИЕ БЫЛИ ТАМ ЖЕ, ГДЕ И ТЫ.


В школе меня тут же встретил Серый. С ним рядом стоял Санек Марков. Когда он глянул на меня, мне не понравился его взгляд. Я поднял правую руку и показал средний палец. Он тупо усмехнулся.

«Здорово, Димыч. Хорошие новости и плохие».

«Какие хорошие?»

«Отойдем чуток в сторонку, брат». – Сказал Серый, указав на угол в конце площадки, который образовывали две стены, и где еще висело расписание секций и результаты соревнований по волейболу еще за прошлый месяц.

«Ну чего?» – Спросил я с неохотой, поглядев в глаза Серого.

«Все готово. Можно наведываться к Вурхину. Лом звонил мне. Четверг идеален».

«Ты уже видел Рика?» – Рик не пошел со мной, а сказал, что забежит к Светке (вероятно, если бы ее старики уже свалили на надоевшую работу, он намеревался ей вставить. Противно, но это факт.)

«Не-а».

Я кивнул, а поганый говнюк ДЕМОН уже вовсю рисовал в моем больном котелке различные сцены, материал из которых пополной заимствовался из ранее слышанной и виденной грязи. Говори потом, что то, что видишь и слышишь, не влияет?

«Я уже заплатил Молчаливому Франкенштейну. Он будет полезен в плане мщения. Он трахает собак и кошек…

«А ты что видел?»

«Чё?»

«Видел что ль, как он совершал?» – Повторил я.

«Да не-е. Так треплют. Ну в общем я планирую, кое какой прикол над Вурховым. Мерпин, наш Франкенштейн, будет в этом приколе исполнять главную роль. Я с ним уже переговорил. Он сказал или, вернее, выдавил, скроив хлебальник, как обосравшаяся дура, что сделает это за двойную плату».

«А какова плата?… Сколько?» – Крикнул я громче, что серый не расслышал в этом оре. У меня промелькнула мысль, что лучше не бакланить так прилюдно (мало ли чего? Ведь не зря есть поговорка «и у стен есть уши»), но потом я махнул на это пятерней. Ведь всем начхать с большой колокольни, все бегут, базарят о чем-то, строят из себя крутых, и, само собой разумеется, валяйся ты с напрочь распоротым брюхом, пытаясь запихнуть назад свои внутренности, никто не подойдет к тебе – разве, что охранник… при последнем твоем издыхании.

«Две сотни». – Наконец услышал Серый.

«Сделать что?»

Серый попялился, потом проорал:

«Не спрашивай – увидишь. Это же сюрприз… и скажу, что очень крутой сюрприз».

Глаза у Серого горели. Он был весь точно под кайфом, словно пошмалил чего-то. Его настрой переходил и на меня. Я ощутил приятное возбуждение.

«Сначала я ему ребра пересчитаю».

«А то». – Серый хлопнул меня по плечу. Я сморщился от боли в ребрах и про себя назвал Серого, который сейчас мне казался лучшим другом, «говноедом».

На первом уроке я увидел Нэт. Она склонилась над партой и смотрела что-то в тетрадке. Она была просто потрясна. На ней была легкая черная кофта с блестками, юбка нормальных размеров, а на шею был повязан шелковый шарфик или платок не знаю точно, как это называлось. Меня что-то толкало подойти к ней, но я не мог – слишком большое расстояние уже отделяло нас (даже не верилось, что она когда-то пригласила меня к себе жить и заботилась, словно подруга жизни!). Другая же половина – демоническая – побуждала сделать какую-нибудь гадость. Но тем самым я все лишь сделаю хуже. Лучше лишь наблюдать и так и ждать чего-то, мечтать. Это приносит хоть какую-то частицу тепла – ненависть же сжигает все.

Весь урок я старался не смотреть на Натали Шерину, хотя честно признаться, очень хотелось. Меня точно тисками тянуло. Из-за чего мы отдалились? Из-за ее реакции на мое откровение? Кажется. Тогда мне казалось, что она была ко мне несправедлива. Но теперь я понимаю, что ничего в ее реакции особенного не было. Я уже размышлял над происходящим, ну а сегодня наконец-то осознал, что потерял действительно настоящего друга – и в этом большая часть моей вины.

«Как меня задолбали эти цифры и их самый главный заправитель – Цифроед». – Простонал Рик, опустив голову на сложенные руки.

«Да уж», – ответил я , выходя из ступора.

«Запихнул бы ему в задницу указку да еще кучу косинусов, синусов да еще кучу всего. – Злобно произнес Рик. – посмотри на улицу, Диман. Кайфак. Свежесть. Меня так и распирает от желания чем-нибудь заняться. Сходить в какое-нибудь интересное местечко. Развеяться, а не париться в этой сраной школе».

«Тюряге»,– вставил я, глянув искоса на Цифроеда, сидевшего за столом и пялившегося на математическую машину-убийцу – Баркашину. А возможно он хотел рассмотреть, что там у нее под коротенькой юбкой, ходившей из стороны в сторону, когда она писала сраные функции и исчисления.

«Какая фиг разница. – махнул головой Рик. Синяка у него уже почти не было заметно. Совсем чуток осталось. – Я бы лучше сходил в киношку. На какой-нибудь триллерок на подобие фильмов Ларри Кларка».

«Слышь, Рик, – шепнул я ему на ухо,– ты в Альпвилле».

«И что с того?» – Исказил он в какой-то непонятной гримасе свою физиономию.

«А то, что это похлеще кино – вот что. У нас здесь свое кино и ты часть его».

«Ха». – Усмехнулся Рик и толкнул меня локтем. Цифроед оторвался от ляшок Баркашиной и глянул на нашу последнюю парту.

«Если через три секунды не отвернется, я ему фак покажу, спорим?».

«Заткнись ты». – Когда Цифроед отвернул башку, мы засмеялись, прикрывая варежки.

В коне урока Цифроеда, который вякнул, пялясь на Баркашину, на которой были черные брюки, которые чуть не сползали до самого копчика, что в понедельник пишем ЕГЭ. Этот любитель косинусов и математических терминаторш добавил, что мы везунчики, потому что писать будем в нашей школе. Потом он окрикнул меня по фамилии, Рика и Серого.

«что думаешь это смешно, прикольно, как вы выражаетесь, а?!» – Злобно процедил Цифроед.

«А чем вы?» – Преобразился я в невинного и туповатого паренька, которому охота выиграть Оскара за хорошую игру.

«НЕ ПРИКИДЫВАЙСЯ! – взревел Цифроед. – Вы все понимаете. Животные, вы просто жаклки дойти до такого!»

«Я не се… то есть не понимаю, о чем вы говорите?» – Сказал Рик.

«Все ты понимаешь, толстяк!» – Мне показалось, что при слове «толстяк» у Цифроеда загорелись глаза и появилась ухмылочка такая, словно он увидел лакомую мертвичинку или свежую плоть.

«Ты чего там сказал? А?! – выкрикнул Рик. – Долбанный косоед! Я тебя оскорблял, а?!»

«Угомонись, Рик!» – Отодвинул я в сторону своего приятеля.

«Пока нам ничего не удалось доказать, но это вы. Одни лишь вандалы-извращенцы способны на такое. Вам еще предстоит разговор с директором».

«А ты на что способен, у? – Произнес с презрением Серый. – Пялиться на молоденьких девочек-учениц? А может, ты сраный педофил?».

«Слышь ты, сопляк!».

«Заткнитесь. –Твердо сказал я. За дверью слышался гул. Понимал, что постановку нужно было по скорому скручивать – пара лишних глаза, заметивших, что здесь происходят нам не к чему. – Вы докажите вначале».

«Идем, Диман. Пора фигачить отсюда!» – Одернул меня Серый, бросив злобный взгляд на Цифроеда.

«Да, конечно!».

Мы протиснулись сквозь толпившееся у кабинета стадо. Чувствовал я себя как победитель. Было ощущение, что Цифроед сейчас выскочит из кабинета, раскидывая всех направо и налево и размахивая топором, появившимся у него незнамо откуда.

«Одни лишь вандалы-извлащенцы способны на такое». – Произнес, кривляясь Рик. – Еще толстяком меня назвал, надо было засунуть ему указку в глотку, хрен долбаный, сука!».

«Подзавянь чуток. Распыхтелся. – Оборвал Рика Серый. – Еще нужно обсудить небольшие детали. Мы встречаемся с Ломом неподалеку от школы педа, над которым мы кайфово прикольнулись, в половину первого. У дома, где еще два окна на первом этаже заколочены».

«В половину первого?» – Произнес Рик, точно был глушняком (гнев затуманил его вязкие мозги).

«Да, придурок. Сейчас половина десятого. То есть у нас есть почти три часа. Мы разойдемся каждый по своим хатам. А затем встречаемся у рядом с нашей тюрчкой, как Диман ее называл, – Серый мне подмигнул,– в двенадцать двадцать. Диман, ты идешь куда-то или как?».

«Да , нет. А чё?».

«Завалишь ко мне. У меня есть прикольная шмаль и одна штучка. Которая реально сносить крышу?»

«Чё это за штучка?»

«Увидишь. Не суетись. Я бы и тебе Рик пригласил, так ведь ты будешь дрючить Светку в позе торшера или дрочить, сидя на толчке, пока…».

«Я те щас так въ…шу!!! – В бешенстве выкрикнул Рик, пнув ногой воздух, потому что Серый успел отскочить. – Твое счастье, а то хорошо бы в поддых досталось тебе, пидор!»

«Да ла-адно те, чё шуток не сечешь?» – С усмешкой сказал Серый.

Рик промолчал, отвернувшись. Когда он сделал это, то это было с такой надменностью по отношению к Серому, что, как мне показалось, от него исходили лучи этой надменности. Мне понравилось, как поступил Рик. Он не стал тратить нервы и слова, а показал это своим поведением: Мне слов на тебя не охота тратить, говнюк, так что вали!

Погода была теплая, так что никому из нас ненужно было в раздевалку, а что до меня, так я вообще все ношу с собой. Спускаясь по лестнице и оглядывая сероватый потолок и местами облезлый стены, я все-таки не хотя признался себе, что чуть-чуть люблю эту тюрягу, са-а-мую малость, она словно срослась со мной, став частью меня, и уйдя из нее я буду скучать (даже по этому козлу, с которым у нас щас был наиприятнейший разговор – вернее, по приколам над ним).

Совсем немного мне оставалось времени быть в исправительной тюряге – и хрупкому миру иллюзий, который порождают здесь, придет окончательный капец.

Охранник нас не пропустил – естественно, закончился лишь первый урок. И кстати я заметил, что к концу мая они становятся особенно бдительными и злыми. Рик сделал однажды предположение, что это от злости, потому что весной у всех охранников начинается сезон любовных утех, а им приходится сидеть в душной школе, стараясь подавить свои весенние кошачьи желания. Что-то смешное, и совсем уж немного логического было в этом предположении Рика – в основном же это было подобием тупости, так же как мои шуточки и навязчивые мысли.

Мы выбрались тем же путем, как и вчера после того, как Серый оставил у кабинета литературы и русского сюрприз для Бочонка, за который на нас делал наезд сейчас Цифроед.

«Как это хрен на нас наехал, а, пацаны?» – Сказал серый, затягиваясь.

«Да уж! Поганый пед. Мне следовало врезать этому козлу». – Рик прикурил от сигареты Серого.

«А чего бы ты добился, придурок?» – Спросил я с неким оттенком раздражения и некой усталостью (усталостью от этой тупой серой жизни, от однообразия и желания сделать что-нибудь стоящее).

«Я бы… – Рик задумался, чеша репу и перекатывая сигарету из одного кончика рта в другой. – Хоть бы не чувствовал себя, точно меня поимели». – нашелся он наконец.

«А он бы тебя тогда и поимел. Он этого и дожидался. Ты бы тронул его, а он бы донес Дубоноске и уж будь уверен он бы с тобой хорошенько поквитался, поднял бы хорошенький хай и тебя бы вышибли из школы со справкой перед самым окончанием, выпуском из этого геморроя, а нет! Он бы оставил тебя на еще один год и продолжал бы драть еще столько долгих месяцев, рубишь теперь, к чему веду?».

«Да-а, Диман. Мы лучше ему такой же подарочек у кабинета оставим, да?».

«Только чур, ты будешь тужиться». – Сказал с улыбкой Серый, выплюнув бычок.

Мы загоготали. Рик какое-то время смотрел на нас, точно не понимал, а потом присоединился.

Серый предложил зайти купить бухла, но я отказался, да к тому же не было денег – а содержаном я быть не хотел.

У Серого мы удалось выстирать мои провонявшие шмотки, которые я оставил у Серого. Руки у меня ныли, но это было приятно – теперь у меня была чистая одежда. Потом мы покурили шмали.

«Ну и что за прикол ты мне хотел показать?» – Смеясь спросил я.

«Идем!»

Серый запустил в видак кассету.

«О не-эт,– протянул я. – Опять какая-нибудь чернуха вроде той, что была в прошлый ра-аз». – Мне захотелось блевануть.

«Хлеще, еще хлеще».

И в этот раз это было действительно кровавее. Вначале показывали совокупляющихся теток с огромными титьками, которые были потные как лошади, стонали и трахались в разных позах, но потом одна, когда половой акт был почти завершен незнамо откуда достала нож и разворотила брюшину – та так и скончалась, пребывая в кайфе от сношения.

«Сам смотри эту хернь. Я пошел лучше полежу, и то пользы больше».

«Да ладно тебе, Диман. Это ж круто, первоклассный товарец. Кому ты это продаешь может так и щитает, но не я. Так насмотришься так вообще котелок снесет, он у меня, на мой взгляд, и без того на соплях держится».

«Погодь, сейчас тут аж в пятером будут!».

«Счастливого дрочения».

«Муда-а-к!».

Когда я направлялся в другую комнату, чтобы полежать на койке, то вспомнил снова деревню, где я был когда-то был счастлив и где я действительно жил. Вечерние летние дни, когда небо бледно-оранжевое вдалеке, точно солнце оставило свои отпечатки; когда ощущаешь вечерний холодок и слышишь попискивание ночных маленьких вампиров. Идешь с бабулей за компанию, когда она идет кормить куриц или свинью. Кругом нет суеты, которая повсеместно в Альпвилле, все словно пребывает в полусне. Хочется остановить этот момент, который озвучивают кузнечики и голоса ребятни, которая играет в вечерний футбол перед тем, как разбежаться по хатам, и прокручивать его снова и снова. Перед сном мы с дедом почти каждый день ходили купаться. Он говорил со мной, и я чувствовал удовлетворение внутри. Это не были заумные тупые разговоры, как могли подумать некоторые. Дед говорил о сенокосе, о том, когда лучше купить угля или комбикорма для свиньи, которую звали, естественно, Борька, но я звал его Пердунок, потому что у него как специально было черное пятно на заднице, точно он перданул когда-то и последствия остались на его заднице. Дед спрашивал меня про учебу. Само собой я говорил, что ненавижу ее. Он улыбался приятной добродушной улыбкой и порой взъерошивал мне волосы (это было не часто в отличие от бабули, наверно, потому, что сердце мужчины не такое мягкое и пористое, как женщины, хотя не стоит отрицать, что есть и женщины, которые настоящие тиранки и которых называют бой-бабами или сучками). Перед купанием мы с дедом окольными путями (так чтобы нас не заметили наши соседи и тем самым не заложили деда бабуле) отправлялись за бутылочкой самогона деду. Он выпивал немного перед заплывом, а потом чуток после – «для сугрева». Хоть в основном дед и запомнился мне суровым и не слишком разговорчивым (он разговаривался лишь к концу дня или после пару глотков самогоныча), но в то же самое время он запомнился мне как рассудительный, сдержанный и мудрый человек, с которым я чувствовал себя хорошо и мне казалось, что я учусь от него больше, чем мог бы почерпнуть во всяких там учебниках, написанных долбанными докторами, доцентами и иными ублюдками, которые умеют лишь выражаться заумными гребаными терминами, чтобы их учебник выглядел более престижным, и они срубят побольше бабла, чтобы скататься за границу.

«Только бабушке молчок, сделал засечку на своем рту?» – говорил дедушка, набрасывая на плечи мокрое полотенце.

Я показывал, как сжимаю губы, делая их похожими на утиные, и мы отправлялись по глинистое дорожке, вдоль которой высилась осока, вдали были участки с капустой и картофелем, мост и фабрика, которая сбрасывала в реку всякое говно. Я был действительно счастлив и чувствовал себя свободным, не скованным долбанными цепями рутины и тоски. Что нужно чуваку лет десяти-двенадцати, чтобы у него было нормальное детство? Природа, друзья, которые бы, как он полагал, будут с ним всегда, мудрые и понимающие большие друзья (бабуля и дед). Это у меня было и я был счастлив. И у меня есть, что вспомнить. Пусть я и смотрю на этот период по-другому (не с той детской наивностью, когда видишь все в розовом свете и веришь в сказку и доброту), но несмотря на весь скептицизм, которые порой хочет прорваться в моем разуме и показать мне, что этот период очередная иллюзия, в которой я живу в настоящее время, но я посылаю его куда подальше, и мое период в деревне остается целым, продолжает жить, подобно хорошему старому фильму, которые приносит сладостные воспоминания, вызывает улыбку, а порой и приятные слезы.

«Что это вы долго?» – Спрашивала бабуля.

«А ты шо распереживалась?» – С язвой спрашивал дед, сбрасывая обувь.

«Да не-ет, просто…».

«Во, видал, Дим? – Дед хлопал меня по плечу для привлечения внимания. – Ее суженный красавец ее не волнует, она даже не переживает, вот те на! Ее просто… что тя просто?»

«Просто слишком ты уж разговорчив, просто вот что». – Говорила бабушка, глядя на веселого деда.

Она знала, что он под кайфачком, но как всегда спрашивала:

«Дим, дедушка ничего не пил?»

Повисало молчание. Бабушка глядела на меня (я отводил чуть в сторону взгляд), я знал, что сейчас на меня смотрит дед.

«Нет, бабуль».

«Что убедилась, Фома неверующий! – Радостно восклицал дед. – Сгоняй-ка чайку нам сбацай, или тебе кофейку?» – Обращался ко мне дедушка.

«Чаю крепкого».

«Слышала. Действуй!» – Дедушка на моих глазах превращался в мальчишку.

«Я тебе щас дам «действуй», старый! – Трескала бабуля деда с размаху по плечу. – Видишь, Дим, с кем живу. Не женись никогда внучок».

«Ладно». – Отвечал я, смеясь.

«Именно. Не женись. А то будут тебя допросу подвергать да пилить то и дело. А то и съесть смогут, смотря какую найдешь. Вон твоя баушка чуть не съела меня. Сплю себе и чувствую, как кто пристраивается к моей ступне. Хотела мясца с ноготкмаи отведать – так-то!»

«Полно врать-то, старый! У меня тогда нога зачесалась, я тебе говорила».

«Да-да. Мы так уж и быть поверим!»

Бабушка уходила на кухню.

«Круто мы с тобой ее обхитрили». – Шепотом говорил дедушка, выуживая из кармана фуфайки бутылку, которую он успел засунуть туда до появления бабули.

«Да, дед».

«Да, дед! Надо сказать круто, дед, или как вы там выражаете высшую степень восторга?!»

«Супер или кайфово».

«Вот это дело!» – Дедушка трепал меня по волосам и уходил в маленькую комнату, чтобы спрятать бутылку в коронушку (в старую бабушкину сумку, висевшую на крючке за дверью) или же за кровать или за комод.

Я перевернулся на диване, морщась от небольшой боли в ребрах. Воспоминания пронеслись в моем сознании молниеносно, но было ощущение, что я прожил целую полноценную жизнь.


КАК ЖЕ Я СКУЧАЮ ПО ВАМ, РЕБЯТА!


«Э-эй, Диман!» – Мне показалось спросонья, что меня тормошит не рука, а здоровенный ковш трактора. Потом до меня докатило, что это лапа Серого.

«Чё?»

«Время. Без десяти двенадцать. Пойдем хавнем да пора отчаливать!»

«Это дело. – Я потер глаза, поднимаясь. Желудок у меня был пуст. – Все свою кровуху досмотрел?» – Я сам не знаю почему спросил – внутри, просто непонятно с какого фига проснулся голосок, который принадлежал моему вонючему приятелю ДЕМОНУ: Зря ты не посмотрел такое веселье. Еще не поздно! Давай же! Грязь это приятно – давай-давай-давай!!! Возникла сцена того, как две эти потные лошади сношаются – в позе валета, как раз перед моментом, когда у одной потной тетки появляется нож. Грязь, попавшая в разум, надолго остается там, периодически давая о себе знать, порой и без всякой на то причины. Поэтому и следует держать решетку на разуме, но мне это не всегда дается, а порой я прилагаю не достаточно усилий – я грешен и порочен.

«Ага. Ты много пропустил, чувак, поверь мне».

«Не сомневаюсь». – Я поднялся, стягивая грязную футболку с себя и направляясь в ванную, где висело мое выстиранное шмотье.

«Подваливай на кухню. Мы с Юлькой будем тебя там ждать».

А ну да, конечно, зачем после просмотра своих красочных киношек руку рвать – за тебя все может сделать другая любительница потрахаться или поработать ручкой… а то и ротиком, – Посетила меня извращенная мысль, когда я надевал футболку цвета крема брюле, которая приятно пахла свежестью и хозяйственным мылом, и что было еще приятнее, так это то, что выстирал ее я, а не мамаша, как это было раньше, или же стиральная машина, когда мамаша уже стала ДУБЛИКАТОМ окончательно и бесповоротно.

Направляясь по проходу на кухню, я услышал разговор Серого и Юльки:

«Смогла бы это сделать?»

«Что-о?» – Как же меня бесил этот ее голосок.

«Сделать то, что ОНИ хотят давно сделать с Диманом».

«Наверно, этот придурок давно меня бесит. Мнит из себя что-то, хотя сам полный чмошник. ОНИ доконают его – это их задачка, которую им нравится разрешать». – Внутри у меня все похолодело. Я с трудом верил тому, что слышал.

«Но все же… – пауза, которая в моем сознании растянулась в милю. – Как бы ты это сделала?» – Я ощутил сильную злобу к этому говнюку. Меня обуревало огромное желание ворваться на кухню, долбануть этого ублюдка об батарею, а затем когда он рухнет добить табуретом.

«Я бы подвязала его вентилятору, который бы был хорошо вделан в потолок и выдержал вес его тела, а потом, когда бы он крутился на нем, задыхаясь, стала бы наносить удары топором».

«А ты садюга!» – Серый по-лошадиному засмеялся.

«Хватит ко мне приставать, придурок» – Я удивился такому внезапному переходу.

«Да ладно тебе, я видел, как это было в фильме, не хошь опробовать?» – С похотью в голосе спросил Серый.

Я помотал головой. Закрыл и раскрыл глаза. Мне стало не по себе. Я снова почувствовал, как меня куда-то утягивает. Точно кучи цепких рук обхватили меня и тащат вниз… на самое дно тьмы и безмолвия. Почему они так резко переменили тему, – спрашивал я себя. – Чувство, словно какую-то часть я пропустил, точно кадр, вырезанный из фильма монтажером.

«А, Диман, наконец-то». – Как ни в чем ни бывало произнес Серый. Мне было трудно сдержать клокочущий комок внутри меня, но я смог это сделать. Перед глазами стояла картина того, как я беру старый тупой топор, которым нас бывало трудовик в классе седьмом-восьмом заставлял разрубать деревяшки и который был так туп, как еще говорят «с тоски не зарежешься», и начинаю рубить им вначале по локтевому сгибу, а потом по плечу. Меня замутило, стало не по себе, по телу пробежала дрожь страха и отвращения, когда в моем сознании часть руки наконец с ошметками суставов и кожи была отсоединена от локтевого сгиба и полилась темно-алая кровь. Я попытался не подать вида, что мне до жути страшно, когда я тер глаза, и просил про себя лишь о том, чтобы эти безумные черные мысли оставил меня в покое.

«Ты чё застрял-то?» – Буркнула Юлька, ковыряясь в зубах указательным пальцем. На ней была легенькая кофточка с короткими рукавами и вырезом, так что сиськи можно было рассмотреть почти в пол-объема.

«Я сварганил макарон. Может, затащишь пару порций в свой водосток». – Я перевел взгляд на раскрытую сковороду. Макароны напоминали фарш, да еще у них был цвет сопель.

В общем мне удалось проглотить лишь четыре ложки – и то это было сделано мной с закрытыми глазами и с большой силой воли. Я понимал, что в желудке что-нибудь должно быть, чтобы он не заныл и не появилась изжога. Кроме проблем с давлением, у меня еще проблема с желудком. Гастрит или какая-то иная фигня, я толком не запомнил да и не хочу занимать место на листочке, который я прикрепил к дневнику, ради пустого и ненужного описания болезни. Кому какая на хрен разница, как она называется правильно, у нас что здесь медицинский сраный учебник, в котором до черта непонятных терминов? Пока я пытал себя подобным образом, Юлька сожрала бутурброды с жирными кусками мяса (мне казалось она жрет человеческую плоть, с которой сочится кровь), а Серый жевал макароны, точно это был деликатес (свое дерьмо всегда вкусно, как еще есть поговорка: свое дерьмо не пахнет) и водил по руке Юльки.

«Мы еще потом встретимся, когда вэрномся,– пробурчал Серый, заглатывая макароны, – я хочу, чтобы ты это сделала все же».

«Ты мне сначала кое-что сделаешь, ясно?»

«Пасмурно, корова!»

Юлька дожрала последний кусок бутерброда и посмотрела вплотную на своего парня.

«Ладно, я прикалываюсь. У тебя ведь сегодня шнурки будут отсутствовать? – Юлькин кивок. – Там и я заставлю тебя постанать». – С рожи Юльки спало это тупое монументальное выражение, и она залилась этим звонким безумным смехом.

Кругом грязь. Она везде, сплошняком. Я очень грязен. Я воняю. Мне хочется все очистить. Изменить. Вымыться в большой пенистой ванне. Но я не могу, и это убивает меня и доканывает. В голове возникла картина того, как я наношу смачный удар в рожу Юльке, а потом проделываю с ней то, что, как слышал (или не слышал ?), она хотела проделать гипотетически со мной.


Когда мы подошли к дому с двумя заколоченными окнами, Лом ожидал нас с двумя парнями (я их раньше не встречал). Молчаливый Франкенштейн все стоял чуток за мной, сжимая в руке маленького плюшевого грязного ежика, у которого наполовину был оторван нос. Илья Мерпин, наш альпвилльский Франкенштейн, был таким здоровяком, а вел себя так словно был мышкой, а не словном, когда Лом протянул ему руку:

«Здорово! Чё ты какой?»

«Не обращай внимания, приятель. Он…– Серый покрутил указательным пальцем у виска, свиснув. – Да, Франкенштейн?»

Мерпин перевел пространный взгляд с земли на своего ежика, которого он прижимал к боку, а потом на Серого.

«Что молчишь, чудо?» – Бросил Серый.

«Я не… – Молчаливый Франкенштейн опустил голову, сильно сморщив лицо, точно у него безумно ныла голова. – Зна-аю. Я хочу к Петру, он гуляет с другими мальчиками в моем дворе».

«Понятно-понятно. Но ты должен нам помочь. Ты же трахал кошек, а?» – Серый залыбился на манер а-ля мудила; на рожах двух парней, припершихся с Ломом скользнула ухмылочка.

«Я…».

«Ну, само собой, кто ж признается. Это ведь топ-сикрит». – Произнес позади меня, Серого и Мерпина Рик.

«Завязывайте хренью страдать, тупые лохи!» – Гаркнул Лом, когда по улице раскатился ржач Серого и двух придурков, включая Рика.

«Да, ладно, тебе, Лом. Мы ж прикалываемся».

«Кто тебе рожу на продолжительное время в сливовый цвет превратил, тоже прикалывались. Развлекались, так сказать. Ты еще не забыл этот момент?».

«Нет». – Ответил Рик. Это вопрос его задел. Он потемнел в лице.

«Двигаем, что застыли-то?» – Я махнул рукой. Мне все это задолбало, и мне хотелось скорее покончить со всем.

«Лом, а ты не знаешь, почему окна-то этого дома на первом заколочены?» – Поинтересовался я, когда мы двинулись по тротуару в глубь домов.

«Это уж давно, – Лом закурил, – кажись, здесь живет какая-то сумасшедшая тетка, которая полностью слетела с катушек после смерти сына, которого случайно пристрелили в одной из перестрелок. Парень был не в том месте, не в то время – и за это поплатился. Ну а мать после этого и начала свой темный путь в долину депрессии и беспрерывного горя, которое вначале пыталась подавить при помощи пилюль, потом, когда они не подействовали, хотела повеситься, но ее откачали. После этого она и стала чуток того, – Лом покрутил правой рукой с зажатым в ней дымящимся окурком у виска, – и запила. Сам понимаешь, Диман, мысли о сыне доконали его, а кладбища домашних животных, чтобы ей его там похоронить и чтобы он вернулся к ней ходячим трупом, пожирающим и убивающим людей, у нас в Алпвилле нет, Диман. Вот так-то, – Сказал Лом, выбрасывая на газон дома окурок. – Там у этой тетки в квартире сейчас срач полный, всяких алкашей она себя привадила захаживать – они вместе все и пропили. Это особенно легко сделать им, когда видят, что у тетки с чердаком проблемы, типа потек. Псевдо-приятели тут же найдутся, слетятся точно стервятники на сочный разлагающийся на солнце трупак. Сейчас я не знаю, жива она иль нет». – Лом замолчал, опустив голову.

Мне представилась эта тетка на ржавой вонючей кровати (или вообще на полу) в темной квартире, в которой воняет пылью, затхлостью и блевотиной. И вот в этой квартире и подыхает эта тетка, доживает, так сказать, последние денечки. Ужасная кончина.

«Жуткая историйка, парень» – Говорю я Лому. В груди у меня похолодело. На какое-то минутное мгновение у меня появилось что-то вроде желания жить – но это было скоротечным. Потом его снова заменила злость и апатия, а также желание повеселится на Вурхиным.

«Мне только вот вопрос пришел в башню, пока я тебе все тут рассказывал: а интересно, эта тетка думала когда-нибудь о том, что ей бы уж и не пришлось мучаться, если бы кто-то не снимал ее с петли, а дал покачаться немного подольше? Опля и все». – Лом щелкнул пальцами. Я посмотрел на Франкенштейна, который плелся около Рика, сжимая ежика. Мерпин пребывал в своем мирке, в то же самое находясь телом в нашем. Я почувствовал к Молчаливому Франкенштейну что-то вроде жалости. Это было мимолетно.

«Да завязывайте вы этот треп!» – Раздосадовано произнес Серый.

«Притащились. – Добавил Рик. – А вопросы быть или не быть, решайте на хрен в другое время».

«А тя не спрашивают, усек Рик?» – Твердым тоном сказал Лом.

Это была девятиэтажка из красного кирпича с домофонами. Пока мы приближались к двери подъезда, я огляделся. Во дворе практически никого не было. Лишь вдалеке двое пареньков кидали мяч друг другу. Если ыб их не было, то я бы точно подумал, что мы на киноплощадке фильма ужасов – тишина, мрачная, нагоняющая страх музыка, предвещающая то, что сейчас должно что-то произойти (появится какой-нибудь монстр или же маньяк с горящими глазами и довольной улыбкой на харе).

«Лихо, ты, Лом, взломал его», – произнес Серый, когда Лом набрал комбинацию цифр на домофоне, раздалось гудение, и дверь открылась.

«Вообще-то мы разузнали не только, где Вурхин живет, но и все чтобы попасть к нему. – Непринужденным тоном ответил Лом. Его спокойствие мне нравилось – он действовал с такой уверенностью и последовательностью. – Хоть этот хрен чиканутый и ошивается с нами и ходил с нами на пару разборок и сделок, но я так и не знал до этого момента, где он живет».

«Огонек какой. Это глаз, лазерный глаз». – Мерпин вытянул руку, указывая на светящуюся точку на домофоне.

«Да-да глаз. У тебя у самого глаз есть, откуда шоколад появляется». – Проговорил один из парней, которые пришли с Ломом.

«Нормалек, ты завернул. – Подал голос другой. – Дошло ли, красавчик с шрамом?».

«Слышь, ты бы закрыл к чертям хлебало, чертов урод!» – Зло произнес я. Их треп меня вывел.

«Тебе че по роже съехать, перец?!» – Произнес первый, толкнув меня в плечо.

Я развернулся и поглядел в бельма этого говноеда. Я ничего в них сообого не увидел. В глазах собаки или кошки и то больше можно разглядеть. Потом меня на короткий промежуток времени навестили мои друзья Фрэссеры. Внезапно полбашки этого паря отвалилось, я увидел сероватый мозг, а потом заструилась темная кровь.

Дальше мое место заняла Третья Личность. То, что это был не Вансинн, я уверен. Мне не хочется верить в слова доктора Психоза о том, что он это…

Третья Личность или иная часть меня треснула парня в грудак, а потом заломила ему руку. Все это уже происходило в подъезде.

«Отпусти-и-и».

«Так будешь еще нарываться, падла? Не слышу? – Прошипела иная часть меня под названием Третья Личность.

«Нет-нет. Не-ет». – Простонал парень, когда Третья Личность напоследок заломило ему руку посильнее. Франкенштейн при этом довольно улыбнулся, издав что-то вроде мычания.

«Получил свое, Бульдозер? Не думай, что если ты валишь всех подряд, когда мы идем стенка на стенку, то сильнее тебя нет».

«Я не думал, Лом». – Произнес парень, прижимая к себе руку, которую сжал точно цыпленок.

«В следующий раз думай мозгами, а не жопой!» – С усмешкой произнесла Третья Личность во мне.

«Получил, придурок, так его, Диман». – Подал свой голосок Серый, хлопнув меня по спине (И этот же гнойный чмырь какое-то время назад обсуждал со свой сучкой, как меня лучше убить – не парадокс ли?)

«Заглохните все. Ведите себя потише. Незачем вызывать ненужный шум. Ты как нормально?» – Спросил Лом, заходя за мной в лифт.

«Кажется». – Хотя честно, на меня накатило вновь чувство отчаяния и злобы. Возбуждение и приятное предвкушение испарилось. Я чувствовал усталость. В голову полезли грязные, извращенные мысли моего псевдоприятеля ДЕМОНА.

Молчаливый Франкенштейн пока мы поднимались в лифте, сгрудившись, как сельдь в банке, смотрел по сторонам и на потолок, точно и не ездил ни разу в лифте и для него это было в новинку. А может, он просто не хотел встретиться глазами с кем-то из нас? Кто его знает.

Мы вышли из лифта. Когда двери закрывались, у меня появилось ощущение, что сейчас в самую последнюю минуту из лифта выскочит психопат с бензопилой, который непонятно где прятался там, пока мы ехали, и перепилит всех нас к чертям собачим, но, естественно, ничего подобного не произошло – и двери лифта, издав небольшой скрип, закрылись. Я просто-напросто смотрел когда-то слишком много ужасов.

Все двери на пятом этаже были хорошо отделаны. По периметру одна из дверей была отделана даже панелью цвета морской волны. Дверь Вурхина (номер 19), этого чмыря, была в самом углу рядом. Дверь была из коричневого железа, которое было гладким на ощупь и с небольшими узорами в виде ромбиков и квадратов в середине и по бокам. Создавалось впечатление, что дверь оклеили самоклеющейся бумагой.

«Вон его дверь. – Указал Лом. – Давайте обсудим план действий. В общем я поговорил с братом Ильи Нойгирова, у нас проблем особых не должно возникнуть после мщения ему, а затем и его дружкам, которые с ним были в тот вечер». – Лом посмотрел на меня. Вероятно, своим взглядом он хотел мне напомнить о том, что месть Нойгирову и выставление его в плачевном свете, чуть не стоило нам жизни.

«А если он не откроет, Лом?» – Спросил парень, которому я заломил руку.

«Откроет он, не дрейфте. Звони давай». – Кивнул Лом второму парню, пришедшему с ним.

Тот двинулся не спеша к звонку. Мы прислонились к боковой стене, так что через глазок нас было не видать.

«Отойди ты подальше, Франкенштейн. С пятака слетел, что ль?!» – Фыркнул Серый на Мерпина, когда он вышел вперед слишком много и мог быть замечен из глазка.

Парень нажал на звонок. Раздался свистящий звук. Потом повисла тишина, и мы начали ждать. Впереди был Серый, и парень, которому я заламывал руку, рядом с ним мы с Ломом, Рик не стоял в нашей колонне, а был напротив Лома. Никто не открывал. Серый шепнул, чтоб парень нажал на звонок вновь.

«Он дома. Я узнавал». – прошептал мне Лом почтив самое ухо, когда я на него вопросительно посмотрел. На этот период я снова стал самим собой, и Третья Личность не доминировала надо мной.

Снова свистящий звук. Меня охватило нервное возбуждение – что-то типа такого, вероятно, чувствуют жертвы маньяков и различных чудовищ в фильмах ужасов, спрятавшись под кроватью или в шкафу. Но мы были не в роли жертв, а в роли монстров, но несмотря на это чувствовали некоторую форму страха и напряженки (лично я, да).

Послышались шаги. Парень, стоящий у двери отодвинулся чуть в сторону.

«Как откроет, вали скота». – Раздался шепот. Я не понял, кто сказал это. В ушах точно были пробки.

Раздался поворот замка.

Тишина, длившаяся секунды три.

Потом два поворота ключа. Я отклонился и посмотрел в этот момент. Мой взгляд упал на ручку коричневой двери из ромбиков и квадратов, та медленно опускалась, точно трясущаяся рука старухи, которую мучает артрит рук и каждое движение дается с огромным трудом. В тот момент я полностью был сконцентрирован на этой ручке, она словно поглотила меня. Я не о чем не думал, сознание напоминало чистый серый лист.

Раздался треск. Потом звук удара.

«Живей двигай. Диман!» – Толкнул меня Лом. Я потряс головой, зажмуря глаза, (в этот момент перед взором проплыло лицо, кожа на нем была вся в оспинах или чем-то подобном, глаз один висел на красном нерве, подобном ветке плакучей ивы, склонившейся словно в трауре над темной водой) и рванулся в квартиру.

«Ты чё, сука…» – Простонал злобно Вурхин.

«Я те щас покажу «че», вонючий потс!» – Серый с размаху ударил его ногой. Вурхин грохнулся на ковер, который был расстелен в длинном коридоре.

Дверь закрыли.

«Поднимите его. – Кивнул Лом Бульдозеру и второму, пришедшему с ним. – Ну, что Антоша, узнаешь их?» – Спросил спокойно-холодным тоном Лом, указав кивком на меня, а потом на Рика, который глазами уже, наверно, разрывал Вурхина на части.

«Чё те надо, Ло-ом?»

«Припомнил теперь? – Лом ударил Вурхина в живот, тот повис на руках бульдозера и второго парня, державших его. – Как вы напали на них и избили из-за сотового, просто так для куража, дошло, сука?!» – Лом немного вышел из себя.

«Ну и че-е-го. Да мы просто так этих пидрил попинали, этих девок, ха». – Из пасти Вурхина вырвался злобный смешок. Я поразился наглости этого говнюка.

«Это кто девка-то, гнойная паскуда, А!» – Рик врезал Вурхину по роже. Парни, державшие его, отпустили, и он мягко упал на пол.

«Тебе это так не сойдет, парень. Мы тебе рожу-то еще не так раскрасим да и твоему дружку, который лежал на улице, нами хорошо попинанный». – кашляя и стирая кровь, выступившую из шнобеля, произнес Вурхин.

Третья Личность, не говоря не слова, подошла и пнула этого ублюдка под ребра. Потом еще, еще и еще. Она бы продолжала бы наносить удар за ударом, если бы не Лом, который отшвырнул меня к входной двери.

«Сдурел, что ль?! Полегче!»

Я не ответил, даже не посмотрел в его сторону – я не сводил взгляда с корчившегося в позе зародыша Вурхина. Казалось, что он окочурился, но это был лишь беглый взгляд.

«Сколько их там было, Рик?» – Задал вопрос Серый.

«Шкафина такой был, да Диман?»

«Угу. И еще чмошник с пирсингом в ушах и футболке ««Cannibal Corpse», «Труп Каннибала».

«Понятно». – Серый перевернул на спину Вурхина.

Франкенштейн, о котормо почти все уж и забыли в квартире, увидел следы крови на лице Вурхина, стал издавать что-то вроде пищания, развернулся и начал теребить ручку двери.

«ПЕРЕСТАНЬ ЩАС ЖЕ, ХРЕН БОЛЬНОЙ!!! ТВОЙ ЧЕРЕД ДЕЙСТВОВАТЬ ЕЩЕ НЕ ПРИШЕЛ!!!» – Заорал Серый. А потом засмеялся. Это было скорее истерический смех.

«Эй, говно, ну–ка приходи в себя. Слышь, урод». – Серый присел на корточки и похлопал Вурхина по харе. Тот простонал и приоткрыл бельма.

«Пшёл тэ». – Выдавил он.

«Не волнуйся, сейчас скоро к тебе пойдут. Но пока ты нам скажешь, кто был с тобой в тот вечер еще?»

«Иди…».

Вурхин не успел еще и договорить, как Серый резким движением перевернул его на живот, вжал в пол и заломил руку, а потом левой схватился за волосы Вурхина и стал тянуть изо всех сил.

«А-А-А-А-А…!»

«Имя этого шкафа и где живет, а также парня в футболке группы «Кэннибэл Корпс»? ЖИ-И-И-В-О-О!!!» – Завопил в самое ухо Антона Вурхина Рик, в то время как Серый продолжал драть за волосы и заводить за спину руку Вурхину.

«Имена». – Сказала Третья Личность и засмеялась. Это было все чертовски весело.

«Я пойду, пока позырю, что у того перца в комнате имеется?» – Сказал Бульдозер.

«Я с тобой» – Поддержал его второй парень. В коридоре стало попросторнее.

«Ты куда?!» – Серый схватился за рукав Франкенштенйна, когда он захотел последовать за Бульдозером и вторым парнем в большую комнату.

«Я это… это…с ними пойти».– Опуская глаза и сильнее прижимая к себе своего ежика, ответил Илья Мерпин. Голову он отводил чуть в бок.

«Да пусть валит, все равно он нам пока не пригодится. Иди давай с ними». – Лом затолкал Молчаливого Франкенштейна.

«Готовь свой истребитель, скоро ты его направишь в жопу этого блевотного ублюдка». – Проорал Серый, когда Мерпин исчез за закрытой дверью.

Рик заржал.

«Закрой горловину! – Произнесла Третья Личность. – Ну так имя-то нам скажешь или нам его вырвать, уродец?». – Ее нога опустилась на его висок. – Хочешь услышать, как в твоей башке раздаются смачные хрусты?» – Давление усилилось.

«Если не скажешь, мы тебе точно башка на хрен раздолбаем, я помогу, слышишь меня?» -Прошипел в ухо Рик. Серый в это время перестал драть за волосы Вурхина и стирал выступившие капли пота со лба.

«Ты лучше говори нам, а не то тебе худо придется». – Прозвучал холодный голос Лома.

Вурхин тяжело дыша вперемешку с хрипами продолжал хранить молчание. Глаза его то бегали в разные стороны, то застывали на одном месте точно у трупа на одном предмете.

«Давай отведем его в спальню. – Прокряхтел Серый и швырнул Вурхин дальше по коридору. – Найди какую-нибудь веревку, Рик».

«С удовольствием».

«Кликни Франка Молчаливого, Диман. Сейчас этот говнюк отправиться в неизведанную еще им страну наслаждений – Жопляндию».

По коридору разнесся дружный ржач. Хотя честно сказать, я еще толком не понимал, что имеет виду Серый. Естественно, я слышал, как он говорил мне до этого о том, что ходят слухи, что Нерпин (Молч. Франк) насилует кошек, т.е. занимается зоофилией, но я не просек тогда, что он хочет что-то подобное…

«Эй, глянь какие здесь диски, ты только позырь! – Бульдозер протянул мне диск с порнухой. – Десять часов горячих картинок и пыхтений. Эй ты, чикан?! – Обратился Бульдозер к Илье Нерпину, сидевшему в кресле в самом углу и поглаживавшему своего ежика по макушке. – Ты, наверно, гоняешь свой патрон лысый, а? Чё молчишь-то, придурок?!»

«Может ты продемонстрируешь нам, сука ты драная. Ты, вероятно, профи по части суходрочки, а? Мы заодно понаблюдаем!». – Третья Личность только и ждала повода, чтобы разнести Бульдозеру черепушка.

Тот заткнулся и не подавал голоса.

«Что за глох, А?» – Крикнула Третья Личность. У меня (сидящего где-то глубоко внутри сознания) задрало в горле.

Молчаливый Франкенштейн зажал уши.

«Тупой чмошник! – Третья личность выбила диск у Бульдозера из рук. Он упал на пол со звуком, похожим на хлопок. – Идем. – Обратился уже я к Мерпину. Третья Личность снова ушла глубоко сознания. – Живее!» – Проснулась вновь. Она схватила Молч. Франка за кисть и стащила с кресла на пол.

Третья Личность обхватила ступню Франкенштейна и потащила из комнаты. Когда она выволакивала его, брыкающего и издающего что-то вроде всхлипывания, то перед глазами все завертелось, возникло непреодолимое желание бежать – не то в противном случае я буду схвачен, растерзан Фрэссерами, они будут заживо сдирать с меня кожу, пока я не стану живым трупом и каждую частичку моей плоти будет терзать бешено жгучая боль. Через небольшой промежуток времени я снова обрел контроль над разумом и, кажется, мог держать под контролем свои мысли и тело.

Из дальней комнаты в конце коридора донесся голос Серого: «Вяжи крепче, черт тя раздери-и-и!»

«У-у-у-у, падла сраная! Те щас достанется!» – Это был Рик. Как я понял по донесшемуся звуку, он ударил потом Вурхину.

«Заглохни и вставай,– спокойным голосом обратился я к Молч. Франку, прижавшегося к стене и сжимающего своего ежика, – живее. – Сказал я. – Не зли меня». – Я ощутил, как Третья Личность делает попытки вернуться. В башке бой барабанов поуменьшился, сердце не скакало, точно у зайца. Желание бежать и рвать когти не завладевало мной с такой силой.

Мерпин (Франк) поднялся, держа голову прижатой подбородком к груди так плотно, словно жаждал, чтобы она слилась с нею в одно целое.

«Живее, сука гребаная!!!» – Взорвалась другая часть меня под названием Третья Личность. Она пнула Молч. Франка. Он, шатаясь и на полусогнутых, пробежал по коридору. Не упал, но выронил игрушку (ежика). Поднял. Во мне на какую-то секунду проснулась жалость к нему и сожаление за содеянное, это тут же исчезло.

«Имена, урод! Последний раз тебя спрашиваю». – Серый прошептал это на ухо Вурхину, у которого руки связанные в запястьях были привязаны к железной спинке кровати. Штаны у него были спущены, так что виднелась прыщавая волосатая жопа.

«Я ему сейчас вырву чуток плоти от его шоколадного глаза». – В руках Рика были большие старые ножницы, кончики которых были искривлены.

«П-А-А-ВЕЛ! ПАВЕЛ РЕЙЗОВ!!! СУКИ ПОГАНЫЕ! К-к-азлы» – На роже Вурхина появились слезы.

«Ты чё шизанулся?!» – Рявкнул Лом, когда Рик прихватил ножницами часть жопы Вурхина и попытался обкорнать его.

«Скоты сраные, – простонал Антон Вурхин, – УРОЮ ВАС, ГАДЫ!!! ПУСТИТЕ МЕНЯ!»

«Давай, урой! Положение вещей поменялось дорогой, сейчас ты не заправляешь балом, а мы. Так что заглохни и лежи. У-у-у! – Комически произнес Рик.– Да у тебя все правое полужопие в крови. Говори, где обитает этот Павел Рейзов, а также имя и обитель другого гандона в футболке с надписью «Каннибал Корпс». Не слышу?» – Рик раздвинул ножницы и прихватил часть другого полужопия Вурхина.

«Обкарнывай и это полужопие. Для симметрии!» – Серый заржал.

«Давай, Рик!» – Подала Голос Третья Личность, но с другой стороны словно это была и не она. Когда она просыпалась до этого (да хотя бы некоторое время назад, то я осознавал, что она говорит и понимал, но едва ли мог контролировать ее), но сейчас все было далеко, с трудом ощущалось, словно мой мозг подвергли заморозке или же я был в аффекте.

«Твой выбор, чмошник».

«Нет-нет. – Скороговоркой проговорил Вурхин, когда концы ножниц стали сближаться. Кашлянул, точно у него запершило в горле. – Парня в футболке зовут Артос или Артем Свердов… Он редко обитает дома, его чаще можно найти в клубе «Бунтующий пират». На школу он уже давно забил. Его выперли оттуда. Рейзов живет на улице Красной, дом 24, квартира 48».

«Крутая желтая шестнадцатиэтажка». – Заметил Лом.

«Верно». – Вурхин приподнял башку, а потом снова плюхнул ее на покрывало кровати.

«А те, которые за мной погнались?» – Задал вопрос Рик.

«Где они живут я не знаю, знаю, что их кликухи Ревун и…».

«Пердун!» – В проходе появился Бульдозер.

«… Жесть».

Серый начеркал короткую информацию на бумажке. Я до этого не додумался.

«Молодчина, гад. Они будут до жопы тебе благодарны». – Рик потрепал грубо Антона Вурхина за волосы.

«Вали ты! Надо было тогда убить тебя, жирдяй!».

Рик ударил Вурхина кулаком в лицо. Потом склонился и прихватил ножницами кусок другого полужопия Вурхина. Тот завопил.

«Не ори. – Он врезал ему снова по лицу. – Теперь у тебя вся жопа в боевой краске… КРОВИ!».

«Сейчас он заглохнет». – Лом стянул с ноги Вурхина его потник.

«Открой хлебало!» – С веселой улыбочкой произнес Бульдозер.

«Его надо заставить» – Рик ковырнул изогнутым кончиком ножниц наугад в то место, где должна была быть рана, которую из-за крови не было видно. Вурхин вскрикнул.

«Скажи: а-а-а-а!». – Лом держал в руке потный смятый носок.

Когда Антон Вурхин снова заорал от боли, он запихнул ему полноска. Вурхин стал кашлять и задыхаться, но Лом динамично пихал ему в глотку носок. Вурхин начал извиваться, точно змея.

«Отлично, Лом, дружбан!» – Рик.

«Пихай глубже, чтобы он его заглотил!» – Бульдозер не отводил глаз от носка, который продолжал уходить внутрь рта.

Вурхин начал извиваться сильнее. У него начался блевотный рефлекс – это как если засунуть в рот руку, если хочешь сблевануть.

«ВЫНЬ НА ХРЕН НОСОК, ЛОМ!!!» – Очнулся я. Мне стало очень зябко и страшно на сердце. Захотелось выпить чего-нибудь крепкого или выпить раковую палочку.

«Почему это?!»

«ВЫНИМАЙ!» – Я рванулся к Лому и вынул носок.

Вурхин закашлял интенсивнее как при коклюше.

«Чё ты?» – Серый.

«Весь каф запортил».

«Лом бы ему засунул весь, ха!»

«Он бы задохнулся к черту, тупые уроды!».

Вурхин продолжал бухать. Рожа его стала цвета помидора. На глазах выступили слезы.

«Фу-у!». – Лицо Рика скривилось в отвращении, когда Вурхин сблеванул белую кашицу на покрывало.

«Видишь». – Я посмотрел вопросительно на Лома.

«Спасибо, Диман. Меня занесло».

«Ты был по ту сторону зеркала?»

«Верно».

«Ладно, любитель ежиков. Делай это. – Илья Мерпин смотрел на подоконник, чуть приподняв голову. – Трахай его! Глянь, какое мясцо! Да с кровушкой! – Серый протянул свою клешню и резко притянул к себе Молчаливого Франкенштейна. Тот издал скулящий звук. – Живее! Ты получил деньги. Дрюч его!» – Серый швырнул Франка на Вурхина.

«Не-а. А-а-а-а!!! Не-ет!» – Завизжал фальцетом Франк. Ежик выпал у него из руки головой вниз.

«Норма-ально! – Бульдозер присвистнул. – Значит, порнушки не будет!».

«Серый, ты ж сказал, он супер?!» – Обратился с вопросом Лом.

«Давай резко, снимай портки и действуй! Ты же любишь это дава-а-ай!!!» – Серый поднял Мерпина с пола и толкунл на Вурхина, лежавшего точно трупак. Молчаливый Франкенштейн медленно съехал с кровати. Он обхватил голову руками. Он всхлипывал.

«Настоящий, чмошник, а не зоофил!» – Саркастически буркнула Третья Личность.

«Деньги у этого чмошник, кажись, здесь. – Серый засунул лапу в карман потертых коричневых брюк Франка и выудил два помятых стольника. – Нюхай тогда, нюхай, говеныйшизанутыйпедик!!! – Скороговоркой процедил Серый, схватив за шею Молчаливого Франкенштейна, который всхлипывал и по его лицу были размазаны сопли, и тыкая, точно обгадившегося котенка, лицом в вонючую жопу Вурхина. – Засунь шнобель и нюхай. Нас…».

«Перестань ты, извращенец хренов!» – Я бортонул Серого.

Илья Мерпин (он же Молч. Франк), водя круглыми как у филина бельмами от страха, пополз к выходу. Он перебирал ногами так быстро, что свез ковровую дорожку и пробуксовал на месте.

«Не де…– всхлипывания, -ел..лайте мне так больше. Я не буду больше. Я не… – Молчаливый Франкенштейн стер сопли из-под носа и выступившие слезы, – буд-ду, не буду. Я сидел тихо – за… за что вы меня? – Лицо Франка искривилось, точно его мучил запор, хотя что-то в его выражении и было трогательное, – мне (не Третьей Личности) стало его жаль.– Я не хотел идти, ты заставил меня. Ты мне…».

«Ты-ты-ты. Тя затыкали коты – заглохни на хер!» – Взорвался Серый.

Молчаливый Франкенштенй тут же дернулся, точно его дернуло током и прикрыл молниеносно голову. А потом, елозя ногами, выполз из комнаты, продолжая всхлипывать. Бульдозер посторонился, лягнув его ногой, точно самый сраный-пресраный мусор, который валяется у него на пути.

Я не выдержал. Мне было погано наблюдать эту сцену извращенного издевательства и насилия. Я с размаху ударил Серого ногой, а затем ударил ему в поддых.

«Ты чё, говно вшивое?!» – Серый замахнулся на меня ногой, я не успел отпрыгнуть. Он пнул меня по локтю, в нем затюкало. К башке у меня прилило чуток крови, в ней все заполыхало, я ощутил, как щеки наливаются жаром.

Третья Личность скрежетнула зубами от досады и негодования. Она решила повеселиться. Она подпрыгнула и ударила носком серого в грудь. Серый издал что-то вроде стона. Потом она ударила его по кулаком в грудак. Серый упал на кровать рядом с Вурхиным.

«Ну что все просек, сучье вымя, ВСЕ?! ТЕПЕРЬ ТЕ ПОНЯТНО «ЧЁ»? А?» – Снова в котелке у меня все закоротило. Все происходило точно в отдалении, да к тому же было ощущение, что я уплываю куда-то в некой дымке или что все происходит в ускоренном варианте. Потом мне показалось, что мое тело воняет потом, потом этот запах сменился запахом апельсинов. Запах апельсинов. Он был таким сильным, так неистово бил в нос, что порой желудок

« сворачивался, и я думал, что сейчас блевану какой-нибудь шероховатой жижей.

«ОТПУСТИ-И! Я понял-понял». – Заскулил Серый. Я вышел из ступора. То, что владело мной сейчас точно было не Третьей Личностью, не моим вторым я, злым антиподом. Я не могу сказать, что это могло бы быть. Мне стало жутковато. Но это точно не он… это точно не… НЕТ! ДОКТОР ПСИХОЗ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, КАК И… Это всего-навсего плод воображения, пляшущая иллюзия, солнечный зайчик, который то тут, то там, и который нельзя поймать.

«В следующий раз я тебя точно убью, как когда-то чуть не убил Зависалу, скотина ты драная. – Произнесли мои губы. – Чё пялишься, бульдоз?! Тоже хош получить в рыляк?! – Что-то во мне залилось бешенным гортанным смехом, металлическим смехом. – Нацепите этому пигмею что-нибудь, что…– моя нога надавила на ягодицу Вурхина (тот издал стон), – не видеть этого мяса. Серый, действуй!». – Серый глянул на меня , но тут же отвел глаза, точно он в них увидел необычайные ужасы и кошмары – мне это было по душе и приятно.

«Надо бы сваливать, Диман, сам сечешь, что это серьезно!» – Сказал Рик. Я посмотрел на его лицо – оно было спокойным и вроде бы чуток испуганным.

«Он прав». – Сказал первое слово Лом после, наверно, пятиминутного молчания.

«Если ты начнешь что-то болтать или пытаться нам отомстить, то мы тебя уроем, я сдохну, но тебя растерзаю. – прошипело существо во мне. – УСЕК?!!! – вырвался рев из меня. Я ударил Вурхина два раза крепко сжатым кулаком по ребрам. – ОТВЕЧАЙ!!!».

«П-п-нял». – Выжал этот жалкий кусок говна, который крут, лишь когда рядом его быдло.

После каждый ударил Вурхина. То, что было во мне, увидело, что Рик ударил Вурхина не в полную силу, тогда я дернул за безотказную струну:

«Ты забыл, как эта гнида над тобой потешалась, как они избили тебя не за что, уже стерлись эти красочные воспоминания из твоей побитой головушки,а?!».

Рик ударил Вурхина два раза подряд по ребрам.

«И не трепи никому золотце, а то мы придем снова и прокрутим через мясорубку твой хрен с яйцами и сделаем жареные котлетки, которые ты же и сожрешь полусырыми».

Потом Лом врезал Вурхину , и он вырубился. В тот день лом вел себя не по своему – это еще раз доказало мне, что человек – очень сложный механизм, и никто не может втиснуть его в определенные рамки действий и поступков. Кто считает, что может объяснить и дать модель человека, сраный ни хера не знающий придурок!

Потом мы повеселились в квартирке Вурхина. Бульдозер, второй парень и Серый заглянули в ящик с женским бельем мамаши Вурхина. Не стану описывать, что они там нашли, но это было очень пикантно и остро, точно мексиканский соус. Мамашка жила так словно ей до сих пор было двадцать пять. Также под лифчиком нашли фалоимитатор. Мамаша Вурхина не только любила потрахаться, но и любила подрочить с помощью этой штуки. Такова цена занятой жизни – приходится иметь искусственный хрен, чтобы подрочить на сон грядущий – Эврика!

У Вурхина мы нашли бар со всякой алкогольной херней, так что мы опохмелись хорошо. Рик перед тем, как мы свалили из квартиры обоссал Вурхина, лежащего на кровати в бессознательном состоянии на кровати в собственной блевотине и крови. Был ли этот поступок низок с его стороны? Вероятно. Я тоже так подумал вначале. Но когда вспомнил, что компашка этого ублюдка сделала с нами. Я решил, что все было сделано правильно. По заслугам.

Молчаливый Франкенштейн все это время сидел в коридоре у двери. Мне снова стало его жалко. Я представил себя таким, чтобы я чувствовал. Это было страшно. Я задал вопрос себе: «Почему он такой? Зачем я жить так?» Потому что это игра природы? Или может ген? Или ж его мамаша слишком много сношалась? Или принимала всякую хрень в себя? Черт его знает. Я подумал о том, что лучше бы он и не рождался вовсе. Так бы и пребывал в вечном сне несуществования. И тебе бы не плохо быть там, сказал внутренний голос.

Мы сваливали из квартиры Вурхина, громко ржа. Бульдозер взял красный лифчик мамаши Вурхина и повязал его на ручку туалета. Потом он поднял с пола тручы и отправился с ними с ними в комнату, где был Вурхин.

«Надену их ему на мордальник!» – Произнес он, пьяно лыбясь.

«Погодь я с тобой».– Сказал Рик.

«Не долго давайте, пора сваливать!» – Лом схаркнул на лямку лифчика. Весь пол в спальне родичей Вурхина был завален нижним бельем его мамаши-экзотки. У стены валялся резиновый фалоимитатор.

Чувствовал ли я удовлетворение от мести, которую мы учинили над Вурхиным? Нет. Лишь пустоту и непонимание. У меня заныли ребра. Повязку, которую мне наложил хирург уже была полностью негодна воняла потняком. Я решил ее снять сегодня и будь, что будет. Бульдозер и его дружок взяли пару порно дисков и кассет из коллекции Вурхина – видать, он любил порой и позаниматься суходрочкой; эти два дебила решили последовать его примеру.


19 мая


В квартире Вурхина мы лишь учинили погром, поквитались с ним, да и Бульдозер с его дружком сперли порнушку Антоши. В общем-то и все. Из ценных вещей мы ничего не взяли. Это бы пахло уже криминальщиной. Хотя и это наша забава была не шуткой – но она нам сойдет с рук, я в этом был уверен. Вурхин станет молчать, будет держать пасть закрытой, чтобы не высветится на общем фоне и чтобы другие не поняли (а именно Павел Рейзов и Артем Свердов), что это он их заложил. Хотя эти пидоры сделали бы тоже самое на его месте, но когда ты жертва, то думаешь совсем не так.

Пятница… Мне всегда они нравились. Порой мне казалось что в этот день время останавливалось. Впереди выходные, которые никогда не закончатся. Неделя растянется в бесконечность, вернее выходные. Это прекрасно. Сейчас такого чувства у меня нет, все дни на одно лицо. Я старею? Ха! Ну я и придурок! Мне же всего семнадцать. А чувствую на все сто. Да верняк, внутри мне уже сто. Как есть те, кому внутри, может, сорок, а на вид все двадцать пять – так и у меня, только наоборот: внешне меньше лет, чем внутри. Дни как вода в отстойнике. Лишь сейчас разнообразие, когда мы мстим, но ведь это не надолго. Короткие периоды разнообразия сменяют друг друга, но основной долбанный период остается и крепчает, становясь неизлечимой необратимой опухолью.


НАСИЛИЕ ПРИНОСИЛО МОЕЙ ДРУГОЙ ПОЛОВИНЕ СОЗНАНИЯ КАКУЮ-ТО БОЛЬНУЮ УДОВЛЕТВОРЕННОСТЬ И, КАЗАЛОСЬ, ЧТО Я ОЖИВАЛ, НО В ИТОГЕ СПУСТЯ ВРЕМЯ РАЗУМ ЛИШЬ БОЛЬШЕ СКОВЫВАЛА КОРКА АПАТИИ, НЕПОНИМАНИЯ И ИРРАЦИОАНЛЬНОСТИ.


ЭТО Я ИЛИ КТО-ТО ДРУГОЙ, КТО ЗАВЛАДЕЛ МОИМ ТЕЛОМ, КАК КАКОЙ-НИБУДЬ ПАРАЗИТ?


Сегодня отомстили Артосу или Артему Свердову.

Повидал чересчур много разврата в «Бунтующем Пирате». Увидел глубже мир ДЬЯВОЛЯТ. Он влияет. Очень сильно. Он жаждет заглотить тебя, сожрать с потрохами. Мне захотелось быть плохим, очень-очень плохим. Едва удалось сдержаться. Мы окунулись в тот мир уже в двенадцатом часу.

«Бунтующий Пират» я уже писал о том, что там сношаются на каждом шагу. Сегодня я все это увидел и даже более. Так сказать, взгляд изнутри. В ход туда был платный – двадцатка. Платишь двадцатку одному из двух чуваков-амбальчиков, стоящих у железной двери, на которой горела вывеска «Бунтующий Пират» с ухмыляющимся пиратом, державшим в одной руке бутылку, а в другой девушку, точно какую-нибудь деревяшку. Орущую музыку мы услышали еще издалека.

«Мне здесь понравится. Уа-уа-уа!!!» – Выкрикнул Серый в синхронно музону и, двигая тазом как при половом акте.

«Не забывай, зачем мы здесь!» – Произнесла Третья Личность. Я другой уже давно был за стеной разумного и неразумного в моем сознании.

«Ладно, Димыч. Я помню. Но потом я кого-нибудь взгрею. Здесь же полным-полно пьяных метелок!».

«И также полным-полно тех, кто может тебе яйца оторвать за это, если не повезет». – Мимоходом заметил Лом, поглядывая в правый проход, где девка в одежке шлюхи нюхала наркоту из пакетика. Около нее, прижавшись к стене и свесив башку, сидел паренек.

«Как мы найдем его?» – Поинтересовался я у Лома.

«он где-то здесь, надо осмотреться. Веди себя спокойно, точно тебе начхать на все».

«Да я спокоен». – Соврал я.

«Ну и молодчина!» – Проорал сквозь бешено играющий музон Лом.

«Я отлить» – Сказал Рик.

«Погодь. Я с тобой!». – Одернул я за руку Рика. Синяка на его лице уже почти не было – лишь синевато-желтоватое пятно под левым глазом.

Попробовали спросить, где отливоны у одного поддатого идиота, но тот лишь почесал репу и ничего нам не сказал. Потом одна телка, у которой был коротенький топик, из которой чуть не вываливались ее…, велела нам шуровать вниз по лестнице с металлическими перилами (и правильно! На кой фиг деревянные – все равно ведь обгадят!). Рик спросил у нее, не знает ли она, Артоса Свердова. Та хмыкнула, и сказала, что знает этого сраного ублюдка. Он, вероятно, где-нибудь здесь зависает уже обкуренный, добавила она.

«Лучше не мочалить его на публике», – сказал я, следуя за Риком вниз по лестнице. Чувствовал я себя, точно находился в замке с привидениями.

«Верняк, но а как же иначе?»

«Первое правило – будь всегда осторожен и проигрывай ситуация наперед» – Нравоучительным тоном произнес я. Перед глазами у меня выросло то половинчатое тело с вылезшими кишками, которое мне померещилось (?) недавно.

«Вау! Правила! А какое же второе?»

«Делай так, чтобы было меньше глаз. А третье – иди ты, сам знаешь куда».

«Вместе с тобой, Диман. Окей?» – Мы рассмеялись под звуки грохочущей музыки.

Мы прошли маленький проход. В конце него была распахнутая дверь. Это и был туалет, как мы просекли. Лампочка на потолке рядом с ним не горела. С остальными же было все нормально. В толчке было все хорошо отделано: стены плиткой, а наверху подвесные потолки. Дверки кабинок были довольно чистые – не исписанные и не замаранные каким-нибудь говном. Наверху на потолке у окна я заприметил вмятину, верно, кто-то хорошенько швыранул туда что-то.

Кабинок было пять.

«Кто есть? Отзовись!» – выкрикнул Рик.

Ничего. Лишь из самой последней кабинки доносилась какая-то возня и непонятное бормотание.

«Секи сюда». – Рик ткнул меня в бок. Я повернулся. Он прижал ладони вместе, два сомкнутых указательных пальца были направлены вперед, а два сомкнутых больших – вверх. У него был пистолет.

«Ты чё затеял?»

«Будет здорово, поверь мне. – Рик в полуприседе и держа поднятым в потолок дуло своего воображаемого пистолета, приблизился к кабинке номер один (или раз, как любил говаривать наш учитель труда). – Полиция Майами, говнюки!» – Рик пнул дверь кабинки (та с хлопком открылась), выставив вперед свою пушку.

«Облом. Кого можешь арестовать так это используемый презик!»

«Вот какой презик-то тебе надо было Жерди-то подсунуть, Диман». – Выдал Рик. И мое настроение, которое вроде бы начало нормализовываться, тут же ухудшилось. Мне до остервенения захотелось убить Рика. Я вспомнил тот момент, о котором я до сих пор порой вспоминаю с сожалением. Я снова вспомнил Нэт, которую хотел вычеркнуть из своего сознания.

Из последней кабинки продолжали доноситься звуки и возня. Им, должно быть, было по фигу, что происходит за пределами их кабинки. Сто пудов, что там были какие-то пьяные вдугаря парень с бабой, или же один парень.

«Ты бы заткнулся, долбанный коп!» – Я долбанул ногой дверь следующей кабинки. Зашел туда и захлопнул за собой дверь.

«Да чё ты, как псих шизанутый. Из-за хрени всякой готов бесится». – Непонятливым голоском сказал Рик.

Я улыбнулся. Не знаю чему. Просто, вероятно, захотелось. В этой говеной жизни так бывает зачастую – тебе просто чего-то хочется, и этого не объяснить.

Звуки снова донеслись до меня. Я вспомнил фильм «Крик», где была схожая ситуация. Там чернокожий зашел в туалет такой же по делам и услышал какие-то звуки, он прислонился к стенке кабинки, чтобы лучше услышать, и получил нож в ухо. Так что его примеру я следовать не собирался.

«Кто у на-ас зде-э-есь? – протянул Рик, ботнув дверку следующей кабинки. – Никого. – Прокомментировал Рик. – Последняя, Диман. Ты идешь?».

Из-за нее уже доносилось более отчетливое мычание. Наверху продолжала грохотать музыка. Она была чуть приглушенной, но все равно здорово давило на черепушки – того гляди и сорвешься: заорешь не своим голоском и станешь крушить все направо и налево.

Рик ботнул дверь.

«Ты шмо глимое!» – Рыкнула полупьяная баба, обернувшись к нам (она была намалевана как вылитая ведьма).

«Чё эито у нас тут?» – Прикинулся дебилом Рик.

Вдугаря пьяный парень (как я и предполагал) откинул черепушку и наслаждался, сидя на толчке.

«Ты чё это в руке-то держишь, куколку?» – Рик был бесподобен. Я заржал.

«Чё ржешь, пидр?!» – Прорычала пьяная стерва, которой не дали доделать кулачную или ртовую работу.

«А ну-ка горловину закрой, глотолка». – Отчетливо и сурово произнес Рик.

А потом произошел самый прикол. Баба выпустила член парня из клешни, только хотела набрать обороты, чтобы вякнуть, раскрыла хлебальника, только из него должно было что-то вырваться, но кулак Рика все предотвратил. Баба шмякнулась на стену, а потом рухнула вглубь кабинки рожей в пол. Я заржал. Это так прикольно вышло. Мне стало до жути смешно, что меня аж затрясло.

«Миньетничают тут всякие». – Сказал Рик. И мы залились диким ржачем.

Наверху продолжала звучать музон.

Мы прошли по проходу и поднялись по металлической лестнице, на верху которой эта девчонка в коротком топике уже обжималась с парнем с длинными волосами, кожаной куртке и армейских ботинках (бедный, он, вероятно, еще не перешел на летнее время). Вообщем этот красавец по полной обхаживал ее пятерней, так что того гляди его у него и не станет – она просто застрянет в каком-нибудь отверстии. Я не отрицаю, мне в башку лезет всякие грязные сексуальные мысли, но с ними мне дается справляться лучше, чем с теми ужасами и уродами, которые подбрасываю Фрэссеры, но здесь же всем было на все насрасть, это был клуб «Бунтующий Пират» и сюда заваливались, чтобы шинуться, нюхнуть, надраться, подергаться под какую-нибудь чертову музыку, помацать кого-либо, потом трахнуть в с трудом вменяемом состоянии и вырубиться где-нибудь, а потом раскрыть бельма, и сраное шоу их тупой животной жизни начинало крутиться заново. Я тоже в какой-то мере похожу на них, но я отличаюсь. Если бы я был их копией, то не исписал бы уже столько страниц (кстати, мой дневник закончился, и я пишу на листках, которые вырываю из тетрадок; подумываю, одолжить деньжат на новый дневник у Лома) – я бы просто тупо и бесцельно двигался дальше, как долбанная железка, машина, которой чертов безумец задал программу.

«Вы куда на фиг ходили отливать-то? В космос?» – Возник точно из-под земли Серый.

«В подземелье драконов». – Съязвил я, проорав сквозь толщу ора придурковатых тинейджеров и музыки.

«Идем, Диман. Мы нашли его» – Громко произнес Лом, кладя мне ладонь на плечо.

«Где он?» – Это был вопрос Рика, на которого налетела девчонка с бутылкой пива.

«Потише. Гляди куда прешь!» – Вякнула девчонка и протопала далее.

«Там в конце клуба на одном из этих диванчиков, которые огораживаются. Повезло, я встретил одну знакомую, она мне сказала».

«Надо найти какую-нибудь телку, чтобы вытащила его оттуда и вывела отсюда, где куча народа».

«Верно, сечешь, Диман». – Лом повернул голову влево-вправо, вверх-вниз. В шее смачно захрустело.

«Где та самая швабра?» – Серый почесал колчедан.

Меня начинала одолевать непреодолимая усталость, а вместе с ней и бушующая злоба, которая вырвалась молниеносно, когда девчонка (которой Лом и Серый сунули трехсотку лишь за то, что даст пощупать себя) вывела артоса из клуба к нам в лапки.

Эта девчонка мастерски сыграла. Отработала свою трехсотку пополной. Повиляла перед этим пьяным и обдолбанным ублюдком, а него уж и потекло.

«Э, ты куды валишь-то? Дай сыськи-то пщупать, ха! Ой…ё-ёй… – Артос накренился набок и замотал клешнями, точно собимрался взлететь. – ТЫ ДСТАЛА, ТВРЬ! Иди сюда!» – Уже более спокойным и более понятным тоном вякнул Артос, поглаживая себя о груди. На нем снова была футболка. На этот раз на ней был изображен парень с блинными патлами, который стоял с поднятой вверх гитарой, а внизу скорчившись сидел ребенок, напоминающий рахита. Надпись напротив гитариста, который намеревался укокошить рахита, гласила: ЕШЬ ИХ!!! (восклицательные знаки были алло-красными, с них сочилась кровь).

Я посмотрел на возвышавшиеся очертания литейного завода во тьме, потом перевел взгляд на небо. Это было довольно странно, но на нем не было ни облачка. Оно походило на темно-синее покрывало, морское синее покрывало тихого моря, под которым покоится очень много тайн и мертвецов. Я вздрогнул. Провел ладонью по рту и подбородку. Мы спрятались за столярной мастерской, рядом с которой светил лишь один фонарь. Можно было уже видеть длинную тень девчонки и ублюдка, с которым мы собирались здорово позабавиться…


Я отключился. В очередной раз выпал из этой мнимой реальности, которая довольная призрачна и туманна. Я спал, но в то же самое время, будто этого и не было. Я снова видел эти больничные коридоры, видел двух гигантов в белом (Громила и Пикач), запершихся в комнату, где я был привязан. Также мельком видел доктора Психоза. Я стал припоминать, где я. Наконец я вспомнил, что это квартира Лома.

В этом сне я был привязан тугими ремнями к железной койке. Ремни обвивались вокруг запястий и ступней и были туго привязаны к железным прутьям кровати. Во рту у меня торчал кляп. Мое сознание тут же выдало мне картину того, как Лом пихает Вурхину потный носок. Стены были гладкие, они были из войлока. В комнатушке за исключением кровати ничего не было. Окно на железной белой двери было с окошком, которого почти и не было видно за плотной сеткой.

«Снова ты сорвался, чертов псих. Больная ублюдина. – Произнес с хрипом гигант в джинсах и медбалахоне. Это был Пикач. – Я запыхался. Я должен по-твоему заниматья твоей дермовой личностью, ДА?! – Заорал во всю глотку Пикач. – Получи, говнюк шизанутый! – Он долбанул меня своим увесистым кулачком. Перед моим взором все заплясало, стало меркнуть. – Мы бы с Громилой лучше пошли и поразвлеклись с новой дурой с большими сиськами, а ты что нас заставляешь делать, у?» – Пикач харкнул на мягкий войлочный пол.

У меня перед глазами восстановилась относительная четкость. Я смотрел на его образину, которая передо мной уменьшилась до размера мандарина. Я вспомнил те моменты, когда папочка отчитывал меня давным-давно за что-нибудь, когда мне было лет одиннадцать (а потом он стал не отчитывать, а применять лучшее из средств – КУЛАК), и в тем моменты я сосредотачивал взгляд на его башке, и она уменьшалась, становясь малюсенькой башкой инопланетянина. О чем я думал в те моменты? Наверно, когда у папочки пройдет словесный понос, и я могу пойти в постель (мягкую, прохладную и согревающую постельку). Сейчас же, когда Пикач орал, я лишь видел, но не воспринимал, не пропускал через разум, потому что разум мой был точно полым.

«Надо бы его отметелить да так, чтоб потом и не вздумал пикнуть!» – Появился Громила. На его роже застыла довольная улыбка. Он прищурил один глаз, застыл с такой рожей, а потом прокашлялся.

«Ну чего ты?» – Пикач почесал свою промежность, точно у него там были вши или еще чего хуже.

«все нормально. Я успокоил двух козлов, которые верещали. Одному я хорошенько вхреначил дубинкой по башке, надеюсь не кокнул, – как бы мимоходом добавил Громила, – а другому сломал, кажется, несколько пальцев, и пересчитал позвонки. А потом зашел к новенькой, ничего, скажу тебе штучка. Ляжки да сиськи тянут почти на пять балов. И как мне показалось, ей понравилось, когда я с ней играл».

«А что на пять-то балов не дотянули ее штучки?» – Пикач нахмурил лоб, точно чувствовал боль в башке или в животе, а потом скрежетнул зубами. Это было до жути отвратительно (на меня подействовало прямо как пронзительный скрежет, который производит острие чего-либо, когда проводишь по железу).

«А то, что она психичка, дубень! И не может даже ничего сказать».

«А те надо это что ль? – Пикач сжал здоровенный кулачина и долбанул по стене, обитой войлоком – Главное пихнуть поглубже бы куда было!».

Громила согнулся пополам и заржал противным визгливым смехом, скорчив гримасу точно тролль.

«Он больше не менялся?» – Бросил вопрос Громила, пялясь на меня своими бельмами. В его глазах я увидел столько развращенности, страсти к причинению другим боли и увечий.

«Нет. Он пока тот же сраный Вирсов, да, уродина?!» – Пикач врезал мне по лицу, я почувствовал, как из носа заструилась тепленькая струйка крови. По телу разнеслась жуткая обжигающая боль, стало жарко, точно у меня была температура, меня до безумия стало не по себе, захотелось исчезнуть, оказаться одному. Но я не мог. Потому что я был привязан к койке этими ублюдками, этими двумя паучарами, связавшими меня пополной прежде чем сожрать с потрохами.

Офигенное ощущенице, когда тебе охота свалить из обстановки, которая давит на тебя точно пресс (того и гляди глаза вылетят из орбит от этого давления), но тебе некуда бежать, выхода нет, вдалеке лишь огромная железная, покрытая пылью и ржавчиной металлическая стена, о чем ты думаешь в эти моменты? О чем-то приятном? О том, как я схожу в магазин и куплю себе что-нибудь классненькое? Как понежусь в кровати, читая книгу или смотря интересный фильм? Разные могут быть эти мысли. У каждого свои. Но эта психологическая релаксация (или успокоение – один фиг разница) не всегда помогает. А особенно, когда у тебя нет больше подобных мыслей. И в итоге у тебя срывает крышу, черепушка, образно говоря, расходится на две половинки, и в ней звенит сумасшедший гонг. Со мной произошло как раз это.

Я заверещал. Зарычал. Задергался, извиваясь точно уж. Ремни давили на щиколотки и запястья. На лбу у меня выступили пот. Лицо закалило. Голову разрывало от давления.

«Ну-ка заглохни, падла!» – Очередной удар нанес мне Громила. Он пришелся в висок.

На какое-то время меня поглотила черная пустота, неподвижность (не знаю, как еще это описать. В общем, что-то вроде обморока). Словно, тебя не было какое-то время: ты не мыслил, не дышал – просто исчез, не существовал. В груди образовался холодный ком, пульсирующий точно сердце.

«Ты его убил, придурок, чертов!» – Расслышал я голос.

«Скажем, сам дерябнулся».

«Ага, и сдох ненароком! Ты вообще чокнулся, что ль?!» – Это был Пикач. Наконец-то я смог хоть что-то соображать и распознавать.


КАЖДЫЙ ХОТЬ РАЗ, ПОГРУЖАЯСЬ В СОН, ДУМАЛ О ТОМ, ЧТО ЗАВТРА МОЖЕТ НЕ ПРОСНУТЬСЯ. ЧТО ОЩУЩАЕШЬ В ПОДОБНЫЕ МОМЕНТЫ? СТРАХ? ДА. СО ВРЕМЕНЕМ СТРАХ СТИРАЕТСЯ.ВЕДЬ ТЫ ПРОСТ-НАПРОСТО ЗАСЫПАЕШЬ ВЕЧНЫМ СНОМ. НО ОДИН ВОПРОС ОСТАЕТСЯ: КТО-НИБУДЬ ВСПОМНИТ ОБО МНЕ?


«А как ты того придурка кокнул из тридцать первой палаты в конце коридора, которого ты долбанул об угол кровати, так что он тут же кони отдал».

«Ты про Лысого-то, который еще так забавлялся, когда Версов сбежал?» – Таким забавным тоном спросил громила, точно припомнил прикольный анекдот.

«Именно. Какая у него была пробоина в черепушке, почище чем в корпусе Титаника – и ничего! Наш приятель Кроф, наш добрый труподоктор, работающий со жмуриками залатал ему башку, и никто ничего не заметил. Это же психи, кому они на фиг нужны? Кого о них косет, а?»

«Да, никакого».

«Ответ верен на все сто».

«Безумный громкий смех раздался рядом со мной.

«О, глянь, очухался» – Пикач ткнул меня в щеку. От пальца воняло табаком и еще чем-то.

«Сейчас док Психоз придет и вкатит ему укольчик, чтоб не орал больше положенного».

«Ладно валим отсюда». – Громила подошел ко мне и харкнул в лицо. Слюна сползла по щеке.

Каким же грязным я себя ощущал! Избитый, униженный и никому ненужный!

Эти два ублюдка удалились из комнаты. Раздался поворот ключа.

Воцарилась всепоглощающая тишина. Я даже не мог слышать своего дыхания. Голова у меня кружилась. Глаза сами закрывались, и я проваливался куда-то. Когда они открывались, то вначале войлочные стены камеры (или комнаты), в которой я был привязан к койке, начинали кружиться, а потом медленно останавливались и замирали окончательно.

Тишина может быть благом. И она даже может лечить. Но в этом месте, в этой комнатушке, похожей на камеру пыток, тишина буквально пожирала меня, пугала и заставляла подергиваться, точно от холода.

В тот момент, когда Громила и Пикач свалили, я наконец-то понял, где я был. Я не хочу писать это слово. Здесь все ужасно. Звуки – это безумие, а тишина, по-моему, еще страшнее.

Через какое-то время дверь отворилась. Что я почувствовал, услышав этот звук? Страх? Панику, смешанную с ужасом? Да пошли вы! Я ни фига не почувствовал. Я повернул отяжелевшую голову и увидел лишь полы белого халата. Это был он. Это был чертов док Психоз.

«Как самочувствие, Версов? Не дергайся – Я почувствовал, как в меня вошла игла. – Это тебя еще притормозит. Ты что-то слишком буйный. Для тебя это несвойственно… то есть для этой твоей половины. Ты наконец признаешь, что ты псих? Ты болен. Ты продолжаешь писать свои записки, я это знаю. Громила сказал, что видел, как ты скреб что-то на клочке бумаги».

Честно признаться при этих словах дока Психоза, я почувствовал жар во всем теле. Я пытался припомнить, чтобы подобное происходило, но не мог. Все заслоняла сплошная белая пелена. Затем, как это зачастую случается во сне, картинка белой пелены переменилась резко на дока Психоза, который нависал надо мной, расплываясь. Его ухмыляющееся лицо и халат были в крови. Она была свежей.

Что это черт возьми? Где я? – задал вопрос мой перепуганный разум. Потом я закричал. Кричал я недолго, я это запомнил. А потом меня сокрыла в объятиях неподвижность и мертвая пугающая тишина.


20 мая, Сб.


Я проснулся в квартире Лома. Я не помнил, как очутился здесь. Попытался припомнить хоть что-то относительно прошлой ночи, когда мы собирались позабавиться со Свердовым. Я помнил, как мы стояли за столярной мастерской. Припомнил, как увидел тень на земле. И все.

Я скинул покрывало и потянулся. Услышал потрескивание суставов. Поглядел на левую руку. Она была ужасна. На кой черт я резал себя? Если бы можно было все вернуть, то я бы на это согласился скорее всего. Моя левая рука уродина. Я задумываюсь о том, почему я сделал это, и не знаю. Одна мысль приходит на ум: я был не в меняем. Точно в каком-то трансе. Как зомби. Чертова игрушка, которой управляет кто-то другой.

«Как самочувствие?» – В дверях возник Лом.

Я не ответил. Лишь показал большой палец, который был опущен вниз. Это означало хреново, что даже говорить не хочется.

«Твой рюкзак в ванной. Там со шмотками еще какие-то листки».

«Ты их не читал, надеюсь?» – Встрепенулся я.

«На кой хрен. Это твоя мура. Я не собираюсь в нее нос совать. Поднимайся да набрасывай какую-нибудь хрень на себя. Поедим».

«Спасибо, Лом».

Лом удалился. Он ничего не сказал про руку, хотя мысленно я уже придумывал хороший ответ, чтобы не быть пойманным в расплох, как в тот раз тем говеным больничным Фрэссером.

Я умылся и нашел какую-то одежку не слишком воняющую. Помыл волосы мылом. Умыл несколько раз лицо. Нашел у Лома в шкафчике какой-то дезодорант. Порыскал им подмышками, в паху и на носки.

«Приветик». – Бросила меня девчонка, сидящая на стуле. Одна нога ее была опущена, а другая подогнута под себя. На ней была лишь рубашка Лома.

«Как дела?» – Задал я вопрос.

«Вчера было лучше». – У девчонки были грязноватые короткие волосы. Передние зубы у нее были грязно-белыми. Я не был уверен, но мне показалось, что на ней не было трусов.

«Это Дана». – Представил Лом это чудо, пожирающее вилкой мясной салат.

«Дима». – Дана кивнула, привстав на стуле, и переставив ногу, стоящую на стуле с середины на край. Мне было в то же время противно, но в то же самое время занятно. Хотелось узнать, подтвердится ли мое предположение. Чертов ДЕМОН был тут как тут.

«Диман, из жрачки лишь салаты: мясной и с селедкой. А также предки делали спагетти с мясным соусом и сыром».

«Лучше и не надо ничего». – Сказал я, опустив глаза. Я решил, что если эта Дана cпросит меня про шрамы, я дам ей кулаком в зубы. Я представил, как она только заикается: «А что это у тебя на руке за…», а мой кулак уже дает ей ответ. Мне стало смешно. Я издал что-то вроде хрюканья.

«Ты чё, Диман?».

Я мотнул башкой.

В школе-уроде все было по-старому. За исключением, наверно, только того, что не сильно много дураков приходит в этот день. В этот солнечный приятный денек. Запах жженых листьев приносит мне большое удовольствие. На какое-то мгновение я почувствовал прежний запах свободы и легкости, который раньше чувствовал каждую весну. Как же это было приятно!

Лос сказал, что сегодня к вечеру наведаемся к Павлу Рейзову. Последнему говнюку, которому мы хотели отомстить. Я ничего против не имел. Честно скажу, этот день был какой-то грязно-серый и нереальный. Я чувствовал, что словно все происходит во сне. И все, казалось, двигалось с поразительной медлительностью. Такое бывает порой. Я еле выдержал три урока. Мне так и хотело вскочить и заверещать. Заверещать от тоски. Заверещать от однообразия и безысходности! Мне хотелось заверещать, перерезая себя синие капилляры.

Но после три сраных уроков я намеревался поговорить с Нат. Черт! Я должен выкинуть ее из башки! Но не могу. Она так прекрасна. Сегодня на ней была черная кофточка с короткими рукавами, черные волосы завязаны лентой в конский хвост. Она меня избегает. Но я не могу выкинуть ее полностью, как ни пытаюсь!

«Привет». – Я не очень боялся. Но сердце чуть екнуло. Я намеревался вначале протянуть руку и коснуться ее.

Нэт опустила глаза. Мне показалось, она не хочет встречаться с моими. Я назвал себя про себя говнюком несколько раз. На кой я подошел к ней? Сколько раз за свое долбанное существование внутренний голосок говорил мне сделать что-то, но мой разум, рациональная часть меня, говорила обратное? Несколько раз-то точно. Сейчас был именно этот случай.

«Чего тебе?» – Произнесла она.

Около нас прошла какая-то девчонка с косичками и гольфах. Мне стало не по себе. Захотелось провалиться сквозь бетонный пол рекреации.

«Хотел поговорить. Может сходим куда-нибудь. Хоть в кино?» – Я знал, что ответ будет отрицателен. Но в этой долбанной шизанутой жизни зачастую так: знаешь, что произойдет, но все равно надеешься на обратное. Веришь в долбанную сказку, которыми тебя пичкали в детстве – хотя сейчас детишек пичкают уже не сказками, а порцией игр-мочаловок и порнушкой. Так называемые механические дети, которые не живут даже лет четырнадцати, а сразу ступают на стадию животного существования.

«Не знаю. Я занята. Может, как-нибудь в другой раз. Экзамены ведь, сам понимаешь?» – Сухим тоном сказала Нэт, отводя глаза куда-то в сторону. Ей хотелось поскорее свалить. Создавалось чувство, что она боялась меня, и ей не терпелось прекратить разговор. У меня появилось пресильное желание дать ей по морде, раскроить ее что было мочи.

КАК-НИБУДЬ В ДРУГОЙ РАЗ!!! Меня бесит этот неопределенный ответ. Ты точно даешь надежду, но в то же самое время и так понятно, что этого не будет. Но она это сказала, потому что не желала быть грубой и хотела, чтобы все было мирным путем. Лучше бы эта вонючая трусиха сказала сразу: «Нет. Я не желаю тебя больше видеть, ты мне противен», я бы, вероятно, воспринял это не с такой горящей злобой. Хотя, если подумать… как еще можно ведь сказать.

Я спускался по лестнице, и передо мной все распадалось на части. Стены рассыпались, ступеньки крошились и превращались в темноту. Все было серым, превращавшимся в темноту. Я в первые за какой-то продолжительный промежуток после моих последних мыслей подумал о самоубийстве. В голове точно промелькнула вспышка, подобная вспышке молнии.


… Рик выпрыгнул из-за укрытия, типа столярная мастерская, врезав Артсоу, этому сраному чмырю, ногой по тормозам. Тот взывыл. Девчонка тут же дала стрекоча, понимая, что ничего хорошего здесь не ожидается и если она останется, то только может вляпаться в какое-нибудь блевотное говно.

«Помнишь меня?» – сквозь зубы проговорил Рик, брызгая слюной.

«Отвечай сука!!!» – Заорал Я.

Это Я, тот, в кого ты отказываешься до сих пор верить, Диманыч!

«Кто вы, ур-ро-оды?» – Не спросил, а прокашлял Артос.

Рик встал в луч света единственного фонарного столба и, указывая на оставшийся маленький синяк на лице, сказал:

«Призрак-мститель, подонок!» – Рик врезал Артосу Свердову кедом по лицу. Он свалился, пропыхтев что-то матерное.

Как же это странно! Насколько же этот ублюдок был прогнившим! Даже в такой момент он матюгался, офигенно, черт тебя возьми!

Но мы порезвились над ним хорошенько! Я сделал то, на что у тебя, версов, кишки бы не хватило. Ты сраная слабая половина!

Потом Я подскочил к нему скрючившемуся, точно сраный эмбрион, и врезал по брюшине, потом еще и еще. Мне это понравилось.

«Не один здесь хочешь кайф словить, Диман» – Был голос Серого. Но Димана здесь не было – он ушел глубоко и очень далеко. Здесь был я – твой друг Вансин.

Ты понишь конец дня в ту пятницу, 19 мая? Хрена с два, не так ли? Зато помню Я! Теперь ты веришь, что я существую?

«Оттащим его. Вдруг кто появится». – Посоветовал Лом. Его совет был весьма делен.

Мы оттощили Артоса, точно свиную тушу.

«Давай здесь, задолбалось эту гниду тащить». – Пропыхтел Рик. А потом ударил кулаком Артосу по фейсу. Он ударил его раза три. Было темно, поэтому не было видно его рожи, походившей на бифштекс, как когда-то это было с самим Риком.

Когда мы оставляли этого урода, то он едва дышал. В этот момент я пожалел, что тебя не было с нами. Я лгу. Ни черта я не жалел, что тебя не было, жалкий ты ублюдок! Я был чертовски рад! Потом мы нажрались вдугаря и кого-то поимели. Алкоголь, ругань, ор и похоть – вот все, что творилось у нас после этого акта мщения. А потом Лом притащил меня к себе. Ведь я так нажрался, что ничего не соображал. Я недоумеваю какого черта нас не разыскивают. Мы вчера такого натворили. И разбили пару окон в магазинах и квартирах на первых этажах, когда еще были относительно трезвы. Нас спасла ночь. Ночь – это время Дьвола и его игрушек, это вроде твои слова, Диман, да?


Когда я спускался по лестнице, то наткнулся на Ванька Маркова. Я чуть не сшиб его. Он назвал меня сраным танком, у которого бельма на жопе. Я повернулся. Вбежал вверх по лестнице за ним и избил. Он грохнулся, тяжело кашляя.

«В следующий раз убью, подонок!».

Потом мне стало жутко холодно, несмотря на теплую, уже практически летнюю погоду. ОНИ снова за мной наблюдали. Я почувствоал это. Я увидел поворачивающийся глаз из стены. Я закрыл глаза, трясясь от холода. Глаз исчез. Я подумал о том, что у меня никого нет. Что я качусь все глбуже вниз. Я подумал о бабули, которой не было в живых, как кроме моих воспоминаний. Я вспомнил тот день, когда мы с ней где-то в девятом часу после отличного ужина (жареная рыба, салат из помидор и огурцов и картошка) пошли закрывать куриц. На лужайке пара ребятишек и девчонка играли в мяч. Бросали его друг другу. Я как всегда был в своем репертуаре и задавал дебильные вопросы.

«Баб, а ты петуху носки захватила?»

«Нет».

«А почему?»

«И так хорош».

«Понятно. – Небольшая заминка. – А трусы?» – Я заливаюсь смехом, точно мне рассказыали безумно смешную шутку.

«Дурак ты» – Смотря мне в глаза, произносит забавным тоном бабуля. Я смеюсь сильнее. И я безумно счастлив. Мне ничего не надо. Чувствую удовлетворенность и теплоту внутри, которую, вероятно, ощущают муж и жена, если они живут в мире и являются дополнением друг для друга, а не живут как электрон и протон.

На секунду я ощутил этот приятный деревенский воздух, составляющими которого является прохлада, запах свободы, истинной зелени, порой запах сена, смешанного с навозом. Мне чертовски захотелось быть там. Как же дерьмово это чувство: когда хочешь куда-то, но не можешь! Кто испытывал подобное, должно быть, поймет меня.

Подумал о ДУБЛИКАТе папочки. Ничего не ощутил. Я не хотел о нем думать. Я не желал думать ни о ком: ни о матери, которую поглотил ДУБЛИКАТ, ни о Нэт, к к оторйо я никак не мог подавить привязанность, ни о Фрэссерах, которые снова дали о себе знать.

Подувал приятный теплый ветерок. На улице резвилась детвора, но я словно ничего этого не замечал. Все потускнео и сморщилось, подобно бумаге, которую начинает пожирать огонь. Был суббота. И до черта людей скажут, что это хороший день, потому что можно отдохнуть от исправительных тюрем (школа-прикола, институт, техникумы), от долбанной работы, которая задолбала (если ты, конечно, не шизанутый работаман, который чуть ли не кончает, когда работает с утра до ночи), но я не чувствовал радости. Апатия сменилась злобой ко всем и вся, а самое главное к самому себе. Полезли мысли о моей бездарности и о том, что я за сраный неудачник.

В этот день у меня случился рецидив. Я покрамсал себя. Боль принесла на какое-то время облегчение. Потом по лицу текли слезы. Довольно приятный и горьковатые слезы боли и безнадеги. Я резал себя на улице у Канализационной Берлоги. Угадайте чем? Осоклком пивной бутылки. Ну и сраный же больной шизофреник!!!

Руку как-то приятно пожигало, а я нашел ключи от квартиры среди грязного белья и стал их крутить в руке. Я подумал о том, чтобы наведаться туда (может, ДУБЛИКАТ папочки меня убьет? Вот будет по-чумовому!), потом мне захотелось навести парней на свою квартиру и чтобы они там пообчистили все хорошенько, но потом я плюнул на эту идею. Я сделаю все сам, а потом спокойно уйду на покой… на вечный покой. Можно просто засунуть башку в газовую плиту и надушаться «чудодейственными» парами. Ха-ха-ха!!!


КАК ЖЕ Я ОФИГЕННО УСТАЛ! ВСЕ КАТАСТРОФИЧЕСКИ РУШИТСЯ!


Засовывая этот листок в рюкзак, мне попался среди кучки мятых листок, где было описана та часть того, что мы сделали с Артосом. Та, недостоющая часть, которую я не помнил и которую боялся спросить у Лома. Листок был написан от имени Вансинна. Снова этот урод! Крод, о котором говорил в том странном сне док Психоз. Вансинн не существует! Я не верю в него.

То, что подчерк совпадает, говорит о том, что я это написал – Версов. Но почему я не помню, как описывал те события, почему не помню своего участия в нем с того момента, как мы затаились за этой столярной мастерской? Я не был пьян. Но, если я писал это, то зачем писал его от лица Вансинна? Кто он вообще такой? Его изобрел мой разум, независимо от моей воли? Это имя произнес док психоз во сне. Это имя на бумаге. Он уже связано и с дневником и со сном (?). Черт, слишком много вопросов и слишком большая путаница! У меня очень болит голова. Сейчас бы очутиться в мягкой постели, только что заправленной, почувствовать ее прохладу, не чувствоать напряжения. Но вмсето этого я со слипающимися глазами поплелся в канализационную Берлогу. Меня ждал говеный матрас, на котором так любили веселиться. Руку продолжало калить. Эту «клешню мертвеца».


21 мая, Вс.


Я проснулся около двенадцати. Я забыл про новый порез. О нем я вспомнил, лишь когда ненароком задел правой рукой левую. Руку прострелило от боли, а в башке закалило – в мои очумелые мозги поступила реакция, сообщающая о том, что у меня исполысована кляшня.

В Берлоге был Степан, Ритка-услужилка, которых, честно признаться, я давненько не видал (мне показлось вообще, что они умерли). Также был Зависало и еще пару телок лет пятнадцати. Ритка-услужилка пила бурду, похожую на самогон. Зависала жрал со смаком чипсы из маленького пакетика (этот пакетик стоил рублей шесть, это точно). У Степана на коленях сидела одна молоденькая девка. Он засунул руку под майку на тоненьких лямках, рядом с которыми были видны лямки от черного лифчика.

«Проснулся, уродец!» – Завопил Зависало. Я мог бы поклясться глаза его в этот момент были в разные стороны.

«Заткнись ты, говнюк обколотый» – Пробурчал я, натягивая рукав кофты (я знал, что этот наркоман не видит порезов, но мне все равно казалось, что этот лунатик видит, и я сделал это рефлекторно).

«На поробуй эту фигню. С зеленью и луком». – Я выхватил пакетик у Зависалы. Пожрать я был непрочь.

«Эй как насчет охи-ахи?» – Голос Степана. Потом он хрюкнул, подобно зажратому борову.

«Да подождити ты чуть-чуть, Стё-о-оп!» – Протянула девчонка.

«А может я сечас хочу, стерва ты поганая!» – Он настойчиво просунул свою пятерню под юбку. Это было по-животному. Подобно тому, как трахаются кролик и крольчиха. Это было мерзко, но, признаюсь, что-то в этом привлекало – вероятно, врожденная человеческая извращенность. Мне хватило сил свалить оттуда. Когда я уходил, Степан почти сделал свое дело, а Зависало тем временем базарил с Риткой-услужилкой, точно все было тип-топ.


БОЛЬНЫЕ!!! ПЕРЕВЕРНУТЫЕ!!!


Я свалил оттуда с головной болью и болью в желудке (вонючие чипсы!). Рюкзак я поставил за трубу. Не за чем было таскаться с ним, как придурку. Я и без того выглядел не важнецки, и мне было необходимо помыться.

По дороге к Серому я встретил Рика. Он обрадовался, что наткнулся на меня. Рассказал о том, что они вчера с Серым были на квартире на Металлической улице, где Зависало и Нойгиров держат шлюх.

«Мы хотели и тебя пригласить, но ты так быстро свалил».

«На кой черт вы туда поперлись?!» – Взревел я.

«Сам Нойгиров пригласил нас», прикинь? Там такой отрыв, не в жизнь не представишь!»

«Да что ты?! Говно представить может, наверно, каждый!» – рыкнул я.

«Там они закабалили пару новых телок. Они не такие малолетки, приличные сиськи. Такой трах там был вчера. Они еще их напоили для прикола. Во щё чума! – Рик хлопнул себя по коленке (на нем были джинсы и не застегнутая рубашка навыпуск). – Куда только не пихали, а как сосу-у-ут!»

«Ты погромче ори. Херово слышно-то. Уйди на хер отсюда!».

«Да иди ты, хренов чмошник! – Заорал на всю улицу этот пузан Рик. Наконец-то он решился, а я-то думал никогда не сможет – так и будет у него очко играть передо мной. Заслужил этот псевдодружок, подопечный Фрэссеров некоторой похвалы. – Ты спекся! Не умеешь отрываться! Ты чокнутый! ПСИ-И-ИХ!!!».

Я не стал оглядываться, но у меня появилось безумноечувство, что взади стоит Рик, а лицо у него напоминает кровавый бифштекс, потому что кожу с него содрали… заживо, точно как в фильме «Техасская резня бензопилой» этим забавлялся Кожаное Лицо. Сердце у меня обратился в маленьких ком, а потом я прибавыил шагу, потому что мне поглючилось, что сейчас Рик-урод вырастет до двух с половиной метрового роста, схватит и начнет сдирать с моего лица кожу, потому что только так он сможет вернуть себе лицо.

Потом наступила спокойная апатия. Под спокойной апатией я подразумеваю некую степень умиротвренность, сильное безразличие ко всему и злобу…бешеную, агонизирующую, сжирающую меня изнутри, подобно серной кислоте, разъедающей плоть.

Наконец-то он решился. Теперь я знаю наверняка, что больше с этим слугой Фрэссеров я больше не увижусь. Псевдодружок на время. В самом начале дневника (черт, как же давно это было и как быстро все прошло; как чертовски быстро все несется!) я писал об этом. И вот все происходит, как я и писал. Чувствуешь себя не так хреново, если уже заранее знал, как повернутся события, или готовил себя к ним (к предположительным последствиям), не так ли?

Я разбежался и пнул ногой палку. Неудачно ударил. Большой палец заломило. Я чуть не рвал на себе волосы и хотел ржать, точно шизанутый хохотунчик, у которого съехала крыша. Ха-ХА-ХА-ХА-ХАХАХАХА!!!

Я хотел пойти к Серому, но не пошел. Когда открывается истинное нутро одних из твоих всевдодружков (хоть ты и ожидал уже этого), то ко второму идти (да тем более к тому, который спрашивал у подружки, как можно было бы убить меня), не слишком-то охота.

Я плелся в неизвестном направлении. Все перед глазами расплывалось, мне казалось, что проваливаюсь в реку, и вода заглатывает меня подобно здоровенному киту, или монстру. Честно сказать, мне хотелось спать, тихо лежать, не ждвигаясь в каком-нибюудь уголке, но не мог же лечь на улице, как собака?

У Меня оказалось в кармане десятки и мелочь. Я не помню, как они у меня оказались. Последнее время я существовал в каком-то непонятном состоянии – все происходило в таком темпе, что порой я даже не мог припомнить, как это происходило. Вероятно, к этим деньгам можно было отнести подобный принцип.

Я решил поехать на железнодорожный вокзал. Хотелось надраться, но у меня не было деньжат. Я привалился к окнул и в некой полудреме лени и апатии енаблюдал проезжающие машины, спешащих пешеходов, заметил одну длинноногую цаплю, к оторой юбка была еще та! (мне захотелось вышибить ей мозги, чтобы больше не шлялась в таком виде). В автобусе народу было немного, так что оставались даже свободные места. Я не чувствовал давления этой толпы, как это у меня часто случается, когда автобус набит битком, и все трутся друг о друга задницами. Мне стало полегче, но меня не оставляло чувство тревоги, я чувствовал, что за мной наблюдают, а еще пару раз проскакивали мысли о СУ (самоубийстве). Мне приходилось мотать головой, чтобы выгнать из черепушки эти страшные мысли и картинки, старавшиеся пустить корни в сознании. Эти мысли были даже посильнее секусуальных.

Мне хотелось, чтобы в автобус зашла какая-нибудь красивая девушка (не только внешне, но и внутри), и мы могли бы познакомится. Но, разумеется, жизнь не была сказкой, и ничего не случилось.

Я выплелся из автобуса на конечной остановке. Движения давались мне с трудом. Боковым зрением я заприметил у здания, над которым висела табличка (ИНТЕРНЕТ ЦЕНТР), несколько подростков младше меня. Это были трое парней и девчонка в черных джинсах с подтяжками, которые висели. Через отверстия джинсов, в которые вставлялся ремень, была пропущена железная цепочка, спускавшаяся вдоль колена. В руках у двух парней было по бутылке пива. ДЕТКИ ДЬЯВОЛА. ПЕШКИ ФРЭССЕРОВ. Нужно быть всегда наготове. Опасность может придти оттуда, откуда и не ожидал.

Я зашел внутрь вокзала. Людей было не слишком много. Один мужчина, подложив под голову толстую сумку, лежал с закрытыми глазами на скамейке. Толстая женщина, сидевшая на другой с сумами, поедала жареный пирог. У кассы стояло также чуток народу и у отдела с газетами и книгами. Каждый был занят своим. Все были такими отстроненными, существующими точно в собственном измерении, в котором функционировали лишь их законы. И вряд ли у кого из них ты мог бы рассчитывать на помощь, будь ты ограблен или еще чего бы подобное произошло.

Вышел к перрону посмотреть на железных драконов. Подошел к краю и поглядел вниз на рельса. Перед глазами точно вспышка того, как поез гонит, а я спрыгиваю, точно Анна Каренина, слышен хруст ломающихся костей, отлетает башка, хлещет кровь, и затем…

Мне стало жутко холодно и страшно.

Повеяли в башку жуткие мысли. Сгущаются сумерки. Где-то слышен звук приближающего поезда. Вокзал кажется опустелым. Он походит на город-призрак. Я иду внутрь, пытаясь найти кого-нибудь. Потом откуда не возьмись выскакивает очумелый псих в какой-нибудь маске и с топором в руках (или еще чем-нибудь). Наверно, я просто насмотрелся ужастиков… Ха!

Холод внутри груди нарастал. Хотелось оказаться в теплой постели… как в деревенской постели. Опустить голову на подушку, под которой лежал дубовый листочек, закрыть глаза и заснуть спокойно и без страха и мыслей о завтрашнем дне.

Я расслышал голоса.

Заставь эту падлу проглотить это!

Больше его ора я не вытерплю!

ГЛОТА-А-АЙ!!!

Рядом со мной примерно семьдесят, наверно, километров в час пронесся Фольксваген. Он проехал в каких-нибудь паре сантиметров от меня. Я вышел из тупора. Мир, в который окунул меня собственный мозг, исчез, и я вернулся обратно. Мне хотелось показать ему средний палец или послать, но не было сил. Я с трудом волочил ноги. Я еще находился в каком-то оцепенении. Мне казалось, что я иду сквозь туман. Я почувствовал запах спирта, а затем больничный.

Отличненько! Отходи в сон. Это помогло.

Затем у меня в мозгу что-то переклинило. Я не помню, как сел в маршрутку, как шел к Канализационной Берлоге (куда мне еще было идти, черт возьми?!), как поранил костяшки на правой руке, где запеклась кровь – ничего я этого припомнить не мог. У меня был в уме лишь вокзал, пронесшийся передо мной Фольксваген, и конечный пункт – Канализационная Берлога. Куда подевались остальные связующие элементы, я не мог сказать?

Я улегся на сраный матрас, на котором чуваки вроде Степана любили потарабанить какую-нибудь идиотку, обнял себя и закрыл глаза. Разумеется, это не были пахнущие свежестью и убаюкивающим холодком перины, но все-таки. Да и вообще на кой человеку воображение, а? Я оказался на сеновале, где пахло пылью, под моей головой была подушка – все как и раньше…в те добрые времена, когда была жива бабуля…в те времена, когда я жил. Мне показалось, я услышал голос бабули. Но это был лишь сраный голос Зависалы, а потом ржание Ритки-услужилки. Я повернулся спиной ко входу сверху и покрепче зажмурил глаза. Я снова был на сеновале, и на меня находил сон, глаза тяжелели. Перед полным погружением в сон в моем мысленном взоре возникло окно, через которое смотрели глаза, их окружала чернота… глаза были устремлены на меня.


22 мая


Понедельник. Как же я его ненавижу! Начало долбанной недели. Ощущение такое, словно ты достиг финиша, но потом точно здоровый гигант хватанул тебя здоровой пятерней и перенес обратно к началу. Говеное чувство.

Зависалы не было в Канализационной Берлоге. В противоположном углу спали Степан с какой-то девчонкой, у которой была и без того короткая юбка, так еще и разрез чуть не во всю длину. На этой суке были еще белые колкотки. Рядом лежала Ритка-услужилка. Все эти три урода лежали, на каком-то новом матрасе – фиг его знает, когда они успели его притащить.

Я поднялся, кряхтя от боли во всем теле. Порез на руке уже беспокоил не сильно. Я постарался отряхнуть одежду, которая была не в лучшем виде. Я поднял лежавший около матраса свой рюкзак, в котором была грязная одежда, дневники, листки с новыми записями и пара каких-то школьных тетрадей. Как мне было в лом идти куда-то, о да! Но я должен был, потому что сегодня у нас был сраный ЕГЭ. Мне надо написать эту муру (или лучше сказать списать, ха!), чтобы я стал свободен, чтобы меня выпустили из этой вонючей тюрьмы, в которой проторчал целых одиннадцать лет.

Хоть другая половина меня говорила не ходить. Я бы сейчас лучше нажрался вдрызг и отключился – о да! Становлюсь прямо как ДУБЛИКАТ папочки. А какого черта, а? Я один, никому не нужен. ОНИ охотятся за мной и скоро загробастуют. Так что какой смысл? КАКО-О-О-Й!!! ЕГО НЕТ!!!

Канализационная Берлога походила на притон: на земляном полу валялись пакетики из-под чипсов, пивные жестянки, стеклянка, какое-то тряпичное шмотье и пара шприцов (вероятно, они остались после вчерашнего, до этого их не было). Да еще здесь сношаюся чуть не каждый день. И я часть этого. Пусть и не участвую полностью в их разврате – но я часть этой системы. Говеный элемент, которого нет выхода, который должен быть в той или иной степени этой частью.

Рик не подходит ко мне и смотрит так, точно у меня вжопе граната, чека выдернута и того гляди рванет. Сравнение не ахти, но оно пришло мне в башень в тот момент, когда он первый раз попялился на меня на первом этаже перед входом, когда мы все толпились там (все три одиннадцать классов) перед тем, как отправиться в соседнюю образовательную тюрьму. Я улыбнулся. Про себя рассмеялся.

Серый тоже пришел в этот знаменательный день.

«Когда планируешь навестить последнего пидора?» – Спросил он меня, пожав руку.

«Хрен, его знает». – Сказал я. Я уж и забыл о нем, об этом последнем гонюке, которому надо было бы отомстить. Все основное зло перегорело во мне.

«Надо сделать на днях. Свяжемся с Ломом и навестим, говеного ублюдка. –Слюна брызнула у Серого изо рта. Хорошо не мне в лицо. – А что с Риком?»

«А черт его знает. Спроси!».

«Плевать. Наверно, Светка не дает. Вот ему и приходится терпеть или старым испытанным» – Серый опустил руку к паху и показал ей движения вверх-вниз.

В тот момент я почувствовал снова ИХ приближение. Стены стали словно сужаться. Мне казалось, что ОНИ где-то в толпе. Поэтому я старался не смотреть по сторонам. Когда математичка наконец нарисовалась, и мы поперлись к школу, то я увидел у забора напротив нашей школы-тюрьмы Кобрина. Он смотрел на меня пустыми глазами. На нем были темно-синие джинсы и футболка, которая на уровне живота была вся в крови. Это как раз в это место он засадил себе нож. Кобрин поднял руку, точно собирался по-дружески меня поприветствовать. Потом она поднялась под прямым углом, все пальцы кисти сжались в кулак за исключением указательного. Этим пальцем Кобрин указал на свой висок, а потом провел вокруг головы. Все это время его взгляд был устремлен куда-то вдаль, в невидимую неподвижную точку на неизвествном пространстве.

Поганое чувство, когда приходится идти туда, куда не хочешь, или делать то, что не хочется, а? А если прибавит еще к этому, что чертовски страшно, пребываешь в каком-то черном апатическом страхе, то получается ситуация не фонтан. Что-то подобное я чувствовал, плется почти в конце ереницы, направляющейся в соседнюю образовательную тюрьму для прохождения дебил-теста, который придумал от нечего делать умник, которого я бы сам взял с удовлльствием да посадил решать всю эту муть, которую он хорошо приготовил, пялясь в книжки.

«Сгоним. Я шпоры купил».

«Если шманать сильно не будут»

«Да ты хоть видел ли шпоры-то, лох! Суперкласс!»

«Естественно, козел. Они, наверно, почти у каждого».

Мне захотелось снова умереть. Или залезть под землю, где ничего не слышно. А еще мне захотелось избить этих двух придурков из параллельного класса.

Сбоку от меня на дереве запела пичужка. Черт, хоть что-то было приятное в тот день. Ведь невозможно, чтобы было лишь плохое! Такого быть не может!

Когда мы приперлись в эту школу-уроду. Нас разделили на группы. И развели в соответствии с тем, кто был в каких группах, по кабинетам. Серый и Рик оказались в одной группе. Я оказался в одной группе с Ванькм Марковым.

«Ну чё, Диман, сильно дрейфишь?» – Спросил он у меня, хмыкнув.

Я мотнул головой. Говорить не хотелось. Зевнул. Сильно хотелось поспать. Мне бы сгодилась даже парта, приставленная к стене. А если бы мне еще и одолжили какое-нибудь покрывальцо, то вообще была бы не жизнь, а малина.


ЧЕЛОВЕКУ НУЖНО СОВСЕМ НЕМНОГО ДЛЯ ДОВОЛЬСТВА


«Спишем у кого-нибудь».

«Будем надеяться, Ванек». – Сказал я, поглядывая вокруг.

«Вот бы сидеть с Башариной. Эта математическая машина убийца знает все, что нужно».

«И не говори».

«Она, наверно, трахается со всеми этими косинусами. Метла поршивая».

Тетка в очках и короткой стрижкой в черном костюме и тфулях без каблуков назвала номер нашей группы и сказала идти за ней. Тут я подумал о том, что совершилось. Вероятно, тут я понял, что как мало мне осталось времени находиться в этой общеобразовательной тюрьме. Если, конечно, я сдам этот сраный ЕГЭ хоть на трояк.

Я сидел на предпоследней парте первого ряда. Ванек был напротив меня на втором ряду. Впереди меня сидела девчонка, на которой было некое подобие майки, хотя я бы назвал это «внешний лифчик», закрывающий внутренний, из-за размера. Эта майка лишь закрывала титьки и плечи. Также у нее была черная юбка. Она время от времени бросала резкие взгляды по классу. Сразу было видно, что она нашпигована шпорами, и ссыт, что ее запалят. Вероятно, напихала пару шпор в трусы да еще под майку-лифчик (только как она собирается доставать их? Скажет, наверно, просто, что титька зачесалась?).

На доске было написано время, в течение которого будет проходить экзамен: 9:30-13:30. Меня начало снова глючить. Показалось, что зеленая доска треснула и из щели появилась посиневшая рука, с котопрой свисали лоскутки кожи. Рука все просла и росла. Я оглядел класс, надеясь, что и другие видели то, что я, но нет. Я словно бы был в другом измерении – я и эта чертова мертвецкая рука, которую подослали Фрэссеры. Рука уже была у второй парты между первым и вторым рядом. Мне захотелось завопить.

«Сейчас вам выдадут бланки. Я объясню вам, как их следует заполнять».

Я задышал часто-часто. Ощущение, будто я не мог дышать минуты две, а теперь мне наконец-то предоставили эту возможность. Огляделся по сторонам. Перевел взгляд на доску. По середине доски – 9:30-13:30, и больше ничего. Голос училки вывел меня из галлюциногенного оцепенения. Но я боялся, что это было ненадалго.

Училка велела написать фамилию на листке. Он был весь в квадратиках, точно сраная шахматная доска. К нему прилагалась два чистых литска – один для черновика, а другой для выполнения задания С. Это я и без того знал. Цифроед нам достаточно парил мозги относительно этого. Мне только было непонятно почему на черновик давали лишь один листок. Мне-то конечно и лоскутка туалетной бумаги бы хватило, но а как же насчет математических машин-убийц, как Башарина?

«Ответы вписывайте разборчивым почерком. Если кому не хватит черновика для блока С, то поросите у меня и я вам выдам. Приступайте». – Училка глянула на часы и направилась к столу, чтобы приземлить свой зад.

Ванек Марков зыркнул на меня, а потом показал жестом, как училка откручивает пробку с бутылки, которяа спрятана у нее в ящике стола, и отхлебывает. Я улыбнулся. Вышло прикольно.

Я вздохнул и поглядел через окно. Мы были на третьем этаже. Перед окнами было пару берез и несколько кленов. Листья на них были приятно зелеными – девственно зелеными, когда они еще не пропитаны нсквозь пылью или иным говном и дышать свежестью. Лишь только глядя на них чувствуешь хоть какое-то успокоение. Я вспомил мои три дубовых листочка, ан которых я якобы путешествовал во сне. Я вспомнил деревню. Я вспомнил бабулю. Мне стало тоскливо. К горлу подстeпил противный ком.

Я думаю, что лишь она понимала, почему я совершаю все эти дурацкие шутки (когда она была жива, это были странноватые шутки, но после ее смерти они переросли во что-то язвительное, злостное, садиское и извращенное). Они вызывали у меня некое чувство удовлетворения, точно отвлекали. От чего? От монотонности – они точно разбивали некое толстое стекло, помогали мне видеть в каждом дне что-то особенное и свое. Разумеется, это звучит типа как мысли ненормального, но все было именно так. Бабушка была частично героиней в моих шутках. Она любила меня, несмотря на то, что я вел себя как засраниц, и она понимала меня. После ее смерти шутки стали еще жестче. Почему? Мне хотелось тем самым заглушить боль внутри: боль от того, что у меня нет больше близкого человека, что мне не с кем поговорить; также мне казлось, что я бегу в черной полосе, настолько черной, что не видно ничего, и вот, чтобы хоть как-то скрасить это темное одинокое состояние я выделывал эти злобные шутки, и я ситал, что никому не нужен.


А КОГДА ЭТА МЫСЛЬ ЗАДАЛБЫВАЕТ ТЕБЯ КАЖДЫЙ ФИГОВ ДЕНЬ, ТО ЧИКАНУТЬСЯ ОЧЕНЬ ЛЕГКО


Когда я сейчас оглядываюсь на все те годы, которые я прожил (17 лет), то вижу, что кроме бабушки у меня не было никого. Отец, но его захватил ДУБЛИКАТ этих ублюдков. Отца уже больше нет – лишь его тело. Нэт считает меня психом. Ха! Черт те что! Может, она и права! Но это не важно. Натали умерла для меня. Я один сейчас. Полностью.

Снова эти черные мысли. Я закатал немного рукав рубашки, которая пованивала потняком, увидел рубцы и мысли о суициде отступили.

Я списал ответы блока А и частично блока В у девчонки, которая была одета в майку-лифчик. Она оказалась довольно сговорчивой и невыпендривалась, как сраная врунья, вроде нашей мат. машины Башариной, которая корчила из себя типа тупую, хотя на самом деле все знали, что у нее есть ответы.

Девчонки звали Алена. У нее был довольно приятный голос. Мягкий и прониктутый какой-то сладостью. Я подумал о том, что если бы я закрыл глаза, и услышал ее голос, то нарисовал бы в своем воображении совершенно другую одежду на ней, разительно отличающуюся от той какая на ней сейас. Вот парадокс жизни, а?! Бывает, что внешность человека блевать тянет, но при общении узнаешь, что он не такой урод, как кажется на первый взгляд (об этом говорит и манера поведения и разговор), а бывает, что человек на первый взгляд хорош (и одежда и внешность), а оказывается таким говнюком, как откроет рот – из него так и сыплются помои.

В одном ответет на блок С я написал такую фигню, что просто оборжешься. Я старлся напридумать какую-гтбудь заумную хрень, в которой было полным-полно слов на – ция и, естественно, слово, которое до жути любила должонить, Башарина – поскольку-постольку. Вышло ничего. Это как по мне. Из кабинета я вышел вторым. Я вышел где-то в денадцать сорок семь.

Когда я обвел взглядом класс, то заместо Алены увидел живой труп, у которого вообще на теле не было кожи – одни ткани. Красные. Она подняла на меня свое напонимающее от,ивную лицо и глянула своими впадшими глазами. Все у меня перед глазами потемнело. Я поспешил убраться из кабинета, не то меня бы вывернуло прямо в кабине, останься я там хоть на пару секунд.

Пели птицы, подувал приятный теплый ветерок. Я чувствоал запах свежей, распускавшейся зелени, которая была подобно девушке, которая полна красоты и изящества. Мне это нравилось, но воспринимал я это уже совсем на другом уровене в отличие от тех лет, когда я жил и был ребенком. Многое во мне умерло с тех пор и многое продолжает умирать каждый чертов день.

За плечом у меня был мой рюкзак, в котором были два дневника, листы, которые я исписал за последние дни и какая-то одежка (некоторую часть одежды я уже выкинул, потому что она была вся порванная да и грязная – если такими темпами двигаться дальше, то скоро буду вообще гулять галышом!).

Мне не хотелось возвращаться в Канализационную Берлогу. Я устал от этой обстановки. Я вспомнил о ключах от квартиры, из которой меня выпер ДУБЛИКАТ. Одна часть разума советовал идти и хоть помыться и одеться в чистую одежду, а другая била тревогу о мысли, что я могу наткнуться на ДУБЛИКАТ папочки. У него уж, наверно, рана заросла на ноге, которую я ему на нес? Я уж скинул эту вонючую повязку со своих ребер, так значит и у него нормально все, ха!

Я стрельнул у паренька сигаретку, он дал мне прикурить. Не знаю, зачем я попросил ее у него. Парень был лет четырнадцати. Когда я к нему обратился, он опешил малость, и фонари у него вылупились, точно у хомяка перед шикарной самокой. Он, вероятно, моего вида испугался. Да, выглядел я сродни бомжу. Не знаю, как меня на экзамен-то впустили. Я выкурил с жадностью сигарету. А потом меня доканывала мысль о раке легких.

Я писал о том, что ненавижу ДУБЛИКАТА и хочу убить его. На самом деле это не так. Это был всего лишь временный психический порыв да и только. Мне и так хреново, если бы я это сделал, я бы чувствовал гораздо хуже.


НИЧЕГО НЕ ПРОХОДИТ БЕССЛЕДНО. ВСЕ ОСТАВЛЯЕТ ТЕ ИЛИ ИНЫЕ ШРАМЫ


Он того не стоит.

Я живой труп. Я умираю. Высыхаю. Скукоживаюсь. Впереди пустота. Непроглядная темнота, которую населяют ОНИ. Хочу я приводить в эту тьму нового монстра, очередного безжалостного людоеда? Нет!

Если ДУБЛИКАТ будет там, то я не стану сопротивляться. Пусть сделает это. Пож-ж-жалуйста. Пусть он это сделает! Как же я устал!

Думаю, это будет быстро.

Сердце даже не заколтилось. О чем это говорит? Полное безразличие и апатие к тому, что будет в будущем.

ЖИВОЙ ТРУП.


Дома никого не оказалось. Пока я шел туда мне показлось, что за мной кто-то следовал. Эта параноя? Не думаю. Что-то приближается.

Когда-то кто-то дома, то дверь обычно редко запиралась. Поэтому я сначала осторожно проверил, заперта ли дверь. Она оказалось закрытой.

В доме был полный хаос. Здесь кто-то был совсем недавно. На столе стояла тарелка с салатом, рядом лежал кусок хлеба. По середине стояла банка с пивом. Я ее допил. Принял душ. Намылился один раз, смыл, потом повторил это снова – я был чсертовски грязен. Около ванны валялся ночная рубашка ДУБЛИКАТА матери, отцовские трусы и лифчик. Офигенное сочетание, не так ли?

Пол в комнате был весь в крошках, жире и кусках какого-то присохшего говна, но, несмотря на это я почувствовал малую долю радости. Ведь это было родное дерьмо, это прямо как в том анекдоте про червяка-отца и червяка-сына, которые сидят в навозной куче. Я уже не помню точно весь анекдот, но главное там было следующее: сын спрашивает у отца:

«Пап, а хорошо в яблоке жить?»

«Наверно, сынок».

«А почему мы не живем?»

Отец вздыхает и отвечает:

«Есть такое слово – родина».

Так, вероятно, объяснялась и причина того, почему я чувствоал какую-то крупицу радости в этом гадюшнике.

Я поел тем, что сумел раздобыть: обломок белого хлеба с пованивающей подозрительно колюасой, две печенюхи. Зразу захотелось спать. Несмотря на безразличие к смерти, я принял меры предосторожности. Прикрыл дверь комнаты и забрался под кровать. На пыльный пол я постелил простынь. В другую простынь я завернулся точно в саван.

… ТРУПЫ ЗАВОРАЧИВАЮТ В САВАН

Вначале было неудобно из-за подушки, но потом привык к тому, что голова была на одном уровне с телом.

Повисла тишина.

Я лежал и размшылял. Как это произошло, что я докатился до все этого? Что я стал каким-то отщепенцем, чокнутым лунатиком? Я задавал себе и другие вопросы: «Есть ли любовь еще в этой жизни? Дружба? Теплота? Почему Я ощущаю так сильно пустоту в своем сердце? Когда все это прекратится?».

Я услышал скрип пола, нарушавший повисшую тишину. Послышались приближающиеся шаги. Хрипение.

Сердце заколтилось. Я натянул сильнее на себя простыню. Поджал под себя ноги.

Раздалось дергание дверной ручки.

Я зажмурил глаза и стиснул зубы.

Снова дергание дверной ручки. Затем стук по двери. Но он не был похож на стук по деревянной двери, скорее на металлический.

Я боялся сделать вдох.

Удаляющиеся шаги. И снова повисла тишина.

Это были ОНИ. Я уверен. Фрэссеры продолжают свою извращенную игру со мной.

В мозгу всплыла мысль о том, что хорошо, что я положил рюкзак в шкаф в комнате. А то, если бы ДУБЛИКАТ папочки увидел его, то просек, что я здесь. А может, лучше достать его и швырнуть в середине комнаты? Мне лень. Офигенно лень.

Ко мне идет сон.

Да и вообще, если он и найдет тебя, то будет изрядно мучить прежде чем убить, думаешь нет?!

Хоть бы я не проснулся!

Надеюсь мне приснится деревня.

Чертовски надеюсь увидеть во сне бабулю.


Часть Третья

Окончательное Поглощение


Как правило, вообще никто не знает, почему что-то случается, особенно те, кто утверждают, что знают.


«Баллада о гибкой пуле»

Стивен Кинг


«О, Господи,– подумал он. – Я,кажется, схожу с ума».


«Я-легенда»

Ричард Матесон


Время стянулось в круг,

Все это впраду было…

День переходит в вечер,

Красным горит по сгибу.


«Заклятие параноика»

Стивен Кинг


Ну, и в итоге, стоило ли? Господи, Боже, как непоправимо прошла моя жизнь! Я навеки остался в последнем дне лета. Меня забыли на улице, и никто не откроет мне дверь. Поверьте, свою долю горя я получил с лихвой. Большинство людей строят планы, а жизнь просто проходит мимо. За свой век я разбросал частички моего сердца по всему свету, а того, что осталось, еле хватает, чтобы жить. Но я стараюсь улыбаться. Я знаю, что мои желания намного превосходили мои способности. Меня больше не ждут ни белые лошади, ни красивые женщины.


«Кокаин»

Режиссер Тед Демм


А теперь я себя убью. Так будет гораздо лучше. Я устал от этого чувства вины, мук и тяжелых снов, а кроме того, мне не нравятся шорохи в стене. Там может прятаться кто угодно или что угодно.

Я не сумасшедший. Я это знаю, и надеюсь, вы тоже знаете. Если ты говоришь, что не сумасшедший, считается, что ты сумасшедший и есть, но я выше этих мелких игр. Она была со мной. Она была реальна. Истинная любовь не умирает. Вот как я подписывал все мои письма к Бетси. Те, которые рвал.


«Нона»

Стивен Кинг


2 июня


Я пишу на скомканном листке в клетку. Перед глазами все плывет. Я дома у Лома. Лежу на постели. Чуть пьян. Сейчас первый час ночи. Когда я был маленький и жил, то в такое время подумывал о том, чтобы посмотреть классный фильм ужасов вроде «Кошмара на улице Вязов» и чтобы в квартире я был один совершенно один – без родаков. Круто, да? Мне такой возможности не предоставилось. В деревне, конечно, я смотрел поздно ужастики, но ряджом спала бабуля с дедом. Хоть они и сопели в полный рост, но все равно это было не то – когда ты один, все совсем по-другому. Чувства совершенны другие. Один раз я уже не припоминаю конкретно когда, я глядел поздо вечером фильм, в котором большие мальчики были не прочь посовать большим девочкам пальчики, так вот как раз бабуля в один из таких эпизодов проснулась, чтобы сходитьв комнатушку облегчения и увидела это. Я смутился по-страшному, хотел вырубить, но в деревне от телевизора пульта не было (все вручную). Пока я шишился, как полный чурбан, бабуля прорулила в туалет, произнеся: «Смотришь, как мужики с тетками цалуются», прорулила в туалет. После этих слов я вздохнул с облегчением, захотелось даже чуть посмеяться. Она так произнесла это смешно. Точно они и в самом деле целовались, а не… Когда бабуля держала курс из туалета в теплую постель, мужик с теткой уже завершили свои играния, и кадр сменился нормально одетыми чуваками. Я ожидал, что бабуля заорет на меня и велит вырубить телек, но она лишь повернулась на другой бок к стене, велев деду на храпеть. Честно признаюсь, что тогда я смотрел эти секс-сцены лишь из интереса, но естественно мой двадцать первый палец уже заявлял о себе при этом, но я не придавал этому того самого значения, мне скорее было жутко интересно, а сдругой стороны страшно (меня кололотило, точно при сорокоградусной температуре). Я до сих пор порой вспоминаю эту детскую сцену и думаю, что бабуля поступила тогда на все сто один правильно. Все таки, не будучи тогда еще таким извращенным и не зная о мастурбации, я почувствовал стыд – и этого было достаточно… даже более того. Потом какое-то время я не старался глядеть эти сцены, я их переключал. Бабуля потом еще сказал родителям, когда те приехали в деревню, что я смотрю фильмы, где цалуются (я чуть под землю не провалился; естественно, бабуля не желала сдать меня с потрохами, просто у нее был такой характер).

Я не припоминаю, почему я так напился; и не могу вспомнить, почему я так долго не писал. Мне даже уже кажется это непривычным. Как же быстро отвыкаешь! Я продолжаю думать (в мой пьяный разум поступают импульсы, лучше выразиться) о вторйо половине. Я думаю о Нэт. О ее черных волосах с кудряшками. Мне нравятся ее волосы, по которым я бы хотел првоести ладонью… нежно, осторожно, точно это произведение старины. Никаких извращений, какие могли бы родиться у рика, моего бывшего дружка-ДУБЛИКАТА. Мне досих пор нравится Нэт, я испытываю к ней теплое чувство, несмотря на то, что она не хочет иметь сом ной ничего общего. Наверно, это пройдет. Я надеюсь. Да и если подумать, я люблю не ее, а то, что создало мое сознание, что-то нереальное, преобразованное.

БЫСТРЕЕ БЫ ЭТО ПРОШЛО!

Я хочу (несмотря на то, что заставляю разум работать в обратном направлении), чтобы Натали была рядом, чтобы я мог прижать ее к себе, ощущить запах волос, тепло ее тела и заснуть с прекрасным (но, наверно, больше недостижимым для меня) чувством, что я не один, что рядом кто-то есть. Чтобы во тьме появился свет.

РАЗБЕЖАЛСЯ ПРИДУРОК!!! ПЕРЕСТАНЬ-ПЕРЕСТАНЬ-ПЕРЕСТАНЬ!!!

Пора отправляться баиньки. Незачем тратить бумагу на фигню! Нет это не фигня, я пишу так, потому что это причинятет мне боль. Но все это прекрасное чувство, ведь это говорит о том, что я недостаточно заледел, существуя в оболочке рутины.


3 июня


Сдал экзамен. Не помню, как его проходил. Совершенно вырезалось из памяти. Как у меня иногда бывало (когда мы еще встрчеались с Нэт, и я думал, лучше сказать, надеялся на то, что мы будем муждем и женой), я старался вызвать в мысленном образе лицо Натали и не мог – передо мной словно вставала некая преграда.

Мне поставили три (а что еще следовало ожидать?). Экзамен был по обществознанию. Я лишь помню, что мне достался вопрос, в коком-то смысле связанный, что я пишу в этом дневнике, ну так вот я и наболтал все, что пишу уже все это время училке. Возможно, на нее оказало впечатление это, и она поставила мне три, а, возможно, поставила три, чтобы не видет моей поганой рожи следующий год (второе предположение наиболее достоверно, ха!). Мне даже неохота рассуждать и тратить чернила на это, потому что кому какая разница (да и мне в том числе черт тебя возьми!).

Я в своей комнате. Я снова рискую. Рядом стоит бутылка пива. Полторашка. Она холодная. По ней скатываются маленькие капельки. Сразу видно, что ее мне дали из холодильника. Но я даже не припоминаю, как заходил за ней. Это странно. Довольно странно. Но она хорошо поддкрживает меня. Это мой друг. Ну и дурак же ты, Версов! Твой чертов друг!!! Ха-ха-ха-ха!!! Да, верно, я спятил. Но, когда я тебя нет дурга, то для этой роли подходит даже пластиковая бутылка.

Время 12:54. Сейчас ЭТИ УБЛЮДКИ активны. Вскоре они возьмут передышку. Я эту знаю. Просто знаю. С четырех до половины восьмого.

Я стараюсь припомнить последние несколько дней, но передо мной точно вуаль, или пелена. Будто я просидел в этой комнате все это время. Но это ведь не так. ДУБЛИКАТ папочки давно бы раскромсал меня. Да и откуда появилось пиво? Оно же не пришло ко мне своим сраным ходом? Да и я помню, что сдавал экзамен. Чуство, словно в моей башке сидит чертик, который регулирует информацию, которую должно получать мое сознание, а остальную он точно хранит в дальней, темной комнате.

Ощущаю одиночество. Пустоту. Я много бумаги истратил, описывая одиночество и связанные с ним чувства, которые идут за ним следом по цепочке. Я делаю так, потому что думаю, что если пишешь об этом, то высвобождаешь это из тебя, точно переносишь на бумагу – потому что, когда у тебя нет того, с кем подулиться, (и когда тот, кто, как ты думал, поймет тебя, принимает за чокнутого), то бумага становится твоим лучшим другом, ты взваливешь на нее свои страхи, фобии, переживания, и ощущаешь облегчение, пусть неполное, но все-таки достаточное для того, чтобы не перерезать в конце концов вены или не повесится в туалете на трубе.


5 июня


Решил сделать некоторые записи. Я у Серого. Он почему-то слишком веселый. Думаю, под наркотой. Что-то репанул про вчерашний день, что, мол, классно развлеклись. Я, честно сказать, ничего не помню. Вообще. Белое пятно.

Родители у Серого свалили куда-то. Как сказал Серый уехали на дачу со знакомыми. Он разрешил мне спать в его комнате, а сам с Юлькой намеревался опоганить ложе предков (Чертов наглец! Интересно, его родичи знают, что он такая скотина? Или же он играют две роли, страдает двуличием?).

С Юлькой была какая-то подружка. Эта гадина хотела свести нас вместе на ночь. Я послал эту сволочь и ее подружку.

«Она ротиком неплохо всасывает, дурак ты дрипаный» – Прошептала мне в ухо пьяная Юлька. Из ее хлебальника исходило горячее пьяное дыхание.

«Обойдусь сваха говеная!» – Вышвырнул я Юльку следом за ее подружкой.

За дверью раздалось треклятое хихиканье, из-за которого мне захотелось расхлебянить дверь и дать этим гадинам как следует. Но я этого не сделал. Я сел на пол у двери. Обхватил голову руками и сосредоточил взгляд на одной точке пола.

Все нормально, парень. Того не стоит. Спо-ко-о-ойно. Свежий щекочущий ноздри воздух, приятный ласкающий ветерок, подобный ласковым прикосновениям любимого человека.. Морская блистающая на солнца вода.

Ни хрена не помогла эта сраная моя релаксация. Не смог я отогнать гнев. Я распахнул дверь. В спальне родителей Серого раздавалось хихиканье и голос Серого: «КОНЧАЙТЕ ХИХИКАТЬ, ТОЧНО ПРИДУРАШНЫЕ ЗОМБИ!!!». Дверь захлопнулась, а затем последовал мощненький удар кулаком по дверному косяку.

Серый не вошел в комнату, хотя я об этом думал и бул готов. Мне стало противно на себя. Я был таким жалким в тот момент. Мне захотелось плакать. Я наморщил лоб, зажмурил глаза и закусил нижнюю губы, стараясь унять подступающие слезы. Я смахнул пару слезинок и шмыгнул носом. Стало полегче. Все-таки слезы – это дар, они несут облегчение, подобно дождю, который смывает пыль и несет освежение.

Иногда я полагаю, что человек живет разными жизнями, в которых участвует одно тело, но разные личности. Семья, работа, учеба, улица, то, когда ты остаешься наедине с самим собой. В семье ты один, но на работе можешь быть совсем другим. В семье может быть тот, кто тебя подавляет, а на работе, когда этого человека нет, ты изменяешься, точно трансформируешься, и можешь вести себя по-другому – чувствуешь себя свободнее или же наоборот ощущаешь давление даже большее, чем дома (потому что твой начальник любит потравить тебя или же этого жаждут твои сотрудники, у которых встает от этого садизма). Также можно взять и меня. В школе создается впечатление, что я крут и понятия чувства для меня не существует, потому что изнутри я напоминаю здоровенный зарубцевавшийся рубец, но дома я же не вел себя так (я сдерживался, потому что такм был ДУБЛИКАТ отца, который сдерживал меня – пусть мне не всегда и удавалось совладеть с собой). Когда же я остаюсь один со своим другом (дневником, ха!) и начинаю думать (мне нравится думать, не торопясь, спокойно. Для меня мысли сравнимы с чувством, словно отправляешься в путешествие или же играешь в шахматную игру, в которой можно испробовать различные комбинации, а если не понравился ход, то можно вернуть все в исходную точку), то я нахожу себя одиноким, пустым и жалким. И вот я уже трансформируюсь во что-то иное (вероятно, то существо, которое является моим реальным обличьем, а не вымышленным или тем, которое я нацепляю, чтобы скрыть истинное). В такие моменты, оставаясь наедине с моим другом, я пишу и мечтаю (этот чудесный канал, родник пока не высох окончательно, Слава Богу!). Я представляю что-нибудь вроде тех моих тупых мыслей о нашем домике с Нэт в лесу, как она будет моей женой, я ее мужем, мы бедум поддерживать и помогать друг другу (КАКАЯ ЖЕ ТУПАЯ БЫЛА ЭТА МЫСЛЬ, сейчас я это понимаю), или же я совершаю путешествие в прошлое к моему действительно настоящему другу бабуле. Я вспоминаю то, что у нас было, представляю что-нибудь свое, а порой жалею о том, чего мог сделать, но не сделал, тогда я ощущаю, как сердце сжимается от боли и сожаления, и мне хочется плакать. На глазах выступают теплые чуть соленоватые слезы.

По-моему в нашем существании действует один очень правильный постулат: чего желаешь, никогда не происходит с тобой, а чего не желаешь, но, что, возможно, хотел бы другой, происходит с тобой. Это не всегда так, но порой это можно проследить. И порой мне кажется, что это действительно так.

Или это просто хрень собачья?

ВСЕ ЭТО ВОНЮЧЕЕ ДЕРЬМО! ЖИРНЫЕ КУСКИ!

Бабуля. Как бы мне хотелось, чтобы ее теплые, чуть шероховатые и сухие руки, првоели по моим волосам, дальше по щеке. Она бы приласкала меня и помогла почувствовать, что я хоть кому-то нужен… но ее уже нет, к сожалению.


6 июня


В первой половине дня (примерно до двух часов дня) шел долждь. Он то учащался, то замедлял, точно уставал и набирал силу. Это было в какой-то мере забавно. Потом вышло солнце, не палящее и жаркое, как это бывает после двенадцати, но именно согревающее и радующее своим появлением с огненно-оранжжевыми лучами. Такое солнце точно заставляет задуматься тебя над чем-то. Над смыслом в этой жизни; о друге, любви и еще многом таком, что волнует людей, но зачастую они не думают об этом, может, забывают, или же разочаровываются в этом и не верят на фиг вообще. Но все-таки такие пейзажи побуждают тебя к этому, и я не исключение. На короткий миг, подобный ослепительной вспышке, ты действительно живешь, тебе кажется, что все эти вещи, о которых ты мечтал, но которых у тебя не было, теперь у тебя есть, и они не исчезнут, не испарятся как голимый пейзаж, а остануться надолго, и даже когда это согревающее чувство исчезает и в свои права вступает суровая и бросающая в дрожь реальность, ты все еще веришь в мечту, мечту, которая оставила частичку тепла в твоем еще недоконца окаменевшем сердце.

Потом меня стала жрать чертова хандра, чувства никчемности и неполноценности. Я точно раскалывался изнутри на части. Я хотел подавить это излюбленным резательным методом, но как-то удалось сдержаться. Вместо этого мы с Серым отправились на футбольный матч. Мы шли туда уже изрядно накирявшиеся. Я был зол как черт на всех и вся (по правде я был зол на самого себя, на то, что я такой жалкий кусок дерьма. Но ведь на себе злобу не сорвешь, не правда ли?) По дороге мы отобрали сотовый у кого-то паренька, который, вероятно, учился в классе шестом. Сотовый стоил, как предположил Серый, штук девять. Мы просмотрели, чем телефон был нашпигован (в основном тупые песни и фотки с голыми телками, которые плавали перед моими бельмами), а затем Серый разбил его об каменную стену, чтобы если в случае сообщения парнем в ментуру и если нас заграбастуют, его при нас не обнаружили. Если телефона при нас нет, то, может, парень-то вообще попутал?

На футбольном поле все галдел, как оглашенные. Были потные, а большинство обколоты. Обалденные условия для игры в футбика, подумал бы кто-нибудь и оказался бы прав. На игре оказался Лом, Зависало (который лежал в траве у кустов вырубленный) и Рик (были с ним в разных командах, и я старался его то и дело задирать и придираться – это возымело эффект). Один пьяный придурок, т.е. я, Дима Версов, составитель этого дневника, а другой – слуга Фрэссеров, пседодружок, Рики-бой. Я зацепился за то, что Рик-хнык жестко играет (он подрезал одного парня из нашей команды: тот упал, точно мешок с картошкой) и стал давить на штрафном, а затем добавил, что таких играков вообще на фиг надо выкидывать.

«Идити на …!» – Выпвалось из расхлебянившейся глотки Рика. Потом он показал мне средний палец.

Мне захотелось заржать, внтури меня щекотало. Меня охватила лихорадка. Почувствоал, что мной кто-то управляет, дергает за веревочки (раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, а Диму подвесили за жабры, ха-ха-ха, ха-ха-ха! ), как в тот раз на поле у шестьдесят третьей школе, когда я чуть не оказался по ту сторону кривого зеркала, выражаясь словами Лома, и не задушил Зависалу.

Перед глазами все заплясало, точно под бешеную рок-музыку. Я бросился к Рику. Он отошел чуть в сторону, приготоившись. В это время большинство придурков, которые принимали участие в «футбольной мочаловке» тоже стали немного отдаляться, до безумства желая насладиться мордобитием.

«Ну давай, чмо голимое!» – Рыкнул Рик.

Ну я ему и дал. Не знаю, каким образом, но внезапно у меня в ладони оказался небольшой камень. Я запулил им слуге Фрэссеров в бок. Тот вскрикнул. Я спрыжка ударил его. Передо мной все расплывалось. В ушах звенело. Хотелось спать. Шум, окружающий меня рев точно протягивали ко мне свои лапы, обхватывали и убаюкивали, но злоба заставляла держаться и не вырубаться.

«ПОВТОРИ!!! Что ты там вякнул?! – От ора у меня запершило в горле. Кулак опустился на хребтину слуги Фрэссеров. Потом я пинанул его слегка. – Можешь передать им, они пока не получат меня, не сейчас, ТЫ ПОНЯЛ?!» – Я наклонился к самому уху распластавшегося на траве Рику.

Другие подумали, что я спятил, но в то время я об этом не помышлял, потому что сам был спятившим. Это сейчас я хоть что-то соображаю, занося записи о своем голимом, одиноком и скучном сущесмтвовании.

«Да-дэ, уведи его к черту от сюду, пока я его не убил окончательно». – Произнес словно кто-то другой внтутри меня, увидев, как какой-то добряк-парнишка помогает Рику.

Потом была зверская пьянка. Что до меня, то лучше сказать допьянка, потому что до этого я уже был пьян. Дальше я ничего не помню. Лишь головную боль, как меня стошнило и еще что-то. Для чего я напоролся? Я отчаялся. Устал и разочарован. Таким образом я пытаюсь убежать от окончательного безумия, выстроить железную стену, которая бы прегродила мыли об одиночестве, мысли… о ДРУГЕ.

Думаю такова сраная причина.


8 июня


Сегодня была чертовская духота. На солнце было сорок один. Ощущение словно оказался в печи. Пот лился с меня рекой. Ощущал, как ручейки пота, подобно муравьишкам, сбегают по спине (неприятное, щекочущее чувство, я б сказал).

Меня мучиет похмелье и чувство страха. Я попросил Серого оставить меня одного в его комнате, чтобы я чуток вздремнул. Мне с трудом давались слова, с трудом давалось произнести их с присущей Диману Версову наглостью и безразличием (мне поглючилось, что из пола торчит пол-башки, у которой часть черепной корбки была снесена и был виден разлагающийся мозг с копошащимися там червями. Казалось, что эта башка торчала из пола уже неделю). Я зажмурил глаза, обнял содрогающееся от дрожи тело, точно мне было не семнадцать лет, а семь, когда я так делал после просмотра какого-нибудь ужастика, потому что мне начинало грезиться, что монстра из фильма не умерли, не остались на пленке, а продолжают жить и прячутся под кроватью, в стене или еще где-нибудь.

Проснувшись, почувствовал еще большую усталость и тоску. Лицо было в поту и вся майка. Зашел в ванную и умылся холодной водой. Это на какое-то время сняло жаркую маску с моего фейса.

«Если хочешь похавать сего, то пошарь там на кухне»,– Крикнул мне Серый из комнаты. Он смотрел порнуху. Я понял это по доносившимся звукам.

Я не ответил. Мне не хотелось говорить. Каждый, вероятно, испытывал такое чувство, когда так устаешь, что неохота даже двигаться, а уж тем более говорить, – хочется послать всех куда подальше, и над тобой висит черное покрывало безразличия, которое, кажется, затмевает все, в том числе и страх перед смертью и иными ужасами происходящими в этом чокнутом мире.

В холодильнике на средней полке стояла тарелка с хлопьями, залитыми йогуртом. Их только что ел Серый. Вначале не хотелось есть после него, но потом я решил, что не зачем разыгрывать из себя сраную нежинку. Потом произошло то, что я не могу толком объяснить. Это был провал. Как у меня случалась до этого. Я помню лишь результат, но не помню последствий, повлекших к этому.

Я стоял перед раскрытым кухонным ящиком и вертелв руке длинный нож с деревянной рукояткой. Зачем я достал его? Для чего открыл вообще этот говеный ящик? Ответа у меня не было. Было лишь чувство некого паралича. Холод, от которого трудно спастись.

Пока Серый доглядывал порнуху и «спускал» в туалете, я мотался по квартире, не зная, чем заняться. Меня грызло что-то словно изнутри. Я хотел что-то сделать, но одновременно мне на все было насрать. Дерьмовое чувство, неправда ли? Точно говеный избалованный ребенок, которому папочка с мамочкой жопу подтирают до восемнадцати лет и потакают во всякой мелочи. Я начал думать: о своем существовании (хотя сейчас это уже врят ли являлось таковым), о том, куда качусь; что надо исправиться и быть… нормальным-нормальным-нормальным-нормальным. Но это все исчезло вскоре. Серый, Юлька, я, Лом и еще пара телок, которых притащила Юлька отправились в небольшое путешествие к реке Фауле за частным сектором на окраине Альпвилля. Взяли пожрать, одеял, Серый захватил магнитофон, в котором он крутил всю дорогу тяжелый рок. Я сдерживался, но к концу не выдержал и вырубил его (не выдержал, думаю, потому, что у меня пивко закончилось, которое останавливало меня каким-то способом).

В башке у меня гудело, я различал непонятные звуки служков Фрэссеров (надеюсь, Лом не из их числа) и думал, как же так произошло, что я опять напоролся, я ведь хотел стать нормальным, больше не пить, исправиться. ХА-ХА-ХА!!!

Я взял полторашку пива и качаясь, точно шизанутый маятник, с одеялом под мышкой поплелся к реке.

«Ты гды?» – Крикнула девчонка, имя которой я так и не запомнил и которую перед этим вывернуло желтоватой блевотиной. Она потом все извинялась (она думала, что я с ней буду спать).

Я расстелил одеяло. С реки веяло запахом сырости, холодком и неким умиротворением, которое для меня редкость. Отхлебнул и растянулся на одеяле. Стал глядеть на вечернее небо и думать о Нэт. О ее черных волосах с кудряшками, которые мне бы хотелось потрогать. Мягких, шелковистых волосах. Вот идиот! Она меня кинула, а я все не могу забыть ее. Неужто я и вправду любил ее или был сильно привязан? Как бы там ни было я придурок! Мне следует забыть ее, но в том-то и проблема, что я не могу забраться себе в мозги и выкорчевовать оттуда все воспоминания о ней, все то, что свяхзывает меня с ней неким образом и напоминает о ней.

Я делаю новый глоток и гляжу на небо. Оно прекрасно. Многие даже не знают, как оно прекрасно. Они забывают, что оно существует над ними и им можно любоваться.

Я отрубился, так и не дождавшись картины под названием «звездный ковер».


9 июня


Сдал очередной экзамен. Башка была ватная. Естественно: ведь так напоролся! Я проснулся утром. Отстальные дрыхли, завернувшись в одеяла – и не надо быть вундеркиндом, чтобы понять, что они там были голые. С Ломом лежали две девчонки. Честно признаться, он меня поразил и в то же время вызвал отвращение.

Экзамен был по литре. Я рассказал Бочонку что-то, что спросил у других, кто был в классе о литературе девятнадцатого века, а потом спокойным, безразличным голосом сказал ему, что больше ничего не знаю и знать не хочу. Этот Фрэссер пробубнил, что никто и не заставляет. Поставил мне три, и я довольный, с раскалывающейся башкой свалил.

Я рискнул наведаться на квартиру, где жили ДУБЛИКАТЫ моих предков. Я знаю, я рискую, но что поделать? Ведь не всегда можно закантаваться у кого-нибудь. По дороге увидел девчонку лет шестнадцати в летнем платьице, которое прикрывало чуток жопу и начало ляшек, а сиськи у нее чуть не вываливались из этого платья. Я глянул на нее своими уставшими бельмами и, ухмыльнувшись, назвал ее шлюхой. Она скукожилась и пошла быстрее. Я не знаю, зачем я это сказал. Не нужно было.

Потом меня начало глючить. Мне показалось, что на дороге лежит человеческая нога. Она была желтоватой, точно тот кому она принадлежала, болел желтухой, и от нее отходили куски плоти с запекшейся кровью. Затем по этой ноге проехался джип. И, как мне почудилось, я слышал хруст костей.

КАК Я УСТАЛ ОТ ЭТОГО!!! ПОЧЕМУ Я ВСЕ ЭТО ВИЖУ? КОГДА ВЫ ПЕРЕСТАНЕТЕ, СРАНЫЕ ГОВНЮКИ?

Я хочу лишь немного тепла, спокойствия и чтобы не чувствовать этой огромной пустоты и одиночества. Разве это много? Много?

В хате был тот же беспорядок (даже, наверно, и хуже). Не стану все это описывать вновь, потому что чертоски задолбался от всего этого свинарника. Так задолбался, что нет никаких сил описывать это. Тот, кто, вероятно, ждал чего-то долгое время и не получал (а все становилось лишь хуже) или тот, кто сталкивался с той же поганой ухудшающейся ситуацией снова и снова, каждый сраный раз, поймет меня (я надеюсь на это). Дальше все было как до этого: залез под кровать в своей комнате, закутавшись в простыню (со мной был Бен. Я давненько не видал его, я даже думал, что ДУБЛИКАТ папочки убил его мне назло).

Я стал погружаться в мертвую тишину, я словно удалялся далеко-далеко. Потом эту мирную идиллию стали нарушать звуки. Они приближались. Через какое-то время я мог различать некоторые из фраз: «Снова думаете о ней? Глупо. Ее нет, Версов».

Мне приснился сон. Опять про это странное место, про эту больницу. Там снова были эти два амбала, которые тащили меня по коридору.

«Перестань буйствовать всякий раз, как тебя ведут на процедуру, сраный ублюдок!» – Рыкнул амбал в джинсах и медицинской рубахе-балахоне.

«Да будет тебе,– с больной усмешкой заметил второй, – если бы тебе к башке подключали электроды и давали порцию электричества, то и тебе бы это по кайфу не пришлось».

«Да что ты! Я бы кайф так и ловил». – По коридору разнесся их громкий железный смех.

В одной из комнат позади послышались крики и визги.

«Заткнись, говно психованное! Не то войду да так отхреначу, что долго потом не пикнешь!» – Повисла тишина. Даже психи секут, что значит «бо-бо», а еще говорят, что они ни черта не соображают.

Два этих уюлюдошных бугая заволокли меня в комнату, где стоял прибор с различными проводками, отходящими о него. Затем я расслышал сквозь пелену, сковывающую мой разум голос: «Оставьте его и идите отсюда». Я узнал его. Это был голос того извращенного докторишки, который измывался над той пациенткой. Как же его имя? Крутится в башке. Роман… Оркман, точно! Но он предпочитает, чтобы его называли доктор психоз.

ПОЧЕМУ Я ВСПОМНИЛ ЕГО ГОВЕНОЕ ИМЯ? ПОЧЕМУ Я ВИЖУ СВЯЗАННЫЕ СНЫ? РАЗВЕ ЭТО ДОПУСТИМО В ОТНОШЕНИИ СНОВ?

Хотя у меня мозги с рудом функционировали и было какое-то расплывчатое восприятие действителдьности, я снова по непонятной причине вспомнил о Нэт (черт, почему я не могу никак ее забыть?!).

«Как самочувствие, Версов? – Подал голосок этот поганый извращенец, претендующий на название доктора. – Или я говорю с Вансинном?».

Я поднял тяжелую голову и глянул исподлобья на этого ублюдка в халате и очках, приспущенных чуть на переносицу.

«Не хочешь беседовать, да?»

Балда, урод! – подумал я про себя.

«Может, мне похзвать Громилу и Пикача и велеть им попытаться разговорить тебя, Версов-Вансинн?»

Я продолжал молчать. Но про себя я удивился, потому что я знал, как звали этих двух медработников, но вспомнил это лишь после того, как это сказал доктор психоз.

Последнее время у меня все путается в голове и кажется, что я ничего не знаю, ничего не помню, что я даже не припоминаю, кто я, куда и откуда иду.


НЕНОРМАЛЬНО


«Чё вам надо от меня?».

«Просто хочу узнать, как твое саммочувствие?» – доктор-психоз залыбился, а потом высунул язык и провел им по верхней губе.

«А тебя это не кассет, сраный ублюдок, А-А-А?!!! – Я сорвался. Злоба начала пожирать меня, подобно раку, распространяющемуся со скоростью пули. – Ты хочешь знать, что я чувствую, да? – У меня драло чуток глотку после моего орания. – Так я тебя скажу, вонючее говно. Хочешь знать – я тебе скажу. Я ни черТА, – снова сорвался я, – не ощущаю. Я МЕРТВ ВНУТРИ УЖЕ ДАВНО, ТЫ УСЕК?!!!».

«Не ори. Я слышу, пока нормально. Ответь мне еще на один вопрос: ты до сих пор видишь ИХ?».

Я поглядел на него с расширенными глазами. Сердце у меня заколотилось, а лицо кольнуло – все было так, будто меня застали за онанированием. Смешно, конечно! Но именно это я почувствовал в тот момент моего сна (?).

«Вам это нравится? Можете не отвечать. Вы ловите кайф от этого. Можете словите кайф и ДАДИТЕ МНЕ НОЖ, ЧТОБЫ ПЕРЕРЕЗАТЬ ВЕНЫ ИЛИ ВСПОРОТЬ СЕБЕ БРЮХО, КАК КОБРИН?!!!».

«Какой Кобрин? О чем ты говоришь?».

«А тебе и не дано понять, сраный недоносок!»

«Это ты, Вансинн?»

«Собственной персоной, тварь в белом костюме!!!».

«Зря ты харкнул на меня, дружок. Но ничего электрошок вправит тебе мозги, падленыш». – В палате раздался звучный садиский смех.

Доктор-психоз стал налеплять мне на виски какие-то присоски.

«Сейчас ты запоешь, а я буду кайфовать».


Вы когда-нибудь просыпались, не желая больше никогда засыпать? Я проснулся именно с таким чувством. В поту, разламывающейся башкой и желанием бежать без оглядки.

К моему счастью, дома никого из ДУБЛИКАТОВ не оказалось. Был Бен, кртой парень. Я дал ему на хавчик, что нашел.

Я хотел бы дать ему самое лучшее, но у меня не было лучшего. Погано. Не правда ли? Твой единственный четвероногий друг, оставшийся у тебя в этом злом развращенном мире просит поесть, и ты ему не можешь дать того лучшего, чтобы хотел, потому что ты сам в полной жопе. Это злит. Потому что хотел бы что-то сделать, но не можешь. Да пошло оно все!!!

Перекусив, помывшись и налив в пластмассовую бутылку воды из-под крана, я свалил из дома. У меня было какое-то странное настроение. Мне не то что было на все плевать, а скорее я был как-то по-странному спокоен и мне было смешно. Я желал увидеть воду. Траву. Песок. И почувствовать запах всего этого в совокупности. Я отправился на берег реки Фаули.

Когда смотришь на воду, то ощущаешь в ней что-то успокаивающее. Словно забываешь о страхе, волнении, никуда не торопишься, а просто живешь, живешь, как я раньше жил в деревне у моей бабули, когда был ребенком, верившим в говеной чудо и умеющим мечтать в полной мере. Пусть вода и грязная, загрязненная всяким дерьмом, но все равно смотреть на нее приятно. Я включал остатки воображения и видел прозрачную зеленоватую воду с каменистым дном, на котором были камни и ракушки с водорослями. А за мной был печаный пляжный простор.

О сне я не думал. Почему? Было страшно. Но по большей причине не хотелось, потому что я был офигительно измотан. Я купил баночку и, выпив, ее вырубился у берега говеной реки Фаули, которая до сих пор был в моем воображении чистым прозрачным источником.

Я надеялся, что не увижу этого сраного доктора-извращенца.

Мне необходим был спокойный пьяный отдых… в котором не было места сновидениям.

Я проснулся от того, что услышал чьи-то голоса и ругань. Это была какая-то компашка пацанов и бабенок лет пятнадцати-шестнадцати. Я открыл глаза, поеживаясь от холодка, пробравшего все тело (так бывает, когда выходишь из сладкого согревающего сна в этот холодный намертво мир). Мне хотелось еще покемарить, но хрен его знает, что этим деткам стрельнет в башку сделать со ной. Ведь они без тормозов и для прикола могут вытворить любые зверства. Любые. Это же малолетние психи (даже похлеще меня, я полагаю, потому что это голимое новое поколение, а ведь со временем все лишь ухудшается и становится грубее и уродливее. Это так и есть!).

«Эй, Лизк. Иди сюда я те вдуну!» – Крикнул один раздолбай из их компании, запоровшийся почти поколена в грязную воду.

Я не могу назвать себя нормальным, но все-таки что-то нормальное во мне есть. Сказать то, что произнес это придурок можно, но если девчонка одета как полная… или ты чертовски зол, взбешен, как долбанный дьявол. Эта же Лизка была одета вполне приемлемо (джинсы, топик, который прикрывал весь низ живота, на шее у нее было повязано что-то вроде шелкового платка). Вообщем она просто отличалась от остальных девчонок, вид которых даже и не требует описания, – поэтому этот придурок и выбрал ее предметом издевок. Таков этот чертов мир: ему не нужно делать говеным то, что уже говено, ему надо чего-нибудь еще относительно чистенького, чтобы усрать его окончательно. Такова сраная политика дьявольского существования.

Когда я услышал слова этого подопечного Фрэссеров в воде (он был им: я заметил, что у него не было одного уха – у каждого из них есть отличительный знак, помогающий определить их, надо только увидеть… увидеть, чтобы не пасть в их вязкие сети смерти) и увидел, к какой девчонке он обратился, то почувствовал злобу, потому что с одной стороны: она мне понравился просто внешне, а с другой: этот ублюдок коверкал все малейшие чувства любви, доброты и привлекательности, в которые, человек, видя окружающее говно и ценизм, хочет перестать верить и боиться их, стараясь упрятать их в своем сердце глубоко вниз в темный погреб небытия, но ему это невсегда удается, потому что ему сильно нужны эти чувства, чтобы не быть постоянно одному, иметь с кем поговорить и ощутить покой. В конце концов, если их убить в себе, лишиться их полностью, то чем ты тогда будешь? Животным? Ходячим сраным мертвецом? Даже хуже того.

Я не говорю, что во мне этого полным-полно, но небольшая крупица все-таки осталась благодаря бабуле… единственному другу, который у меня был и которого теперь со мной нет.

Я сделал столько говна, вижу такие вещи, что вряд ли я могу обладть крупицей этих чувств. Хотя, может быть, если я размышляю и думаю об этом, то это значит, что я никак эти слуги Фрэссеров, может, я еще что-то представляю хорошее из себя?

Навряд ли. Я очень плохой. Я злой. Я п…х. Даже Нэто это поняла и оставила меня.

Я один во тьме, из которой мне еще видны блики света, которые мне, кажется, осталось видеть недолго.

Я прошел две остановки пешком. Я посмотрел на полуразрушенный завод вдалеке. Увидел трубы и цепи. И меня снова заключило. Мне представилось, что я там и за мной гоняется безумный здоровенный маньяк, которого подослали Фрэссеры. В его руках огромный нож. Я раличаю его приближающиеся шаги. Я убегаю, но он все ближе и неважно, как бы я ни старался убежать, я не мог, он был все ближе и ближе.

Я вернулся из кошмара, порожденного моим больным, перевернутым воображением, в реальность, от которой мне хотелось блевать, но которая когда-то мне казалось довольно милой и сносной.

Подул приятный теплый ветерок. Она обласкал мне лицо. Я закрыл глаза, представляя себя в деревне: поле, солнце заходит, роняя свои багряные лучи на траву и деревья, жужжат последние слепни или еще какие-нибудь вредные мухи, которых не успели замочить, ощущаешь запах зелени, земли и воды. Во всем этом есть что-то манящее и утешающее, может поэтому я часто споминаю об этом и меня туда тянет, а?

Открыв глаза и оглядевшись вокруг, я направился дальше по пыльной дорожке, все еще находясь во власти согревающего образа. Сбоку от меня был сраный разрушенный завод, в котором за мной только что гонялся здоровенный жестокий маньяк, позади была река Фауля, проносились машины, а я шел, точно всего этого и не существовало, точно это были призрачные образы, подобные туману ранним утром.


10 июня


Сдал последний сраный экзамен. Получил три. Я люблю эту чертову цифру. За все говеные экзамены у меня эта уникальная цифра. Чувство, словно разделили десять на три. 33333333333333333333333333333333333333333333333…………….

Все эти последние дни мое говеное существание сродни этому. Частенько вспоминаю тот осколок, которым я поработал над собой, прислонившись к дереву у Канализационной Берлоги, а ведь он мог бы прекратить все… один порез и все…медленное угасание.

В школе эти подставные игрунчики Фрэссеров говорили о сраном выпускном. Поедут в бар в центре Альпвилля под названием «Далекий Замок». Естественно, я не поеду (я на говеный «Последний Звонок»-то не ходил!). Кусок, который ты должен отщипнуть от себя, чтобы быть там среди этих тупых ублюдков, – 2 000. Пять сотен надо будет еще также сдать на подарки сраным педагогам (есть некая рифма со словом «педофил»), которые трахали тебя одиннадцать сладеньких годков. Эти деньки я собирался сдать. Пока не знаю, где раздобуду их. Скорее всего излюбленный способ отщепенцев вроде меня – воровство. Все это когда-нибудь мне аукнится. Это все равно, что играть с волком в овечьей шкуре. Повезло раз, второе, а потом он сбросит свою накидку и откусит пол-руки и будет море хлестающей темной крови.

После сраного экзамена нарвался на трех блюдков из класса девятого, измывавшихся над девчонкой (вероятно, из их же класса). Один из этих козлов вынул нож-выкидуху и хватанул меня по руке (порез был не глубокий, но он меня чертовски взбесил, и я пару раз хорошенько врезал ему по роже). Другие смылись, когда посмотрели в мои взбешенные глаза.

«Спа…сибо». – Произнесла девчонка надро мной, когда я обшаривал ублюдка валявшегося на земля и издававшего что-то вроде поросячего хряканья (из носа у него продолжала течь кровь).

«Не за что. – Произнес я. – В следующий будь осторожнее. Твои одноклассники?»

«Нет. Пристали ко мне просто».

«Понятно». – Я выудил заднего кармана джинсов мятую пятидесятку (неплохой улов – хватит на то, чтобы напиться и уйти из этой голимой реальности на время).

«А с тобой все в порядке?» – Вопрос действительно был искренний (никакой-нибудь сраный типа: Уж-так-и-быть-прошу-коль-помог.

Девчонка-то и одета была нормально. Черные брючные штаны, сандалии и майка, из которой не высовывались долбанные лямки лифчика. Волосы были черные (они не секлись, мне это нравилось).

Честно признаюсь, на секунду я в нее влюбился. Этот миг был подобен мигу наслаждения, которое испытываешь при сексе или когда попадаешься на удочку ДЕМОНА и онанируешь, но потом наступает чувство пустоты и отвращения к себе. Отвращения я не чувствовал, но мог бы.

«Нет. Не в порядке. – Ответил я, едва разжимая губы. – Иди, куда собиралась».

Парень перевернулся на живот, продолжая стонать. Я поднялся, отряхивая штанины. Глянул на последок на дечонку, которая уже поглядывала на меян с опаской.

Подмывала сказать что-нибудь гадкое, но я сдержался.

У меня остался сладкий момент того, как ко мне проявили искренний интерес. Этого не было, начиная с того времени, когда я открылся Нэт, и она кинула меня, испугавшись и подумав, что полностью чиканутый (хрен его знает, но главное, что между нами тут же возник барьер, ха! Вот и доверяй после этого людям!). Она просто закрылась, как сраная ракушка. Ну и черт с ней! Пошла ты, Нэт! Пошла ты!

ИДИ ТЫ В…!!!

Разумеется, я купил полторашку и накирялся у того дерева у канализационной Берлоги. После встречи с этой девчонкой я стал испытывать острую боль внутри, ненужности и одиночество. С помощью алкоголя попытался заглушить это сжирающее меня чувство. Если бы знал иной способ, то непременно бы воспользовался, но не выходить же с плакатом или не давать же объявление в газету: СРАНЫЙ ПСИХ, СТРАДАЮЩИЙ ПРИСТУПАМИ ЧЛЕНОВРЕДИТЕЛЬСТВА И БОРЮЩИЙСЯ С ЧУВСТВОМ НЕНУЖНОСТИ, ПРОСИТ О ПОМОЩИ. ПОМОГИТЕ ЛЮДИ ДОБРЫЕ!

ХА-ХА-ХА!!! ЛЮДИ ДОБРЫЕ! ФИГА С ДВА!!!


То, что мы видим, проецируется на сетчатку глаза в перевернутом виде. Затем информация перерабатывается в мозге, и мы воспринимаем предмете неперевернутым, а таким какой есть, т.е. не кверх ногами. Я прочитал это в учебнике биологии когда-то давно, а теперь после пьяни это у меня почему-то всплыло. Я просто подумал о том, что бы было, если бы у человека изображение не трансформировалось в нормальное, мы бы тогда видели все кверх ногами? Во дерьмо! Мир кверх ногами! А что если нечто такого действенно и для сознания? Может, отражение реальности это сродни проецированию на воображаемую сетчатку внутри нашего мозга. И, может, я не чокнутую, видя все эти ужасы? Может, я нормален, а остальные видят все кверх ногами, принимают желаемое за действительное, иллюзию за явь? Или же наоборот. Может, я вижу все задом-наперед? Может, мое восприятие действительности искажается, потому что оно происходит неправильно: вопринимается сознанием, проецируется на образную сетчатку мозга, но не трансформируется в правильное, а так и остается искаженным, перевернутым, потому что что-то сломалось, вышло из строя? Вероятно, так и есть, а также, вероятно, что это просто тупые мысли пьяного придурка, который чуток проспавшись после пива, решил их записать на мятом листке, который потом станет продолжением его говеного дневника?

А кстати, где мои дневники? А вспомнил. Они в рюкзаке. А рюкзак в другом углу Канализационной Берлоги, неподалеку от матраса у трубы, где Степан лежит с какой-то телкой.

Я погасил свет в керосиновой лампе, которую, должно быть, притащил Зависала, которую чуть когда-то не убила Третья Личность, живущая во мне, Диме Версове. Я свернулся на тряпке, поджав под себя ноги и обняв себя руками. Где-до у трубы послышалось сопение, смешанное с бормотанием. Потом повисла тишина, которую нарушала лишь стрекотание кузнечиков, которое доносилось сквозь отвертсие люка вверху.


11 июня


На улице видел Нэт. Она была красива. Она даже шла подпрыгивая. Было видно, что она была счастлива (но я был несчастен в этот момент, чувствовал себя подобно полному куску говна, которое лежит в канаве под проливным дождем, который измельчает его все больше и больше). Я наблюдал за ней, как долбанное чудовище Франкенштейн и над которым когда-то хорошо потешился в своем дневнике. Нэт забажелала в магазин продуктов, и я поспешил уйти.

Весь этот гребаный день, это говеное воскресенье я не находил себе места. Не знал чем заняться, как развеять говеную хандру, пожирающую меня всего целиком, точно сумасшедшая пиранья.

А да! Самое «забавное» событие этого дня! Я вмазал бутылочку пивка, запоролся в квартиру ДУБЛИКАТОВ родителей и заснул под кроватью со старичком Беном (ты единственный, кто остался у меня, приятель, спасибо, что не оставляешь меня! Спасибо, парень!), как это было и раньше. И что вы думаете?! В это время как раз приперся ДУБЛИКАТ папаши. Хорошо, что когда я проснулся, я не стал выбираться тут же из-под кровати, а, услышав рев телека, тут же просек, что он здесь. Когда он кашлянул, а потом рыгнул, то все стало ясно.

Честно скажу, потому что от дневника скрывать нечего (это еще один мой голимый друг – только неживой. Сраный безмолвный друг, которому хотя бы можно изложить то, что у меня внутри), что хотелось выйти и подойти к ДУБЛИКАТУ папочки: «Приветик, урод! Как нога? Прошла?». А потом он набрасывается на меня. Забивает или душит – и все. Последние деньки вопрос: «А на кой я открыл бельма, лучше бы так и не просыпался?» доканывает меня все чаще. Но я этого не сделал. Согласен, дурак. Видно, сработал вонючий инстинкт самосохранения или еще что-нибуль там.

Сердце у меня колотилось чуток быстрее обычного, дыхание было холодным. Бена уже со мной не было. Чувачок, очевидно, уже решил свалить куда-то по своим делам, я его за это не осуждал (только если бы он мне сказал, когда уходил, то, возможно, я бы мог свалить пораньше и не оказаться в этой вонючей ситуации, на которые мне везет, черт тя дери!).

Я выполз из-под кровати очень осторожно примерно через час, судя по моим биологическим часам. ДУБЛИКАТ храпел на диване (я выглянул из комнату с башкой, прижатой к косяку). Сердце у меня упало внутри. Это произошло не от облегчения, как бывает, когда ждешь чего-то страшного, а это не происходит, и сердце падает точно от облегчения. В данном случае оно упало, потому что подсознательно я желал, чтобы все было плохо. Я жду, что кто-нибудь (или что-нибудь) сделает за меня то, к чему я пока, наверно, недостатчоно готов, и на что хватило силы у Алесандра, но этого пока никак не происходит. Каждый день я просыпаюсь в Канализационной Берлоге или в квартиер Лома или Серого и думаю, что наконец-то это последний день, осталось недолго мучатся, но день заканчивается, а за ним наступает новый, и я продолжаю вариться в рутине сводящего с ума однообразия, кошмаров, тоски и что самое страшное – в липких сетях одиночества.


ЧТО САМОЕ СТРАШНОЕ?

КОГДА ТЫ ОДИН И НИКОМУ НЕ НУЖЕН, НЕ ТАК ЛИ, ДАМЫ И ГОСПОДА?!


В квартире царил срач, который свойственен для квартир алкашей (здесь было почти то же самое). Перед тем как сваливать подобру-поздорову, я взял свеженькую рубашку с коротким рукавом (больше брать не хотел – лишний груз; легкость и компактность любит каждый, черт тя дери!). Пошабцршил в бумажнике ДУБЛИКАТА папочки. Нашел около пятидесяти рублей: четыре десятки (которые, похоже, мяли специально в руках минут десять) и четыре двушки. Перед уходом выпил говеного чая, вонявшего помоями, и заел куском еще не заплесневшего черного хлеба – хотя бы желудок не будет доканывать и посидит спокойно какое-то время. Посмотрел на ДУБЛИКАТА, который уже свалился набок и храпел. Покрывало было почти на грязном полу, на котором валялась груда мусолра и различных соринок разером с долбанного шершня-мутанта. Я подумал о том, что же эти ублюдки Фрэссеры с ним сделали: раньше бы он мне башку оторвал лишь за малюсенькую грязь, а сейчас живет, нажирается и не жалуется, точно все в порядке. Как же может все изменится внезапно? Долбаный жизненный ветер перемен! Сегодня ты счастлив, чувствуешь безопасность, любовь, ласку – и бум, ты уже в жопе, тебя окружают жизненные монстры тьмы, нет ни удовольствия, ни любви, ни с кем поговорить – ты один, наедине с самим собой, своими самыми глубочайшими страхами.

Бена я не увидел. Наверянка храпел где-нибудь на шкафу, как он любит. Мне не хотелось уходить. Во-первых, было лень, а во-вторых, что-то еще притягивало меня. Может, желание того, что мне вышибли мозги Фрэссеры через ДУБЛИКАТА папани, кто его знает?

Вобщем я ушел. Нехотя, точно каторжник, у которого ноги скованы узкой цепью, которая позволяет делать малюсенькие шажечки, и который чертовски устал, потому что его вместе с другими заключенными гонят по длинной тернистой дороге уже очень долгое время.

Можно сказать, официально я был освобожден из говеной школки-уродки. Через экзамены я каким-то образом проскользнул. Оставалось сходить только за этой долбанной бумажкой, голимым аттестатом, которым я с превеликим бы удовольствием подтерся.


4 июня

Кайфак!


Я решил оставить тебе это послание, вонючий ты урод! Это я, Вансинн, не забыл меня?Вероятно, ты запамятовал этот чудесный воскресный день, день, кгда был лишь я, и не было тебя. Я удивляюсь, как ты забыл о тех двух ублюдках, которые погнались за Риком. Их звали Ревун и Жесть (я знаю Рик у тебя ублюдок и все такое, но, по-моему, ничего игрунчик Фрэссеров). Мы им хорошо отомстили. Вычислили подонков. Они оказалисб двумя обкурышами, ну ты понимаешь. Был Лом, несколько его парней и Серый. Мы отмудохали Ревуна и Жесть пополной. Одного я даже заставил жрать собачье… Разумеется, он не жрал. Лишь фейс был в дерьмовщине. Ты ведь помнишь, Версов? А-а-а. Нет. Твой умственный проход к этому времени был заблокирован. Он был в моей власти. Но ведь не просто ведь так я тебе это рассказываю на этом клочке бумажонки – я хочу, чтобы ты вспомнил и наконец понял.

Что ты думаешь о докторе Психозе? Он парень ничего, только бы пациенток не трахал, поганый извращенец. А эти два бугая – Громила и Пикач? Тоже ничего. Любят насилие и ищут любого повода. Я стараюсь их невыводить, а вот что до тебя Версов, то ты, жалкий говнюк, всегда ищешь себе проблем на жопу!

Неспроста тебе Серый сказал пятого июля, что классно повеселились. Теперь ты знаешь. Кайфак!

Дальше мы напились. Одного из дружков Лома потянуло блевать. Заходили в пару клубов. С кем-то подрались. Вообщем ничего особенного. Оторвались!

Тебе не удалось бы вспомнить этот веселый денек, если бы не я. Я прав? Ты ведь замечаешь, что не можешь припомнить какие-то моменты, места и даже целые дни? Конечно, замечаешь. Ты писал об этом на своих огрызках (на одном из таких пишу и я). На огрызке от того же 5 июня. Как я знаю, спрашиваешь ты себя, судорожно соображая, крутя голимыми мозгами? Вот тебя ответ мой говеный Эйнштейн: я живу в твоем дневнике, в отличие от тебя я знаю все о твоем существовании, что ты видел. Я это…

И хорошо, что ты – это не…


13 июня


Я проснулся с бешеной дрожью во всем теле. ОНИ были рядом, около меня. Я чувствовал ИХ присутствие. Меня колотила дрожь. Я повернул голову и посмотрел на стену. Вначале на ней ничего не было, но потом появилась черная полость, подобная разогретой смоле, а затем возник глаз, огромный, который пялился на меня. Я не смог закричать, меня парализовало. Язык прилип к глотке, а член сжался до маленького стручка.

Зажмурил глаза и сосчитал до двадцати, рисуя в уме образ бабули. Это помогло. Стена стала снова нормальной. Способ Переноса помог мне. Этот способ заключался в мысленном переносе в какое-нибудь приятное место, где тебе хорошо и где не страшно, или же в мысленном представлении человека, мысли о котором приносят тепло на сердце. Для меня таким человеком была бабуля (очень давно, когда еще отца не захватили и когда мы смотрели, бывало, ужасы, а потом приходилось спать в темной комнате, через Способ Переноса я представлял зеленую лужайку перед домом бабули и деда в деревне, я стою там и там нет никакизх монстров, страхов и липких кошмаров – там спокойно и есть умиротворение, а что еще требуется, а?

Это помогло, но не надолго. Потом я ощутил сильный запах пыли и гнили. Меня замутило, к горлу подкатил комок, и я едва удержался от того, чтобы не блевануть. Перед глазами все плыло. Потом я увидел уродскую рожу, которая смотрела на меня. Это был один из Фрэссеров. Кожа на его роже была бледно-желтой и в чкаких-то чешуйках, глаза того и вылетят из орбит.

«Торобоан. Имагонхревк». – выдавил из себя Фрэссер, а потом из его раскрытого рта посыпались червяки, какие-то жуки и личинки, тчоно он специально набрал их, чтобы выплюнуть.

Я закричал. И кричал, пока не появился Лом.

«Ты что, Диман? Что с тобой?» – Тормошил он меня сверху, стараясь заставить поглядеть на него.

Когда он так делал, то мне казалось, что этот делает тот Фрэссер, что он вылез из стены и сейчас хочет сожрать меня… что пришло ИХ время.

«Не надо-о!» – выкрикнул я.

«Чего не надо?» – Передо мной стоял Лом с широкораскрытыми глазами (и никакой не Фрэссер).

Я пытался найти ответ, капашась с бешеной скоростью в мозгу, но не мог найти подходящего ответа, поэтому просто ничего не ответил.

«Ты как?»

«Хреново». – Выдавил я. Я устал. Мне захотелось заплакать. Внутри все жгло и сдавливало, так что я подума слезы хоть чуток помогли и освежили меня, подобно каплям влаги в засушливую погоду.

«Я оставлю тебя, только тебе надо уходить. Скоро предки предут, сам понимаешь». – Я кивнул в знак того, что мне все ясно.

Я оделся, часто дыша, точно на меня выплеснули ведро воды. Меня знобило (а может, мне это казалось? Может, я вообще уже давно перестал сущестовать или мне все это кажется, ха?). Я оделся, апотом закатав рукав рубашки сорвался.

Что ощущаешь, когда случается вновь то, с чем ты борешься? Что чувствует курильщик, который пытается бросить курить, выдерживает некоторое время, но в итоге срывается и закуривает? Вначале отвращение, а потом внури него поднимается такой говеный червячок, некий ДЕМОНЕНОК, который говорит: «Ты все равно сорвался, ты в говне, так делай это еще, еще и еще!

Нечто такое было у меня, когда я провел лезвием по руке Франкенштейна. Потом я водил по ней вновь и вновь, перестав практически ощущать боль. Чтобы кровь не пропитала рубашку, и Серый не увидел ее, я положил на порезы туалетную бумагу и закатал назад рукав.

Страх отступил. Была опустошенность. Но ведь ужас придет вновь – о да!

Руку начало щипать.

Не зачем писать о том, что было дальше в этот чертов день. Я помню это очень смутно. Мы на кого-то напали. Кажется это была какая-то группа подростков. В компании были Зависала, я, Мумия и еще пара парней. Завязалось все из-за ерунды, которую сейчас и не помню. Дальше была пьянка на квартире, где содержались проститутки Нойгирова и Зависалы. Орала музыка, стоял визг. И только там наконец я понял, почему никто не жалуется на это, хоть и знали, я был в этом уверен: они, наверняка, подмазывали лапу самых скандальных, а большинству просто было начхать, потому что понимали, что от молодняка можно ждать чего угодно, так что лучше заткнуться в тряпочку.

Завсиала напоролся, накрился и пошел в комнату заниматься с двумя девчонками какими-то извращениями. Мумия взял камеру и пошел снимать, чтобы потом загнать эту порнуху, на которой камера будут задерживаться по несколько секунд на самом извращенном, чтобы всякие больные психи могли всем как следует «понаслаждаться». Лицо Завсиалы он не снимал по двум причинам: 1) того не хотел сам Зависала 2) и да кому вообще было интересно знать его лицо?!

Потом я ничего не помню. Я отключился. Выпал из реальности (?).

«Эй, Версов, ты как?»

«Не откинулся»

«Ему ведь вкололи успокоительного до фига да еще ты его так встряхнул слегка?».

«Порядок с ним будет, Громила. Не сдох… пока» – Смех разнесся в моей башке подобно грому, а затем настпила тишина, я бы даже сказал… мертвая тишина (эта тишина была чем-то похожа на ту тиишингу, когда мы приходили с дедушкой на рыбалку ранним утром, закидывали удочки и ждали, а вокруг ничего не было слышно… даже моего долбанного биения сердца. Идеальная тишина… мертвая).


14 июня


Довольно долго не мог отогнать желание о том, чтобы полежать вместе с какой-нибудь девушкой, чувствуя запах ее волос, кожи. Естественно, думал без всяких мыслей сексуального характера – хотелось просто полежать, ощущая рядом присутствие другого человека, полежать в спокойствии, спокойствии и тепле. Верно, той девушкой была Нэт. Черт! Я никак не могу выкинуть ее из башки.

Потом узнал случай, который был напечатан в одной из газетенок Альпвилля.

Двое мальчишек (одному восемь, другому, кажись, одиннадцать) связали одного знакомого парнишку, а затем один из этих мальчишек (ИГРУШЕК ДЬЯВОЛА) забрался на шкаф. Другой подал ему гирю, которая была килограмм пять, и парень сбросил ее на голову связанному парнишке. Они хотели просто узнать, разбрызгаются ли мозги паренька по полу, как это было в одной из компьютерных игрушек, где когда главный герой швырял стул в голову врага, мозги того оказывались на стене. Все это было в квартире восьмилетнего пацана. Когда его родители нашли мертвого мальчика на полу с пробитой головой, лежащего на ковре, то они были в диком ужасе. На вопрос матери, который ты задала с бешеной дрожью в голосе: «Ш-ш-што это?», мальчик сказал: «А, мам, это просто старая игра, сейчас я перезапущу ее, и все исчезнет!».


15 июня


Что случается с твоими самыми сладкими мечтаниями, когда они долго не сбываются или хотя бы ты даже не можешь ощутить их привкус – сладостный и манящий? Они тускнеют… а впоследствии могут и вовсе умереть, подобно высыхающему цветку под палящим солнцем. А что случается, когда ты лишаешься мечтаний? Ты теряешь важную часть себя, силу, помогающую жить – теряешь радость, а самое главное – надежду. Становишься роботом, который делает заданную программу действий без каких-либо эмоций или чувств до определнного момента времени, а потом кончаешь с собой, когда все, что когда-тоу держивало тебя, все, что приносило радость и смысл, сдохло окончательно.


АЛЕКСАНДР


Я не хочу этого делать, но мысли такие неистовые. Фрэссеры так давят. И так офигительно болит голова. Так холодно и офигительно пусто внутри, где когда-то билось что-то и где и еще не высох окончательно родник мечтаний (но он уже близок к этому, мне все реже удается вырваться из жестокой пучины однообразия, из сраной рутины ужаса, апатии и страха, которые воздвигают ОНИ, эти поганые ублюдки, день ото дня, день ото дня!).

Ходил в кино. Обчистил одного парнишу. Но я не стал брать у него все деньги, а лишь часть. Поступил как долбанный Робин Гуд наших дней. Парень был зажиточный, сразу можно просечь. У таких есть все. У таких родичи пашут на крутых работах все семь дней в неделю, появляясь дома лишь к десяти, а то и позже, чтобы пожрать, помыться, чмокнуть сынишку или дочь (которая наделала за этот денек достаточно «хорошеньких» делов) в щечку, завалиться спать, а завтра пустится вновь в говеный экспресс трудоголиков. Этот парень был с брюшком, в белых штанах из льна, футболке и цепочкой, точно рэппер. В руках у него была мобила. Видок у меня был не фиг знает какой. Я скахал парню, что мне нужно немного бабла. Я был вежлив и спокоен (наверно, еще из-за того, что башка раскалывалась).

«Дай мне сотни две!» – Говорю ему.

Парень даже не обделался или еще чего. Он со спокойствием слона посмотрел на меня, издал какой-то фыркающий смешок и выудил из кармана пачку денег. Отсчитал две сотни (два полтинника и сотня одной бумажкой), а остальное убрал в карман своих хипповых льняных панталон.

Сходил на фильм. Назывался «Трансформеры». Фильм так себе, как еще иногда говорят: «Один раз можно посмотреть». Но все-таки это ыбл хороший раз, прекрасный. Я уже писал, что в кинотеатре время точно останавливается, и ты забываешь о прошлом, настоящем, проблемах и становишься кем-то другим, так вот это было со мной и в этот раз (хотя бы на долбанные 2 часа с небольшим). В фильме было несколько смешных эпизодов (чисто таких туповатых) они придали фильму некоторую изюминку, а также классные моменты между парнем и девушкой, точнее в их отношениях (эти эпизоды дали возможность помечтать – естественно, в хорошем смысле этого слова).

Я вышел из кинотеатра первым, потому что сидел ближе к выходу (так как чуток запаздал на сеанс). Я зажмурился выходя на свет. Было непривычно. Я словно возвращался из одного мира в другой, пересекал их границу. Хотя так и было в самом деле. Я был в мире грез, иллюзий, а теперь снова оказался в реальном голимом мире. А так хотелось снова вернуться в тот мир грез! Меня так и поджмывало развернуться, толкнуть стеклянную дверь входа и понестись обратно в кинозал. Черт, этот мир такой сладкий и манящий! Но с другой стороны и это может надоесть, приесться, так сказать. Поэтому во всем надо знать меру, чтобы это не умело для тебя, не превратилось в большой шрам, потерявший прежнюю чувствительность и утерявший былую радость старых ощущений.

Закатал рукав рубашки и посмотрел на недавние порезы. На них еще оставалась запекшаяся кровь. В мозгу промелькнуло: «ДАВАЙ ЖЕ! ЧУГО ТЫ?!». Такое приходит на ум каждый раз после срывов как минимум еще в течение недели время от времени.


7 июня

Пятница


Сегодня Пикач и Громила хорошенько отделали меня, когда я велел Пикачу пойти и засунуть свою палку, которой он меня после отлупил, в жопу. Перед этим у них состоялся со мной небольшой разговор (я был чуток под кайфом, эти скоты заставляют меня глотать всякое говно, большую часть из которого удается выплюнутьв последствии, но небольшая часть таблеток все-таки размягчается под действием слюны и попадает в гребаный желудок – поэтому я хожу чуток под кайфом, точно надышался клея момента и гляжу «мультики») относительно новой пациентки, которую поместили в палату, где раньше обитал один тихий дедок, который постоянно глядел с мертвым спокойствием через окно палаты, огроженное сеткой, точно ждал, что кто-то придет и заберет его из этого засранного местечка. Они спросили меня вначале, как я хотел бы заняться с ней. Я хмыкнул, улыбнувшись, подобно обкурышу.

«Развяжи, я продемонстрирую!»

«Разбежался, хрен ползучий!» – Гаркнул Пикач (медбалаохон, которого чуть подзадрался спереди, словно он намеревался справить нужду).

«Ты вуализируй». – Подал голосок Громила. Какое слово-то откопал дубина неотесанная!

«Это ты вуализируй, говнюк, когда гоняешь кулаком, пнял!?!» – Меня чуток занесло, а перед глазами все продолжало танцевать. Вероятно, в жрачку еще добавляют снотворное или еще какую-нибудь хрень. Им ведь надо, чтобы в этой ГОВЕНОЙ ПСИХУШКЕ сохранялся мир и покой, а те таблетки, которые они заставляют глотать ведь могут и не проглотить полностью некоторые умники вроде меня. Неспроста же они телку отдубанили своими перцами, которая думала, что у нее в брюхе птицы. Она и без того чокнутая, а когда чуток пожрет жрачки с «зельем» внутри, то ее хоть футбольная команда отдери во все щели, она и не заметит, да еще добавки попросит.

«Следи за языком, подонок!» – Громила замахнулся на меня, но не ударил.

«А здорово ты завернул, парень» – Лыбясь, сказал Пикач.

«Ну так как бы ты ее? Чай засунул свой пистолетик меж ее… и поездил? А? – Сраный говеный смех, как же меня БЕСЯТ ДВА ЭТИХ КОЗЛА!!! – Они скажу тебе у нее большенькие».

«Так ты уж поездил? – Пикач опешил. – Знаешь, что я бы сделал: если бы мог, я начистил тебе рыло до отбивной, но так как на мне эта рубаха, то ты можешь просто пойти и запихнуть вот эту палку, твою говеную дубинку, которой ты ходишь и машешь, точно легавый, в свою жопу по самую рукоятку, а потом поверти, а если у тебя с этим проблемы, то твой дружок с радостью, что я не прав разве, Громила?» – Я сорвался на дикий бешеный смех, подобный демоническому, и продолжал ржать, пока эти двое меня дубасили.

Черт, классно все-таки я завернул!


17 июня


Нашел снова такое же непонятный листок в моем разваливавшемся рюкзаке. Просмотрел и засунул обратно внутрь рюкзака – как ни странно, не выбросил. Послание от первого лица, почерк наклонный, как бы и не мой. Я у же бросил попытки понять, кто это пишет. Чтобы я писал это, я не помнб никоим образом. Может, это ОНИ делают это. ОНИ способны, я знаю. ОНИ способны на все, чтобы свести меня с ума, чтобы добиться своей цели.

Чуствую спокойную усталость, когда так устал, что на все смотришь спокойно, ко всему относишься спокойнее-спокойного. Отправился к шестьждесят третьей школе, куда мы когда-то ходили с Нэт (как же кажется давно это было!). Послонялся там, понаблюдав за парнем и девчонкой, которые играли с собакой которяа бегала за мячом (собака-футболист). Было довольно занятно, с каким усердством пес носится по лужайке за мячиком. Мне порой нравится наблюдать, помогает отвлечься. Словно живешь другой жизни, как я когда-то черкал в дневнике (реальном, а не говеных листках как сейчас).

Потом я сидел около шестьдесят третьей школы на качели, медленно надрилася (выпивку я купил из остатков денег, которые мне «мило» подал тот зажравшийся богаченок) и вспоминал, представлял и думал. Я вспоминал бабулю (ее смех, ее слова мне, то, как она единтвенная верила – или делала вид, что верит моим глупостям и роскозням), вспоминал мои прежние мысли и то, насколько же они были наивны и тупы. Я мечтал обрести друга, мечтал жениться на Нэт и жить вместе с ней, имея друга жизни, жить в том домике в глубине леса. КАК ЖЕ ВСЕ ЭТО СМЕШНО! Даже сейчас, когда пишу эти слова, покачиваясь на качели, сглатывая комок подступивший к горлу, я улыбаюсь и мне хочется безумно ржать на самого себя, наивного ничегонезнающего полудурка! Я думал о том, что что-то значу, но это совсем не так. Я ничто и не знаю вовсем-то ничего, заисключением наверно малой крупицы значимости, подобной буквальной значимости тех двух монет, пожертвованных той вдовой. Я думал обо всем этом, о том придурке, который когда-то во все это так жаждал верить и сравнивал это с сегодняшним мной (обозленным, еще больше одиноким и практчиески лишенным возможности верить и мечтать) и находил, что за это время перемена произошла существенная. Я стал хуже, я стал жестче, я стал ужаснееи безумнее.

Я представлял, что меня ожидает впереди, но ничего не мог увидеть. Не мог представить. Я смотрел на мутно-синеватое небо, заходящее багровое солнце, которое каким-то чудесным образом успокаивало, продолжал дописывать последние строчки – еще более опустошенный, выпотрошенный, подобно жертве маньяка-потрошителя, пытающийся как никогда задавить в себе чувство брошенности, никчемности, а самое главное… злобы. На кого? До скорее на самого себя.

«Если хочешь винить кого-нибудь, то начни с себя» – всплыли в моем мозгу слова любимой бабули, спящей смертным сном.

Потом я не мог больше писать. Сердце больно сдаваливало. В горле стоял комок, а по щекам текли теплые солоноватые слезы. Перед глазами заплясали строчки. Я не мог больше писать.

Голова кружилась, я уже хорошо накирялся. Все, что я был в силах сделать – это накиряться пополной и вырубиться. Травка здесь вроде ничего. Мягкая зеленая трава, подобная той, на которой лежали Тимон, толстячок Пумба и Симба, хорошо наевшись сытных жучков и рассуждая о прекрасном звездном небе, созданном Господом Богом.


16 июня


Воскресенье. Пооклемался от побивки этих двух омразин (ты знаешь, о ком я, не делай такой задумчивый фейс). Я потом долго не мог пошевелиться так, чтобы все тело не пронизывала безумная колючая боль. Сломали мне ребра, как в тот раз, когда эти говнюки меня так же поколотили. Так же сломали мне ребрышки. Долго пришлось ходить с эластичной повязкой, которую наложил один гнида, который так же носит белый халат, как док Психоз, и латает нас, психов и чокнутых, когда ему до нас есть дело (хотя дела нет никогда, ха и пошли вы!). Когда же это было? А да, вспомнил. 13 мая. Ни о чем не говорит? Ты не веришь в меня, я знаю. Но стоит, потому что осталось совсем немного. 13 мая, ха! Некоторые бы стали высматривать в этом числе таинственный смысл, но никакого смысла на фиг нет! Это все равно утверждать, что в слове «говно» есть скрытый, таинственный смысл – хрена с два! Просто 13 мая кое-что произошло. Ты думаешь одно, но на самом деле… другое. Вспомни. Ты знаешь как.

13 МАЯ


В основном денек прошел спокойно. Большую часть времени проспал.

Потом заходили и унесли мой «предмет для нужд», в котором я оставил коричневого червячка и из-за чего в комнатушке стоял суперзапах. Наверно, из-за этого я дрых большую часть, Версов, а? Как думаешь? Надышавшись говном, заснул крепким сладким сном?

Не забудь: 13 мая.


18 июня


Я проснулся ранним утром от холода. На улице было прохладно. Я проспал все это время на земле. Вероятно, засунул на качеле, а потом просто рухнул. Часов у меня не было, но судя по всем признакам, сейчас было около шести (может, 5:35). День только зачинался (как написали бы в какой-нибудь старой книжонке). Облака были бледно-белыми, через них проходили лучи света, а вдалеке на небе, которым я так хорошо вчера полюбовался, была блекло-красная полоса, точно перед закатом – довольно-таки красиво.

Башка гудела. Желудок сводило, и был позыв блевануть. А что еще ожидать после всего этого? А еще подумал о мягком, прохладном одеяле (когда я о нем думал и как им укрываюсь, то мысленно передо мной возникло деревеснкое поле ранним утром, которое покрыто росой) и как было бы круто им укрыться, чтобы унять дрожь в теле.

Я поднял рюкзак, так и стоявший в позе-полупьяного мачо, прислоненного к железной трубе каркаса качели, на которой закемарил и с которой грохнулся.

Пока плелся, мысленно унесся в деревню. Эта размеренная, нешпяшащая, особая жизнь привлекала меня. Может, потому что там жила бабушка, которую я очень любил и которая была моим… моим другом?

Мне надо туда съездить. Возможно, это придаст мне сил еще пожить некоторое время, а потом ОНИ добьются своего. Я был намерен претворить их тлетворное влияние в жизнь. Существовать мне надоело. Я плыву в тумане страха, одиночества и грусти. Я поганый говнюк, я знаю. И если почитать мой дневник (самое начало, где начинается про Александра, покончившего с собой), то я писал большую часть всякую гадость, какую думал, делал или намеревался претворить в жизнь – поэтому я засраниц. И что самое смешное ото всех этих гадостей и пакостей я получал удовольствие. Конечно, все мои пакости почти никогда не касались бесзащитных людей и не причиняли кому-нибудь серьезный вред по сравнению с теми беспридельщиками, которые шляются по улицам Альпвилля в настоящее время и которые могут изувечить лишь из-за того, что у тебя не оказалось сигареты. Жизнь и так говно, а с такими подонками повсюду хочется лишь забиться, как говеная крыса, в домик и не выходить, а лучше просто не видеть этого никогда. Все, что этим бесам хочется, так это кого-нибудь избить, ширнуться, потрахаться – и все. СУЩЕСТВОВАНИЕ, ИСПОЛНЕННОЕ ВЕЛИКОГО СМЫСЛА! На жизнь животных и то приятнее посмотреть. Я не говорю, что мое существование, которое я стараюсь описать на этих говеных клочках бумаги, лучше животного, но хотя бы получше чем то, которое ведут Зависало, Рик и прочие козлы. Не намного лучше, но все же. ХА!

Куда попадешь, если идешь по пути, который ведет никуда?

Что можно получить от того, что ничего не содержит?


Какой смысл в бессмыслице?


19 июня


Нашел скомканный клочок бумаги, лежавший поверх вчерашенго листка, на котором осталось немного места пописать. Это был Вансинн. Я уверен, а уже надеялся, что он оставил меня. Он все описывал, что с ним произошло за день – такой же дневник, точно он вел его параллельно со мной. Он упоминал 13 мая. Я не помнил, что произошло тогда. Когда я нашел на дне рюкзака уже довольно загрязнившийся и местами порванный хороший дневник и открыл его. Найти запись об этом дне было трудновато, потому что он было помечено 14 маем. Я писал этим днем о вчерашнем. О том, когда на нас налетили эти ублюдки, ДЕТКИ НОЧИ, и избили из-за голимого сотовика, но хоят на самом деле ведь не в этом была причина, просто несколько обкурышам захотелось почувствовать запах кровушки и помордовать кого-нибудь, а тут мы как не кстате попались под руку.

Я это точно помнил. А потом я ходил с этой повязкой, которую наложил доктор, которого Рик так хорошенько обработал по-нашему. Вансинн пишет, что его избили и что он ходил с такой же повязкой, после того как его избили две омразины (неужели он говорит о Громиле и Пикаче? Этого быть не может). Как он пишет, это произошло 13 мая, меня избили то же 13 мая. И что с того? К чему он ведет? Неужто он хочет сказать, что…? Нет, быть не может. Да и вообще откуда появилась эта страница? Черт! Я не знаю! Это ОНИ подложили мне. Я знаю, они могут. Вансинна нет, но ОНИ хотят заставить меня, что он есть. Все это странно. Все, что я о нем знаю, так это из клочков бумажек (некого подобия дневника), который он точно помогает мне вести.

Жутко разболелась после этого башка. Боль шла изнутри и распространилась по всей черепушке, подобно маленьким паутинкам, которые потом разрастаются, сплетаются между собой и образуют плотный ком.

Мне показалось, что за мной следят, когда шел по тихой улочке (я не запомнил название, потому что был в разбитом состоянии и с трудом соброжал). По телу пробежал холодок, мне стало жутко холодно. Это чувство холода я бы сравнил (если бы некто попросил меня описать) с тем холодом, который чувствуешь, находясь на улице в дождливую погоду и видя в домах огни квартир, где сухо, уютно и тепло; это чувство холода можно сравнить с тем чувством, когда глядишь на календарь, видишь последние числа августа, и внутри у тебя что-то падает, становится немного страшновато, потому что понимаешь тот мир, который был летом, та обстановка – они закончены и настоет иной мир, мир рутины, тоски и однообразия, от которого не скрыться полностью (такое чувствоу меня бывало, когда я любил учиться, это было в классе пятом, когда была жива моя бабуля). А после этого чувства холода наступил момент, когда в моей башке точно проснулся кто-то и заорал мне: «Беги! Беги! Беги! БЕГИ-И-И!!!». Я побежал. И бежал, пока хватало сил. Пронесся по дороге вдоль шестьдесят третьей школы (это точно помню) и несся до самого торгового универмага, где было больше людей и где ни ОНИ, ни их приспешники не могли заграбастать меня и сожрать.

Я так устал от этого напряжения, постоянной опаски, я вымотался. Я помню, как я писал, что у них есть часы, когда они спокойны, и часы, когда на улице лучше не ошиваться (с четырех до половины восьмого) – это все хрень белобрысая! Фрэссеры могут сделать выпад в любой момент, ОНИ мутируют, становятся сильнее, приспосабливаются, точно гребаный вирус гриппа.

Остаток дня провел в неком ступоре. Заходил на квартиру к ДУБЛИКАТАМ родителей около четырех. Папочки не оказалось, зато была мать. Не хочу описывать то, что видел. Это разврат и, по мне (с «моими высокими чистыми нормами морали!»), такой вид не позволителен женщине, разве что шлюхе. Ну так ведь это ДУБЛИКАТ, черт тя дери! ДУБЛИКАТУ нравится втаптывать человека, которого я любил в грязь, он захватывает власть над телом, точно паразит, а потом захватывает власть над телом, самое главное мозгом, а дальше становится самим собой, собстывенной, новой личностью, а тот человек умирает. В квартире был чрезвычайный срач, вонь и затхлость. Я взял из распахнутой хлебницы остаток черно хлеба и сжевал. В желудке стало приятно. Я покупал себе пакетик чипсов, но ведь эту срань, сготовленную каким-нибудь идиотом, не сравнишь с хлебом! Чайник был почти пуст и в нем, когда я заглянул, плавала муха (я бы отнес ее к разряду помоешников – вроде тех, за которыми я любил налюдать на скучных уроках). Я выплеснул воду в унитаз, на стенках которого изрядно поналипла дерьма, а потом вскипятил немного воды.

Когда я пил чай, прожевывая кусочек колбасы (нашел его в холодильнике за кастрюлей, точно кто-то его заныкал на черный день), то ощущал некую злость. Мне хотелось ворваться в спальню и задушить пьяный ДУБЛИКАТ. Потом покончить и с собой! Но стоп! Ведь ОНИ этого и хотят!

Я выходил из квартиры с грязноватым рюкзаком за плечами, чуть покачиваясь. Мне нужно было поспать. Я решил наведать к Серому. Я что-то давненько не слышал о нем ничего. Он тоже их марионетка, мне нужно быть поэтому очень осторожным. Я чувствую, что что-то навигается. Некая развязка. Кровавый энд, черт тебя возьми, который выпрыгнет, подобно злобному чертику из табакерки с огромными клыками, точно бритва, и проглотит тебя, перед этим превратив тебя с помощью своих зубьев-бритв в кровавую кашу.

Не знаю почему, но я передумал и не пошел к Серому: что-то подсказывало мне, что не следует мне к нему идти. Я пошел к Лому. Он был дома.

«Привет, как дела?» – выдавил я. Говорил через силу. Все, что мне хотелось, так это соснуть немножко – так, чтобы меня не тормошили, чтобы я побыл в тиши сна.

«Нормально. Что не скажешь про тебя. – Лом был в черной майке навыпуск и сером трико. – Заваливайся».

Я был безумно благодарен ему за это приглашение. Снял обувь и прошел на кухню. Я увидел там у стола стул, на который мне обязательно нужно было опуститься. Внутри у меня все то сжималось, то расжималось. К Лому я чувствовал такую благодарность за то, что он меня впустил, словно он мне чуть ли не жизнь спас. Странно довольно-таки.

«Ну и что стряслось?»

«Да я и не знаю. Трудно ответить. Я домой не могу идти». – Я опустил голову и вздохнул (ощутил свое теплое дыхание на шее). Лому я мог сказать, будучи уверенным, что он не начнет трепать, у него сохранились хоть простые человеческие принципы.

«Давно это?».

«Давно. Я просто не говорил особо. Предок, хотя он уже и предок, а кое-что страшнее», – я ухмыльнулся, а потом ни с того ни с сего у меня вырвался смешок.

«Что ты имеешь ввиду?» – Лом сидел напротив меня и теперь его взгляд был направлен прямо на меня. Мне с трудом давалось сдерживаться и сохранять спокойствие. Меня подмывало заорать и бежать, каазлось, что по всему телу водили иглами одновременно – не так, чтобы поранить, а лишь вызвать неприятное чувство жжения и жуткого дискомфорта.

«Мы с ним подрались… по-настоящему. – Я пропустил его вопрос мимо ушей. – Он бы убил меня. Я воткнул ему в ногу нож… и мне удалось закрыться у себя в комнате. Потом он заявил, что если я не свалю, то он точно меня убьет. И я знаю точно, он бы притворил бы это в жизнь. Я до этого-то жил, соблюдая все меры предосторожности, чтобы он и ОНИ не попали, а тут он мне такое сказал».

«Дим, кто ОНИ?».

«Не столь важно. Я, верно, оговорился. И знаешь, что самое смешное, в тот момент я хотел его убить. Но теперь…– я сглотнул, – все прошло. Я к нему ничего не чувствую, словно он уже мертв, этот ДУБЛИКАТ».

«Дубликат?»

«Да. Но ведь он не мертв. И иногда даже приходит мысль о том, чтобы он меня убил. – Лом смотрел на меня с пониманием, пусть он и молчал, но я знал, что он понимает, он слушает, он не считает сраных мух, образно говоря. У него был взгляд, как в тот раз, когда он мне сказал те слова («Сегодня ты был по ту сторону этого кривого зеркала»). – Ты чувствовал себя когда-нибудь в полной жопе, Лом. Ты думал о смерти?»

Он, ничего не сказав, лишь мотнул головой из стороны в сторону типа: Нет. Это был Лом, который вращался с братиком Ильи Мерпина, занимался иногда кражами и еще другими темными делишками, видя жестокость, бессмысленность и безысходность, и он не задумывался. Он ведь не глуп, довольно не глуп. Мне было трудно это понять.

«Если хочешь, можешь пожить у меня немного. Родител      ей не будет какое-то время».

«Спасибо. Этой займет немного времени. Мне нужно совсем чуть-чуть. – Наверно у меня эти слрва получились как-то трагически, если Лом на меня так взглянул. Мне было по фигу. – У именя был поганый сон. Можно мне где-нибудь прикорнуть?».

«Конечно. Иди. Я принесу покрывало».

Я проплелся в его комнату. Я был точно космонавт, передвигающийся по поверхноси Луны. Глаза слипались.

«Держи» – Лом протянул мне серое одеяло, которое сбоку было порвано, но это ничуть не портило его, а придавало даже какое-то очарование, подобно какой-нибудь вашей вещи с трещиной, пятном или еще чем-нибюудь, уже давно прилежно служащим вам, как старый верный слуга.

«Спасибо. Презираешь меня?»

«Что?» – Лоб Лома исказили морщины, а глаза сузились.

«Если ты против того, чтобы я был здесь, я пойму».

«Заканчивай хрень пороть. Думаешь, что все враги, и никто не способен оказать помощь? Не могут все прогнить до корня». – Сказал он напоследок и вышел, прикрыв дверь, которая со щелчком закрылась.

Комната погрузилась в тишину. Я вздохнул полной грудью. Ощутил спокойствие. Потом вдруг увидел уродскую рожу на потолке, с которой свисал обгоревший кусок кожи. Два глаза были направлены на меня. Я зажмурил глаза, сердце бешено забилось.

ИХ новая попытка. Очередной ход. Этого нет. Нет. Представь, что ты с бабулей, любимой бабулей. Вы идете в огород, чтобы нарвать лука к салату, а также мяты к вечернему чаю. На улице прохладно. Сейчас будет крутой ужин: варяная картошка, салат, селедочка, душистый чай и пирог, изготовленный бабулей, а после этого, ощущая доволство, спокойствие и мир, можно посмотреть какой-нибудь фильм по НТВ или ТВЦ.

…УХОДИ-И-ТЕ!

Когда открыл глаза, то на потолку ничего не оказалось. Потом мне удалось уснуть. Сквозь сон я различил звуки дождя. Мне захотелось подняться, но я уже был большей частью в паутине сна, – поэтому не смог подняться и поглядеть на дождь.

Мне приснилось, что я был привязан к койке, к голове было прикреплено множесто разных липучек с проводами, и мне пронизывала жуткая боль с перерывами в секунд двадцать, чтобы я мог чуточку придти в себя. За это время какая-то тетка, которая воняла потом и страушечьим запахом, поправляла что-то у меня во рту (что-то вроде плоской палочки) и скрывалась снова.

После пробуждения я какое-то время молча лежал. Спать мне не хотелось, но мне доставляло удовольствие просто лежать, смотреть на потолок, где совсем недавно я видел уродскую рожу, и размышлять. Я размышлял о моем существовании, старался найти выход из этого, но не мог, и в этот момент казалось, что все расставлено по полочкам, я могу разрешить это. Я подумал о бабуле. Ощущение у меня было сродни тому, которое я испытывал после того, как пробившись над задачкой по математике или примером (когда-то я их все-таки решал!), все-таки решал ее. Или же то чувство спокойствия и удовлетворения, которое я чувствовал, можно частично сравнить (по крайней мере, я так полагаю) с тем моментом наслаждения, который испытываешь, пробуждаясь и видя на другой половине девушку, которая мирно спит, с которой ты женат, и которая тебя любит. По подушке разметаются ее пушистые волосы, по которым аккуратно проводишь кончиками пальцев, дотрагиваешься до ее шелковистого теплого плеча, и осознаешь, что это не иллюзия, понимаешь, что она твоя, она не сбежит с первыми лучами солнца, и она та, которая разделяет с тобой как тяжелые чувства, наполненные слезами, так и чувства радости. Когда я переспал с Анькой Харповой, с которой встречался до Нэт, то я почувствовал нечто подобное. Это как мастурбация – кажется так привлекательно, но потом чувствуешь себя дерьмом говеным. А с Харпиной было то же. Я уже писал об этих чувствах. В общем, когда все было завершено, я чувствовал зло на нее, она представлялось мне вонючей ведьмой с бородавкой на верхней губе, которая и навлекла на меня все эти черные давящие чувства. Вывод из этого всег следующий: когда идешь против правил, делаешь не так, как правильно, то, как бы не затаптывал совесть (она у всех разная: у кого тормозная, а у кого просыпается сразу же), но почувствуешь запах содеянного, т.е. дымящегося говна. Поэтому уж лучше довольствоваться тем, что есть, и не переступать черты, и как бы привлекательно зло не казалось, не следует давать ему схватить тебя за яйца и водить на поводке, говоря, что делать, точно роботу.

Мои мирные размышления нарушил Лом. Я на него не был зол. Ведь в конце концов не стоит плутать в мечтах слишком много, не так ли?

«Ну как ты, парень? Пришел в себя после доброго старого сна?» – Лом улыбнулся, а затем подмигнул.

Я улыбнулся в ответ, а потом ответил:

«Кажется».

«Ладно. Давай поднимай свой жирный зад. Поедим да посмотрим фильмаки. У меня есть немного».

«И про что? Надеюсь никакая-нибудь мокруха из Интернета?»

«Не-а. Это оставим для Зависалы и Илюши Нойгирова». – Мы дружно хохотнули, потому что при упоминании имени этого говнюка у нас у обоих перед глазами всплыл он с привязанными к дереву руками и голой жопой.

«А что же тогда?»

«Ужастики, как тебе?»

«Сойдет. После хорошего сна, еды и чашки крепкого сладкого кофейку – это самое то».

Лом предоставил мне право выбора. Дал мне несколько видеокассет. На одной я прочитал:


1) Пожиратель мозгов 1:25 (ужасы)

2) Плавленое тело (ужасы)


А на другой (надпись была сделана фломастером во всю длину наклеенной полоски): УЖАС АМИТИВИЛЛЯ (суперужасы).

Другую кассету я смотреть не стал, чтобы в итоге (если вдруг окажется, что на ней какие-нибудь названия фильма привлечет меня, не выбирать между ним и этим).

«Давай вот эту – я протянул кассету. – Думаю стоящее».

«Врубай. Она мне тоже чем-то приглянулась. А те остальные, наверняка, дерьмо полное, если не считать привлекающих внимание и воображение названий. Я мигом еду принесу».

«Так все уж готово?» – спросил я с удивлением.

«А ты думал, пока ты спал, я в покер резался?» – Я улыбнулся, вытаскивая кассету (УЖАС АМИТИВИЛЛЯ) из коробки.

«Ногу убери» – Велел мне Лом, пододвигая стул, на котором дымились макароны с колбасой, тушеной морковкой и подливкой. Разумеется, я не ел нормально уже значительное время, и у меня потекли слюнки.

«У меня язык к небу прирос. Комплимент понимаешь?»

«А то!». – Ответил Лом, удаляясь из комнаты.

Вернувшись, он принес другой стул со своей тарелкой, на которой также еще был кусок черного хлеба (Суворовского) и белого, а также две чашки кофе, от которых исходил душистый аромат.

«Тебе какого хлеба?»

«Черного».

«Держи. Если бы ты сказал белого, я бы велел тебе заткнуться». – Мы с Ломом рассмеялись.

Фильм был нормальный, даже можно сказать классный: если ты становишься частью происходящего, как бы еще одним персонажем, переживая все это точно в действительности, то это значит, режиссер достиг своей цели, сценарист написал хороший сценарий, и вся остальная киношная группа, включая актеров, поработала на славу. В общем сюжет фильма заключался в следующем: семья переезжает в дом, где раньше были совершенны убийства; они, естественно, не придают этому должного значения. Но потом в доме начинают происходить странные вещи. Мужу слышатся голоса, подстрекающие его замочить всех; девочка разговаривает с какой-то девчонкой, которую никто не видит, кроме нее. А потом когда обстановка нарастала, а муж все больше входил в состояние психопатии, его жена сеъздила в библиотеку и узнала из архивов, что раньше здесь один священник измывался над индейцами, а потом сам себе глотку перерезал. В итоге с трудом семье удалось вырваться из этого населенного демонами дома и спасти также мужа, который даже сам в конце велел жене и ее детям спасаться не то он их убьет. Но они его оглушили, уложили в лодку, и все уплыли. Потом муж пришел в себя и был нормален (действие дома на него закончилось). В конце показывают девчонку мертвую, которую раньше застрелил парень из семьи, которая жила здесь прежде, и который и застрелил ее. Она громко вопит.

«Что скажешь?» – Задал я вопрос.

«Один раз можно посмотреть, но этот раз стоит того. Еще кофе?»

«А-га-а!» – Я зевнул.

Лом вернулся минуты через две, пока я все это время размышлял о фильме, он произвел на меня впечатление, и где глубоко внутри было желание продолжать смотреть его, чтобы не было конца, или перекрутить бы его назад, стереть себе память и поглядеть вновь.

«Лом, а ты сам веришь вот во все эти…– я чуть замялся, – странности, ужасы… демонов? Или ты думаешь это просто дерьмо собачье, глупый вымысел?».

«Почему? Нет, – он сделал хороший глоток кофе, так что и я не удержался, – ведь на каждый вымысел должен быть действительный факт, откуда он и произошел, а также его производные с некоторыми преобразованиями».

Я ничего не сказал, лишь кивнул головой, показывая, что согласен с ним.

«А как думаешь, человек может воочию видеть таких вот уродов, как были показаны в фильме?»

«Да, полагаю. Демоны способны на все. Мне кажется, подверженные их влиянию люди видят все эти ужасы или нечто подобное. Или же люди, которые это видят просто-напросто психи, сошедшие с ума, понимаешь?». – Лом сделал очередной глоток кофе, глядя мне в глаза, в которых читалась лишь пустота, я точно улетел в далекую страну.

«Да. Понимаю». – Произнесли мои губы, но мозг при этом продолжал быть где-то далеко.

«Я иду на боковую. А ты как?»

«Думаю, еще посижу».

«Захочешь чего-нибудь, не стесняйся, бери. – Лом почти вышел из комнаты, когда вернулся вновь, – Ты, чай, слышал про Рика?».

«Нет, а что?»

«Он нарвался на одного пацана на последнем футбольном матче, его зовут Гномом, потому что у него нос немного набок, точно ему врезали по нему и свернули, – пояснил Лом,– и тот его здорово отделал, кровищи столько было, у-ужас!» – Лом присвистнул.

«А из-за чего вообще все началось-то?»

«Там была чикса Гнома, и она помешала Рику, когда он выбегал с мячом на поле, это уж было к самому концу матча, ну она ему и помешала как-то, а он еще принял изрядно, да к тому же проигрывала его команда, вот он ее и назвал «подоношной подстилкой». Это услышал Гном и понеслось. Как я слышал, у Рика сломано сколько-то ребер, челюсть, выбито пять передних зубов и трещина в черепе. Гном сейчас задержан».

«Ни фига-а! А что же никто не остановил его?»

«А кому это надо, Диман. Все ведь лучше просто посмотреть, как стаду баранов, а полезешь разнимать авось и сам схлопочешь, просекаешь, что хочу сказать? – Я кивнул, глянув на почти пустую чашку с кофе. – Да и тем более все произошло очень быстро. Гном схватил какой-то осколок трубы и пошел орудовать. Бывай. Я пошел кемарить».

«Погоди. Я хотел спросить, не мог бы ты мне одолжить сотню с небольшим, может тридцать. Мне не хочется воровать, а поэтому неизвестно, когда я смогу вернуть тебе должок, так что если не дашь, Лом, то я пойму». – Я говорил все это, смотря куда-то всторону.

Лом скрылся за дверью комнаты. Он вернулся минуты через две и подал мне сотню и полтинник.

«На. Вернешь как-нибудь, когда будут лучшие у тебя времена, или же окажешь мне, – Лом сделал на «мне» словесное ударение, – любезность помощи, когда я буду в этом нуждаться».

«Ну это вряд ли. Только не ты».

«Знаешь, Диман, что я усвоил, когда заканчивал школу?»

«Ну?»

«Что в этой жизни ты почти ничего не представляешь, что полагаться нужно в основном на себя, а также то, что все в этом голимом мире может измениться моментально и стать совсем другим».

«Спасибо, друг». – У меня в горле встал комок при этих словах (надо же, кто-то оказал мне помощь, можно сказать за даром?! Прекрасно, что есть еще такие люди, а еще лучше когда они рядом с тобой!).

Мы пожали руки друг другу.

«А зачем тебе деньги-то?»

«Мне надо съездить в одно место напоследок».

«Напоследок? Ты говоришь так, словно собрался умирать».

«У меня была бабушка, которую я очень любил, – продолжал я, – и мне хочется съездить в то место, где она жила».

Потом Лом ушел, сказав, чтобы я брал подушку и покрывало из шкафа, и все опустилось в тишину. Я опустил голову на подлокотник дивана и вздохнул. Чувствовал я себя получше, чем обычно. Ощущал в себе некую силу. Это потому, что мы поговорили. Разговор дает силы, внушает уверенность и в какой-то степени бодрит, подобно крепкой чашке кофе в раннее утро перед работой или сраной учебной мозгомойкой. Таково действие разговора особенно еще тогда, когда говоришь об этой жизни и делишься своими чувствами, эмоциями, переживаниями, а порой и страхами. Но что самое поганое и неприятное – нечасто можно найти того, с кем можно так поговорить.

Я сходил сделал себе еще одну чашечку кофе, и потом пошел дождь. Он был довольно сильный. Обильный летний вечерний дождь! Я вырубил телек и стал смотреть на дождь, идущий за окном. Я был спокоен и ощущал некое приятно греющее тепло – так почти всегда, когда ты не по ту сторону стекла: где сыро и промозгло.

Отпивая маленькими глотками кофе и потирая закрывающися глаза, я про себя сказал Лому спасибо, что он меня не вышвырну, а то я мог бы быть по ту сторону стекла.

Допив кофе, я отправился умыться и помыть наскоро башку и еще некоторые «секретные» местечки. Я чертовски вонял. Проделав все эти процедуры, мне стало получше, и я не ощущал себя бомжом. Я достал покрывало и подушку из шкафа, стянул грязную одежду и растянулся на диване, зевая и чувствуя приятный холодок, а также слыша, как барабанит дождь.

Я подумал о Нэт, улетая в сон. Подумал о завтрашнем дне. Мне стало страшно. Сердце забилось сильнее. Мне не хотелось, чтобы наступало завтра. Я очень-очень хотел, чтобы всегда длилось сегодня.


21 июня


Совершенно не могу сказать, что было вчера. Это вырезали из моей памяти, подобно тому, как ребенок вырезает сраную подделку из цветной бумаги на уроке труда, так и мой долбанный день. Его точно никогда и не было, будто я не жил его.

Было жутко страшно. Я чувствовал, что ОНИ рядом. Видел на скамейке автобусного вокзала два человеческих пальца (мезинец и указательный) в луже темной крови. Затем на меня посмотрел старик, сидевший на трубе с сумами и залыбился, обнажая желтые зубы. Я щзнал, что это или один из Фрэссеров, либо МАРИОНЕТКА.

Когда купил билет до деревни, где раньше жила бабуля стала полегче. Я ушел в сторону от толпы, чтобы не попасться кому-либо на глаза. Наконец тетка через этот говеный микрофон объявила о посадке на автобус до Руэсо (так называлась деревушка, где я провел самое прекрасное время в моей жизни, где жил мой самый близкий друг, где я чувствовал себя живым и ощущал покой).

Мое место было у окна. Всю дорогу, пока мы уезжали из Альпвилля, я наблюдал за снующими туда-сюда людьми, куда-то торопящимися. Кто-то из них чесал на работу, кто-то, возможно, бежал в магазин, а кто-то, должно быть, просто болтался от нефига делать на улице (как, например, несколько подростков моего возраста, ошивавшихся у продуктового магазина и надеявшихся срубить бабла у кого-нибудь юного лоха). Когда-то мы уже почти выехали из города, я увидел женщину лет двадцати семи на остановке. Это была жуть! Коротенькое платьице типа а-ля деревня, сандалии на каблуках, огромные ляшки, а самое главное (у меня у самого дыхание спирает, когда я пишу эти слова, а также хочется дико заржать, подобно спятившему ослу) огромные сиськи, напоминающие длинную вытянутую дыню, которую еще называют торпедой. Две здоровенные вытянутые дыни, которые прямо вываливались из платья (большая их часть была наруже, а спрятались лишь конгчики боеголовок). Когда я смотрел на нее, то она отвернулась, точно заметила меня. Мне казалось, что ей самой даже было неловко из-за своих огромных дынь, которые чуть не доходили до пупка. А ведь ей не было и тридцати!

Да-а-мочка, ну у вас и товар! Вы чем их подкармливаете, а? Или, может, специальными сиськостеройдами баловались?

Я прыснул от смеха. Старик, сидевший рядом со мной и обливавшийся потом, глянул на меня. Мне было плевать. У меня поднялось настроение, и чувствовал я себя круто. Ни одной дерьмовой мысли в голове. Спокойствие и щекочущее чувство радости. В мыслях снова всплыла дама с «дынищами», а потом как она отвернулась, якобы заметив меня. Я снова затрясся от смеха. Сдавил рот, чтобы не заржать на весь автобус, точно обколовшаяся гиена. Настроение у меня было на все пять с плюсом, но как всегда бывает вскоре оно упало чуть ли не до нуля, и мне стало чертовски тошно, казалось, что внутри все было сплошным рубцом, который так много раз резали, что чувствительности в нем не осталось вовсе.

Когда я вышел из автобуса на пустынной остановке, то мне стало как-то чуток страшновато. По обитой дороге пронеслась машина, оставив в моих ушах свистящий звук. Я поглядел на дорогу, уходящую вдаль. И снова мне стало страшновато. Пустынная дорога, с обеих сторон поля, на которых чуток деревьев, и один чувак – прямо сцена из фильма ужасов. Того и гляди сейчас выскочит псих с бензопилой или топором и понесется за мной, вереща точно взбешнный кабан.

Я вспомнил даму с «дынями», и меня снова пробрал смех. На этот раз я заржал во всю мощь, не сдерживая себя.

До Руэсо надо было идти через поле около двадцати минут, как я помнил. Поле уже было не такое пышное, как раньше. Было полным-полно канав, всяких склянок и каких-то тряпок. Из земли торчали краны, которые раньше использовались для орошения, но сейчас заржавели и были покорежены. Я прошел через пару домиков, где лежало пару собак, разомлевших под солнцем, и пара коров щипала траву. Дальше я шел через тропинку, идущую вдоль небольшего леска. Там был также небольшой пруд с левой стороны от меня, а в правой стороне деревенская парачка забавлялась в кроне деревьев, каждый догадается чем. Если бы я наткнулся на такое раньше, когда был юным пацаном, то это для меня было бы чертовски интересно, но теперь это у меня не вызвало никакого восторга и интереса – лишь ярое желание убить этих вонючих трахальщиков, распилить на долбанные кусочки. Разумеется, окажись у меня пила Кожаного Лица, я бы вряд ли, что сделал, но в тот момент желание у меня было ярое.

Мое настроение начало падать. Я ожидал, что знакомая месность поможет мне, успокоит, но у меня лишь возникало чувство печали, горечи и разочарования, потому что тот образ (прекрасный, девственный образ) деревни и ее местности, где я провел замечательное время, разрушался все больше (как в один из разов, когда я бывал здесь один давно уже, но тот раз уже вытерся практчиески из памяти). Прошел пару картофельных участков, на которых колорады жрали картошку, пьянствовали и трахались во всю, а когда им это надоедало летели на другие участки, чтобы там делать то же самое.

Тропинка уходила вниз, а потом поднималась в горку около огородов. Я вспомнил, как мы залезали в огород, чтобы надыбать огурцов или помидов (пусть и гнилых), чтобы закусить, когда будем пить самогон, который надобыл Гена.

На худой конец, луком закусим. – Предложил кто-то.

Сбрендил что ль? Так делают только алкаши драные!

Наконец вскоре должен был показаться дом, где раньше жили бабуля и дедушка. Когда я его увидел, то у меня внутри все упало. Мне стало грустно и захотелось уйти. Он весь покорежился. Окна были выбиты, в некоторых окнах вообще не было ставней. Краска на нем все облупилась и поблекла, а вокруг дома был почти буран. Я постарался воскресить образ дома в мыслях, и мне это удалось. Услышал голос бабули, крики петухов, лай собаки, крики ребятни – все было таким живым. Сейчас же все словно умерло, Руэсо походила на деревню-призрак. Естественно, здесь доживают свое старики.

Я ощутил нестерпимую усталость и захотел свалить отсюда. Все, во что я еще как бы верили, или надеялась в каком-то смысле, распалось… у меня ничего не оставалось в реальности. ОДНИ ВОСПОМИНАНИЯ… ПОКА И ТЕ НЕ УМРУТ.

Старики посматривали на меня с опаской, пока я шел вдоль домов. У меня осталось чуток деньжат, и я купил бутылку пивка, коробок спичек и две сигареты.

Я решил курнуть перед этим и выпить пивка. Думаю, Александр не думал об этом тоже, он просто насрал на это глубоко. Я поступлю точно также.

Устроившись около пруда, напротив которого не так давно сношались, я откупорил бутылку при помощи железяки, которая валялась на берегу, и отхлебнул пива. Приятный вкус с горчинкой. Допив пиво, я спокойно поднялся (перед этим убедившись, что две сигареты, которые лежали до этого у моей задницы на коробке, не испарились бесследно), подошел к железяке и треснул по ней бутылкой. Потом я положил на песчаную землю осоклок от пивной бутылки, который остался в моих руках после того, как я треснул бутылкой по железяке, и начал снимать с себя одежду. Сделав это, я поднял осколок от пивной бутылки (при этом я не чуть не ощущал дрожи или страха – совершенной спокойствие), вытянул руку Франкенштейна, крепко сжал в кулак, а потом что было силы провел пивным осколком по сгибу руки. Почувствоал вначале боль, потом она прекратилась, наступило жжение, а затем даже приятная теплота, которая струилась из згиба руки и шла из нее куда-то еще, падала из меня. Я взял с печка сигареты и коробок спичек, оставив алую лужицу. Засмеялся. Вероятно, давала действие порция алкоголя. Сунул сигарету в рот. Чиркнул спичку и поднес к сигарете. Она потухла, пока я успел раскурить сигарету. Говеный я был курильщик! С третьей спички, мне удалось закурить.

Теперь я умру от рака легких, – что за сраная мысль.

Я зашел почти по колена в воду и сел, чтобы вода покрывала руку.

Я что убил ДУБЛИКАТ отца? Нет, я этого не делал. Лишь думал, но это было давно. Я решил забыть о нем и никогда ен вспоминать, потому что это уже не мой отец, это МАРИОНЕТКА этих монстров.

Думаешь?

Я не убивал его!

Да. И ДУБЛИКАТ мамаши. Положил ей на лицо подушку.

НЕ-ЕТ!

Мне захотелось бежать, но я не мог. Мысли буквально жрали меня. Я подумал о Нэт, которой был больше не нужен, подумал о бабуле и о мягкой простыне на постели, а также о запахе жареной картошки, которую бабуля так первоклассно жарила, и которую я всегда прихлебывал нежным вкуснейшим коровьим молоком.

Были мысли о Рике, но я их отмел. Подумал о выпускном, который вскоре будет у этих уродов чокнутых. Потом они будут веселиться как полудурошные, а после будут пыжиться поступить в эти высшие исправительные учебные гадюшники, в которых учат лишь говну и заваливают отстоями мозги людей, которые еще и платят деньги за это (вернее, их дерущие себе жопу родители).

По воде кто-то проплыл. Я не рассмотрел. Перед глазами плывет, все крутится. У этого существа кажется темная спина в каких-то язвочках и шипиках, а также длинный склизкий хвост. Неужто он обитает в пруду? Мне надо…


ИЗ МЕДИЦИНКОЙ КАРТЫ,

ПОМЕЩЕННОГО В ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ ЛЕЧЕБНИЦУ г. АЛЬПВИЛЛЯ

ДМИТРИЯ ВЕРСОВА:


ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПСИХОЛОГА:


Явные признаки шизофрении. Считает, что его преследуют какие-то существа, которых он называет Фрэссерами. Склонность к членовредительству,о чем можно судить по порезам на руке, которые обнаружены при первом осмотре. Страдает раздвоением личности, что было явлено в его поведении при наших беседах. В одни дни со мной говорил Дмитрий Версов, который был относительно спокоен , а также немного робок и боязлив в некоторых моментах, а в другие дни просыпалась другая его половина – Вансинн. В противоположность Версову Вансинн был уверен полностью в себе, ничего не боялся, не думал о том, что он нем думают другие, его это совершенно не волновало. Вансинн начал поглощать Версова, и об этом даже можно судить по записям на листках, в которых Версов писал о своей якобы жизни на воле, но которая была лишь игрой больного воображения – в этих записях появлялись и записи самого Вансинна, как отдельной личности, которая обладает собственным характером, индивидуальным почерком и жизнью. На лицо борьба между этими двумя личностями. Очевидно, Версов ощущал это и поэтому и совершил попытку к самоубийству, воткнув себе в руку ручку.

Должно быть, все, что описывал Версов в своих дневниках, которые были найдены в его палате под матрасом, является в какой-то степени комбинацией образов и событий, происходивших с ним ранее, и придание им нового оттенка, порой и жестокого. Он преобразовывал их, придавая им факт настоящего – того, чего ему бы хотелось подсознательно, но что он боится превратить в жизнь.

Скорее всего, болезнь Версова начала развиваться после потери им бабушки, которую он сильно любил и о чем часто упоминает в своих записях. Срыв его матери и запой послужили добавочным толчком, а ссора с отцом, которая чуть не закончилась убийством, окончательно расстроило его разум, и , вероятно, в какой-то из этих моментов начал набирать силу Вансинн, стал откалываться полностью от Версова. Также повляила на Версова и реакция его девушки Натальи Шериной на его рассказ о этих существах, которые преследовали его, пытаясь убить… о Фрэссерах.

Случай в школе (после которого Версов/Вансинн и попал в психиатр. больницу), когда у него случился приступ, и он подумал, что простая уборщица является жутким монстром и попытался убить еее, доазывает то, что он небезопасен, и неизвестно, что еще может натворить.


ПРЕДПИСАНИЯ ЛЕЧАЩЕГО ВРАЧА:


Постоянное нахождение в смирительной рубашке, чтобы предотвратить повторные суицидальные попытки.

Увеличить долю получаемых больным лекартсв.

Курс шоковой терапии.


ИЗ БЕСЕДЫ С ПСИХОЛОГОМ от 23.07.


Вопрос: С кем я разговариваю?

Ответ: А ты как думаешь, курочка? Мозгоправ ты сраный! Никто иной как Вансинн.

Вопрос: Где Дмитий Версов?

Ответ: Умер.

Вопрос: Как вы себя чувствуете после лекартсв и шоковой терапии?

Ответ: Хреново. Стояк замучал.

Вопрос: Не поняла?

Ответ: Ты сама пожри то говно, которое вы здесь даете, да пропусти через себя это электричество лечебное, тогда узнаешь. Просекла?! У тебя титьки свернутся. Стала бы тупым овощем, каким я скоро стану.

Вопрос: Почему вы так говорите?

Ответ: Ты, болтушка говеная, ты думаешь, мне надо заканчивать твой говеный универ да лизать перцы профессорам, чтобы знать, что эта шоковая терапия влияет на мозги, плавит их начисто, и ТЫ СТАНОВИШЬСЯ ЗОМБИ!

Вопрос: Вы хотите что-нибудь еще сказать?

Ответ: Да, хочу. Ты бы ляшки-то не выставляла, а убрала под стол. Так-то лучше! И еще, может, снимешь с меня рубашечку-то эту, а то жмет, и я покажу тебе где раки зимуют. Упру башкой в твой стол, а дальше узнашь, что будет. Ну-так как? Да пошла ты, вали. Ты за НИХ! Я знаю! Ты хочешь вместе с НИМИ умертвить меня! Сожрать живьем, как я сожрал Версова!

Вопрос: За кого «НИХ»?

Ответ: За тех, кому нравится делать безумным. Тех, кто повсюду. За тех, кто обожает смеется до упаду. Ржать до смерти.


ЗАПИСЬ ЛЕЧАЩЕГО ВРАЧА:


Склонность к агрессии и буйству остается.

Продолжать курс шоковой терапии. Еще увеличить дозу лекарств.