# Этажи

Сергей Коростелев

Когда-то его четырнадцатиэтажка была самым высотным зданием в городе…Он взял отпуск и пожаловал в отчий дом на 2 недели. Ему нужно закончить работу над текстом.Дневниковые записи рассказчика фиксируют состояние почти 30-летнего молодого человека – нервного, рефлексирующего интроверта. Дома всё пропитано детством, и в мозг вторгаются воспоминания, застарелые страхи, сны…Утраченный рай, молодые мама и папа, дворовые игры и метания по всем этажам собственного сознания.Его дом – башня. Последний форпост – над пропастью Каменного Лога. 14-й этаж – так высоко, что всегда есть опасность сорваться.

И нет конца и нет начала

Тебе, тоскующее я?


Я встретил там товарищей своих детских игр. Для меня, одинокого ребенка, это было большой радостью. И во время игр мы горячо привязались друг к другу.

Но, как это ни странно, тут в моей памяти провал. Я не помню игр, в какие мы играли.

## ЛЮДИ НА КРЫШЕ

Кто эти люди на крыше?

Я вижу вдалеке маленьких черных человечков – настолько узеньких, схематичных, пунктирных, что мне кажется, что тела их – это черточки, намалеванные в школьной тетради.

Они расхаживают по крыше многоэтажного здания: всплескиваясь, размахивают иногда руками, и переговариваются о чем-то, и, очевидно, заглядывают вниз. Побывать там – словно попасть на вершину мира. Вселенная как на ладони, и можно наконец постичь сущность вещей.

Эй, вы, люди на крыше? Скажите мне, кто вы. Откройте секрет! Я так мечтаю оказаться на вашем месте!

…Но что это? Что происходит?! Неужели они собираются спрыгнуть?

## ЭТАЖ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

19 августа, понедельник

Я стою около дома и, по-детски задрав голову, смотрю вверх – вижу свисающий с крыши металлический брус, окаменевший, почерневший под гнетом столетий хвост дракона. Его логово, где ящер был застигнут врасплох вечностью, – четырнадцатиэтажка. Благодушно расправившая свои складки-отсеки, она чем-то похожа на раскрытую книгу, страницы которой разбежались веером.

Я долго нахожусь в таком положении – ладно бы только странном, нелепом, да еще неудобном: затекает шея. Но я терплю, любуясь тщедушными облачками, беспомощно вибрирующими в синеве, как жучки, опрокинутые кверху брюшком. В разные стороны, порой едва различимыми линиями, тянутся провода – все соседние здания связаны их круговой порукой.

Какая-то маленькая тень промелькнула подле меня, просочилась в подъезд, но это – словно мимолетный ветерок, не смеющий меня отвлекать. Ничего лишнего мне сейчас не надо – я ведь так давно не был дома.


В подъезде – двое: грузные, размазанные, смешавшиеся с полутенью. Так, не чая исхода, мимикрируют, приноравливаясь к тусклому, безнадежному ландшафту. Один – нахлобученная на самый лоб фуражка, серая, истертая, сливающаяся с таким же постным, вымороченным лицом. Другой, ближе ко мне, – барсетка, застрявшая, несчастная, между подмышкой и уродливо всклокоченным пивным пузцом, похожим на старую прохудившуюся подушку. Ее взбивали, лохматили, пытаясь вернуть ей очертания жизни, – но тщетно.

Притворно откашлявшись, я выдавил нечто, напоминавшее приветствие. Под стать поздоровались и со мною – глухим молчанием, почти таким же бессодержательным, как сама пустота.

Наконец коридор озарился светом – примчался маленький лифт, расшаркивавшийся льстиво и лживо, как последний пройдоха-лакей: «Чего изволите?». Мы охотно воспользовались его услугами и протопали внутрь. Через мгновение створки пришли в движение, но раньше, чем они сомкнулись, к нашей унылой компании присоединился мальчик. Так запрыгивают отчаянные на подножку уходящего поезда – тем более в загадочное устройство, способное унести тебя в космос; или низвергнуть в бездну.

Пришлось потесниться.

Его руки и ноги болтались, будто были плохо приделаны к телу; в тот момент мальчику это помогло. Будь он скроен, как следует, разве удалось бы ему успеть, протиснуться! Показалось, что он забрался в лифт по частям. Мужики были увесистые, у меня – раздутый от занудства рюкзак, но о перевесе не могло быть и речи: жадный до малейшей подачки лифт-лакей с наслаждением принял еще одного пассажира – хоть и худенького, авось съедобного.

Поехали. С этажами мы уже определились, но мальчик, нажав «четыре», ставки наши перебил.

Его проворство сменилось робостью, заметной тем больше, чем старательнее сдерживал он трепетавшее, готовое вырваться наружу всклокоченное дыхание. Немного скрюченный, нескладный, несуразный, мальчик весь сжался, нетерпеливо ожидая своей остановки, впрочем, весьма скорой. Я догадывался, какие чувства его обуревают; я сам не люблю эти маленькие лифты за постыдную тесноту, необходимость мириться с нескромной близостью чужих людей, стоящих подчас лицом к лицу и толком не знающих, куда лучше отвести взгляд в этом обременительном замкнутом пространстве. Все мы, казалось бы, привыкли к толкотне в общественном транспорте, где личные границы нарушаются самым бесцеремонным образом; но только в лифтах, – может быть, в силу интимной близости к квартире, где у каждого домашний очаг, семья, постель, – необходимость контактировать с людьми становится особенно тягостной.

Горящие, растопыренные, вернее, какой-то неправильной формы уши запомнились мне в мальчике больше всего, хотя, когда он выходил и юркнул из лифта налево, я сделал всё возможное, чтобы память моя прихватила с собой как можно больше подробностей.

Что у него за жизнь? Какие у него сейчас радости и печали? Насколько дружная и благополучная у него семья? Всё мне было невдомек. Не сомневался я только в его внутреннем достоинстве, которое я обнаружил как чувство, внезапно меня посетившее и непонятно на чем основанное.

На седьмом высадилась фуражка – нам с барсеткой пришлось постараться, чтобы дать ей достойную дорогу; на двенадцатом барсетка оставила меня одного. Как здорово ехать до последнего этажа, как приятно оставаться в гордом одиночестве! Ведь мы, немногие, кто живет на четырнадцатом, – особая каста. Пишу с юмором, хотя в детстве я был в этом вопросе совершенно серьезен, свято веря в некоторую нашу инаковость; но в чем она заключалась, я, ей-богу, не смог бы объяснить. И, как бы храня от грубых посягательств прекрасную тайну, я предпочитал отмалчиваться, когда у меня, ребенка, сюсюкаясь, узнавали, на какой этаж мне ехать; отвечал я, только когда переспрашивали, и произносил максимально сурово и горделиво: «Мне до конца».


*      *      *      *      *

Улица ныряет в Каменный Лог – огромный, многокилометровый овраг, разделяющий город на две неравные части. В Логу когда-то текла древняя река – до наших дней осталось лишь пересохшее, как горло умирающего, русло; гальванизируя, река ненадолго обретает нечто, похожее на подлинное существование, при сильных дождях. Величественный Лог становится грозен, ибо страшна его вековечная ярость, вспыхивающая под аккомпанемент молний в грозу, когда всё бурлит и льется через край и когда холмы угрожают сомкнуться, точно пасть голодного зверя.

На восточных склонах стыдливо жмутся друг к другу маленькие, сморщившиеся домишки, поросшие щетинкой, как бабушкино лицо. Пожившие свое и, кажется, сами сознающие свою мучительную старость, они трогательно подставляются солнцу, питаясь им одним, и просят только не трогать себя, хотя новая жизнь, стремительно меняющийся окружающий мир давно уже недобро смотрят на них с грубой, надменной высоты новостроек.

На западных склонах частный сектор обрывается; на одном из этих склонов – моя четырнадцатиэтажка.

Она выбивается из общего ряда домов четной стороны: стоит чуть в отдалении, как бы на отшибе, на самой нижней площадке – на ярусе, который я прозвал нулевым. Мой дом, последний по нумерации и по смыслу, – крепость, форпост: дальше безраздельно властвует Каменный Лог, загадочный, своенравный.

Она не похожа на остальные дома: в детстве я с гордостью считал четырнадцатиэтажку самым высотным жилым зданием в городе. Может, это и правда. Может, это и было правдой. Существенно то, что я никогда не проверял. И даже не пытался проверить, разузнать. Мне было достаточно того, что я так решил.

Она уникальна, ни на что не похожа и навеки любима, ибо она – родная. Конечно, из роддома мы с мамой отправились в другое место, ведь жили мы тогда в отдаленном районе города, в однокомнатной. Но, в сущности, это не принципиально: тот дом значит для меня мало; та старая однокомнатная, думаю, оставила заметный след в жизни моих родителей, но никак не в моей. Именно здесь, на четырнадцатом этаже, над зияющей пропастью Лога впервые по-настоящему проявилось мое Я, и моя мысль стала потихоньку шерудить в пространстве и времени; именно здесь моя родина – и только здесь. Мой дом – башня.


Еще западнее, между двух девятиэтажек зажата асфальтная площадка, слегка приукрашенная зеленью и слегка изуродованная мусоркой вида довольно неприглядного. Живописный памятник былых времен – перекладина для выбивания ковров. Интересно, сколько лет назад последняя хозяйка, вооружившись специальной ракеткой, выходила сюда спасать свой быт и семейное счастье в борьбе с ненавистной и неиссякаемой пылью? А вообще-то здесь теперь автомобильная стоянка, и в моих глазах она куда как более нежелательна, чем перекладина, ковры, пыль… Машин в моем детстве было всё-таки значительно меньше, и они не мешали так, как досаждают теперь.


С тех пор, как нам дали квартиру, мы счастливо жили здесь втроем – папа, мама, я. Окна с видом на Каменный Лог. С противоположной стороны, там, где подъезд, общие балконы и драконий хвост, – вид на улицу и верхний (первый) ярус. На одном уровне с асфальтной площадкой – свободнее дышащий пригорок, чуть изгибающийся и в конечном счете смыкающийся с Логом. Пригорок не асфальтирован и потому почти полностью зарос травой. По легенде, когда-то там стоял малоэтажный дом, от которого – после сноса – частично сохранился лишь фундамент. Усеянное каменьями поле, на котором мы, однако, безо всяких проблем постоянно играли в футбол, устраивали всевозможные футбольные игры, служило главным подтверждением правдивости этой истории.

Аппендикс нашего дома – это вытянутая, как червячок, пристройка: в коммунальных условиях, с одной общей кухней и несколькими туалетами, в ней живет несколько семей – понятное дело, далеко не самых состоятельных.


Кроме того, там до сих пор размещается художественная школа. Зная о моей тяге к творчеству, в частности к рисованию, – в раннем детстве я занимался им куда больше, чем сочинительством, – родители меня в нее записали. Теперь я, конечно, жалею, что я так быстро и бесславно бросил. Мне кажется, меня многому могли там научить; возможно, из меня получился бы гениальный художник-новатор. Но, увы, сильнее всякой тяги к искусству проявились во мне любовь к уединению и острое нежелание лишний раз соприкасаться с миром. Только подумать, дорога до художки занимала считанные минуты: мне нужно было только спуститься и пройти несколько метров по улице до входа в пристройку! Но, несмотря на это, я быстро заленился. Родителям сложно было оторвать меня от мультиков и чуть что я, как говорил дедушка, начинал «пускать нюни». Заставлять меня не стали, а сам я соизволил посетить лишь несколько занятий. Так, мне не понравилось, что на одном из них меня принудили заниматься лепкой – к этому роду деятельности я испытывал категорическое отвращение не до конца понятного происхождения. Для сравнения, акварель – дело ведь тоже довольно муторное, неряшливое, но разведенные в воде краски, измазаться в которых проще простого, меня отчего-то не раздражали. Иное дело – эти склизкие и в то же время липкие от пластилина пальцы. Бррр!.. С этой непременной составляющей процесса лепки мое сильно выраженное внутреннее чистоплюйство мириться не пожелало. Вообще я подумал, что причина может быть еще и в том, что трудовые профессии, где нужно работать руками, однозначно не для меня. Слишком уж я от рождения брезглив.

А еще – невероятно свободолюбив. Поэтому, когда мне дали задание слепить курочку и кота, я почувствовал себя обескураженным. Зачем всё это? (Я, кстати, до сих пор с большой неохотой работаю на заказ.) В результате я схитрил: утопавшая в собственной расплывчатости курочка была ни на что не похожа, а беднягу кота я и вовсе наделил одним лишь хвостом. Не моргнув глазом, я объяснил преподавательнице, что туловище и всё остальное, что только наличествует у кота, сокрыто, мол, под курочкиной юбкой. Надеюсь, в непристойности меня не заподозрили, но принцип реалистичности я, как ни крути, грубо нарушил. Впрочем, эта милая восторженная женщина, маленькая, худенькая, буквально наэлектризованная страстью к живописи и скульптуре, всё равно жутко расстроилась, когда родители сообщили ей, что ходить я больше не собираюсь. Она уговаривала их, чтобы я продолжил учебу: она, дескать, разглядела во мне диковинный талант. Право, не знаю, как ей это удалось, но ныне мне становится приятно, когда родители в тысячный раз пересказывают мне ее реакцию. Спасибо ей большое! Может, она и не преувеличивала, но моя пассивность не позволила ни подтвердить, ни опровергнуть ее умозаключение. В результате от моего непродолжительного живописного периода у нас остался лишь большой загнутый по краям лист формата А-2 с невообразимо экспрессивной мазней. Глядя на этот «холст», отец с теплотою вспоминает о былом и, смеясь, восхищается полетом моей фантазии.

Ну а после художки я всё больше посвящал себя пробам пера.


*      *      *      *      *

Детство! Воспоминаниями о нем просвечены сейчас все мои мысли, как ласкаемый солнцем наш двор, существующий в придуманных мною пределах. Не в такой ли, как сейчас, безмятежный летний полдень – или, вернее, в позднее утро, когда солнце только стремилось к зениту, – я возвращался домой и обратил внимание на тень, отбрасываемую одной из девятиэтажек. И я тут же решил для себя, что тень, несомненно, обозначает границу нашего двора. Огромный мир лежал где-то вовне моего непосредственного восприятия как нечто сугубо теоретическое; в реальности же существовал только мой родной, незыблемый, абсолютно безопасный дом и точно такая же близлежащая территория, не слишком большая, но при этом для меня куда более всеобъемлющая, чем самые удаленные уголки необъятной Вселенной. С одной стороны, ее, Вселенную, я всегда мечтал изучить, с другой – я страшно боюсь этих бездн, и сознание мое нуждается в рубежах, как в ремнях безопасности, как в страховке, предохраняющей от падения. Четырнадцатый этаж – это ведь так высоко; это не шутки.


Много лет я возвращался в родной дом максимум дней на пять – проводил время с родителями. А в этот раз я один и впереди целых две недели. Непривычную пространственную пустоту и временну́ю протяженность заполнили чувства, похожие на те, которые я испытал, когда мы сюда въехали. Трехкомнатная квартира после однокомнатной – о, такое значительное увеличение комфорта и расширение моего личного пространства я воспринял как верх благополучия; должно быть, так живут короли! Конечно, поначалу было много колготы, грязи, бесчисленных уборок, перестановок; повсюду стояли коробки, стулья, громоздилась кухонная утварь. Новый громадный холодильник, еще не передвинутый на положенное место, не заполненный продуктами, вселял в меня, маленького, изрядное почтение своим осанистым видом. Словно невозмутимый белый божок, главенствовал он в девственном, еще не обставленном пространстве кухни – не упорядоченном, хаотичном.

Отца же больше беспокоил другой белый божок – в другой части квартиры. Кажется, до сих пор перед глазами у меня стоит картинка: в туалете (тогда они с ванной были у нас раздельными) зажжен свет, дверь открыта, и отец тщательно и обеспокоенно проверяет, насколько хорошо смывает унитаз. И – добросовестно ли установили его рабочие? Зная, что устройство это имеет первостепенную важность для семейного быта, отец справедливо уделял ему повышенное внимание. А рядом, в длинном коридоре плашмились доски шкафов, в разобранном виде – такие жалкие, искалеченные (хотя и гладкие) куски дерева… Словом, мы усиленно прилаживали себя и весь наш скарб к новой емкости, в которую собирались «залиться».

Родительская, детская (то есть моя), зал… А еще кухня, ванная, туалет, коридор, кладовка, балкон. Сколько комнат! Какое изобилие! Правда, меня поправили, что всё, что в последнем ряду, комнатами не считается, и я тогда уяснил для себя, что комната – это то место, где можно спать.


Балкон тоже подошел бы под это определение, если бы мы сумели его обустроить. На лето туда можно было бы выставлять кресла, чтобы дремать в них знойный полдень. Иногда я балдел там с книжонкой на раскладушке (почти как на лоне природы – в гамаке на даче), но не более того. Ремонта балкон так и не дождался.

Родители, разумеется, ничего не замечали, ну а я, когда чуть подрос, почувствовал сакральность этого места: будучи частью нашего дома, балкон героически вдавался во внешний мир. Вознесенному на четарнадцатиэтажную высоту, ему предначертано стать пристанищем жрецов и астрономов, способных ночи напролет вглядываться вверх и вниз, в дали космоса и удобренную густым мраком бездну Лога. Расстояние в обе стороны представлялось мне одинаково огромным, и если бы я сбросил с балкона железную наковальню, она, наверное, летела бы не меньше девяти суток.

Обсерватория! Площадка, достойная великих дум стойких, неколебимых философов и нервных, склонных к самоистязанию поэтов! Во что ее превратили мы со временем? – В склад, где хранилось барахло, лишенное права на «проживание» в основной части квартиры, вроде ведра с раствором цемента или коробок с никому не нужной плиткой, которую, однако, жалко было выбросить и не куда вывезти (за неимением дачи).

Не улавливая никаких импульсов, одуматься родители не желали. Даже после того, как, куря на балконе, отец стал свидетелем какого-то странного атмосферного явления. Помню, он позвал меня и мы вместе наблюдали нечто мимолетное, ускользающее… я, впрочем, прибежал с опозданием и потому успел разглядеть самую малость. Даже не знаю, что. То, что мы видели-не видели, отец не постеснялся охарактеризовать как неопознанный летающий объект – определение из лексикона шарлатанов-уфологов, зато сразу понятно, о чем мы подумали. Если я всегда грешил извилистостью мысли, то отец умел делать емкие выводы. Для него тот вечер отметился увлекательным эпизодом – и только. Нужно было работать, кормить семью – времени размышлять о необъяснимом у него не было. Да и вообще – отец, как говорится, не большой любитель метафизических прений.


Признаюсь, в этом в общем-то неприглядном «вещепотоке» стал косвенно участвовать и я сам. Что поделать, если у меня появлялось всё больше личного – одежды, игрушек и многого другого, что имело отношение в основном ко мне или только ко мне. По мере устаревания и снижения значимости этих вещей мама ссылала их на балкон. Кроме того, я ведь обретал себя как писатель. Всё чаще воспаряя в прекрасный и далекий мир идей, на мир вещей я отбрасывал всё более широкую тень в виде множества блокнотиков, тетрадей, гроссбухов, безжалостно испещренных моим неудобоваримым почерком. Все эти листы бумаги несут печать моих бесценных размышлений: отрывки из будущих романов, наброски, изречения, дневниковые записи, стихи – одни вроде бы не лишенные таланта, другие – совершенно беспомощные. Часть этого добра, аккуратно упаковав в полиэтилен, а затем положив в коробки из-под обуви, мама также отправила на балкон. Так же поступила она и с подшивкой футбольных газет, которую я наотрез отказывался выбрасывать и из-за которой я грозился устроить грандиозный скандал, если мама всё же сделает это против моей воли. Так балкон стал не только складом, но еще и – отчасти – архивом.

Осенью и зимой балкон брал на себя функции дополнительного холодильника. Летом отец затаскивал туда мешок картошки и что-то еще из съестных припасов. Когда шли дожди, крыша с завидным постоянством заводила благостную пульсирующую мелодию. Это так приятно: пребывать в сухости и комфорте и наслаждаться переменою погоды за окном. В такие часы во мне рождались трепетные чувства – мечты о творческих свершениях. Восторженный, однажды я поделился с мамой своими планами: мол, книга, которую я тогда с упоением читал (честно: я уже и не помню, что это было), будет стимулировать меня на создание собственных произведений. Мне казалось, что такой нехитрой подпитки будет вполне достаточно – топливо сделает свое дело, и отлаженный творческий механизм заработает во мне бесперебойно… Сколько лет пролетело! А я так до сих пор и не разразился ни одним стоящим произведением. Грустно, что было столько, смею думать, недурных замыслов, которые остались невоплощенными – по крайней мере, пока. И удивительно, что именно сейчас, когда я пишу эти строки, я, кажется, как никогда близок к цели: повесть, над которой я сейчас работаю, обещает стать тем произведением, за которое мне не будет стыдно.


*      *      *      *      *

Вечером

Видел сегодня на небе тончайший и потому, наверное, невероятно острый серп – народилась молодая луна. Неужели это космическое тело, Луна, и вправду существует – как нечто реальное, до чего можно добраться, откуда можно привезти осколок грунта? Говорят, в истории Земли, особенно жизни на ней – Луна сыграла огромную роль. Плотная гравитационная взаимосвязь между двумя нашими планетами, приливы в мировом океане у нас, приливы в лунной коре – во всё это как-то не верится. И, как ни парадоксально, тем более не верится в то, что всего этого не станет: Луна – покидает нас, хотя ближе, чем она, у нас ничего нет.


Тяжело просто лечь и, ни о чем не думая, сразу заснуть, не правда ли? Со мной это случается крайне редко – когда я очень устал; но даже сильная усталость отнюдь не гарантирует того, что я мгновенно отключусь. Хотя знаю, что многие спят так постоянно – уверенно, крепко, безо всяких лишних «размышлизмов».

У меня не получается. Числа, которые я отсчитываю, дыхание, которое я насильно ритмизую, мысленный винегрет, который я гневно размазываю по тарелке болезненного сознания, наконец, отчаяние, с которым я мучительно борюсь, – всё это худший вариант, крайность, когда в бессоннице гудит голова и когда, не в силах отключить мозг, я медленно схожу с ума. Если же меня ничто не тревожит, я с упоением занимаюсь милыми, лишь мне понятными образными построениями, которые не только не мешают, но даже и помогают расслабиться, настраивают на дремотный лад и, словно магические заклинания, приоткрывают врата в вожделенное царство Морфея. Тут, правда, важно соблюсти меру, не переборщить с напряженностью, сложностью и тематикой рассуждений – иные мысли могут ведь и взволновать, и расстроить, причем порой парадоксальным образом, и грань довольно тонка.

Когда я внутренне спокоен, когда раздражающие факторы отсутствуют или настолько невелики, что ими можно пренебречь, когда в организме моем – штиль, я люблю скользить по краешку уже полусонного сознания, изможденного чу́дной негой. Даже устраиваю себе презабавное развлечение: осторожно раскручиваю мои разветвленные, хитросплетенные размышления в обратную сторону, словно я детектив. Анализировать движение собственной мысли – занятие увлекательное. Вот думал я сейчас, допустим, об условном понятии А – но как я дошел до него? Очевидно ведь, что мысль эта пришла мне в голову не вдруг; мысль вообще, мне кажется, никогда не берется ниоткуда, никогда не представляет собой изолированный отрезок – это всегда одно из звеньев цепочки. Так как же я добрался до звена А? Я начинаю вспоминать и обнаруживаю, что на А меня навели ассоциативные понятия В и С. Точка? Конечно, нет. К В и С я пришел через D, а задуматься о D мне, в свою очередь, помогло Е. Но самое интересное, что начинал я данное размышление вовсе не с Е, а c… F! И вот, дойдя как минимум до F, наигравшись, я испытываю ни с чем не сравнимое наслаждение оттого, что мне удалось проследить мысль в развитии, ее порой спонтанные, неожиданные перескоки из одной сферы в совершенно другую, обнаружить все ассоциативные крючочки.


Как это бывает, наверное, у всех детей, однажды у меня возник вопрос, каким образом я появился на свет.

Осенний вечер, на улице темень, на кухне сгущенный оранжевый свет – коэффициент альбедо пестрых обоев чрезвычайно высок; а пестры они потому, что все разукрашены моими художествами: абстракциями, аппликациями… Здесь и рисунки с безумными сюжетами, и верблюд, небрежно вырезанный из пачки отцовских сигарет, и большеголовый лопоухий слоник – поздравление маме с 8 марта, и чего только нет. Мама хозяйничала, что-то готовила, когда я подошел к ней и с изумительной детской прямотой, безо всяких преамбул спросил: «Откуда берутся дети?» К чести, мама не растерялась – видимо, этот ответ она подготовила заранее: «Женщины выпивают специальную таблетку – и вот…»

Я был полностью удовлетворен – никаких дополнительных вопросов у меня не возникло. Это блистательное объяснение прекрасно вписывалось в мои увлечения наукой, в почти сложившееся материалистическое восприятие мира. Какая-нибудь нелепость – вроде щедрых подношений аистов или счастливых находок в капусте – меня наверняка не впечатлила бы, и червь сомнения постепенно источил бы меня по ночам. Какие аисты, если я уже вовсю интересовался жизнью птиц и животных вообще! Какая капуста (тем более что ботаника прельщала меня куда меньше)! Правда, если я тогда уже уяснил, как появляются звереныши, я должен был догадаться, что с людскими детенышами дело обстоит точно так же; но, возможно, человек для меня еще пребывал в ореоле существа особого, высшего порядка.

И хорошо, что мама не предложила мне ничего религиозного. Помню, как разочаровала меня одна из моих энциклопедий – она вообще была какой-то блеклой, отвратительно изданной; я ее не жаловал, а после этого случая невзлюбил окончательно. Книга была построена по принципу: вопрос – ответ. «Почему все народы говорят на разных языках?» – этот вопрос показался мне поистине увлекательным. Теперь-то мне всё очевидно: по мере распространения людей по планете их праязык (если он существовал вовсе) естественным образом распадался на множество наречий, ведь люди удалялись друг от друга, сталкивались с совершенно разными, специфическими условиями среды обитания, которые и формировали у них различные средства языкового самовыражения, общения, связи. Но разве шести-семилетний мальчик мог размышлять так здраво? Чтобы прийти к этому, в сущности, простейшему выводу, мне требовались подсказки, хоть небольшая, но квалифицированная помощь. А что сделали авторы этой научной, вернее, научно-популярной (но всё же научной!) книги? Взяли да подсунули мне библейскую легенду о Вавилонской башне! Я тогда был человеком придирчиво и, может быть, плоско мыслящим, и религиозные тексты не могли вызвать во мне значительного отклика. Я надеялся, что мне предоставят факты, анализ, логику, что мне разложат всё по полочкам, а вместо этого эти шарлатаны, недобросовестные писаки отделались притчей, мифом (пусть и красивым) – как это лучше назвать?!

Словом, таблетка – это было в точку! Таблетка оказалась весомее любого объяснения, связанного с божественным вмешательством. Так что, видно, уже в детстве уверовал я в чрезвычайную силу фармацевтической промышленности.

Жаль, невозможно подсчитать общее количество выпитых мною за жизнь таблеток, – цифра получилась бы любопытной, – и я ни за что не вспомню всех наименований. Одни таблетки оказывали прямое, целебное воздействие, другие были лишь пустышками (и это был эффект плацебо), третьи моему организму скорее вредили. От каких только болезней – реальных и мнимых – не принимал я их, в каких только жизненных ситуациях не обращался за их помощью! И сколько раз я пытался заставить себя не пить в течение дня ни одной таблетки – чаще всего затея эта не удавалась. В древние времена человек лечился травами, кореньями, какой-нибудь морошкой, но стремительный прогресс науки, медицины давно разложил все эти дары природы на первичные химические составляющие, столь необходимые каждому. Мне кажется, люди будущего тоже не смогут отказаться от таблеток, которые станут максимально универсальными и могущественными. Да и так ли уж пагубна эта зависимость? Про таблетки иногда презрительно говорят – «химия», но не химический ли процесс лежал у истоков всего живого, начиная с первой молекулы ДНК? Живое возникло из неживого, мы и есть химия, и не так уж, наверное, грешно пополняться необходимыми первоэлементами.

Написал сейчас это – и осекся.

Ведь, признаться, совсем не так рассуждаю я чудовищными ночами, когда, обложившись таблетками, я не могу заснуть. Выпиваю одну, другую, третью – и понимаю, что мне ничего не помогает, и не знаю, что делать; а мечтаю я только о том, чтобы больше не мучиться и погрузиться в сон (или умереть вовсе), и я восклицаю: «Зачем же я таким уродился!»

20 августа, вторник

Доброе утро. Дом. Двухнедельный отпуск, который я решил потратить на творчество и воспоминания. И вот они сплелись воедино – как я и хотел.

Стоило мне вернуться, как застарелые страхи, рожденные в детстве, снова закопошились на дне моей души – и, как прежде, я, кажется, снова слышу подозрительный, возмутительный шорох, доносящийся из углов дальней комнаты, и шум занавесок в выводящей на балкон кухне, и едва уловимый ненавистный стук откуда-то сверху, с крыши.

Во вьюжные, бурные, штормовые ночи меня удручали терзания беззащитного кабеля, осужденного, словно Прометей, на страдания во мраке. Он бился и трепетал; его безнадежный бой наглядно давал мне понять, как жесток мир вовне и как важно находиться под защитой крова. Но этот отвратительный стук – совсем другое дело: как будто какой-то безумный человек, фанатик забрался на крышу и проводит там ужасающие эксперименты, возможно, конструируя по ночам монстра, нового франкенштейна… Бред? Но другого объяснения найти я не мог и не могу: расщепляя на атомы звон туго натянутой тишины, я отчетливо различаю, как периодически падают на пол металлические детальки, как кто-то старательно вкручивает болты…

Эта назойливая, мерзкая активность – не выдумал же я ее?! – быстро лишала меня душевного равновесия, весьма хрупкого. Я не мог спать, и нередко приходилось будить родителей. Когда я был маленький, рассудительный, любящий отец, не оплакивая утраченный сон, брел в мою комнату, ложился со мной и пытался услышать то же, что слышу я. Но ему не удавалось. Вслушиваться нужно было долго и терпеливо, отец же быстро начинал сопеть – вот-вот перейдет на храп. Ну тогда, конечно, ничего не услышишь! Я тормошил его, призывал запастись терпением, но нет: в конце концов, он просил меня успокоиться, убеждая, что ничего не слышит, что ничего нет; а если и есть, то мне всё равно не нужно реагировать на такую ерунду – нужно спокойно спать. Легко сказать – и тяжело сделать, горько замечал я. И еще долго дьявольский экзекутор на крыше – воображаемый ли, реальный – препарировал несчастное мое детское естество.


Наверное, виной всему нервы. Возможно, сказалась плохая наследственность: нервные расстройства беспокоили маму и ее отца – моего дедушку. Однако у них это проявлялось не так остро, как у меня, – я оказался куда более впечатлительным, ранимым, тонкокожим. Идеальная мишень для несовершенного мира! Чувствительнейший индикатор всех его темных, ущербных сторон!

Стыдно сказать, с каким количеством разнообразных моих болезней —реальных и мнимых, психологических и физиологических – боролся мой отец, врач по образованию, профессии и призванию. Здорово, что так совпало, но мне вот не дает покоя вопрос: а что же бы я делал, если бы отец был не врачом, а математиком, юристом, учителем?.. Всю жизнь мотался бы по нашим уродливым больницам и поликлиникам, обследовался, консультировался бы с бездарностями и жуликами, наводнившими в последнее время цех эскулапов? С отцом мне безумно повезло. При этом я не спешил соглашаться с выводом, к которому он пришел, основываясь на своем огромном стаже, широте мысли и пристальных, многолетних наблюдениях моего характера. Теперь-то я почти не сомневаюсь, что отец абсолютно прав: что все мои болезни не корень зла и даже не болезни вовсе, а лишь симптомы; что в различных болячках находят выход мои нервные срывы. Но я всё равно не могу успокоиться и по-прежнему сражаюсь с ветряными мельницами – этими людоедами, готовыми пожрать и меня. Отец сделал свое дело, констатировав прямую взаимосвязь между моими страхами, невероятными зигзагами мысли, с одной стороны, и различными заболеваниями – с другой; выявил истинные причинно-следственные связи. Слово – за мной. Мне нужно сделать весомое дополнение, продолжить логическую цепочку… Да, чтобы не было болезней, нужно избежать срывов, но как этого добиться, ведь эти срывы – не что иное, как отражение болезней мира, в котором я вынужден существовать. Ни на что не реагировать, ни о чем не переживать, не творить и, получается, не жить вообще – всё это возможно для меня только в вакууме. Там – наилучшие условия для меня.

Разве могу излечить я этот конечный, смертельно больной, безнадежно больной мир?


День. Точнее, уже вечер

Когда я был совсем маленьким и мне не спалось, или просто становилось ночью страшно, или не по себе – далеко не только из-за проклятого стука, – я приходил спать к родителям – устраивался ровно посередине. Отец всегда охотно принимал меня в объятья, а мама недовольно ворочалась и двигалась к краю кровати, чтобы освободить мне место, – как и я, она тоже нередко беспокойно спала.

Я рос – и наведывался к родителям по ночам всё реже. Однако борьба с бессонницей не только не прекращалась, но становилась всё более ожесточенной. Один на один с моим внутренним врагом. Однажды я так завелся, что не мог заснуть всю ночь – буквально до самого утра не удавалось мне отключить мое мазохистское сознание. К восьми утра я пошел в школу – расстроенный, изможденный. Постепенно страх, что мне не удастся заснуть, оформился в главную мою фобию. Наверное, именно тогда у меня выработалась привычка уповать на спасительные таблетки, которые помогут мне заглушить недуг… Звучит ужасно, но на самом деле всё было не так уж катастрофично: год за годом я лишь выучивал названия всё новых и новых лекарственных препаратов, которые могли потребоваться мне в той или иной ситуации. Пухла моя личная аптечка, однако в большинстве случаев благотворное действие оказывал на меня эффект плацебо; ну и я просто чувствовал себя увереннее, когда таблетки находились под рукой. Так я познал, что такое снотворное; без рецепта оно не продавалось, и время от времени я упрашивал отца, чтобы он мне его достал. Но даже в самые тяжкие ночи я, слава богу, никогда не принимал таблетку целиком – откусывал маленький кусочек, и в большинстве случае мне его вполне хватало.

Окончив университет, я вступил в поистине взрослую жизнь, когда болезненность нужно было отринуть; работать приходилось всё больше, и тут уж стало вроде бы совсем не до нее – в том плане, что начальство мои проблемы, разумеется, не интересовали; различные фобии остались существенной составляющей моей жизни – потаенной, сугубо личной, но перестали быть оправданием, объяснением, темой для разговора. По крайней мере, я старался, чтобы так было… Даже бессонница как будто отступила – я так уставал, что у нее уже почти не было шансов; правда, внутренний враг отнюдь не исчез, а наоборот ожесточился и, жаждя мести, реванша, стал разрабатывать новые, всё более изощренные способы давления и хитрые методы борьбы со мной.

Он силен и коварен. Он зародился во мне много лет назад – не знаю в точности, когда, а главное, чего я не знаю, это как его победить. Он всякий раз находит во мне новое слабое место и нещадно бьет в эту больную точку. Этот невроз, психоз имеет множество проявлений. Как только ценой колоссальных усилий я справился с одним, он скоро обрел другое обличье. Когда я одолел другое, он проявился в третьем, не забыв и оживить первое. Самое страшное, что я могу почти не догадываться, что он где-то рядом – думать как будто совсем о другом; в то время как он прочно засел у меня в голове, на уровне бессознательного. То, что он находится именно там, я вычислил теоретически или, может, математически – так астрономы открывают далекие небесные тела, еще не увиденные ни в один телескоп, опираясь на данные об отклонении орбит других, уже известных тел. И никакими клещами не вырвать из бессознательного мои многочисленные фобии, которые, объединяясь, скрещиваясь, наслаиваясь, образуют этого могучего внутреннего монстра, засевшего в моей голове и не дающего мне нормально жить, как живут остальные, обычные люди. И потому я постоянно на грани нервного срыва, какого-нибудь очередного странного припадка, на который негоже и жаловаться, о котором стыдно рассказать… Это цена, которую я вынужден платить за мою болезненную «гениальность», за мои дивные, фантастические сны, способные разорвать и поглотить эту, «внешнюю» Вселенную, возможно, существующую лишь мнимо. Я много страдаю, но много и наслаждаюсь, упиваюсь самим собой, так что порой мне кажется, что это – темная сторона моей сущности, моей личности, словно обратная сторона Луны.


Будет очень обидно, если окажется, что в момент возвращения в отчий дом, где, казалось бы, так спокойно, умиротворенно, где всё родное, призрак бессонницы снова замаячит на моем горизонте.


*      *      *      *      *

Что-то возвращается, что-то появляется, что-то исчезает… и чаще всего всё это меня не радует. Стоит задаться простым вопросом: меняемся ли мы и мир к лучшему? Сильно сомневаюсь.

В Логу, оказывается, развернули довольно масштабную стройку – вчера я этого даже не заметил: слишком уж был увлечен своими чувствами – переживаниями, связанными с возвращением на родину. Я долго отсутствовал, потом, по приезде, много рефлексировал, а меж тем кто-то запустил в Логу губительные для моего внутреннего мира процессы. Да-да, скоро там появятся новенькие многоэтажки, в чем-то, наверное, похожие на нашу старушку, но, конечно, чужие и отнюдь не желанные. По уши влюбленные в свою холодную, бездушную новизну, они будут издеваться надо мной, кичливо портить мне привычный, с детства любимый пейзаж.

Не верится, что уже следующим летом вместо лип, берез, осин и тополей здесь воцарятся стекло и бетон. Неужто ничто не воспрепятствует обезображиванию этих дивных ярусов, неспешно уходящих всё ниже и ниже, пропитанных древнею природной красотой? Истина святая и непреложная: именно Каменный Лог сформировал неповторимый облик города, подарил ему многочисленные «вертикальности», все эти изумительные площадки для обзора, перепады высот. Вверх—вниз, вверх—вниз – таковы были постоянные движения моего детства, из которых сложился рельеф моего сознания.


21 августа, среда

Сегодня в ночи – точнее, при жидком свете занимавшегося утра – я стоял на площадке первого яруса. Стоял обмякший, онемелый, заплаканный. Выплаканный. Стоял между двух девятиэтажек, вперив потухший, почти не видящий взор в краешек улицы. Я, верно, ждал чего-то. Я знал, что скоро это свершится, скоро оно придет – и вот началось…

Огромная волна накатывается стремительно – эгоистично приплюсовывая только саму себя, безжалостно вычитая пространство. Я стою один, а за мною исполинский силуэт родного дома – я героически заслоняю, защищаю его; он тоже стоит за меня горой – мы вместе, мы заодно. Но нам не выстоять и не уцелеть – через мгновение всё исчезнет под обезумевшей водой.

Я еще успеваю услышать дикий рокот. А вокруг нестерпимо тихо. Кроме меня, никого и ничего больше нет…


Я придумал понятие повторяющегося сна: это некий устойчивый, ключевой сюжет, который с определенными интервалами является мне на протяжении всей жизни – он не отпускает, он настойчиво пытается достучаться до меня. Я должен наконец понять что-то, но что?

## ЭТАЖ ТРИНАДЦАТЫЙ

Обратного пути у меня нет, как нет выхода из безвыходности; вся дальнейшая моя творческая жизнь, а значит, по сути, и вся жизнь вообще поставлена теперь на карту – последним рывком, бурным натиском я должен завершить работу над моей повестью, иначе… Иначе я даже не могу вообразить, что будет со мной дальше. Опять на работу, опять в рутину? Опять бессмысленное, никчемное существование? Плестись, как все, по кругу в шеренге пожизненно осужденных заключенных? Снова притворяться таким же: одинаковые робы – одинаковая, безрадостная, участь? Нет-нет, я должен дописать, должен хотя бы отчасти высказать, что думаю или, может, только непрерывно чувствую – как нечто, с одной стороны, неясное, а с другой – отчетливое, осязаемое в своей неотвратимости…

Да, это не грандиозный роман, не увесистый философский трактат, а всего лишь скромная повесть. Сколько миллионов людей задумывало и осуществляло нечто подобное… Но мой, мой замысел – такой родной и сокровенный. И в каких муках находил он свое постепенное воплощение, как долго не мог я к нему подступиться! Отчаянно долбил в захлопнутую дверь, а потом внезапно обнаружил, – по крайней мере, мне кажется, что это действительно произошло, – как открывается этот таинственный ларчик.

Уже третий день. Вчера я написал, кажется, мало путного. Сегодня нужно браться за ум. Хватит пенять на отсутствие вдохновения: пусть не придет оно с переключением некоего тумблера, нужно работать, заставлять себя, перебарывать – глядишь, заветные мысли и облекутся в вещественную форму.


*      *      *      *      *

Любил я в детстве одну игру…

И играть в нее всё время страшно хотелось, и как-то по-детски страшен, захватывающ был для меня ее ход. Не думаю, что то же самое испытывал еще кто-то из мальчишек: любили-то ее многие, но относились к ней при этом всё-таки иначе, не с таким мистическим пиететом. А у меня всякий раз замирало сердце, и какую-то тоненькую долю секунды не знал я, «отомрет» ли оно назад, забьется ли в привычном ритме; вернусь ли я обратно к жизни или так и зависну над пропастью, в небытии. И страшно вновь пережить это ощущение – и хочется, несмотря на страх, снова его испытать…

Игра называлась демонами.

На площадке перед домом мы делились на две команды – убегающих, прячущихся демонов и догоняющих, разыскивающих этих демонов ловцов. От самого искреннего, сильнейшего ребячьего восторга захлебывались и те, и другие: демонов охватывал жгучий азарт убегания, ловцов – адское нетерпение погони. Демонам давалось время спрятаться на этажах. Ловцы громко считали до ста, удар ногой в дверь мусоропровода возвещал о начале Большой Игры. Вперед!

Задача перед ловцами стояла непростая: демоны часто перемещались только по двое, а нередко, бросаясь врассыпную, разделялись вовсе. Разделяться приходилось и ловцам, чтобы одновременно прочесывать, с одной стороны, лестничные клетки и балконы, а с другой – лифты. То, что у нас сразу два лифта, было еще одним предметом моей гордости, связанной с домом: я прекрасно знал, что далеко не каждая многоэтажка может похвастать не только маленьким, но и грузовым. Когда я был еще крохой, мне приходилось брать с собой в лифт кирпич – весил я так мало, что лифт отказывался меня везти. Да, этот таинственный, удивительный механизм, – несмотря на рано впитанный мною материализм, долгое время я подспудно считал лифт существом почти одушевленным, – нужно было еще умилостивить, нужно было найти к нему подход! Разве не восхитителен священный трепет, что зародился в душе ребенка, который почти каждый день пускался в захватывающее путешествие на четырнадцатый этаж без родителей и взрослых вообще, в сопровождении только безмолвного, хотя и верного друга – кирпича?..

Да, ловцам, как я сказал, было не так-то просто – демонам же было тяжело вдвойне. Неугомонные преследователи не давали им передышки, нужно было постоянно находиться в движении, маневрировать, скрываться, блефовать. Демон не мог быть уверен в каждой следующей секунде своего существования. Что ждет впереди? Коварный ловец, который тут же сцапает, выведет из Игры, обратит в поганую веру охранителей и вынудит выслеживать бывших – еще уцелевших – товарищей? Или, может быть, подстережет и наградит подзатыльником чужой? (Чужими назывались все, кто не участвует в Игре, в первую очередь взрослые – часто, на нашу голову, вредные и сварливые.) Или случится какая-нибудь накладка, нечто совсем не предвиденное – например, сломается лифт?

Удирать на лифте считалось высшим пилотажем. Там выше всего вероятность встретиться с не одобряющим твое поведение чужим, который норовит выставить тебя, хулигана, вон или просто путает все карты. Велика опасность угодить в безжалостные лапы ловца, ибо лифт одинаково покорен и той, и другой стороне. Ты едешь на пятый? Или на девятый? Или на седьмой? Кого встретишь ты там, затаив дыхание, когда откроются двери? Риск – огромен, адреналин – зашкаливает. И всё же самым храбрым, отчаянным демонам лифт давал пару козырей: нажать кнопку «стоп» и сделать так, чтобы лифт остановился где-то между этажей. «Стоять на стопе» (так у нас говорили) могли позволить себе только самые смелые. А еще, если хватало силы и ловкости, можно было искусно повиснуть на поручнях: ничего не подозревающий лифт – его нижняя стенка не фиксирует никакого веса, – преспокойно уезжает отдыхать в тупик – на нулевой этаж. Планы ловцов рушатся. Ловцы в смятении, нервничают, злятся, мельтешат, а потом один из них, переводя дух, говорит про соперников: «Ну молодцы!»

Ловцам приходится разыгрывать новую комбинацию. Облава ожесточается.

Мне всегда казалось, что поимка – дело скорее техническое; в значительной степени это процесс механистический, требующий в основном аккуратности, скрупулезности, основательности. Конечно, неожиданный ход всегда и везде в цене; конечно, ловцам давалась возможность блеснуть знанием психологии убегающего. И всё же неслучайно быть демоном считалось куда почетнее, ибо в первую очередь перед ним открывался простор для отваги и увлекательных многоходовых комбинаций. Для меня всё сводилось к главному – к творчеству.

Демоны обречены, ибо Игра не предполагает такого исхода, как их победа. Как бы ни развивались события, Игра может закончиться только одним образом – поимкой последнего из них.

Или – Игра не заканчивается никогда. Поверить в это чудесное развитие событий крайне трудно. В самом деле, каковы шансы демона – даже самого удачливого, отчаянного, быстрого? Рано или поздно он всё равно выбьется из сил, его окружат, заманят в ловушку, обманут… Невозможно!

Не верится в это и мне.

Но иногда я всё же думаю, что есть, право слово, один демон, который до сих пор – уже столько лет! – убегает от сонма жестоких, неведомых, призрачных ловцов по бесконечным, заковыристым лабиринтам этажей, преодолевая боль, страдания, тьму и само беспощадное время в заранее обреченной на провал попытке спастись.

Этот демон – я.


*      *      *      *      *

Мне что-то подсказывает, что нынче творческая рыбалка принесет мне хороший улов. Пару дней я осваивался и праздные мысли отрывали мой взгляд от поплавка – а ведь его, наверное, не раз уводила под воду крупная рыба и, уж по крайней мере, теребила живность помельче! Сегодня, верю, будет иначе. Я чувствую, как закипает мой творческий котел – самое время отправить туда рыбешку на уху!


*      *      *      *      *

Вся наша ванная – зеркала. Бело-голубой цвет воды и стен, ванны и умывальника, пола, коврика и потолка. И такое же, бледно-волнистое, мое отражение – отражение маленького мальчика в белой маечке, достающего щетку и пасту из специального стаканчика. Один – для меня, другой (такой же) – для мамы и папы.

Так стоял я, паинька, задумавшись, и чистил зубы, пока не зашла мама и не обнаружила, что текущая из-под крана вода – холодная.

– Ты что? Зачем ты это делаешь?

– А как ведь в песне поется: «Если хочешь, если хочешь быть здоров… водой холодной умывайся!» – находчиво и деловито объяснил я.

– Ну так и умывайся холодной водой, а не зубы чисть!

Я был очень удивлен и не нашелся, что ответить. Просто в моем понимании чистка зубов была одной из составляющих сложного процесса, который назывался умыванием. По крайней мере, всегда, когда мама говорила мне: «Иди умывайся!», я твердо знал, что мне необходимо не только умыть лицо, но и почистить зубы. Ясно же, что это часть понятия «умываться»…

Я долго размышлял об этом, внутренне пытаясь оправдать себя, уверить себя в том, что делал я всё правильно. Но я всё равно чувствовал себя нелепо. Мне стало досадно, что я такой глупый.

Впрочем, в те-то времена – не то что теперь! – глупость моя была еще простительной, ведь я был маленький.


Забавно, что в раннем детстве я отправлялся спать уже в девять вечера – ложился сразу после просмотра программы «Спокойной ночи». Впрочем, нашей длинной северной зимой в это время действительно самая натуральная, глубокая ночь.

Как приятно было погружаться в беззаботный детский сон, когда по итогам даже размеренно проведенного дня, в течение которого я никуда не ходил, не занимался ничем ни физически, ни умственно, ни психологически изнуряющим, не сформированный, слабенький организм всё равно естественным образом уставал. Как отрадно было не страшиться плавно наступающего завтра…

Бывали исключения. Тягостно-неспокойной оказалась одна моя ночь, когда – вместо «Спокойной ночи» – посмотрел я мультфильм про злющую ведьму. Готовясь к работе, мама прихорашивалась в ванной и периодически сновала туда-сюда по темному коридору, а я, сидя в зале, периферийным зрением наблюдал ее мелькающий силуэт. Перед сном я признался ей, что я боюсь ведьм, а мама моментально ответила, что точь-в-точь в такую отвратительную ведьму она и превратится, если я буду ее нервировать и плохо себя вести. И от этих слов, помню, мне стало еще горше: я хныкал, переживал, не мог заснуть.


*      *      *      *      *

Наш дом, возвышавшийся над миром, был святыней – источником всяческих забав.

Как-то раз мы с родителями собирались на дачу. Пока отец носил вещи и готовил машину, я мирно стоял на площадке, с энтузиазмом поглощая мороженое – пломбир, которым меня наградили. Родители могли бы приобщить меня к сборам, попросить помочь им, но нет – меня слишком берегли. Да и в чем я мог бы реально пригодиться? Скорее, мешался бы…

Припекаемый солнцем, я был божьим одуванчиком в нелепой кепочке, а мороженое так ласково таяло и искрилось – одно удовольствие слизывать его языком! Через секунду – нечто невероятное, оглушающее, молниеносное, как будто меня смахнули в параллельное измерение. Я не мог понять, что произошло, – так опрокидывают ушат холодной воды. Собственно, именно это и случилось: хулиганы вылили на меня ведро воды. С какого этажа? Никто не видел, да и вряд ли стали бы разбираться. Я не плакал (хотя мороженое пришлось выбросить) – ошарашенный, я просто не мог взять в толк, за что меня так. Я от рождения был тих, задумчив и незлобив, и я смолчал, перебирая смазанные ощущения, потягивая привкус утраченного мороженого счастья. Таким было ускользнувшее удовольствие – им не дали насладиться мне сполна.


Домофоны, отгороженность, всё нарастающая подозрительность жильцов друг к другу, неприязнь даже к ближайшим соседям – всё это появится позже. Тогда, в моем детстве логовые ветра свободно вторгались в подъезды и всё было нараспашку: мальчишки, жившие в нашей башне, как и чужаки, наведывавшиеся порезвиться на этажах, постигали на ее высоте горизонтальность и вертикальность мира – физические законы, действовавшие в этих плоскостях. Страшно ли тебе заглянуть вниз? Хватит ли у тебя духу хотя бы чуть-чуть приподняться на парапете – провести ладонью по глади собственного небытия? И что бы ты дал за то, чтобы пробраться на крышу? Заветная дверь, ведущая туда с четырнадцатого, – вернее, не ведущая, а много-много лет угрюмо преграждающая туда дорогу, – всегда закрыта, всегда на замке, но всё же…

Подвижные, нахальные, задиристые мальчишки цинично использовали этажи, чтобы проверять мир – и себя в нем – на прочность. Говорят, всё стерпит бумага, но то же самое можно сказать и про закон тяготения, не правда ли? Он охотно демонстрировал мальчишкам свою силу (или бессилие?), властно (и в то же время покорно) принимая всё, что они хотели сбросить вниз.

До сих пор перед глазами эти юные лица, прекрасно помню эти имена…

Маленький Русик (пятый этаж) выглядывал со своего балкона, а хулиганистый, хитрый Мороз, живший на первом, дразнил его, стоя на площадке: угости, мол, меня помидором! (Мороз откуда-то выведал, что у Русика дома появились помидоры, и притом весьма недурные.) Доверчивый Русик бросил ему помидор – для него это была игра, да почему бы и не исполнить просьбу старшего мальчика? Неугомонный, насмешливый Мороз потребовал еще. А потом – еще и еще. Добрый, но легко уязвимый Русик быстро осерчал – устроил Морозу и его дружкам настоящий помидорный обстрел; те, галдя, успешно уворачивались от несильных и неточных бросков, производимых слабой, совсем еще не тренированной, неопытной рукой.

Вечером вернулись с работы родители Русика. Окровавленная площадка сразу поселила в их душе смутную тревогу. Худшие опасения подтвердились: после осмотра балкона стало ясно, что помидоры исчезли, и Русику здорово досталось. Тяжела была отцовская рука!

В наших кругах история эта получила широкое распространение: заливаясь хохотом, Мороз и его приспешники любили похвастать своей проказой; иные, впрочем, оставались равнодушными. Помидоры? Ха! Кого этим удивишь! Бывали случаи и повеселее: кто-то с балкона мочился, кто-то, экспериментируя, отправлял в страшный путь всякую живность: черепаху – выдержит ли панцирь? кошку – приземлится ли на лапы? она же, говорят, всегда приземляется… В бросании пластмассовых бутылок, наполненных водой, многажды участвовал и я: все ведь поднимались ко мне на четырнадцатый этаж.

Выше, кажется, ничего и нет – только крыша да небо. Мальчишки много дурачились, а я становился сосредоточенным. Для них это было увлекательное, шумное путешествие в одну из чужих точек в вертикальной плоскости – и только. Для меня же это была еще и дорога домой.

Казалось бы, я столько раз проделывал этот путь, что должен был изучить его досконально. Но нет, мне, например, до сих пор неизвестно, сколько секунд нужно потратить, чтобы подняться с первого этажа на четырнадцатый. Более того, в детстве у меня возникало ощущение, что время от времени лифт едет чуть дольше обычного – пусть на какую-то сотую, я всё равно это чувствовал. Затаив дыхание, я размышлял, где я окажусь, когда его своевольные двери наконец откроются? выпустит ли он меня вообще или я вечно буду мчаться по направлению к загадочной космической бездне? (У космоса всюду бездна – вверху, внизу…)

Я слышал, что кое-кто у нас производил замеры – просто ради интереса, в сущности весьма пустого и тщеславного. У меня самого не было в то время не то что секундомера – даже обычных часов. Но дело было даже не в отсутствии технических приспособлений; просто для меня существовало своеобразное табу: я не дерзал измерить неизмеримое, непостижимое, необъятное…

Дверь, ведущая на общий балкон четырнадцатого этажа, вся была испещрена надписями – кто-то пользовался ручкой, кто-то (реже) фломастером, кто-то оставлял послания ножом или (чаще) ключом от собственной квартиры. Несомненно, дверь играла роль социальных сетей – во времена, когда об интернете никто и не слыхивал. Там признавались в любви – почти без надежды, что объект обожания прочтет и оценит. Там делились философскими размышлениями и поэтическими озарениями. Там сквернословили (и это было чистое искусство!) – без страха наказания или хотя бы порицания. Там сводили счеты (искусство уже нечистое) – с тайным желанием, чтобы оппонент ответил и включился в диалог. «Мироновы – лохи и лохушки», – написал Мороз, а Мирон, его закадычный приятель, не преминул ответить, старательно – и в то же время коряво – исправив: «Морозовы – лохи и лохушки».

Наконец, там просто шутили: «Температура за бортом – -35 градусов». Именно эта фраза была моей любимой.

Увы, недавно на этажах сделали косметический ремонт: перекрасили, отштукатурили. Замазали и нашу легендарную дверь: священные письмена моего детства безвозвратно исчезли. Сохранились они только в моей памяти, как и восхитительный полет туго наполненной водой баклажки. Через считанные секунды она превращается в мокрое пятно на асфальте. Такова, наверное, и вся наша жизнь – во всей красоте и уродстве: сначала стремительный полет, а потом – вдребезги…


*      *      *      *      *

Вечером

Должен отметить нечто важное: сегодня со мной что-то произошло. От волнения, трепета я немного дрожу – но стараюсь держать себя в руках.

Редкий случай: мое внутреннее событие – радостное. Что же могло меня так воодушевить, что, с одной стороны, меня потрясывает, а с другой – я весь притаился? (Как будто берегу – от посторонних глаз – за пазухой стакан с волшебной водой – немыслимо пролить, потерять даже каплю!)

Конечно, творчество (предчувствие меня не обмануло). Едва я серьезно занялся тем, ради чего я и затеял этот, казалось бы, странный, на сторонний взгляд скучный и даже откровенно глупый двухнедельный отпуск в четырех стенах в городе (да еще и летом!), как случился прорыв – долгожданный и неожиданный одновременно.

Страшно вспомнить, сколько раз подбирался я к этому тексту – со всех сторон, казалось, перепробовав всевозможные способы, и мытьем, и катаньем. Ничего путного не выходило, хотя замысел возник у меня уже много лет назад. Я долго бился над ним, а потом плюнул – переключился на множество других сочинений, удачных и неудачных в той или иной степени; а впрочем, как обычно, подавляющее большинство из них я не завершил и до ума не довел. И вот самый главный, желанный замысел сам пожаловал ко мне из каких-то заоблачных сфер. Видимо, правы те, кто выделяет в творческом процессе несколько специфических стадий; и я не перестаю удивляться невероятным свойствам моего мозга! Сколько яростных – рациональных – атак я предпринял; до сегодняшнего дня я считал их безуспешными, а оказалось, что всё это было не зря. Не зря: идеи упали в широченное, плодородное, неисследованное 90-процентное поле бессознательного, долго вызревали там – и внезапно вернулись в рациональную часть мозга в виде озарения. Да, озарение!


Любопытно, что с реализацией собственных творческих замыслов я доселе никогда не спешил. Отчего это? Разве только от лености? Мне кажется, я часто довольствуюсь тем, что зародилось в моей голове, в теории, в прекрасных мысленных эмпиреях – а уж воплощать это на практике, на пошлой земле… Пфф! Не царское это, право, дело. В конце концов, это и вправду может подождать.

А всё вот почему. Сегодня утром, достав старый толковый словарь, я наконец проделал одну волнительную операцию, задуманную давным-давно, еще в детстве. Сбылись худшие опасения: я убедился в зыбкости нашего мышления или, по крайней мере, в значительном несовершенстве его словесного выражения. А скорее всего – и в том, и в другом. Я ведь так и знал, что либо увязну в бесконечных словообразованиях, слабо отражающих сущее и не слишком приближающих к его разгадке, либо буду уведен по кругу.

Первым я нашел слово, которое в последнее время звучит в моей голове едва ли не чаще всего: космос – мир, вселенная. Я полез узнавать, что же такое мир. Мироздание, – ответил мне словарь. А под мирозданием, как оказалось, подразумевается вселенная, а под вселенной… мироздание, как нетрудно было догадаться.

Конечно, одной этой попыткой я не ограничился. Я постарался уяснить для себя, что же такое человек – я, человек вообще, любое мыслящее существо, которое пытается определить свое месте в мире, вселенной, космосе – или как это лучше назвать? «Человек – живое существо…», прочитал я. Стал искать слово «существо». Первое значение: «Преимущественно со словом живой – то, что существует». А существовать – то же, что жить. А жить – находиться в процессе жизни, существовать, терпеливо объяснял мне словарь.

Существование – жизнь, бытие. Бытие – существование, реальность. Реальность – объективно существующее явление. Вот он – предательский лабиринт! Словарь вовлек меня в насмешливую, неспешную, тягомотную, словно карточный пьяница, игру… Игру мысли? Воистину – мысли, ибо, думаю, только мысль способна на это безумие.

Точно! Самое главное: что же такое мысль?! Ответ: мышление. А мышление – способность рассуждать, мыслить; свойство человека. Словом: для самых упрямых, недоверчивых, въедливых.

Я жил в предвкушении Тайны, которая откроется мне. Я думал, что погружусь в глубины бытия, а вместо этого увидел, что все наши представления о жизни являются рыхлыми, сыпучими, не опирающимися ни на что, кроме самих себя, и всё – песок… Какой вывод должен я сделать? Получается, единственное, на что мы можем уповать, что абсолютно правдиво и не нуждается для своего существования ни в каких условиях, это смерть. Но ведь это жизнь – что-то, а смерть, как считается, как раз ничто… Или всё наоборот? Я запутался.

Я жадно схватился за страницы, чтобы узнать, как определяется смерть, но… смерти я и не нашел. Выяснилось, что советский словарь не знает, что такое смерть. По крайней мере, не рекомендует своим читателям интересоваться этой темой, предпочитая отмалчиваться.

Наконец, последним, что меня заинтересовало, было слово «Бог». Им, по религиозным верованиям, оказалось верховное существо, будто бы стоящее над миром или управляющее им. И дальше – классика жанра: мол, идеей бога пользуются господствующие классы, для которых она служит орудием угнетения трудящихся масс… Это тоже было ожидаемо. И это было уже даже не смешно. Я захлопнул словарь – мне вдруг стало тоскливо и так неуютно, что я даже поежился. Знобкая рябь пробежала у меня по спине.

Слова, слова и еще раз слова – неужто они так бессильны?!


*      *      *      *      *

Не состоявшись как художник, я переключился на палеонтологию. Испытывая теплые чувства к животным существующим, я заинтересовался и животными вымершими. Не знаю, в какой момент родители уловили эту мою новую страсть: сколько я себя помню, я всегда был окружен энциклопедиями о динозаврах. Некоторые из них были действительно весьма талантливыми (например, моя самая первая – «Что было до нашей эры»), некоторые, как я сейчас понимаю, шаблонными, повторяющими – на разные лады – одну и ту же скупую, поверхностную информацию; но в детстве я был не столь разборчив. Доходило до того, что на каждый праздник – будь то день рождения или Новый год – мне дарили, по сути, только одно – энциклопедии о динозаврах. Подарок этот считался вариантом беспроигрышным, самым простым и очевидным – он неизменно имел успех, и проблема выбора перед взрослыми не стояла. А всё, наверное, потому, что я сдуру заявил, что я даже не знаю, что еще можно желать, кроме книги… С одной стороны, звучит так наивно; с другой – книга и вправду никогда не бывает лишней; она гораздо лучше всевозможных безделушек, которые нам так часто дарят и которые, чего греха таить, дарим порой и мы.

Крошечное неудовольствие выразил я, помню, только однажды: когда одна из тетушек вручила мне издевательски тощую книжечку (и рисунки там были отвратными) со смехотворным названием: «ВСЁ о динозаврах».

– Так что больше тебе такие книги дарить не будем, – нахально сказала она и рассмеялась.

Хотя я и был довольно мал, я не сомневался, что уместить всё о моих удивительных, любимых динозаврах в жалкой «брошюре» решительно невозможно. На тетушку я обиделся и нисколько ей не поверил – я жаждал большего.


Итак, я выбрал себе будущую профессию – палеонтолога, о чем с гордостью сообщил родителям.

– Чтобы быть палеонтологом, надо постоянно отправляться в походы, терпеть лишения, жить в палатке… – скептически заметила мама, совершенно меня огорошив. – Выдержишь ли ты всё это?

Зря она так сказала: вопрос можно было поставить иначе – облечь его в форму более мягкую, приемлемую для меня тогдашнего, да и, пожалуй, во многом меня нынешнего. Лучше бы мама деликатно объяснила мне, какие качества необходимы для настоящего ученого, работающего в сложных полевых условиях. Этот подход был бы куда конструктивнее. Но мягкость и деликатность не ее конек; она привыкла высказываться резко – и в данном случае, мне кажется, это было не совсем уместно. Да, конечно, порой полезно взглянуть на дело и себя в нем трезво; но часто требуется нечто другое, обтекаемое, а подобного рода прямота идет во вред. Мне она повредила уж точно: робкий, ранимый, я расстроился и испугался. Уж мама-то не могла не знать особенностей моего характера!

После этого во мне зародились сомнение, – кажется, это слово употребляю я постоянно, – неуверенность в себе, и я был еще слишком слаб, чтобы этому противостоять. Крепко задумавшись, я понял, что я действительно слишком зависим от комфорта – я с детства был сугубо городским жителем, теоретиком, а не практиком, как любил повторять отец. Систематизировать, каталогизировать, оперировать мыслью – но отнюдь не работать руками…

Впрочем, если мама на меня и повлияла, то, уверен, только косвенно. Самое удивительное, что позже – но всё еще будучи ребенком, – я сам пришел к выводу, что самому «добывать материал» мне вовсе не обязательно, да просто не нужно: ископаемые останки пусть находят другие – я же буду их описывать, выдвигать гипотезы, строить теории, то есть делать открытия скорее не в подлунном мире, а в сфере небесной…

Прошли годы, детское увлечение давно улетучилось. Что от него осталось, так это энциклопедии, которые занимают несколько полок в книжном шкафу в моей комнате, и когда я сейчас смотрю на них, в душе моей потихоньку рождаются теплые, радужные чувства, сопоставимые с тем самым сокровенным, что испытал я в детстве.


Дача была у нас недолго – пришлось продать. Помню, когда мы туда наведывались, я иногда любил повозиться на грядках. Охотно, по собственной инициативе подметал листья: неспешно сгребал их в одну кучу, а потом надевал перчатки и сваливал в контейнер для органических отходов. С любовью, тщательно, аккуратно собирал ягоду (смородину, клубнику, малину, вишню). С меньшим желанием – но мама настаивала – обрывал облепиху. Мне нравилась эта тихая, спокойная, монотонная работа: мышцы работали в заданном темпе, я же мог сконцентрироваться на другом излюбленном движении – движении мысли.

Однажды отец объявил войну кленам – двум большим деревьям, которые росли у нас на участке и которые вздумали беспрерывно размножаться. Повсюду были разбросаны их споры, кое-где выросли еще хрупкие и в то же время уверенно стоящие на земле деревца, а уж бойкому, кустившемуся молодняку не было числа. У отца появились глобальные планы по обустройству участка, и бесконтрольное распространение кленов в них категорически не вписывалось. Отец показал мне, как выглядит кленовый лист – научил, что его невозможно спутать ни с какой другой растительностью, – и дал мне в руки секатор. Сам же вооружился топориком.

Так я принял активное участие в геноциде кленов в пределах наших восьми соток. Душа моя нестерпимо ныла: я чувствовал себя извергом и убийцей. С другой стороны, этот горький опыт принес мне определенную пользу – тоже, впрочем, сомнительную: сопоставив с конкретной реальностью доселе отвлеченную информацию о естественном отборе, почерпнутую из энциклопедий, я снова остро ощутил жестокость и несовершенство мира. Даже если бы мы не объявили им, в сущности, бессмысленную войну, подавляющее большинство молодых клеников ни за что достигло бы таких внушительных размеров, как их родители. На ограниченной территории они сгубили бы друг друга в беспощадной борьбе за пространство, за почвенные соки, за солнце… Этот случай – один из многих; но именно в такие моменты врожденное гармоническое мировосприятие давало трещину, в которую стремительно проникали два страшных, изворотливых подземных гада – разочарование в мире и ужас перед ним.

Сейчас я лишь констатирую, что с годами трагический разлад рос во мне неуклонно и что я уже никогда не смогу его преодолеть.


Конечно, с тяжелым, подвижническим трудом палеонтологов моя дачная возня имела совсем мало общего. Мне представлялись суровые, героические люди, которые, превозмогая изнурительный песочный ветер, испытывая колоссальное напряжение, раскапывают где-то в пустыне или полупустыне драгоценные следы далекого прошлого – то, что по невероятному стечению обстоятельств не обратилось в прах за миллионы лет. Нервозными ночами они почти не спят, коротая время в палатках, где подкрепляются сваренной в котелке похлебкой, а днем – от зари до заката – усиленно работают лопатой. Потом берутся за специальные кисточки и, когда сердце клокочет от умиления и торжества, дрожащими от усталости руками с огромной осторожностью извлекают новый, прекрасно сохранившийся скелет диплодока, или тираннозавра-рекса, или даже паразауролофа – моего любимого «ужасного ящера».

Динозавры были, конечно, вне конкуренции, но и другие вымершие животные (трилобиты, саблезубые тигры, мамонты) вызывали у меня живой интерес. Вместе взятые, мои энциклопедии, весь этот корпус научно-популярных текстов для детей, стали для меня Библией юного материалиста.

Недавно мне в руки попалась прекрасно изданная книга современного ученого-биолога – весьма уважаемого, заслуженного специалиста, чуть ли не крупнейшего в своей сфере. Поначалу я читал с огромным удовольствием, пока не наткнулся в его повествовании на одно обидное, даже оскорбительное для меня местечко. Ладно, ничего, сделал вид, что проглотил, пропустил, а потом – бац!.. – мне влетела уже конкретная оплеуха. Ощущение не из приятных. Может быть, по необычайной доброте душевной я стерпел бы и это, но ведь потом последовала еще одна, и еще, и еще… Этот хваленый доктор наук, циничный профессор, упивающийся своими знаниями, – по его словам, самыми прогрессивными, – нисколько не боясь оскорбить мои «религиозные чувства», холодно, методично развенчивал заблуждения, встречающиеся на страницах столь дорогого мне Священного Писания. В частности, он поведал мне, что если раньше считалось, что знаменитый археоптерикс – переходная форма от рептилии к птице, то ныне палеонтологи склоняются к мысли, что динозавры и птицы, имея общего предка, развивались всё-таки обособленно. Милый моему сердцу археоптерикс оказался всего лишь тупиковой ветвью эволюции – нынешние птицы произошли вовсе не от него! Свыкнуться с этим крайне непросто: я ведь воспитан на том, что археоптерикс – прародитель птиц. Увы! Тряся взъерошенной в процессе сегодняшних творческих потуг головой, я с ужасом думаю, какие еще ошеломительные открытия сделает наука в ближайшем будущем, на моем веку, – и неужели многое (если не всё) из того, во что я свято верил, окажется несостоятельным, ошибочным, нелепым?!

## ЭТАЖ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Много лет – вместе с авторами энциклопедий – я пытался понять причину исчезновения динозавров. Внимательно вчитывался в предлагаемые мне гипотезы, наиболее яркой среди которых было, конечно, падение метеорита. Этот образ покорил мое юное сознание поэтичностью и трагизмом – слепая сила, пришедшая из космоса, положила конец владычеству великолепных исполинов! Только повзрослев и давно уже обретя другие увлечения, я внезапно понял, какой слабой, примитивной, топорной была эта версия. Почему вымерли одни лишь динозавры, а развитие жизни не прервалось? Вслед за падением метеорита пришла еще одна беда – ледниковый период? Пусть так, ледники действительно наступали (в отличие от метеорита, глобально повлиявшего на судьбы Земли, это-то учеными вполне доказано), посуровевший климат явно встал всем теплолюбивым тропическим жителям поперек горла. Но даже это меня теперь не убеждает – в частности, после того, как я узнал об опасности любой гипертрофии. Гигантизм является закономерным развитием видов и до определенных пор служит залогом их успешности: травоядным, чем они крупнее, легче защищаться от хищников, хищникам, в свою очередь, легче атаковать травоядных – по мере того, как крупнее становятся и они сами. Вот это диалектика! Но в конечном счете внушительные размеры идут во зло. Чудовищно огромные динозавры просто проиграли конкуренцию тогда совсем крохотным, но по природе своей более совершенным формам жизни – теплокровным. Только и всего! Прозаично – но весьма правдиво. Тем более что и вымерли-то не все – например, сверстники динозавров крокодилы (такие же, в сущности, динозавры) преспокойно сохранились до наших дней.


В зале стоит большой (почти вдвое больше того, что в моей комнате) шкаф с книгами, туго набитый чуть не в три ряда. Мечтая соприкоснуться с великой Тайной, я часто разбирал, рассматривал, изучал его содержимое. Меня всё больше привлекала русская и зарубежная классика; я знакомился с ней «слоями». Сначала меня интересовали книги одного порядка, затем – другого. Нередко то, что поначалу находилось на периферии моего внимания, со временем перемещалось в самый центр – становилось властителем моих дум; и наоборот – то, что очаровывало, теряло со временем свое волшебство.

Поначалу я ограничивался тем, что стояло на видном месте, на переднем крае; потом же полюбил «зарываться» в шкаф всё глубже – с желанием разыскать там подлинное сокровище. Меня манило то, что скрыто от непосвященных глаз, что не доступно первому, поверхностному восприятию. Видимо, именно тогда сложилось у меня особое отношение к творчеству; вернее, я сформулировал для себя его истинный смысл – как мучительное, но неминуемое движение к Откровению. Уверен, что многие из тех, кто величают себя «писателями», не согласившись со мной, дали бы совсем другое определение – но для меня дело обстоит именно так. Человеку, которому под тридцать, быть может, непростительны остатки юношеского максимализма – оппоненты, недоброжелатели мои наверняка с ухмылкой указали бы мне на них, – но на меньшее я не согласен.

Однажды я представил, что книга, содержащая все тайны Вселенной, дающая ответ на неразрешимые противоречия бытия, возможно, уже написана. Я вообразил, что она стоит себе, никем не замеченная, не понятая, в обычном, вечно пыльном шкафу, в рядовой, непримечательной квартире в какой-нибудь многоэтажке. Схоронилась себе в глубине полок, пока беспокойная рука немного странного, чрезвычайно впечатлительного мальчика – о таких говорят: «чудо в перьях», или – «не от мира сего», – не достанет ее оттуда и не предъявит миру страшную правду о нем.

Быть может, это совсем тоненькая, тщедушная книжка, вышедшая крохотным тиражом в каком-нибудь провинциальном городе. Не стоит тратить силы на то, чтобы отыскать концы, – всё будет напрасно. Автор наверняка пропал – как сквозь землю провалился! Его имя – псевдоним, анаграмма, мистификация – существовал ли он вовсе? То же самое – с издательством. Официально – юридическое лицо, давно обанкротившееся и погребенное в недрах бюрократической системы. Верстальщики, корректоры, технические редактора, типографщики – все они, словно призраки, давно сгинувшие, растворившееся в беспробудной тьме. Еще вероятнее – самиздат, не оставивший после себя ни единого отчетливого отпечатка. Плодом богатого – и отчасти больного – воображения покажется и сама эта книга: можно будет усомниться, что я действительно держу ее в руках…

Ну да, это лишь наивная детская игра, фантазия, доставшаяся мне в наследство от далекого, невозвратимого прошлого; и всё же мне кажется, что я по-прежнему ищу ее, эту книгу. Впрочем, кое-что за эти годы коренным образом изменилось: в глубине души я мечтаю только об одном: чтобы такую книгу написал я сам.


*      *      *      *      *

Мне кажется, за последнее время я сильно изменился, повзрослел, во многом я даже стал значительно лучше себя прежнего, – но, в отличие от остальных людей, с которыми произошла та же метаморфоза, я не слишком радуюсь этому. Я понимаю, что, как и у любого живого существа, у меня есть, в сущности, только прошлое – настоящее зыбко, а будущее грозит не прийти вовсе, постоянно приближая свою роковую границу. Так что по-настоящему – всей душой – я радуюсь только тому, что у меня уже было – счастливому детству и прочим радостным моментам. Тому, что было, да уже прошло. Не случайно даже совсем недавнее прошлое – события, которые я, помнится, воспринимал в «настоящем времени» безо всякого восторга, – теперь окрашивается для меня в исключительно светлые, ностальгические тона. Детство же – этот утраченный рай – для меня и вовсе свято, а даже в ближайшее будущее я привык смотреть со сдержанным пессимизмом.


Ночью

Вечером я лег вздремнуть. Вообще это плохая привычка: всё ворочаюсь, не могу заснуть ночью, а потом весь день думаю о том, что неплохо бы полежать. Отключился вечером – значит, ночью опять будут проблемы с тем, чтобы заснуть. Я проспал сейчас чуть больше часа – а такое чувство, что минула целая вечность.

Голова, как всегда в таких случаях, немного тяжелая. Вышел зачем-то на общий балкон, словно подвержен сомнамбулизму, – даже и не знаю, что за глупость, и зачем меня туда потянуло. Там чуть прохладнее, но не намного; я нисколько не освежился. Сумерки сомкнулись, на горизонте было бы совсем темно, если бы не свечение города.

Постоял минут десять, совсем один. Ни шороха, ни звука – ни души. Даже удивительно: раньше на общем балконе – именно у нас на четырнадцатом – постоянно кто-то слонялся: собирались плохие компании, базарили вышедшие покурить мужики… Изредка заявлялись влюбленные парочки, вздумавшие целоваться на закате, но чаще всего ошивались мальчишки – любители плеваться, и их ряды никогда не редели. Одно время соседи пытались бороться с регулярными плевательными состязаниями, разгоняя ребятню, но, кажется, не слишком преуспели.

Помню, в детском саду смышленые мальчики, когда в них плевались, а достойно ответить по каким-то причинам не получалось, говорили: «Не-ет, не буду я свои витамины тратить!» Ты, мол, плюйся, сколько хочешь, аки верблюд, а я-то поступлю умнее. Вот так: в детском понимании слюни были витаминами, что в общем-то справедливо, однако удовольствие от каждого плевка с большой высоты было таким огромным, что ради него можно было согласиться на некоторый вред для собственного здоровья.

Как правило, мальчишки не хулиганили, в людей не плевались – чревато, да и, честно говоря, не так интересно; разве что случайно попадали в мелькавшие далеко внизу фигурки прохожих. В основном соревновались в дальности, силе и, так сказать, эффектности плевка. Победитель такого турнира мог снискать себе недюжинный почет! Сухой, отполированный солнцем асфальт медленно, но верно покрывался влажными отметинами, как детское лицо – ветрянкой.


22 августа, четверг

Запомнилось дождливое лето – или это были лишь несколько дождливых дней, – когда лило так долго, что мне стало казаться, что дождь не закончится никогда. Рассекая огромные лужи, мы ехали домой – у отца тогда была голубая «Ока». (Увидев в день приезда машину этой марки вновь, я поразился, какая же она маленькая; и, оказывается, она еще не совсем вышла из эксплуатации!) Лихачи на могучих автомобилях постоянно окатывали нас устрашающими потоками воды, но боялся я не того, что утонем только мы, пассажиры несчастной «Оки». Мысля как всегда масштабно, я произнес:

– Может, это новый всемирный потоп? – вроде того, мол, что упоминается в Библии.

– Типун тебе на язык! – осекла меня мама.

К счастью, несмотря на ее суеверные опасения, потоп тогда не случился – мы ведь всегда оставляем его на потом, мечтая, чтобы это бедствие накрыло несчастную землю после нас. Когда угодно, только, пожалуйста, после!

Неужели я вчера вспоминал об этом? Или нет? Или вспомнил мимолетно – и тут же забыл. Возможно, отложилось где-то в голове; а возможно, дело вовсе не в этом. Просто этой ночью он мне приснился – грандиозный потоп, что случился, увы, при нас.

Я едва уцелел, ухватившись за выступ нашего здания, частично порушенного. Подтянувшись, оказался на родном четырнадцатом этаже и перевел дух. Дом наш страшно пострадал, зато каким-то образом необычайно увеличился в размерах. С его высоты – скорее с удивлением, чем с ужасом – я наблюдал всю планету при новом мироустройстве. Отныне Земля стала Водой – потоп выдался настолько всепоглощающим, что почти не оставил следов смытой, искореженной им цивилизации.


Сон этот был ниспослан мне моим подсознанием далеко не сразу. Прежде я изрядно помучился – долго не удавалось заснуть. Мозг мой работает, кажется, круглые сутки. Отец не раз говорил мне, что это очень вредно; в особенности «не в восторге» он как раз от этих моих снов, что перехватывают дыхание, что заставляют заглянуть в неизведанную бездну, без сомнения, наличествующую в моей голове. Я уж и сам не знаю, что мне с собой делать, как обуздать фантазии, стреножить бешено скачущую мысль. Не знаю, какие таблетки – снотворные, успокоительные, подавляющие чувство страха, которое меня часто охватывает без видимой причины, – мне еще пить.

Или не пить? Отважно бороться с внутренним врагом собственными силами? Именно в этом основная дилемма, главный, быть может, роковой вопрос. С одной стороны, так тянет пойти по простому, очевидному пути – да, грубому, зато действенному: выпить таблетку, которая рано или поздно, пусть с горем пополам, позволит вырубиться, вырваться из утомительного замкнутого круга мыслей-воспоминаний-сомнений-страхов. С другой стороны – задуматься о вреде, который я таким образом себе наношу, насилуя организм, приучая его к зависимости; внутренне рассмеяться, расправиться с этой болезненностью, разметать жалкую шелуху патологической мнительности, расслабиться… Да, главное – научиться расслабляться. Вот что может меня спасти. Расслабляться и не думать. Только как – не думать?! Я же не могу не размышлять, и в этом мое проклятье…

Если не пить, то никаких гарантий на нормальный сон не будет вовсе. Я не засну, как уже бывало, и еле сползу потом с постели, словно раздавленная, размякшая в собственном внутреннем соку букашка (то есть как один коммивояжер – только еще хуже), когда раздастся треск будильника. Он прервет кошмар моих мысленный скитаний, но лишь для того, чтобы вытащить меня наружу – в еще более адский ад реальности. Без таблеток – я всё равно что с голыми руками (в лучшем случае – с примитивной дубинкой, палицей) против дюжего врага, до зубов вооруженного новейшим оружием. Нелепая битва, больше похожая на избиение, не знающее жалости и пощады!..


*      *      *      *      *

Третий день работаю в невиданном темпе. До празднования, ликования еще далеко, да и не привык я радоваться раньше времени. И всё же я очень доволен. Активно просеиваю сквозь сито повседневности бесценные крупицы творчества. Кто-то скажет, что это всего лишь песочек, и допустит чудовищную ошибку: здесь каждая песчинка – на вес золота! Жаль, что родители не со мной, а то я непременно поделился бы с ними своим воодушевлением. Впрочем, думаю, они уже сыты моими творческими обещаниями – лучше засучить сейчас рукава, чтобы потом сделать им сюрприз. Надеюсь, успею закончить (хотя бы в общих чертах) к их возвращению.

Отрадно, что давний замысел, прежде размытый, стал вдруг обретать поразительно четкие черты. Неясные, эфемерные контуры постепенно затвердевают, превращаясь в жесткий, прекрасно осязаемый скелет. Нужно теперь методично наращивать на него мясо.


Повесть, над которой я работаю, станет последней частью моей трилогии, – говорю так в шутку, но что-то действительно в этом есть. Первую часть написал я несколько лет назад, и это был первый мой серьезный опыт. Писал долго и, главное, неуклюже, так что всякий раз заглядываю в этот текст с содроганием – уж больно там всё коряво. И всё же, считаю, есть и классные фрагменты, не говоря уже о гениальном (хи-хи!) замысле. Вторую часть я закончил совсем недавно, ранней весной – уровень моего мастерства заметно вырос, но, к несчастью, и это произведение далеко от того, что задумывал я в идеале. Остается делать ставку на последнюю, третью часть. Очень хочется завершить трилогию ударно, хотя повторюсь, что это скорее шутка: прямой, сюжетной взаимосвязи между частями нет, а по качеству написания им тем более негоже стоять в одном ряду. С другой стороны, они как бы сами собой связываются в какую-никакую эпопею моей горемычной жизни…

Не хочется, чтобы это звучало напыщенно. Мне самому тут же делается немного смешно. Но мне нужно высказаться. Наверно, я слишком долго парил в блаженном эфире, надышался там бог знает чем, и теперь этот веселящий газ дурманит мне голову; но решение я принял. Как только я закончу повесть, я, пожалуй, распрощаюсь с земной тематикой и займусь творческим изучением той сферы, которая влечет меня уже давно, – космосом. Когда-то я уже ушел из отчего дома – так пусть этот трагический исход станет окончательным, бесповоротным. Мысленно разыскивая останки динозавров и других доисторических тварей, я слишком уж окопался в грунте – засиделся здесь, на Земле.


*      *      *      *      *

Забирал меня из детского сада папа. Иногда он задерживался в своей больнице, и вздорные воспитательницы злобно скрежетали зубами, вынужденные торчать на работе из-за меня да еще пары бедолаг – таких же сопливых балбесов, дожидавшихся родителей. А ведь можно было успеть к началу бразильского сериала! Выказать свое недовольство отцу они боялись. Зато с упоением пилили, тиранили нас, «провинившихся» малышей, весь следующий день, грозя нам всевозможными карами, которые только удавалось втиснуть им в прокрустово ложе приличий.

А отводила меня в садик мама. Собирался я тогда неспешно, с упоением ловил ворон – я вообще всё делал размеренно (не то что сейчас – издерганный неврастеник!). Кое с чем я не мог справиться самостоятельно (например, плохо завязывал шнурки), и мама раздражалась еще пуще. Понимая, что опаздывает на работу, она начинала выходить из себя. Но вот я уже в теплой куртке, в шапке, перевязанный шарфом – надут, как бурдюк. Вроде бы готов, но не тут-то было: я вдруг почувствовал, что в левом ботинке мне что-то мешается, как будто трет ногу. Пожаловался маме, но она не хотела меня слушать – лишь оправила мне педантично куртку, хлопнула по груди, чтобы выпустить из складок одежды воздух, и предложила не выдумывать.

Но я настаивал. Глаза мои были на мокром месте. Тут-то мамино терпение и лопнуло. В таких случаях она, по традиции, прибегала к самому сильному, испытанному средству – стращала меня фамилией своего начальника, грязной, перепачканной, угрожающей, как кочерга. А ведь у него и вправду была такая фамилия – Кочерга. Нелепица какая-то, да? «Кочерга убьет меня!» – восклицала мама в сердцах. Мне стало стыдно за мою поистине преступную медлительность, страшно – за любимую, бедную, несчастную маму. Ее убьют кочергой, и всё из-за меня – копуши, недотепы и раззявы!

Вечером все мы встретились дома. Отец забрал меня не поздно, мама, к моему облегчению, благополучно избежала страшной участи. В облаках она, впрочем, не витала, а сразу по возвращении начинала подготовку к следующему дню – заботливо протирала и свою, и нашу обувь. Поборница чистоты, она всегда делала это заранее.

Засунув руки в мой левый ботинок, мама обнаружила там небольшой полупустой тюбик с кремом для придания обуви лоска. Оказалось, прошлым вечером она его туда уронила и именно он мне и досаждал. И я ничего не смог с этим поделать! Не привыкший к самостоятельности, ребенок не из догадливых, я беспомощно и стоически терпел – так и проковылял с ним весь день.

Поняв, как мне было плохо, мама расстроилась и умилилась. Прослезившись, она, как обычно, стала корить себя за несдержанность, чрезмерную эмоциональность. «Вот и ты вспыльчивый, но отходчивый. Совсем, как я», – твердила она мне с любовью. Сменив гнев на милость, причитая, она и тискала меня, и нежно гладила по голове.

Рассказала эту трогательную и поучительную историю папе. Тот посмеялся. Он до сих пор вспоминает ее с юмором, когда – в редких случаях – предается ностальгии, и с иронией, когда – чаще – хочет поддеть, поддразнить маму.


В детский садик со мной ходили две армянские девочки – Рипсимэ и Маринэ. Как часто бывает, при несомненном – и в то же время неуловимом – сходстве черт лица характерами сестры являли собой едва ли не полную противоположность. Маринэ – если не ошибаюсь, она была младшей, – была шустрой, озорной, задиристой; старшая Рипсимэ – тихой, молчаливой, покладистой. Маринэ была вся острая, костистая, вертлявая; Рипсимэ, напротив, мягкая, пушистая, степенная. При этом, замечу, не менее стройная; теперь мне страшно подумать, что с годами – знаю, что такое случается, – она могла сделаться тучной…

Не скажу, что на фоне сестры Маринэ казалась такой уж дурнушкой, но Рипсимэ-то уж точно была красавицей. Изысканная, сочная, с пышными черными волосами, с сахарно-воздушными щеками и губами, словно из свежей и сладкой пастилы, – такой запомнили ее мои восторженные детские глаза, а воображение наверняка еще и приукрасило.

Словом, Рипсимэ покорила меня своим обаянием.

Мы были такими неимоверно маленькими, почти, кажется, бессознательными созданиями – словно едва прозревшие котята; мы были беспомощны, мы слабо представляли, в каком новом мире мы очутились. Мне запомнилось, как эта юная, прекрасная девочка гуляла по молодой весенней траве у веранды – почти всегда в гордом одиночестве, вдали от воспитательниц, сестры и других детей, игравших, веселившихся, бесновавшихся.

Очаровательная Рипсимэ! Как много думал я о ней и как стеснялся заговорить, познакомиться с ней (как сказали бы взрослые)… Мне казалось, что я ее не достоин, боялся, что она на меня даже не посмотрит. Долгое время я не решался нарушить ее покой и подойти. Но цвели яблони – и, наконец, я сорвал эти белые, наполненные негой лепестки. Другой на моем месте – мальчик более смелый, уверенный в себе – преподнес бы этот подарок галантно, с сознанием собственного достоинства; пусть со значительной скидкой на малый возраст. А заодно – признался бы девочке в любви. У меня же вышло нечто невразумительное: сгорая от стыда, я промямлил:

– Держи! Это тебе!

Держи, мол, и всё! Ходульный буратинка, я тут же отскочил на пяток шагов в сторону. Рипсимэ приняла мой цветок – он ей безумно подошел, – и, кажется, даже улыбнулась. Впрочем, разобраться в ее реакции я толком не успел; не говоря уж про чувства. После этого несколько дней, перепуганный, я держался от нее на почтительном расстоянии.

Горе мне, стеснительному, нелюдимому, не умеющему общаться! На этом любовная история и закончилась, едва начавшись. Никакой дружбы с Рипсимэ у меня, конечно, не получилось. Наверное, с тех самых пор всё у меня в этом деле и пошло наперекосяк.


Детский садик позади – я уже в начальной школе. Мой друг Алеша, понаблюдав за тем, как активно я и другие мальчишки, – а сам-то он в первых рядах, – заигрывают с девчонками, как-то нагло улыбнулся и пригрозил пальчиком:

– Рановато еще!

Я возмутился: мне казалось, что вовсе не рано. Алешины слова я воспринял болезненно – как личное оскорбление. И в пику ему, состроив из себя уже вполне взрослого, серьезного человека, планирующего свое будущее, ставящего перед собой четкие цели и, главное, неизменно их достигающего, я заявил:

– Как только мне исполнится восемнадцать – сразу женюсь!

Сказал как отрезал. А смысл моего безапелляционного заявления сводился к следующему: лишь несовершенное законодательство, разрешающее вступать в брак только с восемнадцати лет, не позволяет мне сделать этого раньше. А так, будь моя воля… И то, что отбоя от девочек, каждая из которых мечтает стать моей женой, у меня нет и не будет, я тоже подразумевал. Материальный фактор в моих расчетах не значился. Зачем именно нужно жениться (не просто же потому, что хочется!), что должно этому предшествовать, что за этим следовать – обо всем этом я имел представления самые смутные, и если бы меня об этом спросили, меня с легкостью поставили бы в тупик. Но женатыми были мои родители и вообще большинство взрослых, а значит, так нужно, так солидно, так до́лжно.

До чего же наивными, смешными были моя выспренность, моя обидчивость, всё мое поведение, спровоцированное Алешиной «дерзостью»! Но известно, что хорошо смеется тот, кто смеется последним, – и этим последним, похоже, оказалось время. Алеша, который моложе меня больше чем на год, – ныне уже не Алеша, а Алексей Леонидович, кадровый военный, – в браке уже лет семь, успел обзавестись двумя детьми и что-то подсказывает мне, что на этом его семейные достижения отнюдь не закончились. Помимо жены, имеет, как я слышал, и любовницу, но это уж его сугубо личное дело; всё сплетни, столь похожие на правду, что их трудно не принимать за чистую монету!.. Что же до меня, то нет у меня ни жены, ни невесты, ни девушки; до отцовства мне как до Луны – холост, свободен, как ветер! Красавицы не вешались мне на шею ни в восемнадцать, ни в двадцать, ни в двадцать пять – не вешаются и сейчас.


*      *      *      *      *

Осенний вечер кристаллизуется так стремительно, что ты этого почти не замечаешь – особенно когда чем-то увлечен. Несколько минут назад были сумерки – ночь заламывала дню руки, тот упрямо сопротивлялся, – и вот уж безнадежно стемнело. Для пряток – как раз то, что нужно.

Хорошо освещена была только площадка, всё остальное затянул шершавый мрак – лестницы на первый ярус, и сам первый ярус, и футбольный пригорок, и подступы к пристройке. Перед нами (если смотреть с нулевого яруса) наш дом и три его двери: левая – на лестницу, правая – к лифтам, центральная – мусоропровод. Тот, кто маялся, облокачивался на нее, закрывал глаза и начинал считать.

Все разбежались. Мальчишки сплошь старше меня. Я понимал, что не попасться мне будет тяжело; маяться же совсем не хотелось. Первый импульс меня даже подзадоривал, мотивировал, но, увы, чем больше я рефлекторно размышлял об этом, тем больше нервничал и сильнее раскисал. Конечно, можно было сделать игру бесконечной – спрятаться так, что тебя не никто не найдет – ни тот, кто мается, ни все остальные, которые к нему рано или поздно присоединятся – замаянные или вышедшие из игры. Но это – всего лишь не проиграть. А можно было бы, наверное, и выиграть – как-нибудь обхитрить противника с тем, чтобы первым добежать до мусоропроводной двери, ударить по ней ладонью и крикнуть: «Стуки-я!» Тот, кто мается, должен сделать то же самое, только к слову «стуки» прибавить мое имя.

Так кто же кого опередит?

Завидев некий силуэт в кустах, тот, кто мается, должен был безошибочно определить, кого именно он обнаружил. Многие же из тех, кто прятался, брали свое нахрапом: с курчавым, вырывающимся хохотом – паром, валившим из трубы разогнавшегося паровоза, – устремлялись они к заветной двери, отталкивая оппонента.

Маяться второй кон подряд предстояло только в том случае, если каждый, кто прятался, сумел добежать до двери. Но такого почти никогда не случалось. Так что, по правилам, следующим маялся тот, кого поймали предпоследним. Или тот, кого просто поймали, – если этот невезучий оказался единственным. Соперничать в скорости и силе (в моменты, когда надо бороться по ходу движения) я был не способен, но несколько конов я всё же продержался. Тактика моя была нехитрой: я специально давал замаять себя в числе первых, и после меня попадались как минимум двое. Мальчишки просто веселились, я же, под маскою мнимого спокойствия, прилагал все усилия, чтобы не сесть в лужу. Я уже, конечно, пожалел, что ввязался.

И, в конце концов, удача мне изменила. Наступило самое страшное – расстроенный, я принужден был встать к мусоропроводной двери, точно к позорному столбу. Громко считая до двадцати, я не мог отделаться от мысли о грядущем фиаско – мне казалось, что силы оставят меня теперь уж точно, и я не смогу никого замаять, и буду маяться опять, а потом еще и еще, и все будут надо мной смеяться, и мне будет безумно хотеться уйти домой, но от меня не отвяжутся, меня не отпустят, дразня и галдя со всех сторон: «Пока не отмаешься – из игры не выйдешь!» И тогда они уж точно сговорятся и из чисто детской вредности, злости сделают всё, чтобы я страдал, чтобы меня доконать. Довести сопляка до слез – это ведь так приятно!

Вечерний воздух сделался совсем уж студеным, а тьма, казалось мне, стала еще более плотной. Пока я считал, я немного отдышался – постояв на месте, я почувствовал, что пропотел, и мне стало зябко в моей легкой, ставшей влажной курчонке. Я сделал несколько осторожных шагов вперед, осмотрелся, потом подошел к центральной лестнице на первый ярус – она располагалась прямо напротив трех дверей, прямо по центру площадки. Окрест было подозрительно тихо – нутро подсказывало мне, что ни здесь, ни рядом, ни поодаль не томится ни одной живой души, мечтающей добежать до мусоропроводной двери. Лишь изредка появлялись немые, безликие, безучастные взрослые – как тени, они пересекали площадку на первом ярусе и покорно возвращались в ненадолго отвязавшуюся от них приставучую темноту. По всему было видно, что они не те, совсем не те, кого волнует игра в прятки, иначе по-другому билось бы их сердце и энергетика, исходившая от них, была бы совсем иной; одним словом – чужие.

Никого. Через десять минут – даже раньше! – я обо всем догадался. Каким бы наивным я ни был, уж этот замысел я раскусил быстро. Хорошо, что этот прием был мне уже известен, иначе из меня наверняка сделали бы маленького ослика, который проторчал бы на площадке, охраняя центральную дверь, битый час. Они действительно сговорились, только не так, как я предполагал: они просто разбежались по домам. Какие там прятки – темень-то какая! Надоело уже, да и родители ждут – они давно велели не гулять допоздна, а отец, чего доброго, отвесит подзатыльник. А мало́й пускай себе рыщет!

Я, однако, оказался не так прост и последовал их примеру. С облегчением выдохнув, я подумал, какое счастье, что через несколько минут я окажусь вместе с мамой и папой, посижу с ними в теплой, уютной кухне, где меня всегда ждал вкусный ужин, сладости и фрукты. Да и хотелось наконец побыть одному – только со своими мыслями, не видя никого из мальчишек, никого из посторонних вообще. Нагулялся уже!

И всё же в лифт я садился немного озадаченным: зря я, получается, предрекал худшее, зря отчаивался, зря – раньше времени – сдавался на милость всем этим страхам… И, если уж быть до конца честным, меня терзало еще вот что: зачем они так со мной? Ладно бы с Русиком, его ведь никто, по сути, не уважал. Было в нем что-то скользкое, отталкивающее, и мне становилось как-то не по себе, когда он находился рядом, подсовывал свою мягкую, будто из плюша или папье-маше, потную руку, что-то говорил мне, пытался общаться; особенно нестерпимо было оставаться с ним наедине – и я всегда старался этого избегать.

Так неужели я для них всё равно что Русик? Неужели они меня тоже ни во что не ставят?!


*      *      *      *      *

Мне не было холодно, и, в сущности, я никуда не спешил – просто я стремился домой, и мне ужасно не хотелось ждать. Между тем несколько подростков, пятеро или шестеро приятелей, выстроившись в шеренгу, загородили проход. Обойти, обогнать их не представлялось никакой возможности – тротуар наш окаймлен изгородью кустов, тогда, по-декабрьски, совершенно голых, окостеневших и мертвецки скрючившихся от мороза. Пацаны громко базарили, перебрасываясь незамысловатыми, однообразными шутками, то и дело срываясь на крик. А я, робкий, вынужден был покорно плестись за этой хамской ватагой, не смея попросить пропустить меня. Никто из взрослых, кто заставил бы их потесниться, кто мог бы вышибить этот клин клином, навстречу, увы, не шел.

В одном месте кусты расступились, и я юркнул на заваленную сугробами обочину. Идти там было чрезвычайно неудобно – мало-помалу снег проникал мне в обувь, смачивая носки, леденя ноги, – зато у меня появился шанс вырваться вперед. Чуть дальше образовалось местечко, где собачники периодически снуют со своими питомцами, и какая-никакая тропка – мне в помощь – всё же была там проложена. Я быстро поравнялся с шеренгой и даже обогнал ее, но вот незадача: вернуться на тротуар мешали кусты – просвета, как назло, нигде не было.

– Во, смотрите, по лыжне прет! – услышал я про себя, и все они дружно заржали – так омерзительно, что мне стало тошно; кровь ударила в голову, и я весь вспыхнул.

Никакой лыжни там, конечно, не было, а они были самыми настоящими тупицами. Мне стало вдвойне неловко и обидно, но что я мог поделать – дураков было много, они были старше и гораздо сильнее меня.

Стерпев насмешку, я продолжил свое движение по «лыжне», рассекая снег, словно маленький, неукротимый моторчик. Я чувствовал себя случайным, бесправным гостем на этой улице, хотя она была моей родной. А «хозяева» ее по-прежнему победоносно шествовали по тротуару. Почувствовав, что подвернулся удобный случай напакостить, они теперь азартно высмеивали меня и что-то кричали мне в спину. И тут я не выдержал и прокричал в ответ что-то обидное, сорвался. Разумеется, моя дерзость не пришлась им по вкусу… но удирал я отчаянно. Голоса недругов слились в какой-то невнятный, надтреснутый шум – я уже ничего не разбирал и изо всех сил бежал домой. Оттопыренный под бременем учебников, тетрадей и сменки рюкзак ходил позади меня ходуном, настойчиво ударяя по спине, как будто специально подстегивал: «Еще быстрее! Ну же!!!»

## ЭТАЖ ОДИННАДЦАТЫЙ

Над маленьким диваном в зале висит у нас прекрасный, пусть и немного выцветший гобелен – чей-то щедрый подарок родителям на свадьбу. Не знаю, впрочем, что сказали бы о нем знатоки искусства – ну а я-то всегда считал эту картину шедевром. Там томная дама в пышном, аристократическом платье и прекрасный кавалер, делающий ей признание в любви, – упав на колено, он приложил к сердцу руку; оба персонажи далекого ХIХ века. Сцена в ротонде на крохотном островке посреди пруда, украшенном влажной, темно-зеленой растительностью. Вдали, на остальной территории летней усадьбы виднеются господский дом и ряд служебных строений, еще несколько чудесных прудов и целая сеть прохладных аллей для гуляния знатных господ…

Пару лет назад в одной из таких усадеб я побывал. Не скажу, что, когда я приехал туда, мне почудилось, будто ожила наша картина или, вернее, я сам оказался ее персонажем, переместился в ее выдуманный мир; и, однако ж, что-то общее между ними, безусловно, было. Правда, светлые тона сменились там на мрачноватые, даже немного зловещие. Лежавшая на усадьбе печать не одной простой ветхости, а именно заброшенности неприятно удивила меня. Впечатлительный, я, конечно, пригорюнился, лишний раз задумавшись о жестокой скоротечности времени и неизбежном трагическом конце. Как быстро приходит в упадок всё человеческое и какой обездушенной становится природа после нас! Печальная обстановка подействовала на меня еще сильнее, когда я побродил вокруг этих жадно и безобразно заросших прудов. Мостик, соединявший островок с ротондой с большой землей, оказалось, был давно разрушен, чего не скажешь о самой ротонде. Наверняка она потому и уцелела, что к ней были отрезаны пути (хотя бы летом), усмехнулся я. Но и в этой целости и даже относительной свежести (по сравнению с другими творениями человеческих рук, находившимися в округе) я приметил какую-то подозрительную, отталкивающую неестественность. Как будто – как в страшных сказках – мертвец, который должен был давно истлеть, колдовскими ухищрениями сохранил молодость плоти, а залогом этого ужасающего бессмертия выступает какое-то тайное злодеяние, регулярно совершающееся где-то неподалеку.

След живших там людей давно простыл, а ведь они тоже мыслили и чувствовали, влюблялись и плели интриги, строили планы на будущее и ненавидели, радовались и горевали… От ряски на пруду, от опаленной докучным солнцем наземной растительности поднимались струистые испарения, и трудно было дышать, а еще труднее – отделаться от этих бесстыжих видений. Они, казалось, не только не боялись солнца, но даже вольготнее чувствовали себя при ярком свете.

Только покинув эти овеянные мистикой места, я вернулся к тем размышлениям, которые волновали меня изначально. Почему неизвестный мне даритель преподнес родителям гобелен именно с этим сюжетом? Помню, в детстве я пришел к оригинальному выводу, что работа, дескать, была выполнена на заказ и в образах ХIХ столетия были запечатлены мама и папа – и внешнее несходство меня абсолютно не смущало. Надо сказать, эта версия по-прежнему нравится мне куда больше, чем нынешняя – реалистическая, прозаичная: что просто одному из друзей нужно было преподнести что-то, достаточно помпезное и дорогое, чтобы оправдать статус свадебного подарка; и что никакого глубинного смысла не вкладывалось вовсе.

Забыл, кстати, что в прихожей – в простой и прочной деревянной раме —висит у нас и другой гобелен: посреди шерстистых черно-белых волн, в самом центре, расположен большой мохнатый глаз – выпуклый, объемный. Чем-то он всегда меня отталкивал. Неведомый автор этого авангардистского произведения, очевидно, хотел придать картине живости, смелости, но не учел, что, высунувшись в наш бренный мир, глаз обязательно подхватит его, мира, заразу. У нас-то, грешных, иммунитет – а у него? Так что доля его оказалась незавидной: с упорством, достойным лучшего применения, глаз постоянно притягивает к себе пыль. А мама не успевает ее вовремя убирать, а иногда просто забывает это делать.


*      *      *      *      *

Эх, колесо обозрения! Чертово колесо. Чертово чертово колесо! Если бы мне нужно было разглядеть его, в этом не было бы никакой проблемы. Я сделал бы это легко и обыденно.

Колесо аккуратно взрезает кучерявый ковер парка, высясь не только над деревьями, но и над куполом собора на главной площади. В детстве родители не раз водили меня покататься на нем: сначала было страшновато, потом я попривык любоваться красотами нашего города с высоты птичьего полета, потом – упражнялся в фотографировании. Но в тот момент – много лет назад, когда я, как сумасшедший, выскочил на наш общий балкон, – колесо меня совсем не привлекало. «Дурацкий аттракцион!» – вырвалось у меня. Колесо у нас с четырнадцатого видно прекрасно – но не оно манило тогда мой взор.

Задача передо мной стояла почти невыполнимая – рассмотреть солнце; вечернее, западающее, но всё равно бойкое, размашистое, властное солнце. Помню, не так давно с парой коллег мы выскочили наблюдать неполное солнечное затмение, и худо бы нам пришлось, если бы охранник, – обычно такой сердитый, твердолобый, – не сжалился над нашим любопытством и не выдал нам черную, затемняющую пластину. Боюсь, без нее мы ничего не увидели бы, тщетно и нелепо закрываясь пальцами от смертоносного для сетчатки глаз света.

Один шар, лунный, на треть или чуть больше заслонил другой, солнечный. Но эка невидаль!

Нет, когда, как угорелый, я выбежал на общий балкон, я жаждал увидеть явление куда более редкое, грозное и непредсказуемое, чем солнечное затмение. Луна и Солнце на одной линии – подумаешь! Это случается постоянно, к тому же люди давно научились предсказывать это событие.

Тогда было другое: маленькая и всё же прекрасно различимая невооруженным взглядом точка на пылающем светиле – в тот день, рассекая галактику, между Землей и Солнцем пролетал гигантский астероид.

Назойливая, отвратная, никчемная, устрашающая точечка!

Точка на Солнце – что может потрясти воображение больше? Этот удар по моему сознанию был поистине нокаутирующим – толком прийти в себя я не могу до сих пор. Восторг – помешательство – ужас. Ужас – помешательство – восторг. Восторг – ужас – помешательство и опять, и опять, и опять. И так по кругу.

Господи, зачем же ты создал его?

Помню, я задавался вопросом, а что было бы, если бы траектория этого астероида была бы несколько иной? Готово ли было человечество к встрече непрошенного гостя из космоса? Что было бы, если… Эти сплошные «если»!

А главное, мне казалось странным, что конец моего существования отсрочен – что случится он позже; Апокалипсис должен был прийти именно тогда. Но, как бы то ни было, я внял предостережению. Посланник Ее Величества Случайности, астероид был приговором – пока, правда, не для меня и не для нашего мира. Впрочем, я всё равно непоправимо пострадал, лишился какой-то важной части себя. Ведь, скорее всего, карающий меч поразил другого меня – живущего в другой четырнадцатиэтажке, где-то на другой планете, какой-нибудь Глории… И там был в точности такой же загадочный летний вечер – и там всё свершилось.

То есть на самом-то деле астероид отнюдь не пролетел мимо – он угодил прямиком в меня. И я написал горестное стихотворение (надо бы, кстати, его отыскать), из которого запомнилось: «В тот миг я понял, как я тонок, // что весь я склеен из картонок…».

Таким вот, картонным, я и живу до сих пор.


*      *      *      *      *

Когда я был маленький, я полагал, что, когда я вырасту, я непременно прославлюсь, стану знаменитым. Не то чтобы я убеждал себя в этом – в минуты горести, мелочных обид, маленьких поражений, когда захлебываешься от желания отомстить, показать всем, глупцам, что на самом деле ты ого-го, заставить целый мир сокрушаться и раскаиваться; когда так приятно пожалеть себя. Нет, вовсе нет: просто я знал, что меня ждет блестящая будущность, удел не вполне обыкновенный. И как такая дерзновенная мысль могла возникнуть в моей несмышленой головке?!

Ныне всякое воспоминание о той моей детской уверенности – обжигает. Прошло столько лет! Когда я смотрюсь в зеркало, я всё чаще замечаю проседь. По-прежнему мечтать о славе – наивно, однако грехи гордыни, тщеславия – я не могу преодолеть до сих пор.

Кто я, что я? Занудная, заурядная, серая личность. Как я до такого докатился?! Я неприметная, ничтожная тля – миллиарды подобных унылых существ рождались на планете до меня, миллиарды родятся после. По крайней мере, пока существуют почва и перегной.

Жизнь моя скоротечна, и лучшая ее часть, если говорить откровенно, позади – райское детство, чистая юность, прекрасная молодость. Надеяться на удивительный поворот – глупо. Разве что случится чудо… Но что это может быть? Может, я выиграю несколько миллионов в лотерею? О, как это смехотворно, как нелепо!

И, кроме того, меня гложет одиночество, от которого, боюсь, мне не спастись.


К вопросу об одиночестве. В детстве на дни рождения мои приходили исключительно взрослые – различные тети и дяди, друзья моих родителей. Тогда меня это не смущало, тем более что меня заваливали подарками. Получив презент, словно дань, которую собирает маленький, капризный идол, довольный, ублаженный, я удалялся в свою комнату, чтобы изучать очередную энциклопедию, распечатывать коробки с игрушками и наборы фломастеров, поглощать шоколадки и газировку. А что было, когда меня осчастливили игровой приставкой, – я прыгал и носился по всей квартире, радостно крича, что мне подарили компьютер! (Так я его себе представлял, ибо настоящий компьютер я тогда и в глаза не видел.)

Тогда было здорово – а теперь грущу.

Неужели я с самого детства был таким скучным, одиноким, что не мог позвать в гости сверстников? Как ни печально это признавать, но, думаю, во многом так и было. Просто мне не хотелось никого видеть. Вернее, даже не так: просто и одному мне было весьма хорошо, вольготно. В общении я нуждался лишь минимальном.

Правда, мама, когда я интересовался ее мнением, объясняла всё несколько иначе: дескать, дело в том, что я был у них слишком поздним ребенком. Когда я только родился, дети большинства друзей моих родителей уже ходили в школу. И едва ли им было бы интересно возиться с малышом, и я совершенно точно не мог бы быть с ними на равных. Я вечный одиночка, я неотесан, нелюдим – я ведь никогда не умел себя правильно поставить…


23 августа, пятница

Вчера вечером ничего не писал. Нужный настрой незаметно растворился, и я решил, что, раз до этого я поработал весьма неплохо, я заслужил право на передышку.

Заснул довольно быстро. Что удивительно – никаких снов.


*      *      *      *      *

День за днем, месяц за месяцем, год за годом – на лифте. Этажи мелькали куда быстрее, чем обрывались страницы календаря. Даже странно, что теперь я только и делаю, что сижу у себя на четырнадцатом. Писать, конечно, надо, но завтра обязательно устрою себе большую прогулку. Очень хочу побродить по Каменному Логу, полазить по его склонам.

Повидаюсь заодно и с лифтами: кажется, возникло обоюдное желание снова пообщаться. Нет сомнений, что с самого детства у меня с ними некая таинственная связь, но какая именно? Соратники мы или враги? Если исходить из того, что я демон, то, может, они – орудие ловцов? В таком случае мне лучше не иметь с ними дела, и все эти дни, пока я здесь, дома, я рискую, сильно рискую…


*      *      *      *      *

Демоны, конечно, были моей главной страстью. Но гораздо чаще играли-то мы с мячом.

Наш дворовый футбол отличался демократизмом – все возрасты были ему покорны. Теперь я удивляюсь, как старшие ребята допускали меня, малявку, до своих серьезных игр. Некоторые пацаны учились уже в старших классах, основу составляло среднее звено, но было и несколько моих сверстников – мелюзги из начальной школы. Ко всем, впрочем, относились нормально, хотя и не без иронии, порой злой. Перегибы случались крайне редко, и ничего «криминального» в них не было. Меня они и вовсе не коснулись. Хотя некоторые прозвища, которыми меня награждали, были довольно обидными. Пути было два: либо мириться, либо доказывать, что ты не лопух. В разное время я выбирал разные стратегии. И тихой сапой, своим чрезвычайным спокойствием мне, видимо, как-то удалось отвоевать себе достойное местечко в этом своеобразном коллективе. Вообще же, когда моя дворовая жизнь только начиналась, из всех ребят я был, пожалуй, наименее приспособленным и подвижным. Ну а в той или иной степени смешные прозвища, в конце концов, были у всех – так уж было заведено.


Играли мы чаще всего на «поле» – на пригорке, на котором, говорят, когда-то стояла пятиэтажка. Снесли ее еще до моего рождения или, по крайней мере, до того, как мы сюда переехали. Фундамент исчезнувшего дома сделал наше поле каменистым – такова была его органичная особенность, настолько нам привычная, что никто не роптал на то, что бегать там попросту опасно, а мяч постоянно подпрыгивает и обретает непредсказуемую траекторию.

Жаловаться? Это невозможно было представить, ведь мы, сами того не подозревая, наслаждались нашим детством, нам не с чем было сравнивать, да и не мечтали мы о чем-то другом – о лучшем. Всё и так было замечательно! Ворота – покосившиеся перекладины для выбивания ковров. По легенде, их вкопало здесь предыдущее – предприимчивое – поколение мальчишек; те пацаны казались мне титанами, навсегда скрывшимися в мороке мира взрослых. Я мог лишь смутно вообразить, как могли выглядеть эти неведомые, такие самостоятельные, отважные, умелые мальчишки, не просто жившие и игравшие здесь до меня, а поистине творившие нашу дворовую историю. Мы-то, как ни крути, выродились – те, кого я знал и видел воочию, в лучшем случае принадлежали к поколению героев, не более.

Каким было бы поле без этих ворот, которыми я гордился? Как ощущали бы мы себя, если бы, подобно несчастным мальчишкам из других дворов, нам приходилось бы использовать в качестве одной из штанг дерево, а в качестве второй, совсем уж неосязаемой – камень или, того хуже, чей-нибудь вонючий рюкзак. Рюкзак! Подумать только! Господи, какое плебейство!

За ближними воротами росли кусты, грозившие проколоть камеру мяча, если тому не повезет встретиться с острым и прочным сучком. Позже кустам пришлось немного потесниться: муниципальные власти облагодетельствовали нас, установив рядом с ближними воротами горку, турнички и даже баскетбольное кольцо – его, правда, тут же погнули.

За дальними воротами открывались безбрежные владения Лога, в первую очередь – старый покосившийся дом грозного Красного Носа; самые отчаянные лазили туда воровать яблоки. Бывало, мяч улетал глубоко в овраг, и на его поиски пускался не только неудачливый вратарь (в случае гола) или не только промазавший нападающий, но и все игроки обеих команд – если найти драгоценный мяч долго не удавалось.

На поле собирался народ со всех окрестных мест: кто-то жил в соседних домах, кто-то – в Логу, в частном секторе, кто-то – в пристройке, кто-то – у нас в подвальном этаже. Дети из семей бедных и семей обеспеченных. Как только приносили мяч, вернее, как только наш заветный игровой снаряд каким-то магическим образом появлялся на поле, – прямо из воздуха, и никого не волновало, кто, что, и плевали мы на все законы физики, – среди мальчишек рождалось характерное предыгровое возбуждение. Поскорей бы в бой! И часто игра начиналась довольно стихийно – без особых приготовлений. Кажется, только однажды кто-то придумал набрать целое ведро песка, обойти всё поле и нанести разметку – быстро, конечно, выветрившуюся. Конечно, такие изыски были большой редкостью. В основном нас волновало лишь справедливое разделение на команды.

Определялись два лучших игрока (часто говорят – два капитана, но у нас они не назывались так никогда), которым предстояло обзавестись партнерами. Скидываясь, эти двое определяли, кто «мать», кто «отец». Победитель становился «матерью» – в этом смысле у нас, получается, царил матриархат. Матери давалось право слепого выбора.

Остальные сбивались в пары – по приблизительному равенству способностей, за чем следили коллективно и весьма внимательно. Пары расходились по разным сторонам, чтобы сговориться, как они себя загадают. Первыми по популярности были профессиональные футболисты, вторыми – автомобили. Часто загадки представляли собой простецкую обманку: более сильный игрок из пары мог намеренно скрыться за футболистом посредственным, а менее сильный – за мировой знаменитостью. Точно так же: более способный мог оказаться «Жигулями», а менее – «Мерседесом». Прием, безусловно, нехитрый, но, с другой-то стороны, всё ведь могло быть и очевидно – поди разбери! Так что этот черный ящик был как бы с двойным дном. Не зря мать сомневалась до последнего, и часто выбирать приходилось долго и мучительно.

– Мать-мать, чё те дать, – подходили к ней поочередно пары, – Winston или «Беломорканал»? – здесь речь шла уже о сигаретах.

Кроме того, матери могли предложить на выбор нечто наглядное и осязаемое – две былинки или два камушка. Таким образом, мать постоянно гадала: довольно гогоча, превозносила потом свою интуицию или, отчаянно бранясь, огорчалась из-за своей недогадливости. Стоящий неподалеку отец с заинтересованным нетерпением наблюдал за всем происходящим: не в силах влиять на ситуацию, он получал игроков по остаточному принципу. При этом он, разумеется, тоже не скрывал своих эмоций, бурно реагируя на промахи матери и соответственно на свою удачу.

Но даже чуть более сильный подбор игроков, сошедшихся волею случая в одной из команд, не гарантировал ей победы. На то она и игра: мяч круглый (неизвестно куда покатится), поле ровное (на самом деле ужасно бугристое) – и, как еще говорят плохие эксперты, шансы перед началом всегда пятьдесят на пятьдесят. Играли до десяти голов, забитых в одни из ворот. Или до наступления темноты, когда совсем уже не разглядишь мяч и трудно разобрать, кто справа, слева – противник или свой. Или пока часть игроков, к вящему неудовольствию остальных, не разойдется по домам. Бывало, нескольких ребят утаскивали с собой родители, и команде соперника приходилось отдавать во вражеский стан кого-то из своих, чтобы снова как-то уравнять составы и, следовательно, шансы. Новичкам приходилось перестраиваться – и действовать в интересах своей новой команды. Так всё переворачивалось для них с ног на голову – но ведь важнее всего была игра.

А еще играли до тех пор, пока не порвется / прохудится / потеряется в чаще Лога мяч, как правило один-единственный. Или – пока не уйдет домой его владелец. Это уж было самое обидное. Впрочем, отношения у нас были хорошие, и нередко владелец оставлял мяч доиграть. «Мы его тебе потом занесем», – уверяли товарищи и честно выполняли свое обещание.


*      *      *      *      *

Когда я был маленький, мне казалось, что главное, что может храниться у людей в квартире, это деньги. Неслучайно я страстно призывал папу забрать именно их (в максимально большом количестве), когда мы спешно покидали наш дом – сообщили, что четырнадцатиэтажка заминирована, что готовится теракт. «В первую очередь, нужно взять паспорт, – урезонил меня отец. – Он важнее». Нет, во многом я был, конечно, прав, ибо никто и никогда не отменял еще ценности денег. Но я тогда не понимал, что вовсе не обязательно складировать все имеющиеся средства в квартире – не знал, что есть банки, сберегательные книжки (вскоре появятся еще и кредитные карточки). А вот паспорт – это ключ и к банку, и к сберегательной книжке, и к идентификации личности вообще. Особенно в стране, где испокон веков всё население закабалено, прикреплено к своей крепости, к определенной территории, обложено бесчисленным количеством документов, терять которые строго не рекомендовалось (это было себе дороже). Так что спустя много лет, меняя прописку, получая заграничный паспорт или – уж тем более! – мучительно добиваясь правды в военкомате, я всякий раз убеждался в отцовской правоте: бумажная волокита – это у нас самое страшное.

Никогда дотоле я не испытывал настолько горького чувства, как в то угрюмое октябрьское утро: ведь я думал, бедный, что покидаю родной дом навсегда. Неприятные ощущения резко усилились у лифтов, где мы встретили нескольких милиционеров с овчаркой – они контролировали порядок, а спецслужбы уже, наверное, приступали к обследованию здания. Внизу, на площадке мы увидели десятки уже эвакуировавшихся жильцов – подавленных, обездоленных. Понурые, толпились они с сумками, пакетами и тюками, куда наспех сложили главное из своего добра.

Меня отвели в школу. Сердечко мое ныло, а в ушах, кажется, уже раздавался ужасающий грохот (у страха велики не только глаза) – четырнадцатиэтажку всё же взорвали, сокрушили нашу твердыню! Я представлял, как приду к обугленным, дымящимся руинам и среди обломков самого родного, что есть в неживой материи, буду долго искать то, что осталось от дома: мои растерзанные энциклопедии, сломанные игрушки, искромсанную мебель, сожженную и разорванную на лоскуты одежду… Горизонт, если смотреть с нулевого яруса, предстанет каким-то совершенно чужим, куцым – словно фантастический пейзаж на неведомой безжизненной планете, измученной космическим облучением, никогда не рождавшей цивилизаций. И, упав на колени, я закрою ладонями лицо и буду рыдать безутешно. А родителей обременят проблемы будущего переезда – уезжать придется куда-то далеко, и это станет для нас чем-то невыносимым.

Всю школьную смену я грустил – слонялся, потерянный, по коридорам. Поделился тревогами с учительницей – ласковым, отзывчивым голосом она постаралась вселить в меня надежду на лучшее. Получилось, впрочем, как мне кажется, не слишком натурально… Главное, я всегда был Фомой неверующим, и с ходу изменить уже сформировавшийся у меня настрой мало кому удавалось – часто не удавалось даже родителям. Так что паршиво мне было до тех пор, пока нам не сказали, что саперы ничего не обнаружили – сообщение о заложенной бомбе оказалось ложным, и дом наш стоял целехонек.


Лето близится к концу. Июнь выдался дождливым, июль – почти совсем сухим, но не слишком жарким; настоящая жара пришла только в первой декаде августа. Наслаждались мы, впрочем, недолго – потом снова грянули дожди. Умеренно теплые и ясные деньки установились синхронно с моим приездом. Сегодня же по нынешним меркам и вовсе жарко – сообщают о двадцати девяти градусах.

Вспоминается и другой случай, когда дом наш оказался под угрозой.

Отец был, видимо, в отъезде, а мама решила, что нам с ней нужно навестить ее сестру, мою тетю. Настроение у мамы было неважным: думаю, в значительной степени она была недовольна отцом, отчасти – мной; но отца не было, и ругаться ей приходилось исключительно на меня. Общение с сестрой должно было ее умиротворить, снять накопившееся раздражение, и я уже с облегчением выдохнул, как случилось страшное непредвиденное. Минут двадцать заняла у нас дорога пешком через Лог, не меньше получаса просидели мы у тети – и тут только мама сообразила, что не выключила электроплиту, на которой оставила какую-то стряпню. Еда к тому моменту уже наверняка выгорела – и черт бы с ней, но что дальше? Главное, чтобы следом не выгорела и вся квартира. Как оголтелые, мы бросились назад. Двадцать минут – еще одной такой прогулочной роскоши позволить мы себе не могли! Однако то, что туда было приятным спуском, обратно превратилось в довольно крутой подъем – тернистый, изобилующий резкими поворотами. Задыхаясь от усталости, обиды и испуга, мама беспрестанно жаловалась и укоряла меня: по ее версии, плиту она не выключила из-за спешки, а спешку спровоцировал, разумеется, я. И она стращала меня тем, что, когда мы вернемся, от жилища нашего останутся «рожки да ножки» – не причинить бы серьезный ущерб соседям, не спалить бы весь дом целиком!

Соглашаться с ролью виновника всех бед я упрямо не хотел, однако мама, с трудом преодолев очередной десяток ступеней, утверждала меня в ней всё настойчивее, – впрочем, было это уже не так важно: надо было спасать наш кров. Не скажу, что стояла страшная жара, но нас-то в жар бросило точно. Слабое, едва осязаемое дуновение ветерка прекратилось, затих последний листочек, и в зловещей тишине, дробившейся на нашу судорожную оторопь и глубокое, учащенное дыхание, суровый, недвижимый Лог надменно навис над нами своими каменно-зелеными джунглями. Как только показалась макушка дома, мы обратили нетерпеливое внимание на окна нашего балкона – были они темнее, чем на других этажах, и, кроме того, из них сочился дымок. Выраставшая из зарослей четырнадцатиэтажка напоминала проснувшийся, сонно зашевелившийся вулкан. Хотя говорят, что дыма без огня не бывает, я почему-то обрадовался: подумал, что если бы случился настоящий пожар, уже давно полыхало бы.

Вбежав в подъезд, мы заскочили в вызванный кем-то лифт – там нас встретили наши соседи, муж и жена. Оба были весьма встревожены.

– Мне кажется, это у нас, – трагически пролепетала соседка.

– Нет, это – у нас, – упавшим голосом парировала мама.

Лифт поднимался неимоверно долго – не знаю, сколько раз мама успела его проклясть.

Пройдя в квартиру, возгорания мы не обнаружили – только все комнаты заволокло дымом, особенно кухню, балкон и зал. Дотла выжигая содержимое сковородки, плита фанатично коптила потолок. Как только мы ее выключили, стало понятно, что всё обошлось – напряжение моментально спало. Как водится, мама сразу обняла меня, прослезившись и извинившись.

Мы настежь открыли все окна, чтобы проветрить помещение. Оставаться в квартире не хотелось, и мама предложила пойти погулять. Сбросив нервное напряжение, помирившись, повеселев, мы отправились в парк, дорога к которому лежит через всё тот же Каменный Лог. На этот раз мама всё тщательно проверила – плиту, утюг, все розетки…

## ЭТАЖ ДЕСЯТЫЙ

24 августа, суббота

Какие книги читает Бог?

Ответ на этот интригующий вопрос я едва не узнал во сне.

Грузовой лифт – обычное устройство лишь для обычных людей, для тех, кто не способен (или боится) заглянуть в мрачные бездны бытия. Когда же в его пасти оказался я, лифт превратился в машину, покоряющую пространство и время. Считается, что с четырнадцатого этажа можно ехать исключительно вниз, выше – уже невозможно; но это мнение ошибочно. Я увидел огромную, достаточно сложно устроенную панель – целая россыпь кнопок, каскад неведомых стрелок, датчиков, циферблатов… Лифт – космический корабль, осознавал я, и восторг мой оборачивался ужасом, а ужас – так и норовил вернуться к изначальному восторженному состоянию.

В специальное поле следовало вбивать информацию: любая точка земного шара в любой год, любой период времени – прошлое и будущее оказались в моей власти; только протяни руку – и… В сущности, именно об этом я и мечтал всю жизнь – всё изменить, кардинально переустроить, устранить жестокий, несправедливый порядок вещей. И вдруг – мое существование резко отравило мерзкое, обескураживающее чувство, хлынувшее вместе с кровью по жилам, пронизавшее меня всего без остатка: я испугался. Ужас мой удесятерился, но этот ужас был совсем другим: ничего возвышенного, потустороннего, космического – только самое постыдное, низменное, земное.

Но так же внезапно пришло и спасение: я ощутил некую неодолимую силу, могучую опору. Это было нечто, что в нужное мгновение подхватило мой слабый, трусливый организм; нечто, что с готовностью взяло меня на поруки. Сила эта, совершенно неосязаемая, была, однако, где-то рядом, – нечто, несоизмеримо более могущественное и значительное, чем я, простой мечтатель и хлюпик.

Лифт сам принял решение. Он затрясся так сильно, что я повалился на пол; я кричал… нет, этого мало сказать – я вопил, жалобясь остановить его движение, способное расплющить мое несчастное тело. Каждый сантиметр кожи и каждый волосок мой трепетал, и я задавался вопросом, выдержу ли я эти адские перегрузки. Между тем всё происходило куда стремительнее, чем я мог ожидать, чем мог представить всякий человек, привыкший мерить себя и мир ничтожными земными мерками. Лифт мчался сквозь Вселенную, играючи преодолевая все стадии ее становления и развития, и там, за его тонкими стенками, в холодном безвоздушном пространстве, где невозможна жизнь в человеческом представлении, ослепительно сияли галактики, грозно и торжественно пульсировали черные дыры, такие же ослепительные в своей черноте, безропотно рвалась и потом плавно срасталась темная материя, бешено клокотала темная энергия, и всюду неслышно парила витальная гравитация… Двигались же мы к микроскопической, но невероятно плотной, всеобъемлющей точке, в которой, видимо, и случился Большой взрыв – точке отсчета и в то же время конца всего. Этой точкой – этим Абсолютом – и был Бог.


Всё исчезло. Я не понял, что произошло. Возможно, от потрясения я на какое-то время потерял сознание, но вот удивительно – прежнего лихорадочного дурмана как не бывало: голова была чрезвычайно ясная. Удивительно ясно стало и вокруг – как будто включили свет.

Место, в котором я оказался, напоминало обычную квартиру. На языке у меня вертелось язвительное словосочетание: «мещанский быт», и я едва не ударил себя по губам за такое святотатство. Тем более что, говоря по правде, это было не совсем справедливо: в как будто бы «обычной квартире» было нечто неуловимо странное. И (возможно, еще одно святотатство) – бездушное; в том, однако, смысле, что скверный дух смертного, греховного человека не гостил здесь доселе никогда…

Минимализм интерьера. Редкая мебель цвета чистейшего высокогорного снега сливалась с поразительною белизною стен, что создавало ощущение дополнительного объема, живительной свободы, не знающей понятия о тесноте, а еще – морозной прохлады, как будто широко открыта форточка в зимнюю ночь. Я успел подумать, что если отвлечься и не сфокусировать вовремя взгляд, здесь легко можно на что-нибудь напороться, споткнуться… Впрочем, в комнате действительно не было почти ничего – только диван, журнальный столик, шкаф, ковер.

Точнее описать обстановку не смогу. Вскорости для встречи со мной вышел Хозяин – не ступающее, а скорее парящее Существо… Тут уж мне не хватит никакой памяти, дерзости, никаких языковых средств, чтобы прибавить к моему нескладному, сбивчивому рассказу еще несколько, изначально ущербных и нелепых, слов о Нем.

Я не знал, как мне быть, но, угадав мое волнение, Он сделал мне радушный, умиротворяющий жест и сразу же, как бы извиняясь всем своим видом, еще ненадолго отлучился, как будто забыл что-то в соседней комнате. Так у меня появилась передышка. Не было сомнений, что через минуту-другую Он явится вновь – для основательного разговора со мной, разговора, которому теперь уж ничто не помешает.

Подумать только, я был на приеме у самого Бога! Впрочем, что я пишу? – В том-то и дело, что не на приеме, а, страшно сказать, в гостях, ведь позвали меня не на работу, не в офис, – нет, это было именно личное пространство. Конечно, пригласили не как старого друга – ни о каком панибратстве не могло быть и речи; могу сравнить это с теперь уже давнишним моим визитом к научному руководителю – крупнейшему ученому старой закалки, заслуженному профессору, умнейшему, образованнейшему человеку, который был втрое старше меня. Мне живо вспомнился тот помпезный старинный дом, в котором жил мой профессор, – приглашен я был, разумеется, по делу, но атмосфера была всё же неформальной, – и я мялся, смущался, не зная, как мне следует себя вести и как говорить…

Сейчас, спокойно обо всем размышляя, я понимаю, что состояние мое было, конечно, далеко не идеальным. Шокировал сам по себе статус Хозяина, не говоря уж о стрессе, который я перенес в «полете». Со мной происходило нечто исключительное, и неплохо было бы заранее хорошенько подготовиться, чтобы оптимально распорядиться этой уникальной возможностью. Разговор с Богом! С чего начать? Вернее, с чего вздумает начать Он? Что мне сказать, что попросить у Него и… что ответить, когда Он спросит?.. Да-да, именно это было самым главным и самым трудным: что́ я отвечу Ему?!

Как ни крути, надо было крепиться и соображать быстро – но как это сделать, когда не верится, что стоишь на своих двух, а под тобой при этом – ничего, кроме вселенской пустоты? Где я и что со мной будет дальше? Вернусь ли я когда-нибудь домой, чем вообще всё это кончится?.. И еще – хочу ли я домой? Может, мне лучше навсегда остаться здесь? Разве это не та самая сокровенная мечта, которой я всегда грезил?..

Сесть-то, кстати, мне и не предложили. Страшно было представить, что вот-вот я наверняка услышу эти слова вежливости, вообще услышу от Него что-то, узнаю, какой у Него голос…

В панике я озирался по сторонам, и мой ошалелый взор наконец нашел то, что могло меня как-то успокоить – вернуть хотя бы подобие ощущения реальности самого себя. Я заметил, что за дверцей шкафа, за стеклом – что-то выставлено в ряд. Ну, конечно, книги! Книжная полка. Я осмелился заглянуть внутрь. Уже по корешкам стало очевидно, что книги пестрят разноцветными обложками – какими-то явно нездешними, несдержанными, сумбурными, хаотичными красками на фоне всеобщей монотонной, размеренной, концентрированной белизны.

Не было ведь ничего плохого в том, чтобы поддаться соблазну – достать несколько книг, полистать их в ожидании Хозяина, не так ли? Думаю, всякому на моем месте стало бы безумно интересно, какие книги читает Бог.

Но вот послышались Его шаги.

Не зря я заторопился. Книги я решил не доставать – нужно было успеть прочитать несколько названий на корешках…

Новое чрезвычайное волнение охватило меня. Я почувствовал, что сон уходит. Не будет ни разговора с Богом, ни обратного космического путешествия – только бы запомнить названия нескольких книг. Одно это – сослужит мне огромную службу, навсегда изменит мое постылое пребывание на Земле.

«Только частичку Тайны… пожалуйста, хотя бы частичку Тайны…» – причитал я, нашептывая молитвы и параллельно – повторяя, заучивая названия книг. Я напрягал все силы…


Увы. Когда я проснулся, я всё позабыл. Я был настолько возбужден, что, не позавтракав и даже не выпив чаю – ограничился лишь несколькими большими и резкими глотками воды из бутылки, – сразу засел за описание свежего сновидения, поразившего меня до глубины души. Задыхаясь от обиды и злости, я проклинал коварство этого дивного сна – мне кажется, так ненавидят вожделенную роковую красавицу, поманившую тебя пальчиком, а в итоге жестоко над тобой посмеявшуюся.

Из любого сильного потрясения – как положительного, так и негативного, – можно и нужно извлекать творческую выгоду. В этом смысле ситуацией я воспользовался на все сто – вслед за понятием повторяющегося сна сформулировал и понятие великого сна, и эта идея, не скрою, мне очень понравилась. Думаю, в том или ином виде включу этот фрагмент в мое сочинение: мол, все великие сны – таковы… Они, во-первых, всегда дразнят тебя обещанием Тайны – и даже дозволяют слегка коснуться ее магических одежд. Во-вторых, обещая эту Тайну, всегда обрываются в кульминационный момент – не договаривая до конца, не раскрывая себя полностью… В-третьих же, пробуждение после великого сна неизменно приносит великое разочарование: оглядываясь, ты убеждаешься, что волшебство развеялось, словно туман, что никакого космоса у тебя больше нет, что ты по-прежнему в бренном мире. И в этом заключена жуткая, бесчеловечная пытка: ты сознаешь, что ты всё так же бессилен – и так же обманут.


*      *      *      *      *

Когда-то я был блаженным созданием, практически идеальным как физически, так и духовно: не знавшим еще ни боли, ни злости, ни зависти, не ведавшим недостатка в чем-либо жизненно необходимом.

А теперь я в тупике. Умирать – так страшно и так не хочется, но и жить, когда знаешь, что умрешь, страшно вдвойне…

Все эти годы я мучительно искал выхода, но, очевидно, его не существует. Но если принять безысходность, то зачем я наделен органом, который этот выход всё-таки ищет – малейшую лазейку, любую, пусть самую слабую, надежду?.. К чему эти страдания?!


*      *      *      *      *

Вчера я красочно описал, как проходили наши футбольные баталии; мяч был нашим постоянным спутником, и обожали мы еще и такую игру, как «одно касание».

Полевым игрокам не разрешалось касаться мяча больше одного раза подряд – до тех пор, пока мяча не коснется кто-то другой (или пока он не ударится в каркас ворот). Сколько угодно мог касаться мяча вратарь, но он-то находился в невыгодном положении, ибо подвергался расстрелу и мечтал поскорее покинуть ворота. Вратарь менялся в том случае, если мяч после удара одного из полевых игроков проходил мимо, не касаясь при этом ни вратаря, ни штанг. Конечно, некоторые правила варьировались. Так, в соседнем дворе даже если мяч уходил за лицевую линию от штанги, наносившего удар это не спасало – он всё равно вставал в ворота. Соседская трактовка раздражала, ибо казалась мне кощунственной: раз мяч коснулся штанги или перекладины, значит, нельзя сказать, что нападающий совсем уж промазал, искренне считал я. Ну это же азбука!.. Впрочем, ни как таковых штанг, ни тем более перекладины у этих недалеких ребят, которые несли подобную ересь, как раз и не было – они были из тех, кто довольствовался камнями и рюкзаками. Жалкое, убогое зрелище! В соседний двор наведывались мы, по счастью, редко. Зачем? Наш двор, наше поле были значительно лучше.

Подвести нападающего мог не только сбитый прицел, но и неосторожность: в случае двух или более касаний подряд, он также отправлялся в ворота. «Два касания!» – уличали его все наперебой. Неограниченное количество касаний можно было делать только на лету. Технарь, хорошо владевший своим телом, умевший чеканить, или, точнее, как мы говорили, «набивать» мяч, используя при этом ступни, колени, голову или даже плечи, то есть все части тела, кроме рук, пользовался большим уважением. Всё это были признаки высокого мастерства, как и «заколотить» мяч в ворота с лету, – настоящий шик!

Вообще-то игра эта должна вестись на счет: вратарь, пропустивший определенное количество мячей, объявлялся проигравшим и приглашался к позорной стенке – у расположенной на втором ярусе котельной. Остальные игроки – на правах победителей – должны были бить в него мячом, стремясь попасть побольнее и, разумеется, в задницу, ибо проигравший становился спиной и, по правилам, обязан был нагнуться. К счастью, в нашем узком кругу друзей играть в «одно касание» на счет считалось дурным тоном – и я всецело разделял это мнение. Дело не в том, что я так уж боялся расстрела – задолго до того, как все отправятся к котельной, расстреливалось удовольствие; раскрепощенное, радостное времяпрепровождение превращалось в расчетливую, утомительную игру на результат. Каждый начинал действовать боязливо, угодливо откатывать мяч другому (чтобы не дай бог не промахнуться!) и бить только наверняка – с близкого расстояния, что, кстати, часто вызывало горячий протест со стороны вратаря. По нашему неписаному кодексу чести, в подобных играх, где у вратаря нет защитников, бить с близкого расстояния на силу запрещалось. Однако где проходит эта незримая грань, возвещающая о том, что расстояние до ворот уже непозволительно близко? И где тот измеритель, который мог с точностью определить силу удара – слишком сильно или еще нормально? Всё это рождало склоки и дополнительное напряжение.

Так что в составе из четырех-пяти человек мы просто играли сколько душе угодно. По сути, это был наш закрытый клуб. И как же люто ненавидел я чужаков, приходивших к нам во двор, назойливо пытавшихся влезть в наш коллектив и даже навязать в чужом монастыре свой поганый устав.


Третьей по популярности футбольной игрой – после «одного касания» и самого футбола – была у нас игра под названием «триста»; называлась она по количеству очков, которые необходимо было набрать для победы. Мы делились на две команды. Одна из команд – по очереди – вставала в ворота: да, вся команда – все несколько человек. Один из игроков команды-соперника наносил удар по статичному мячу – по сути, это был пенальти. Если забивался «чистый» гол (мяч никого и ничего не задевал) – команде бьющего начислялось 50 очков. Если же один из нескольких вратарей мяча всё же касался – этот гол считался «грязным» и за него давалось 25 очков. За промах, понятное дело, не начислялось ничего.

Если бьющий не забивал, право удара переходило к одному из игроков другой команды; а вообще каждый игрок обеих команд должен был пробить в свой черед. Переход хода предусматривался и в другом случае – если один из вратарей брал мяч в руки. Если же мяч отбивался и вылетал в поле, то начинался футбол: атакующая команда стремилась забить, чтобы получить свои трудовые 25 очков. Другая команда ей противилась: в воротах оставался только кто-то один, остальные пытались отобрать мяч и отпасовать своему вратарю, чтобы тот взял мяч в руки.

Самое захватывающее начиналось в момент, когда мяч попадал в каркас ворот: штанга оценивалась в 100 очков, перекладина – в 150, крестовина – в те самые искомые 300. Таким образом, даже если твоя команда долгое время безнадежно проигрывала, значительно уступая в счете, игру можно было выиграть одним классным ударом. Если мяч от крестовины залетал в ворота, игра прекращалась. Крестовиной называлось пересечение штанги и перекладины. От самого что ни на есть пересечения, от самого угла мяч, очевидно, залететь никак не мог – по крайней мере, случалось такое очень редко. Внутренняя же часть крестовины была понятием растяжимым: где заканчивается крестовина и начинаются «обычная» перекладина и «обычная» штанга? В точности этого никто не знал, а потому крестовина – как и в случае с ударами с близкого расстояния в «одном касании» – нередко становилась предметом для жарких споров и препирательств; чаще всего побеждал в итоге тот, чей авторитет был выше. «Да была крестовина, была!» – брызжа слюной кричали одни. «Ни черта подобного!» – упирались другие. Впрочем, необыкновенный задор, пьянящая страсть игры – хотя бы на время – устраняли все противоречия. Мяч оказывался в поле, и разбираться становилось некогда – тут уж не языком надо было молоть, а защищать ворота, даже если обороняющиеся не соглашались с тем, что крестовина была и что на кону «триста». Пропустишь гол, проиграешь – поди докажи потом, что ты прав!

Эта игра была, пожалуй, самой азартной: например, мяч попадал в штангу (на кону 100 очков) и вылетал в поле – начиналась яростная атака, удар… и мяч от перекладины снова возвращается в поле – в сумме уже 250! Играли в «триста» обычно не на поле, а по соседству на первом ярусе – перекладина для выбивания ковров была там побольше, а значит вставать в ворота всей командой было удобнее, интереснее. Если учесть, что вторые ворота, как и в «одном касании», в данном случае не требовались, именно площадка первого яруса считалась козырной. Взрослые к нашему игрищу относились в основном неодобрительно или как минимум настороженно. Происходящее на поле, в мальчишеской вотчине, их совсем не волновало, а вот площадка первого яруса – дело уже другое: там кипела угрюмая взрослая жизнь, это был своего рода трамплин в далекий, чуждый нам мир, знали о котором мы мало, да и не особо стремились наши познания расширить. Там взрослые парковали свои драгоценные автомобили – с годами, как я уже говорил, машин становилось всё больше; теперь там, повторюсь, и вовсе в первую очередь автостоянка.

Однажды лихой удар обернулся невероятным рикошетом, и мяч отломал антенну на заднем бампере одной из машин. Пацаны особого внимания на это не обратили. И только Серега внезапно остановился, вышел из игры и как-то задумчиво и торжественно поднял с земли не подлежащую починке деталь.

– Чья эта машина? – спросил он серьезным, трагичным, почти гамлетовским голосом.

Никто толком не знал, и лишь ценой совместных – кстати, небесспорных – умозаключений и обмена мнений нам удалось установить, что машина – и, следственно, отломанная антенна как новосотворенная отдельная часть собственности – принадлежат дяде Паше с шестого этажа. Серега поразил нас, сказав, что теперь нам обязательно надо будет к нему зайти: объяснить ситуацию, извиниться. Говорил Серега с совершенно не присущей ему твердостью – ни тени сомнения не было на его сосредоточенном, напряженном лице. Все были в шоке. Что с Серегой произошло? Повзрослел? (Так стремительно!) Взыгравшая совесть? Обостренное чувство справедливости? Но ведь подняться к дяде Паше на шестой с отломанной антенной в руках – значило схлопотать «леща», а то и хуже!

Кто-то нервно посмеялся, кто-то покрутил пальцем у виска; остальные бросали друг на друга недоуменные взгляды. Но не успели мы собраться с мыслями, как Серега сбил нас с панталыку окончательно – сделал еще одно внезапное, на это раз головокружительно легкомысленное и небрежное, движение, выбросив несчастную антенну и выказав готовность немедленно продолжить игру.

– Да что с тобой? – спросили его.

– Да просто мужик какой-то проходил, всё смотрел на нас, с укоризной так… – объяснил Серега. Оказалось, он лишь делал вид, что собирается доложить хозяину машины о поломке, которую мы учинили.

Тут-то всё стало ясно – и у нас как от сердца отлегло! Слава богу, прежний Серега вернулся, и всё хорошо. Про антенну, машину и дядю Пашу мигом забыли. О том, что железный конь его немного пострадал, узнал дядя Паша, смачно ругаясь, позже – самостоятельно.


*      *      *      *      *

С удовольствием констатирую, что работа идет хорошо! Если бы я не был самокритичен, я бы, наверное, сказал даже, что прекрасно. В любом случае, если сравнивать то, что было, с тем, что стало, – это земля и небо! Вдохновение, посетившее меня во вторник, не исчезает, и хочется верить, что мы теперь вместе – не навеки, конечно, но, по крайней мере, надолго. И ведь не только муза, но и куда более капризная сестра ее, озарение, кажется, снизошла до меня в эти чудесные дни. Впрочем, как ни крути, это не только милость, ниспосланная мне из космоса, но и плод моего собственного труда, деятельности моего мозга. Пребывая в граничащей с дерзостью уверенности, что легкость письма не покинет меня, а результаты не заставят себя ждать, перехожу к стадии проверки – воплощения того, что намыслил. Посмотрим, что получится.

Вчера я было подумал, что мои старые, объемистые записи, какими бы беспомощными и корявыми они ни были, – эту первую редакцию, если говорить громко, – не грех использовать в качестве материала. Пусть низкосортного, но всё же. Сегодня думаю: ни в коем случае! Здесь моя прижимистость явно будет излишней – поднимать архив мне строго противопоказано. Боюсь испортить то, что только что приобрел, боюсь заразиться застарелой болезнью, от которой едва излечился.


Наконец-то я раскрепостился: отбросил все лживые, ненужные посылы и штампы, совершенно чуждые мне образцы, которым я подспудно стремился подражать; я стал писать так, как хочу, как могу. Я чувствую себя окрыленным; мне кажется, я только сейчас научился писать по-настоящему. Ну уж нет: на пушечный выстрел не подпущу себя к моей старой галиматье! Лучше перепишу давно задуманные эпизоды заново – и будет куда более изящно и толково.


Мне кажется, жизнь любого мыслящего человека и существование всего человечества – не как стада баранов и даже не как огромной стаи обезьян, – это попытка разгадать некую глобальную загадку, которую загадал нам Бог. Что значит вся эта необъятная Вселенная – туманности, звезды и их скопления, расположенные на расстоянии в миллиарды световых лет? Как она зародилась, как развивалась – и что произойдет с ней дальше, много-много времени после нас?


В нынешнем творческом марафоне расстраивает меня, пожалуй, только то, что не удается заснуть без таблетки. Не хочется снова приучать организм к снотворному, возвращаться к прежним безрадостным периодам, когда фобии не отпускали меня или я сам доводил себя до трясучки; когда я выпивал по нескольку таблеток едва ли не каждую ночь… Но разве заснешь, когда слишком много мыслительной активности и мало – движения, живой жизни: одни только сюжетные схемы, коллизии, повороты – витание в облаках. А еще не хватает воздуха, хотя окна распахнуты. Надо будет всё бросить, оторваться от стула, от монитора, хотя сделать это сейчас не просто – хочется ловить момент, максимально использовать благоприятную ситуацию. И всё же я это сделаю – вот плюну на все сроки, данные самому себе обязательства и пойду гулять.


Я снова вспомнил, как когда-то давно мальчишки, мои сверстники и те, что были постарше, замеряли время движения лифтов – от первого этажа до четырнадцатого, потом от четырнадцатого до первого. (А вдруг по каким-то причинам не совпадает?) Это так странно – минуло столько лет… может, пришло время снять наложенный самим собой запрет? Эта мысль буквально оккупировала мою уже порядочно перегретую различными творческими изысканиями голову, и я как-то быстро смирился с нею и вскоре даже безо всякой борьбы ответил себе, что да, пора. Тем более что повторить этот эксперимент, вслед за предшественниками, я готов как никогда – и морально, и творчески, и технически. Я вооружен мобильным, да еще и «умным» – я готов признать его таковым, несмотря на все его глупости (разработчики явно многого не учли) и даже глюки (что ж, видно, у каждого – свои галлюцинации). Да и огульно критиковать не собираюсь: секундомер у него отличный.

Задача передо мной стояла, однако, непростая. Нужно было опробовать оба лифта и обязательно прокатиться на них несколько раз – сначала вниз, потом вверх; сравнить. Я быстро определился с точками отсчета: от нажатия на кнопку (1, 14) до полного (подчеркну: полного!) открытия дверей на 14-м и 1-м этажах.

Действую в таких случаях по принципу: «Сделал дело – гуляй смело!» Я сразу бросился в бой, но не тут-то было: многого я еще не продумал. Эксперимент был моментально сорван, ибо как назло на первом этаже постоянно кто-то сновался, а наличие попутчиков, выходивших на других этажах, меня, разумеется, не устраивало. Одна малоприятная женщина (бывают у нас и такие) недобро на меня покосилась как на типа в высшей степени подозрительного, и мне это, конечно, не понравилось, хотя в каком-то смысле она, безусловно, права. Я начал раздражаться, но, к счастью, быстро понял, что, если я буду нервничать, мне тем паче не удастся сделать всё основательно (как я люблю) и проверить данные несколько раз. К тому же грузовой лифт пахал, как проклятый, ибо не отпускали его ни на секунду, и я никак не мог добиться у него аудиенции. Ох уж эти обычные люди – как много они суетятся, какой мелочной, кипучей жизнью живут! Работа у грузового – не сахар. Недаром он смотрит на меня как на вшивого интеллигентика, не нюхавшего пороху, всю жизнь провалявшегося с книжками на печке да протиравшего штаны, сидя у монитора, и потому бесконечно далекого от горестей и радостей трудового народа.

Убедившись, что днем это броуновское движение не прекратится, я вынужден был отступить – отложить до вечера.


Сорок или пятьдесят минут стучал я по клавиатуре, уже в состоянии какой-то чрезвычайной изнеженности – ума не приложу, отчего оно меня охватило, и за какую часть тела, так сказать, прихватило. Сопротивляться надоело, и я завалился на диван. Весь зал был пронизан остроконечным закатным светом, разрезавшим на мелкие дольки даже мою черствую, закоренелую тоску. Мой внутренний враг как-то съежился, освободив место для совсем других ощущений, и душа моя, отбросив ненавистные путы, наполнялась радостью. Эта веселая беготня, переливчатый гомон детворы за окном, звонкие детские голоса – баюкали лучшей любой колыбельной. Явь смешивалась со сном; я успел подумать, как всё-таки странно, что они там, все вместе, играют, беззаботные, и резвятся, а я здесь, в одиночестве, взрослый, и как было бы здорово вернуться в прошлое. Забвение овладевало мной. Мыслей не было, я лишь заметил, что ноутбук мой не упустил возможность подремать параллельно со мной; перешел в спящий режим, погасил экран, но и во сне в нем проистекали какие-то неведомые процессы, как будто он похрапывал или, кряхтя, переворачивался на бок.

## ЭТАЖ ДЕВЯТЫЙ

Не так давно отец предположил, что у меня вялотекущая шизофрения, но этот диагноз не подтвердился. Выходит, я здоров, и это, может быть, наистрашнейший вывод, к которому можно было прийти: на болезнь ничего не спишешь, я всё правильно понял, я увидел всё, как есть, и, кажется, вскрыл отвратительную правду – о себе и о мире…


*      *      *      *      *

Я тот еще домосед. Наверное, я потому еще так люблю свой родной дом, что здесь, как нигде, я могу исполнить главенствующее мое желание – закрыться от мира, отгородиться от внешней среды; хронос, вирус и даже эрос – всего этого мне надо, всё это меня ужасает, и только космос – рождает во мне живой интерес. Чего уж там говорить, я интроверт, и это проявляется во всем, начиная от моего консерватизма, ретроградства (не во всем, конечно, но во многих-многих аспектах) и заканчивая манерой теплой одеваться, особенно осенью и зимой. Всегда и во всем – застегнут на все пуговицы, всегда – довольно плотно повязан шарф, чтобы ни дай бог никуда не дуло – чтобы исключить очередной нежелательный контакт с миром…

Надо признать, гулял я в детстве мало. Мог бы гораздо больше – набирался бы опыта, больше общался бы с другими мальчишками. Однако, поиграв недолго в футбол или в другие игры, я быстро пресыщался и возвращался домой – к своему уединению.

Летом я любил нежиться на балконе. Наблюдал оттуда за тем, что происходит в Логу – иногда в бинокль, который подарил мне отец, но чаще просто так. Читал книги или просто мечтал. Например, однажды меня увлекла идея составить каталог животных – ибо, повторюсь, я всегда любил всякую живность, – животных, обитающих в некоторых очерченных мною в воображении ближних пределах моего дома, моего мира. Я вознамерился внести в свои списки всех собак и кошек, перечислить все виды наших птиц. А еще – добавил бы сюда ящериц, мышей, ежей… Кошки интересовали меня особенно. Я решил, что отмечу буквально каждую из них – сумею различить по рисунку на мордочке, который у них сугубо индивидуальный, неповторимый. Мне и сейчас кажется, что задумка была прекрасная – достойная, амбициозная задача для любого юного натуралиста! Жаль, что мечты так и остались мечтами – к созданию этого каталога я почему-то так и не приступил.


*      *      *      *      *

23.30 – это время казалось мне подходящим. Даже с запасом.

Первым мне подвернулся маленький. Отсутствие у меня напарника, несомненно, увеличило долю погрешности; плюс к тому, я отчего-то волновался, и абсолютно синхронизировать два, казалось бы, элементарных действия мне так и не удалось: указательный палец правой руки нажимает 1 или 14, а большой палец левой – «старт» секундомера. Несколько раз «рассинхрон» был совсем уж явным, так что катался я туда-сюда фактически впустую. Ручка и блокнот, в который я наспех записывал номер попытки и зафиксированное число («вниз» и «вверх» поделили лист бумаги на две колонки), также создавали мне определенное неудобство. К тому же я всё боялся, что пересекусь с кем-то жильцов. Тем не менее я сделал четыре более или менее чистых прогона вниз и три – вверх. Пора была закругляться, пока маленький не взбесился, не вскипел, и переходить к грузовому.

Интересно было узнать, уступает ли «большой брат» в скорости младшенькому или габариты не мешают ему работать так же интенсивно. Конечно, показатели большого лифта должны были быть чуть выше ввиду установленных мною правил: очевидно ведь, что более длинные двери закрываются и открываются дольше…

Но тут я оказался в ступоре: маленький-то лифт был наготове, а вот специально вызвать большой я не мог – система не предусматривала такой возможности. Это был еще один нюанс, который я не учел. В часы пик лифты приезжают на этажи в случайном порядке: когда один уже занят, его на помощь спешит другой. Маленький был со мной, так что большой мог позволить себе мирно дрыхнуть. Несколько минут я соображал, как мне поступить. Возвращаться домой было обидно: я только вошел во вкус, собрал половину данных, и оставлять вторую половину на потом совсем не хотелось. Теперь мне казалось, что со временем я перестарался – слишком уж поздний час, и запас, который я с таким нетерпением наращивал, играл против меня, как балласт.

Поразмыслив несколько минут, я наконец понял, что мне нужно: выйти на улицу и поджидать у подъезда: если вдруг кто-то всё же пожалует, то невольно мне подсобит: маленький лифт сразу клюнет на этого ничего не подозревающего жильца, а я тут же подоспею и разбужу большого – успеет еще отоспаться, шалопай и лежебока!

Обычно ночная прогулка становится довольно оригинальным и приятным времяпрепровождением. Но в данной ситуации я, конечно, нервничал, досадовал на самого себя и не находил себе места – то переминался с ноги на ногу, то лихорадочно расхаживал по площадке. Я обрек себя на то, чтобы ждать у моря погоды. Может быть, не придет никто, может быть, только под утро притащится какой-нибудь пьяница, отъявленный гуляка (суббота как-никак). А может, мне повезет уже через пять минут. Или – часа через два… «Ну да, проторчу я у подъезда черт знает сколько, потом дернусь, отправлюсь домой, – продолжала моя брюзжащая соображалка, – а через две минуты народ-то и попрет косяками!» Признаться, дернуться меня так и подмывало, и это было проще всего – с обидной и надеждой на то, что как-нибудь срастется в следующий раз. И всё же я пересилил себя. К тому же сами эти мысли как-то помогли мне отвлечься.

Свежая, ясная ночь была страсть как хороша. Луна неумолимо нарастала на роскошном, плотном темно-синем небесном полотне, и при желании ее можно было бы окрестить огромной или, например, «необузданно светлой»; или – сравнить ночное светило с каким-нибудь броским и косым монгольским глазом, или придумать другую пошлость. К счастью, мне удалось удержаться от подобных нелепостей. И всё же я рассмеялся почти вслух: «Если меня увидят, меня, наверное, примут за лунатика», – подумал я. Это уж было символично.

Я присел на скамейку на углу поля – рядом с турниками. Сколько раз ходил я здесь кругами на закате – мечтал об удивительной жизни, наполненной большой любовью, мечтал о чем-то неопределенном, о какой-то расплывчатой сказке – можно сказать, мечтал о мечте. Дом наш горел десятками огней – полыхал, словно маяк, для всех, кто отважится пуститься в ночное плавание по просторам Каменного Лога. Правда, к несчастью для мореплавателей, работает наш маяк своеобразно, не сказать – с перебоями. Чем глубже будет ночь, тем большее количество жильцов ляжет спать и погасит свет, и путь к спасительной гавани укажут разве что самые стойкие огоньки.

Так оно и было – огоньков становилось всё меньше, и надежды мои таяли вместе с ними. Протянулись минут двадцать – больше я бы, наверное, и не высидел, – как послышались заветные шаги. Двое, мужчина и женщина, тихо беседовали, двигаясь по первому ярусу со стороны улицы. Несомненно, они направлялись к лестнице, но что дальше – нужен ли им нулевой ярус или они держат путь дальше, в Лог? Я затаился.

Удача наконец-то повернулась ко мне лицом: совершенно точно, это были наши жильцы, мне показалось даже, что я их узнал – никак та симпатичная семейная пара то ли с девятого, то ли с десятого этажа? Как только они воспользовались домофонным ключом и зашли в подъезд, я с кошачьей плавностью и стремительностью подкрался к двери. Я еще слышал их голоса и как оставленный мною маленький лифт подхватил их и повез домой. Нужно было быстро вызывать большой – а то мало ли, может, они вовсе не с девятого-десятого, а, например, с четвертого, третьего, второго… В таком случае времени у меня было в обрез – нелепо было бы снова столкнуться с маленьким.

…Какое же это было счастье, когда я его достал: большой, просторный, он был в моем распоряжении! Предоставленным шансом нужно было воспользоваться сполна – пока не пришел кто-то еще, что было бы теперь совсем некстати. С большим я провозился уйму времени, зато и результаты были солидные: пять полноценных попыток вверх, пять – вниз, не считая нескольких смазанных. Зато на руках у меня была какая-никакая конкретика. Чтобы снивелировать погрешность, я решил вывести среднее арифметическое. Вот что получилось (в секундах):


Маленький:

50,8 – с 1 на 14;

49,7 – с 14 на 1.


Большой (грузовой):


60,1 – с 1 на 14;

59,4 – с 14 на 1.


Можно долго вглядываться в эти цифры, отыскивать в них некий глубинный смысл, аргументировать, чем продиктованы расхождения в показаниях. Но если говорить откровенно, то даже мне они сейчас кажутся бессмыслицей. А расскажи, чем занимаюсь я людям нормальным, обычным, приземленным – не боящимся, подобно мне, сорваться в пропасть страхов, нелепых фантазий, снов, – они и вовсе решат, что я сумасшедший, безобидный, впрочем, тихий шизофреник, и сочувственно покрутят пальцем у виска. Им никогда не понять меня – как непонятны в своей примитивности и мне они (да-да, я постоянно всех в чем-то обвиняю, подозреваю). Не хотелось бы громких слов; наверное, я слишком часто впадаю в уныние, а это, говорят, смертный грех…

Я стремлюсь разгадать Тайну Вселенной, но всякий раз, когда мне кажется, что я уже близок к Великому Откровению, я вдруг тону в быте и обыденности, в веренице нужных и бесполезных, равно любимых вещей, вещиц и вещичек, наполняющих мой дом и мой мир, – искомую вечность заменяет наличная вещность.


25 августа, воскресенье

Не перестаю удивляться, что пишется мне сейчас настолько легко. Обычно, когда я нахожусь в чересчур расслабленном состоянии, голова моя – в отношении творческих идей – работает скверно. Избавиться от мысленного застоя удается, как правило, тогда, когда весь организм приходит в движение. Когда в течение суток мне нужно переделать миллиард маленьких и больших дел, успеть в десяток мест, когда нет и свободной минуты – всё это стимулирует мозговую активность так, что – помимо решения насущных проблем – мозг генерирует и совсем другую, творческую «информацию». Этот «побочный продукт» неимоверно ценен. Правда, в такие напряженные дни я часто раздражаюсь: оттого, что некогда спокойно зафиксировать то, что пришло свыше. И однако, это, безусловно, лучше, чем неделя выматывающей скуки – скажем, когда болеешь и безвылазно сидишь дома. Времени, казалось бы, предостаточно: твори – не хочу! Но творческие импульсы как раз ослабевают… Я очень сожалею, что был настолько расточителен и ленив в детстве, юности, когда в разгар контрольных в концовке четверти или во время сессии, уже в университете, когда у меня возникало жгучее желание что-то писать, я лишь сокрушался: как, мол, не вовремя (опять не вовремя!); и я находил себе оправдание, чтобы ничего не делать.

Сейчас всё совсем по-другому, и это удивительно: я сейчас ни с кем не вижусь, не общаюсь (разве что внутренний враг нет-нет да и дает о себе знать), никуда не хожу, веду, так сказать, богемный образ жизни. Я погружен исключительно в себя – в свои страхи и воспоминания. День за днем я брожу по всем четырнадцати этажам моего сознания, вверх и вниз, настойчиво, бесцеремонно заглядываю во все самые темные и укромные уголки. И при этом я успешно «синтезирую» новые и новые абзацы моего текста, и ощущение это упоительно: ликую оттого, что сделался творчески самодостаточным, что весь остальной внешний мир нужен мне только отчасти, может, не нужен вообще, и я с наслаждением падаю в бездну моего внутреннего космоса, и я почти счастлив, я ни в чем не нуждаюсь…


Сегодняшним утром я наконец-то созрел для прогулки (вынужденная ночная вылазка – не в счет). Делать что-либо просто так, только от праздности, я не привык, и мне придумалась нелепая цель: захотелось пересечь весь Лог – пройти его от начала до конца, насквозь.

Выйдя на площадку, оглядевшись, я вдруг вспомнил, что на третьем этаже жила бабка-шпионка (так мы ее называли): она всё сидела у окна, деловито облокотившись на подоконник и высунув болезненно-красную, лоснящуюся шею. Судя по всему, это была самая развитая и активная часть ее тела: голова, внимательно наблюдавшая за всем происходящим вокруг, не зная покоя, постоянно ходила из стороны в сторону, – удивительно, откуда у нее было столько энергии?! Хорошо помню и бабкино лицо: очки в толстой оправе, открытый, набухший лоб, аккуратно зачесанные вверх седые волосы, закрепленные ханжеским, архаическим ободком. Многих раздражали ее пристальный, старчески недовольный взгляд, будто осуждающий всё живое, и неколебимая, напыщенная поза, в которой она восседала. В то же время не было ни разу, чтобы она делала замечания нам, мальчишкам. Шумящая, играющая ребятня – какие могут водиться за ней грехи? Картежники, пьяницы-мужики, молодые, но уже взрослые компании, состоящие из борзых парней и их распутных телок, – это уж дело другое, вот где была мишень для чопорно-беспощадной критики! Над бабкой мы, конечно, посмеивались, но добродушно – нам-то она совсем не мешала.


Выбрался я в жаркий полдень – в самое пекло. Уже на подступах к Логу я ощутил, что печет здесь по-особому: нагретый солнцем воздух застаивается в цветущей, торжествующей листве, заваривается запахами разнообразной растительности и дурманит быстро шалеющую от этого сумасбродного коктейля голову. Проглоченный залпом микст отпечатался в горле первым комочком – мелькнула мысль, что вот-вот мне захочется пить и что зря я не взял бутылку воды. Но ведь в детстве, выходя гулять, воду с собой никто, конечно, не брал: когда одолевала жажда – мы шли гурьбой к колонке на водопой. А колонки в Логу едва ли не на каждом шагу. К одной из них я и прильнул – освежиться, заодно освежив воспоминания о детстве. Как и много лет назад, ржавый рычаг не хотел поддаваться, а когда я сломил его, резкий и широкий поток ледяной воды обдал мое неуклюже подставленное лицо, залил футболку. Я запасливо открыл рот, но в рот-то почти ничего и не попало; зато умылся я с большим удовольствием. Только с третьей или четвертой попытки я исхитрился сделать так, чтобы рычаг прогнулся не до конца: струя полилась потоньше, и мне удалось напиться.

С мокрыми грудью, челкой и лбом (они, впрочем, мгновенно высохли), раззадоренный, повеселевший, я спускался вниз.

Зимой этот извилистый ландшафт становится излюбленным ристалищем для детей; ребятишкам, как бы они ни резвились, всё в Логу нипочем: видели бы их родители, с каких крутых горок они отважно съезжают, покоряя их, словно профессиональные спортсмены-саночники. Взрослые же, несмотря на свою извечную спешку, обычно сторонятся этих заснеженных, обледенелых склонов, хотя дороги через Лог почти всегда – кратчайшие. Снег покрывает все переходы, облепляет лестницы, и убогие, полуразрушенные ступени становятся чрезвычайно скользкими – попробуй-ка всё это преодолей и доберись до работы без приключений! Поэтому-то местные избегают наиболее опасных участков; путникам же неподготовленным приходится рисковать: чуть зазеваешься, сделаешь неверный шаг – навернешься на ровном месте!

Власть предержащая этими проблемами, кажется, не занимается вовсе: обустраивать здешние специфические «путепроводы» градоначальники не могут или не хотят, а жители если и ропщут, то не сильно – в основном просто бурчат безо всякой надежды на какие-либо, как говорят, «положительные сдвиги». Как есть, мол, так и есть – для людей существующие условия давно стали данностью, почти такой же, как восход и заход солнца. И все у нас, как ни странно, сходятся во мнении, что, может быть, оно и к лучшему: мол, в Логу – свои порядки, ибо у него свой особый нрав…


Между холмов у противоположного склона я обнаружил и с почтением потрогал почти отвесную стену, где обнажаются породы – мне кажется, здесь настоящий рай для геолога, по крайней мере начинающего. Вспорхнула встревоженная мною птаха – вспорола взмахами крыльев душный воздух и исчезла, оставив меня наедине с моими протяжными, благостными размышлениями и опрятной, сонной тишиной.

Сначала я петлял в низине, где четырнадцатиэтажка всё время нависала надо мной, словно грозная, неведомо откуда взявшаяся средь ясного дня туча. Но потом я вышел на другую дорогу, и дом мой постепенно удалялся, маяча где-то за моей макушкой. Я двигался вдоль высохшего русла, которое всё настойчивее жалось к склону; берег был окаймлен парапетом. Заглянув вниз, я убедился, что то, что когда-то было величественной рекой, превратилось в канаву. Ничто не вечно во Вселенной – даже звезды, не говоря про людей или даже про реки… С широкой крыши заброшенного здания, черневшего провалами пустых окон, сорвалась стая ворон – галдя, они ненадолго заполонили небо.

Дорогие коттеджи соседствуют с бедными, часто заброшенными лачугами – именно эти домишки, свидетелей недавнего и даже далекого прошлого Лога, я внимательно рассматривал и любовался ими: они – неотъемлемая часть пейзажа, знакомого мне с самого детства. Почуяв мое присутствие, местные псы, охранявшие свой дом и клочок земли, срывались до упора привязи и обдавали меня остервенелым лаем. Я отходил в сторонку, и бешенство их оборачивалось просто сердитостью; я проходил мимо, уходил всё дальше, и псы, еще ворча для порядка, постепенно стихали.

Всюду были до предела разросшиеся кроны деревьев, издалека напоминавшие циклопические грибы, вздутые, перезрелые, переполненные жизненным соком: взорвутся, чуть ткни их тоненькую оболочку. Сквозь причудливо изогнутые, переплетенные ветки и их пышную листву я уже видел ниточку моста, натянутую вдалеке. Но дороги дальше не  было – не то что для автомобиля, а даже для цивилизованно гуляющего по городу пешехода. У нас, конечно, далеко не джунгли, не тропики, но есть кое-где настоящие дебри, характерные и для средней полосы. Тысячи тропинок манили меня в дикие земли, где человек не сумел распространить свое влияние: лишь один заброшенный домик, потонувший в чаще. Стало ясно, что, чтобы пойти дальше, нужно согласиться на роль настоящего лесного туриста: не думать о чистоте обуви и одежды, не бояться не просто вспотеть – взмокнуть.

Соблазн был очень велик, ибо когда, подумал я, появится у меня такая возможность в следующий раз? Для начала нужно было спуститься с большого, крутого холма. Я двигался боком, приставными шагами (как учили на уроках физкультуры), хватаясь за ветки деревьев на случай, если нога вдруг соскользнет вниз. Но привечавшая меня, когда я стоял наверху, тропка оказалась коварна: вскоре она почти совсем исчезла, предложив мне вместо себя буераки, бурелом и ручьи. На мокрой земле я заметил собачьи следы. «Вот это другое дело, – сказал я себе, – пес наверняка чувствует себя здесь хозяином, и передвигаться ему, четвероногому малышу, здесь гораздо сподручнее…» Не желая, однако, сдаваться так быстро, я метнулся в сторону, где другая стежка также предлагала свои услуги – предлагала, однако, как бы нехотя, но это было лучше, чем ничего. Я отправился новым путем, но и он быстро заглох: продираться через свирепые, колючие заросли было уж совсем не с руки. И вот тут-то я уж действительно пожалел, что не взял воды…

Мало-помалу от затеи обойти весь Лог мне пришлось отказаться. То ли я сдрейфил, то ли Лог просто не захотел пускать меня дальше. Непокорный, он, думаю, вообще не любит, когда кто-то вынашивает относительно его владений честолюбивые планы. Я его понимаю: мне тоже не понравилось бы, если бы у меня хозяйничали.

Так что, чуть пригорюнившись, я побрел назад. Впрочем, поводов для огорчения не было – впечатлений я набрался предостаточно, глаза отдохнули, и можно было смело возвращаться к монитору.


*      *      *      *      *

Типичный мой день в детском садике.

В большой светлой комнате, зале, шумят и бегают десятка два детей – в какие только игры они ни играют! Единственный, кто не вовлечен в процесс, кто сам по себе, – это я. Я беру стульчик, ставлю его на свободное место – чтобы никому не мешать, но желательно ближе к центру, – и сажусь наблюдать. Я не белая ворона, не изгой – по крайней мере, коллектив меня не отторгал; не порывал с ним я и сам, ни с кем не ссорился. Мне нравятся ребятишки, да и я вроде бы вызываю у них определенное уважение – и не вызываю негативных чувств. Всё нормально, просто я – наблюдатель, и так мне комфортнее.

Я не стремлюсь играть вместе со всеми – мне нравится быть одному, не включаться во всеобщую суету и спокойно наблюдать, какие штуки вытворяют мои одногруппники, чем они интересуются, в каких взаимоотношениях находятся… Почему-то, когда я об этом вспоминаю, я как бы вижу себя со стороны – как будто кинокамеру повесили под потолок, и она берет общий план: гамазня, крики, смех, все носятся из стороны в сторону и только один мальчик (я), находясь «над схваткой», сидит себе на стуле и анализирует происходящее.

Сейчас, обозревая всю мою жизнь, я понимаю, что, в сущности, годы не меняли (и не поменяли) в моем бытии ничего: я остаюсь гордым одиночкой, всё тем же мыслителем, который жадно собирает необходимый для переплавки в творчество материал о мире.

Признаюсь, правда, что было в детском садике кое-что, что способно было меня расшевелить, вывести из беспристрастного созерцания, нечто, что рождало во мне сильное душевное волнение. Подскажу: среди игрушек. Точнее: среди игр. Вряд ли кто-то догадался бы, загадай я такую загадку, что это было. А были это детские игральные карты. Мастей у них, кажется, не было, не было, к счастью, и привычных взрослым десяток, валетов, тузов – всей этой тюремно-криминальной символики; вместо этого были изображены различные звери и птицы. Страстный любитель животных, я мечтал взять целиком всю колоду, спокойно разложить эти карты, тщательно рассмотреть их. Но сделать этого я не мог, ибо карты пользовались огромной популярностью и были постоянно заняты. Постоянно! Какие-то шустрые ребята всё время брали их себе и вели долгие карточные бои. А я не был шустрым и не был наглым; я был настолько застенчивым, что боялся даже озвучить, что я тоже претендую, что я тоже хотел бы…

В лучшем случае я наблюдал за тем, как играют другие. Более того, в спорных ситуациях, когда не было понятно, какой из зверей сильнее – какая из выложенных карт бьет оппонента, – меня просили рассудить: все знали, что я большой знаток зоологии. Авторитет мой в этом вопросе был настолько велик, что никто и никогда не смел подвергнуть мое слово сомнению (хотя в душе я и сам порой сомневался). Мне это, конечно, льстило, мне нравилось быть судьей, но… больше всего мне хотелось заполучить эти чудесные карты себе! Жаль, что мечта моя так и не сбылась; и странно, что до сей поры я ни с кем не делился этим заветным своим желанием – даже родителей не попросил тогда купить мне такие же…

Час потехи заканчивался, и нас отводили в соседнюю комнату – начинался час тихий. Спать никто не хотел, по крайней мере, не признавался в этом. Мне тоже не нравились слишком настойчивые призывы спать со стороны воспитательниц – как и все, я не люблю, когда меня к чему-то принуждают. Но некоторые дети действительно перегибали палку – продолжали беситься, иной раз пытались втянуть в беспорядки и меня; разумеется, я противился тому, чтобы меня трогали, задевали.

Одна из наших воспитательниц – толстая, отвратительная баба – меня за что-то невзлюбила. Господи, да чем же я мог ей не понравиться?! Естественно, что в душе моей родилось ответное отторжение к ней, но я был слишком маленький и робкий, чтобы этот внутренний протест, негодование даже просто оформились во мне – я уж не говорю о том, чтобы проявились. В результате я ограничивался искренним недоумением: чем я умудрился ей не угодить?..

Во время очередного тихого часа она сделала мне какое-то замечание – вернее, сказала про меня что-то гадкое.

– Да что вы, он же такой тихоня! – аккуратно заступилась за меня другая воспитательница – молодая, худенькая, добрая; она-то мне очень нравилась и казалась красивой. Когда я услышал это из ее уст, я весь зардел.

Но толстая воспитательница не соглашалась, не унималась – продолжала возводить на меня напраслину.

Словом, я впал в немилость, и это было довольно странно. Был у толстой воспитательницы и свой любимчик, которого она мне всячески противопоставляла. Это был тоже толстый (какое совпадение!) мальчик по имени Жора – и он был мне противен. Я еще, помню, удивлялся: бывает же так, что имя полностью соответствует внешности! Мне казалось, что Жора – от слов «жирный» и «жрать».

## ЭТАЖ ВОСЬМОЙ

Вечером

Еще немного – и пойду в родную мою комнату, детскую: ложиться. С ней связано столько воспоминаний, что всех и не перечесть.

Однажды майским вечером, утомленный дневными играми, я внезапно уснул, хотя спать отнюдь не собирался. Я задремал, а потом провалился в здоровый, сладостный сон, и всё бы хорошо, но это расстроило мои планы. Когда я вскочил, было уже темно – и я проспал футбол по телевизору: застал лишь самую концовку, и итоговый счет был уже установлен. Табло показывало интригующие цифры – 3:2; судя по всему, игра получилась очень интересной, и мне стало досадно, что я всё пропустил…

А еще здесь же, в моей комнате, я однажды так истязал себя, что едва не дошел до умопомрачения. Виной была контрольная по физике (предмет этот давался мне нелегко), которая должна была существенно повлиять на оценку в четверти. К контрольной я готовился спустя рукава, что на меня совершенно не похоже, но дело в том, что втайне я хотел прибегнуть к одной хитрой уловке. Как раз на тот день я напросился в школе на дежурство – я должен был «сидеть на ключах».

Но образ придирчивой, строгой учительницы физики засел у меня в подсознании, и в последний момент я струсил: решил, что отсутствие на контрольной и учительский гнев будут стоить мне дороже, чем незапланированное присутствие. Наверное, мне надо было быть увереннее в себе; возможно, я неправильно всё взвесил. В итоге же всё получилось как-то скомканно, и червь сомнения разъедал меня изнутри; я корил себя за роковую ошибку, которую я по глупости допустил. «Ясно ведь, что лучше было бы всё же не идти, чем получить двойку», – рассуждал я задним числом. А в том, что написана контрольная бездарно и что меня ждет позорная, непоправимая двойка, я уже не сомневался. Несчастный, я звонил маме на работу, рассказывая ей о своих горестях, жалуясь ей на свои беды; я был на грани нервного срыва. Мама настоятельно посоветовала мне выбросить из головы дурные мысли и прилечь отдохнуть. С тяжелым сердцем я упал на постель, но ужас моего положения не давал мне покоя, и, даже отключившись, я видел лишь кошмарные сны. Кажется, через пару дней объявили, что за контрольную я получил… пятерку.

Вот так – от двойки до пятерки оказался лишь один шаг в больном воображении и несметное количество нервных клеток. Недаром отец винит меня в том, что я всегда предрекаю только самое худшее. Я всего боюсь. И всё принимаю слишком близко к сердцу. Что за странное свойство моей натуры? Врожденное ли оно или большинство моих странностей – приобретенные? Удастся ли мне побороть различные фобии, которые терзают меня на протяжении всей жизни?

Право, не знаю… Уже почти неделю работаю я над моим текстом, который должен бы сослужить мне добрую службу, стать для меня своеобразной аутотерапией, и я усиленно занимаюсь самокопанием, пытаюсь разобраться в себе, распутать узлы моих внутренних противоречий… При этом сомнения одолевают меня всё сильнее, внутренний враг уверенно держит свои позиции, а страхи не исчезают.


Вечером, ближе к ночи, перед тем как спать, – я становлюсь ярым противником часов; стремлюсь оградить себя от этих нервирующих механизмов, которые вдруг становятся лишними. Мне хочется безмятежно потеряться во времени, не зная, который сейчас час, и упоенно, как воздух, парить вместе с моими мыслями. Это блаженное состояние почти неуловимо, обрести его трудно, а всякая временна́я фиксация сильно тревожит. Мозг, как всегда, жадно впитывает информацию, которая тут же приводит его в возбуждение.

В этом смысле я часоненавистник.

С глаз долой все циферблаты – и электронные, и механические! Последние мало перевернуть вниз лицом, их еще нужно убрать подальше в шкаф, чтобы избавиться от назойливого тиканья. Иногда – дополнительно обернуть тряпьем, ибо некоторые ходики – особенно старых образцов – ходят поразительно громко, нахально, так что диву даешься, как это большинству людей они нисколько не мешают спать!

Мне же всякое ритмичное отстукивание не по нутру. Я обожаю засыпать под шум дождя, люблю отдаленный, приглушенный гул улиц, и, даже когда окна выходят прямо на дорогу, рев моторов машин меня почти не раздражает; даже самую оживленную трассу можно стерпеть. Во всех этих звуковых рядах нет того, что я категорически не приемлю, – строгой, железной системы. А вот мерный бой часов или, к примеру, однообразно-визгливые вскрикивания заевшей сигнализации переношу я гораздо хуже. Мой остро реагирующий на мир мозг моментально хватается за эту дьявольскую повторяемость, и мое сознание, чрезвычайно свободолюбивое, теряет возможность двигаться самостоятельно. Ломаясь, корчась, оно подчиняется чуждому, навязанному ритму – и борется с ним; и весь мой организм страдает. Ибо, пока идет противоборство, о каком отдыхе, блаженстве, сне – может идти речь?


26 августа, понедельник

Задыхаясь, я поднимался по лестнице, стремительно преодолевая ступени, часто по́ две, а иногда и больше – какими-то безудержными, безумными скачками. Но, как ни пытался я сбежать, нечто, перемалывавшее мою волю, влекло меня к лифтам. И вот грузовой заглатывал меня и, пожрав, клацал зубами – с грохотом смыкались створки, и меня уносило в космос. Снова к Богу? Или на этот раз к …? Я падал в космическую бездну, долго и мучительно, не имея ничего твердого, реального, ничего, за что можно было бы ухватиться. Я знал, что это сон, но не мог отделаться от него, и меня постоянно тошнило от этого чувства бесконечного падения, кошмарного и в то же время такого желанного ощущения.

Я проснулся посреди ночи. Наспех оделся и выбежал на площадку. Двери грузового были распахнуты. Разинув пасть, он высунул шершавый язык густого света и жадно слизывал темноту. Я стоял не шелохнувшись – и он тоже издевательски затаился.

Но этого не может быть! Лифт не может вот так застыть на четырнадцатом этаже! Разве что поломка… Но нет, все сомнения отпадали: он ждал меня, звал меня, и властным был этот призыв. Поборов страх, я покорился и вошел внутрь. Он торжествовал: «Ну что, какую галактику – или какое измерение – ты выберешь на этот раз?»


Когда я проснулся, порывы логового ветра стучали в мое окно (кажется, портится погода), и мне почудилось, что, посылая своих верных гонцов, Лог хочет мне что-то сказать. С тех пор мне кажется, что он наблюдает за мной; Каменный Лог – он ведь почти как живое существо, и он самое древнее, что здесь есть: древнее города, несоизмеримо древнее всех нас. Раньше я часто боялся его, как ребенок боится своего строгого, умудренного летами дедушку – а делать этого не стоит, ведь он, дедушка-Лог, любит, желает добра, относится ко мне по-отечески. Да, в сущности, я такое же его детище, как и эти липы, тополи и осины, и поросшие муравой склоны, и покосившиеся ступеньки, и такие же кривенькие домишки – то ли вросшие в Лог, то ли выросшие из него, теперь уж не разберешь. Помимо моих родителей, он единственный, кто явственно помнит мое детство – как будто было оно только вчера.


*      *      *      *      *

Я рос в тепличных условиях, не ведая холода (в теплице ведь всегда чрезмерно, неестественно тепло), голода, почти не зная ни страха, ни каких-либо забот. Меня любили, ценили, мною восхищались – я это всегда чувствовал, пусть и смущался, когда превозносили меня чересчур уж явно и вслух. Сколько-нибудь серьезные телесные недуги, к счастью, обходили меня стороной; правда, долгое время болели зубы и пару раз я ломал ногу – да разве это так уж значительно? Так что в этом плане я был абсолютным везунчиком. Да и разве только в этом?! Я рос в здоровой, полноценной семье, и всё у нас было хорошо. Душевные мои недуги всегда были в основном надуманны – я слишком раздувал их в силу ранимости, изнеженности, капризности, эгоизма. То, что терзало меня тогда, теперь я вспоминаю с улыбкой – не только как глупость, но даже и как нечто радужное, светлое. Негатив переродился в позитив. Терзал я себя, как правило, сам – видимо, мне неосознанно хотелось душевных порывов, страстей, жизненных коллизий, большой любви… Даже почему-то непременно трагической. Себя-то я уж точно напыщенно воспринимал как личность вполне трагическую. Что я под этим подразумевал? Не знаю. Может, сейчас это отчасти и так, но разве было тогда? Не думаю. Разве чуть-чуть, в каком-то чахлом, еле заметном зародыше… А еще я мечтал о творчестве, только о чем я мог писать, кроме своих смутных детских ощущений от мира? Но, пребывая в вакууме, о мире-то, о реальной жизни обычных людей я толком ничего не знал, кроме нелепых представлений, почерпнутых из фильмов и книг. И потому, помню, с такой жадностью ухватился я за перебранку в автобусе, которую я однажды наблюдал, когда мы с родителями возвращались с кладбища на Пасху. Специально запомнил, а потом записал диалог между сторонами конфликта; и всё размышлял о нем и думал, что вот, дескать, завязка, отправная точка для моего романа, в котором я выверну наружу подлую изнанку человеческой сущности, причем сделаю это не хуже любого из классиков… Надо ли говорить, что роман не удался – да даже и не был начат.


Это, кстати, коррелирует с тем, о чем я переживаю сейчас. Ведь все мои нынешние ощущения, воспоминания, умозаключения – коловращение; я ведь только и делаю, что хожу по кругу.

Недавно один мой приятель поставил меня в тупик, попросив рассказать – коротко и ясно – о чем будет мое произведение. «Зачем ты пишешь эту вещь? – спросил он меня. – Что ты хочешь ею сказать?» Я попытался объясниться, но приятель сразу скорчил скептическое и недовольное лицо – да я и сам ловил себя на том, что получается путано, как-то неуверенно и, главное, длинно. Не без удовольствия приятель как бы уличил меня в том, что я уже сделал страшнейшую ошибку – пустился в плавание без конкретной цели, не имея понятия о гавани, к которой я собираюсь причалить. Он посоветовал мне бросить эту ерунду, которую, как я успел ему поведать, пишу я чрезвычайно, преступно долго, которая измучила меня своей бескрайностью, бесконечностью… Неудачное произведение лучше бросить сейчас – и не тратить на него больше время, резюмировал он. Лучше, дескать, начать что-то другое – разумеется, предварительно четко решив для себя, что хочешь изобразить.

Конечно, я решительно отмел подобные советы. «Этот текст для меня слишком сокровенен, чтобы я бросил его… Только я могу закончиться раньше него – и никак не наоборот…» – ответил я в таком духе. И потом, даже если приятель и прав, его железная, как ему кажется, логика вредит скорее ему самому, а не мне. У меня сложилось впечатление, что его творческая зрелость, которой он так, плохо скрываемо, гордится (он сам что-то пишет), оборачивается творческой узостью; его строгое целеполагание приводит к тому, что он всё время барахтается в отвратительно теплой, мутной, мелководной речушке – и даже не подозревает, что есть возможность броситься в прохладный, огромный океан, в который эта речушка неизбежно впадает. Может, все великие мореплаватели и стали таковыми, потому что плыли вовсе не к конкретной гавани, а как раз «незнамо куда»; или плыли в одно место – а оказались в совсем другом, куда более таинственном и масштабном, даже, может, не осознавая этого – и не прозрев до конца своих дней. Колумб искал путь в Индию, а открыл Америку, два огромных материка, которые не были названы в его честь – они получили имя дерзкого, ушлого, пронырливого итальянца…

Словом, да, хотя я абсолютно уверен, что текст мой отнюдь не пустая галиматья, не графомания, не хаотичный набор внешне как будто не связанных между собой воспоминаний, впечатлений, переживаний, до которых, казалось бы, нет и не может быть дела никому, кроме меня самого, – прямо ответить на вопрос, о чем я пишу, так сказать, в двух словах, я не могу. Не могу, или не хочу, или боюсь… Однако, может быть, именно в этом мое большое достоинство, а не жирный минус? По крайней мере, мне кажется, что передо мной нечто безбрежное – тот самый океан. Или космос.


Предложу самое короткое определение литературы: литература – это игра слов. В глубокой древности люди научились говорить и придумали слова – как средство связи и общения. То есть поначалу слова, речь, язык носили чисто утилитарный характер. Но прошло время, и некоторые чудаки заметили, что – для развлечения, в виде некой игры – слова можно выстраивать в определенной, забавной последовательности, – недаром подобных умников мы сейчас иногда называем острословами. (А ведь правда, писатель – это, в сущности, не кто иной, как острослов; не будучи острословом, вряд ли можно претендовать на что-то серьезное. Как завещал один из моих университетских преподавателей – оттачивать стиль до афористичности.) На основе случайных ритмовых соразмерностей (метра, размера), а затем и созвучий (рифм) родилась поэзия. А следом за нею – проза, построенная уже на более глубоком, сложном сочленении слов.

И если уж говорить о себе, заявляю со всей откровенностью (эту, быть может, жестокую мысль вынашиваю я уже давно): люди, события, весь этот мир – всего лишь «матерьял». Они играют какую-то роль, имеют какое-то значение лишь постольку, поскольку провоцируют мою мысль на работу. Не более того. И самое удивительное, что нет здесь ни возведенного в абсолют эгоцентризма, ни ксенофобии, ни высшей степени мизантропии, ибо не только всё, что меня окружает, но даже и я сам – части моего тела, мой организм, – лишь (другими словами) подопытные кролики для той странной, загадочной субстанции, что существует в моем мозгу.


*      *      *      *      *

О, что это, интересно, было за время, когда человек почувствовал в себе силы отказаться от малоэтажных жилищ своих и дерзновенно устремился ввысь? Неужто в горизонтальной плоскости стало так тесно? Или развитие техники, приведшее потом к появлению первых самолетов, а затем и космических ракет, заставило его искать возможности утолить свое тщеславие и, конечно же, гордыню, неодолимую, чисто человеческую гордыню в покорении вертикали? (И что есть вертикаль, как не – в конечном счете – Бог?) Да, я думаю, дело именно в гордыне. И разве удивишь кого-нибудь тем, что, говорят, по всему свету разбросаны теперь небоскребы – здания чудовищной, как и само название, высоты, не меньше ста этажей, как думали мы в детстве? Не удивишь. Потому что даже самые скромные, меньшие их собратья – да даже наша четырнадцатиэтажка! – в сути своей всё те же вавилонские башни, пусть и в миниатюре. А мы – мы, должно быть, новые икары; да, мы, скорее всего, испытаем страшное падение, нас обязательно низринут в самую подлую, отвратительную бездну, как падшего ангела. Но, несмотря на это, мы устремились к Богу, не сумев достучаться до небес отсюда, с земли; Бог, как казалось нам, под старость мира и сам стал слишком стар, немощен и глух; не видит нас, мелюзгу, ослабевшим своим старческим взором свысока, не слышит наших молитв… Древние, быть может, были искусными зодчими, но упорства, предприимчивости им явно недоставало. Они предприняли одну лишь попытку, пусть и грандиозную, и сдались, потерпев крах. Мы же, иначе мыслящие потомки, решились на то, о чем они не смели мечтать: теперь мы карабкаемся к Богу посредством сотен миллионов башен. Мы не оставим Его в покое, пока не найдем Его, пока не выкурим с Его насиженных небес, чтобы схватить за грудки и поговорить наконец начистоту. Он должен помочь нам раз и навсегда разобраться в себе; и мы спросим с Него, почему созданный Им мир докатился до того плачевного состояния, в котором он пребывает сейчас, или, может, пребывал всегда. Человек ли так осквернил мир, – и если да, то зачем, о Господь, ты создал нас такими убогими, – или мир изначально хранил в себе семена зла? – вот на какой вопрос я хотел бы найти ответ.


*      *      *      *      *

Да, как ни стараюсь я преодолеть свои страхи, ничего не выходит. Не страшно существовать в этом мире, должно быть, только существам совсем уж низшего порядка – микробам, бактериям, насекомым (хотя и им, наверное, тоже жутко); а уже кошка, собака – так же, как и люди, угнетаются с годами своей бренностью, безвыходностью положения, неминуемостью смерти. Да-да, даже развитые животные, и те ужасаются смерти, что уж говорить о человеке, который обзавелся способностью мыслить – и потому страдает более всех.

Уныние, отчаяние овладевают мной, ибо нет, не пересилить мне моих мысленных демонов, не изгнать моего внутреннего врага… Неужто он будет крепнуть, нарастать – и дальше будет только хуже и хуже? Такими темпами я и вправду додумаюсь до чертиков, и голова моя взорвется. Воистину – мышление, познание – от дьявола, это его страшный инструмент, которым он проводит свою безжалостную экзекуцию над нами. Это – вивисекция, он режет по живому… Полезли мы в космос – там сплошные тайны, загадка в загадке, как матрешки, и бесконечное расширение, пустота. Сунулись мы вглубь – там тоже нет предела: сначала молекулы, потом атомы, кварки, нейтрино (или это из другой оперы?), потом – обнаружат, о, непременно обнаружат что-нибудь еще… И главное – во всё это невозможно поверить; можно только сойти с ума – как схожу сейчас я, как сходит и всё человечество…

Ну да, допустим, свободное мышление – это зло, пришедшее от дьявола, но Бог-то в таком случае каков? Какими Он хотел видеть людей – своими домашними зверюшками? Нет, я серьезно: раз уж оборвался тот мой сон, в котором я должен был говорить с Богом, я бы не отказался от возможности задать вопрос кому-то из высших деятелей церкви или, лучше, кому-то из авторитетных, достойных богословов: как они всё это понимают?.. Допустим, вся история «претворения в жизнь» религии на местах – сплошь история поверхностных, грубых или просто неверных толкований, злоупотреблений, «перегибов в строительстве социализма» вроде крестовых походов, уничтожения еретиков, охоты на ведьм, костров и пыток инквизиции и прочего. От всего этого можно и откреститься – и даже выразить сожаление, прощения попросить.

Но как понимать сами находящиеся вне критики источники, Священное Писание, пресловутую легенду о рае? Вот жили в Эдеме Адам и Ева – сытно, тепло, вольготно, спокойно; одним словом – у Бога за пазухой. И были они двое юродивых, двое блаженных, ни о чем не заботившихся, ничего не знавших, ни о чем таком плохом, скверном не подозревавших – и Бог им, своему творению, нарадоваться не мог. И лишь змий-искуситель, паскуда, всё испортил: предложил им запретный (запрещенный Богом) плод с древа познания – те его по наивности и слопали. Тут-то Бог осерчал и изгнал неблагодарных скотов из рая… И именно с этого момента и началась вся наша катавасия – то, что ныне называется всемирной историей: с ее потоками крови, жестокости, лжи, несправедливости; с бесчисленными войнами, эпидемиями и, конечно, главным проклятием Божием: старостью, смертью… Это и было наказанием Адаму и Еве и всем нам, несчастному роду людскому (равно как и всем остальным тварям – заодно) за опрометчивое решение мыслить – решение, принятое то ли случайно, то ли по ошибке; то ли по глупости, то ли по дерзости.

Я не позирую, не актерствую, мне правда интересно узнать, что ответили бы мне религиозные мыслители – в чем сокровенная мудрость этой притчи, пришедшей к нам из глубины веков – легенды о рае? Если, ввиду скудоумия своего, я грязно извратил ее смысл, то где находится логическая ошибка в моих рассуждениях – и каков смысл истинный?


Естественный отбор, сумасшедшая конкуренция и прочие жуткие данности мира зверей и капиталистов делают нас одинаковыми – жестокосердными, эгоистичными.

Как только мы уходим из отчего дома, мы становимся как котята, выброшенные на улицу, – выживет только тот, кто сумеет вырасти в сильного, хитрого, свирепого хищника, способного до последнего издыхания противостоять холоду, голоду, злым людям, собакам – пока не иссякнут всякий инстинкт самосохранения и способность сопротивляться.


Мне кажется, мифы о рае – это коллективное бессознательное, запечатлевшее образы счастливого детства. Сытый, здоровый, окруженный заботой младенец и есть Адам (или Ева), живущий в райских кущах, абсолютно счастливый, могущий не думать о выживании. Он полагает себя бессмертным, а родители его – его Бог, гарант беззаботного, идеального существования. Но с годами ребенок взрослеет, родители покидают его, и ему приходится бороться за выживание, – так происходит изгнание из рая.

Когда я родился, я был абсолютно здоровым: имел стопроцентное зрение, молодые, неизношенные внутренние органы и так далее. Передо мной были открыты все пути. Я мог стать кем угодно, мог «вылепить» из себя почти всякое. Я был непорочен, неиспорчен, внешне и внутренне красив. Но с каждым новым днем мир и жизнь психологически и физически истощали меня. Деформировалось мое тело, а в душе поселялись обиды, злоба, мелочность…

Счастливое детство – единственный реально существующий рай, о потере которого мыслящий взрослый жалеет всю жизнь.


*      *      *      *      *

Мир постоянно меняется. Всё в нем возникает и исчезает, рождается и умирает – как и сам мир. Без этого нет развития – диалектика, мол, убеждают меня. – Чертова диалектика! – отвечаю я. Нет ничего ужаснее, чем все эти перемены – они гнетут меня, они не дают мне покоя. Наш мир – сплошь разочарования, расставания, утраты. Не могу поверить, что не существует мира на принципиально иных основах, где есть непреходящее, вневременное, вечное…

А этот жестокий мир… он раздавит меня, как таракана, – сначала жизнью раздавит, как тапкой, потом смертью добьет – размажет, впечатает в паркет.


Странное дело: у меня сейчас всё хорошо, мне ничто не угрожает, наконец, я сейчас в отпуске!.. в отпуске, черт бы его побрал, а всё – одно: начало новой недели – на уровне подсознания – будоражит во мне этот въедливый, наверное, уже невыводимый страх.

Мой отпуск перевалил через экватор. Сделать нужно еще многое. Разум фиксирует это безжалостно – помимо моей воли, ведь мне так хотелось бы забыться!

Словом, я не люблю понедельник. Многие не любят понедельник. Казалось бы, тут я не оригинален, но даже в этом знакомом всем ощущении – «понедельник – день тяжелый», как любит повторять мама, – у меня есть что-то свое, особенное, особенно изощренное, изворотливое. О нет, не работа, не взрослая жизнь сформировали во мне это тревожное чувство – понедельник я невзлюбил еще в школе. Хотя что плохого было у меня в школе? В сущности, ничего, если не считать всякой надуманной мной ерунды. «Подумаешь, какой неженка!» – сказал бы дедушка. Более того: мне ведь нравилась школа, я любил ребят из класса, уважал учителей… Но дело в другом: понедельник возвещал о необходимости возвращаться в мир, следовать его чуждым мне законам. А наступал он, этот зловещий день, до ужаса быстро – в субботу мы ведь учились, пусть и по укороченной программе (уроки длились не 45, а 35 минут); вечер субботы проносился стремительно, утро воскресенья казалось совсем уж мимолетным, а потом день, вечер – тоскливая пора, когда приходилось думать о… понедельнике. О нем, проклятом!

## ЭТАЖ СЕДЬМОЙ

Перед отъездом родители оставили мне много съестного: огромную кастрюлю щей, гуляш, отбивные, плов; я уж не говорю про йогурты и молоко, сыр и колбасу, овощи и фрукты; мама наделала своих фирменных сырников, вдосталь было и сладостей. Холодильник был забит до отказа, и это давало мне максимальный простор для творчества: вечное беспокойство, связанной с добыванием хлеба насущного, временно отступило.

Всю эту неделю я методично истощал запасы, так что к воскресенью ничего уже почти не осталось – только щи на донышке. Пора была совершить вылазку в магазин – с тряпичной сумкой, наполненной целой кучей пакетов разных размеров и прочности. Закупиться мне нужно было не только на себя (предстоящая неделя), но и в расчете на родителей (неделя плюс). Мне кажется, всякий раз я теперь ставлю новый рекорд – и по потраченной сумме, и по килограммам приобретенного добра, которое мне едва хватает сил дотащить до дома.

В подъезде меня ждала приятная неожиданность – подкатил большой лифт. Встречаемся мы с ним не часто, разве что в моих чудодивных, фантастических снах. Нагружен я был, как вол, но упустить возможность сделать очередной замер – этого позволить я себе не мог. Новые данные снова несколько отличались от полученных ранее, что было, наверное, объяснимо, и всё же эта погрешность, с которой я никак не могу справиться – раздражает.


Наспех разложив продукты, я бросился к монитору.

Демоны в наших головах – не свидетельство ли это существования Бога? Получается, если мы признаем силу демоническую, то должна же – в противовес ей – существовать и иная, противоположная сила…


*      *      *      *      *

Я очень испугался, когда однажды отец не пришел домой ночевать. В тот вечер мы с мамой сразу поняли, что он «загулял», как она выражалась; случалось это не так уж редко, но обычно он предупреждал, что идет на встречу/банкет/юбилей… Было уже поздно, когда я ложился, ощущая в высшей степени досадную горечь, как будто мой организм походя отравили, и я ничего не могу с этим поделать, – отца всё не было. Лежа в постели, я смотрел в потолок (глаза быстро привыкли к темноте) и думал о нем. Мне не спалось, но я надеялся, что, как только я засну, меня разбудит такой желанный звонок в дверь или домофон, и я радостно вскочу, чтобы впустить его. Но мне не спалось. Мне не спалось – отца всё не было… Очнувшись, я с ужасом обнаружил, что комната моя озарена рассветными лучами. Потом я заснул снова.

Наступило субботнее утро – отца по-прежнему не было. Тревога наша возросла многократно – иногда он приходил очень поздно, но ведь всегда приходил, возвращался. Я не находил себе места. Мама позвонила отцовскому шоферу – тот рассказал, что накануне высадил отца где-то в центре, в обычное время; эти данные нам ничего не давали, а шоферу о своих планах отец даже не намекнул. Мы подождали еще немного, и, подавив неловкость и стыд, мама начала обзванивать его закадычных друзей (или их жен) – все они ничего не знали. Меня охватило отчаяние: что дальше – звонки в больницы, милицию, морг?

Я выбежал из дома – отправился искать отца. Куда, в каком направлении? Конечно, в Каменный Лог – к восточным склонам, в сторону одной из дальних автобусных остановок. Не знаю почему, но мне казалось, что он должен явиться именно оттуда. Бегом я спустился на один из глубинных ярусов, чуть не навернулся на ступеньках (упасть там было бы очень больно!), потом оказался в низине и только тогда немного успокоился, перешел на шаг. С замиранием сердца я всматривался в каждого прохожего (их было совсем немного), уже спешившего в выходной по каким-то делам, всё надеясь увидеть за поворотом, различить где-то в величавых темно-зеленых зарослях родное, любимое лицо, знакомую походку…

Удивительно, но чутье меня не подвело: я действительно его встретил. Он явно торопился, его внешний вид выдавал лишь недавно состоявшееся пробуждение от тяжелого сна; он выглядел разбитым, смущенным, и глаза его смотрели растерянно и виновато. Мы шли навстречу друг другу, и между нами случилась немая сцена. Я хотел было что-то сказать, а он молчал, очевидно ожидая от меня приступа гнева, криков, скандала – я чувствовал, как он беззащитен, как легко мне его в этот момент ранить, чего я совершенно не желал. И я не стал ничего говорить, а просто обнял его – кинулся ему на шею. Увы, жест этот получился во многом театральным – как будто мы снимались в дешево-сентиментальном кино, – и всё же в нем что-то было. Никаких слов не требовалось: главное, папа пришел.


*      *      *      *      *

Дедушка любил прилечь в моей комнате – почитать «книжонку». А я любил за ним следить. Впоследствии я побывал на дедушкином месте, когда некоторое время (было это несколько лет назад) в съемной квартире со мной жила кошка – эта маленькая несносная когтистая чертовка также постоянно выслеживала меня, подстерегая за каждым углом… Воистину всё в этом мире возвращается – пусть мы не всегда замечаем это, пусть порой в диковинных формах, – подчиняясь законам метафизического круговорота!

Так вот, как только дедушка устраивался поудобнее, я затихал, прекращая все свои игры – наклевывалась игра куда более интересная! Еле сдерживая озорной смех, я крался по коридору вроде бы совсем бесшумно. Дедушка покашливал и шелестел страницами – и совершенно, как мне казалось, меня не слышал. Осторожно заглядывая в комнату, я замирал у дверного проема – долго выведывал обстановку. Потом, затаив дыхание, я приступал к самому опасному участку пути – перед тем как пробраться в комнату, опускался на пол и передвигался уже ползком, словно червячок, или индеец, или, лучше, тот самый крадущийся котенок. Неспешно я подползал к самой кровати – дедушка по-прежнему меня как будто не замечал. И вдруг он резко отрывался от книги и, смотря поверх очков, с шутливой строгостью произносил: «Ах ты разбойник!» И с довольным поросячьим визгом, разоблаченный, я убегал восвояси.

Но это отнюдь не значило, что игра закончена. Мне казалось, что теперь-то дедушка уж точно не ждет подвоха и мне удастся застичь его врасплох. И я тут же начинал вторую вылазку, которая ничем не отличалась от предыдущей: «Ах ты разбойник!» – звучало в конце. А потом еще и еще, всё с тем же результатом. Конечно, дедушке надоедало мне подыгрывать, но я не унимался. Дети ведь никогда не знают меры. И так упоительно было приводить в порядок захолонувшее было сердце!

Всё в точности повторялось, только когда я вновь оказывался на подступах к кровати (ближе подбираться было уже вроде некуда), дедушка – внезапно! – никак на меня не реагировал… Дедушка мирно спал.


27 августа, вторник

Лет пятнадцать назад мы проводили лето в загородном доме. И вот мне приснилось, будто, поборов стрелу времени, я совершил невозможное и вернулся в прошлое – я, человек нынешнего года.

Был чудный, умиротворяющий летний вечер. Мои родные суетились на участке, занятые в основном тем, что относили в дом посуду после позднего ужина на веранде. Всё было так странно, и я боялся подойти к ним, а в первую очередь – к самому себе. Я прошлый и я настоящий – мы не могли, не должны были встретиться! Ведь что случилось бы, если бы это произошло – а вдруг вся Вселенная покатилась бы в тартарары?!

Я появился в дальнем углу участка и, замаскировавшись в сумерках у глухого забора, оставался незамеченным. Вскоре мои родные окончательно переместились в дом, и я всё же решился осторожно проследовать за ними.

Наш двухэтажный дом не был тесным и в реальности – в нем было несколько довольно больших, просторных комнат. Во сне же он и вовсе преобразился – вытянулся, как башня, и количество этажей увеличилось как минимум втрое.

На последнем – не знаю уж, каком по счету – ярко горел свет. Я взбирался туда довольно долго – и вот, поднявшись, обнаружил отца. Он сидел на полу и чем-то увлеченно занимался – то ли собирал или разбирал, то ли сортировал что-то. Я заговорил с ним, но он был настолько погружен в свое дело, что почти не поднимал глаз и даже не обращал на меня особого внимания. Оно и понятно: он думал, что это обычный вечер, обычный я, и, видя меня только периферическим зрением, к появлению моему отнесся буднично. Лицо его было довольным и одухотворенным – отец хитро́ улыбался, как будто задумал что-то интересненькое или перебирал в памяти приятные моменты.

Я сказал ему, что это я, но я из будущего: я явился сюда из такого-то года, чтобы рассказать родным, что случится через десять… двенадцать… четырнадцать лет. Тогда отец наконец посмотрел на меня – пристально, немного недоуменно, но без всякого страха и по-доброму. Его губы пошевелились, он собирался мне что-то сказать.

Через мгновение должно было произойти нечто невообразимое: бездна – разверзнуться, а бесконечный космос – открыть мне свою Тайну. Что ответил бы мне отец? Как отреагировал бы на то, что его сын внезапно постарел на пятнадцать лет и объявил себя посланником грядущего? Да и что сказал бы ему я?

Всё было почти точь-в-точь как в том сне, в котором я умчался к Богу, и снова – та же напасть: в кульминационный момент – сон оборвался.


Недавно мне сказали, будто ученые увидели необратимость времени на квантовом уровне. Это известие расстроило меня, и всё же до сих пор мне часто снится, что время остановилось. И я навсегда остался, к примеру, в конце февраля 2009-го – в те дни, когда я был молодым, беззаботным, счастливым. И что такими же молодыми и счастливыми остались все мои родные и близкие. И что я никогда не увижу того, что произошло за эти годы. И что жестокое, мрачное будущее никогда не наступит.


Пробуждение. Я лежу и думаю о том, как обидно, что, как и от снов, от могучего полотнища прошлого нам достаются лишь жалкие лоскуты, выдранные непонятно по какому принципу. Я давно бьюсь над загадкой, почему именно эти (а не другие) обрывки воспоминаний живут в моей памяти. Случайность? Или мозг всё же наделен определенной системой отбора?

Всё, что я здесь наблюдаю, лишь остов моего детства – местами он погнулся, покосился, поржавел, но в целом еще держится. А вот его наполнение давно исчезло, улетучившись в сферу моих сказочных воспоминаний. Я сталкиваюсь с ними каждый день, и иногда они будят во мне глубинную тревогу – совсем не похожую на нервные расстройства, которые рождаются в напряженной, суетной повседневности. Меня тревожат мысли о будущем – оно кажется еще более мрачным на контрасте с тем волшебным светом, который сочится из моего детства; он словно свет из коридора, который столько лет настырно пролазил в мою комнату в щель под дверью. И всё же – в конечном счете – атмосфера спокойствия, благополучия и добра утешает меня: впервые за долгое время я никуда не спешу, не дергаюсь, движения мои стали почти вальяжными и в перерывах между писаниной я пребываю в благостном состоянии, которое подвластно лишь настоящему философу и созерцателю.

На ночь я перестал занавешивать окна: огоньки Лога, дальние отсветы и зарницы, изредка вспыхивавшие в большом городе, не бередят меня. Спокойнее я стал относиться и к часам – не удаляю их из поля моего восприятия. Будильник перестал тикать слишком громко – не ведет больше свой зловещий обратный отсчет, а я не запираю его на ночь в шкаф, позволяя остаться на полке. Наручные часы я вольготно кладу на стол, не переворачивая вверх тормашками; обычно, когда я просыпаюсь ночью и включаю настольную лампу, один неосторожный взгляд, брошенный на циферблат, тотчас лишает меня дальнейшего нормального отдыха – информация стремительно попадает в мозг, который делает неутешительный вывод: спать осталось так мало… Какое же блаженство испытываю я теперь, когда позволяю себе отказаться от этих горестных привычек невротика и неврастеника!


*      *      *      *      *

Однажды давно, будучи еще маленьким мальчиком, я лежал в своей постели и, как обычно, много думал. Я уже тогда много думал… Свет из коридора просачивался под дверью.

И вот из роя мыслей я выхватил такую: «А что будет, когда я умру? Что я почувствую и буду чувствовать ли вообще?» Мне представлялось ночное и почему-то беззвездное небо – однородная, беспросветная мгла космоса. И эта абсолютная чернота символизировала смерть… Вопрос казался мне таким загадочным и таким притягательным! И всё-таки я осознал, что нужно срочно избавиться от этих мрачных образов. И я ответил самому себе так: «Когда-нибудь я, к сожалению, обязательно узнаю, что случится после смерти. Но пусть это будет лучше не скоро. Как можно более не скоро…»

С тех пор прошло лет двадцать; о смерти я размышляю теперь всё более отчаянно. Возможно, пройдет еще много лет, и старость и смерть застигнут меня врасплох, а я так ничего и не пойму, не приду ни к какому выводу… И что все мои размышления окажутся напрасными. Пожалуй, я боюсь этого больше всего.


В суматохе дней и дел я, очевидно, не понял тот настрой, который сформировался у меня в последнее время. И тогда то, что было смутным наяву, приобрело четкие очертания во сне. Сны вообще часто приходят мне на помощь: они – лучшие индикаторы моего состояния.

Похоже, я почти смирился: кончаются силы сопротивляться, негодовать, истязать себя. Я становлюсь фаталистом в том смысле, что принимаю, что единственная, нелепая, случайная жизнь прошла именно по этой дорожке, а на другую дорожку мне никогда не свернуть – как не попробовать жить заново.

Это как всё с тем же пресловутым Дедом Морозом (я что-то часто вспоминаю его в последнее время)…

Не помню, сколько мне было лет. Проводы старого года отчего-то не задались, и мама пребывала в скверном расположении духа. За пару часов до наступления самых волшебных мгновений моего детства она прямо заявила мне, что, так как я плохо себя вел, подарков от Деда Мороза на этот раз не будет. И что, чтобы как-то скрасить положение, подарки для меня пришлось покупать ей самой. Я принял эту информацию спокойно – ведь я не успел сообразить, какой кардинальный поворот намечается в моей жизни. Было и что-то от детского цинизма: раз подарки всё же приготовлены, то не всё ли равно, от кого они – от Деда Мороза или от мамы. Тем более что, как выяснилось, качество подарков, впервые за всё время преподнесенных мне не Дедом Морозом, а мамой, в худшую сторону ничуть не изменилось. И я был доволен.

Ну а год спустя так же без обиняков мама сообщила мне, что Деда Мороза не существует. И поведала об этом снова не нейтрально, а с нападками: такой большой мальчик, а всё веришь. И я не знал, что сказать, что ответить. Спорить с мамой, возражать ей – этого я позволить себе не мог, ибо был еще слишком мал; никаким «большим мальчиком» я в действительности не был.

При этом, как ни странно, я нисколько не пригорюнился, не пустил нюни. Исчезновение Деда Мороза из моего мира прошло на удивление буднично.

Это покажется нелепым, но, по-моему, теперь мне существовать без Дедушки Мороза гораздо тяжелее, чем было тогда. Раз нет волшебника, то нет и волшебства, а раз нет волшебства, то нет и чуда. Нет и спасения.

Просто нужно мужаться.


28 августа, среда

В последнее время сны буквально бомбардируют мое сознание: вот как я завелся…

Две ночи подряд меня терзал один и тот же кошмар. Я, видно, так привык к одиночеству, что мысль о том, что могут быть еще другие люди, с которыми мне придется сосуществовать, делить квартиру, мое пространство, мой мир, сделалась для меня ужасной.

В первом сне я, впрочем, жил вовсе не в квартире, а в большом, прямо-таки роскошном доме, расположенном в живописной низменности – думаю, это был всё тот же властный, не отпускающий мое сознание Каменный Лог. Еще издали я почувствовал неладное, и опасения мои подтвердились: дом мой оказался полон народа. Когда я вошел, меня охватило суетливое волнение, ибо нужно было проверить энное количество комнат – их у меня было действительно много, так что задачка эта была не из легких. И пожаловали-то вроде сплошь мои друзья, да только явились они как-то нежданно, не вовремя, без приглашения, а главное – разве у меня так много друзей?! В первой же комнате я не обнаружил ничего предосудительного, и всё же мне показалось, что ведут они себя чересчур шумно – играют в какую-то бессовестную игру, бренчат, насилуя струны, на гитаре. И я не преминул сделать им замечание. И побежал осматривать другие комнаты, будучи уверен, что и там застану незваных гостей, что хуже татарина, за развлечениями и игрищами, которые не понравятся мне, придирчиво, ханжески настроенному, еще больше. Пока я метался, я всё больше убеждался в том, что эти поверхностные, хамоватые людишки непременно что-нибудь натворят – разобьют, повредят, сломают… А то и хлеще – устроят пожар! Да мало ли что может произойти, когда в чужой дом врываются… дикари! И мной овладело жгучее желание поскорее выставить их всех – выдворить решительно и бесцеремонно. И пусть идут на все четыре стороны – я так и сделаю, так и сделаю!..

Наутро, еще лежа в постели, я пребывал в недоумении, а потом, за завтраком, тщетно пытался понять, что́ всё-таки побудило меня так наброситься на друзей, – и в результате едва не насыпал в чай соль вместо сахара… Едва ли, впрочем, стоит воспринимать увиденное буквально: я всегда считал, что сны требуют куда более тонкого, глубокого, изощренного толкования. Разумеется, мне явились проекции меня самого, оставалось только разгадать, что мне хочется вымести, как сор из избы, из моей жизни – от чего я хочу избавиться, чего не хочу допустить. Эта мысль завладела мною и мешала работать – в течение двух-трех часов я, по несчастию, не написал, кажется, и нескольких вразумительных абзацев. Вдохновение покинуло меня, повествование получалось натужным и неестественным – и я подспудно злился на себя и раздражался оттого, что то и дело задумчиво поглядываю в окно, перебирая скупые детали этого, в сущности, дурацкого, никчемного сна. Я же знал, что обычно мне снятся сюжеты либо монументальные, значительные, либо совсем уж неправдоподобные, безумные, галлюциногенные, а тут уж – ни то ни се; ерунда. Где-то в Логу приглушенно гудел мотор, а в целом весь вчерашний день наплывали тучи и стояло душное, ленивое безмолвие, делавшее и меня таким же сонливым и безынициативным.

…Ночью же оказалось, что зря я сгоряча называл сон пустяшным и, с другой стороны, не зря внутренне не мог от него отделаться, ибо мне сразу же приснилось продолжение, развитие темы. Вот это уже действительно напоминало кошмар: опомнившись (во сне), я обнаружил, что в моей квартире – уже не в некоем доме, а именно в моей квартире – каким-то странным образом оказались чужие люди – не друзья, а именно чужие. Мерзкие, расплывчатые рожи – размазанные то ли алкоголем, то ли наркотиками, то ли всем вместе. Как они проникли сюда?! Когда я выпихивал их за дверь, они не сопротивлялись – они вообще были мягкими и податливыми, но тем сильнее было отвращение, которое я к ним испытывал. Когда я хватал их за плечи, чтобы выставить за дверь, они мычали, как абсолютные имбецилы, – шептали мне что-то на ухо на своем тарабарском языке животных идиотов.

Я думал, что я избавился от них, но вдруг услышал, что они на балконе, – это было совсем немыслимо! Я пронесся через кухню, вбежал на балкон и в бешенстве – клянусь, случайно! – вытолкнул одного из них в окно. Я замер в ожидании этого гадкого звука – когда он упал, то хрустнули, несмотря на аморфность тела, шея и все его позвонки. «Неужели я убил его?» – подумал я в ужасе. Но нет, он был живехонек – в этом была и беда. Отвратительные твари собирались свести меня с ума, заполонить мой дом, и у меня не хватало сил, чтобы справиться с ними. Через ладони и ступни ног у них, очевидно, сочилась клейкая слизь – а иначе как удавалось им карабкаться по этажам, ко мне, на самый верх?! Уродливые зомби штурмовали мою квартиру, проникая через окна, пользуясь тем, что я отвлекаюсь, – пока я сражался с одними, другие занимали их место – на балконе, на кухне, в комнатах. Физически я был несравнимо сильнее – но общим громадным числом эти сволочи превращали мою силу в бессилие. И всё же я не сдавался, задыхаясь от усталости, отвращения и злости.

## ЭТАЖ ШЕСТОЙ

Сегодня я разобрал архив. Не выбросил почти ничего, за исключением небольшой пачки распечаток на разнообразные темы, давно утратившие для меня интерес. Зато среди этих странных бумаг я обнаружил (и отложил) совершенно уникальные образцы студенческого творчества – моего собственного и моих друзей. Приятно было вспомнить эту трогательную университетскую мифологию, созданием которой мы занимались на лекциях, возводя в ранг богов и героев наиболее заметных, одиозных преподавателей, их высказывания, особенности речи и внешнего вида, а также некоторые фундаментальные понятия их предметов – нередко они звучали для нас безумно смешно… Бо́льшую часть материалов – имею в виду рукописи моих произведений, этюды и наброски – я водрузил в здоровенную коробку из-под старого пылесоса – ранее мама уже сложила туда часть моих тетрадей. Теперь коробка забита до отказа – изрядно потяжелевшую, я не без труда затащил ее в шкаф. Маме, конечно, не нравится, когда я хозяйничаю, но по возвращении она, думаю, всё же смирится с этим моим самоуправством. Другие тетради и папки, которые не влезли в коробку, я сложил в аккуратную стопку – там же, в углу кладовки. Вообще маме нужно будет всем этим заняться – я ведь давно назначил ее моим архивариусом. Но чтобы как следует рассортировать, каталогизировать всё это богатство – шучу, что со временем мои каракули будут за бешеные деньги продаваться на аукционах, – ей придется попыхтеть. Особенное внимание нужно обратить на блокноты. Цифровая эра окончательно вступила в свои права: теперь все произведения, всю самую важную информацию я храню на флешке, жестком диске компьютера и в интернете. Но от блокнотов я, несмотря на это, отказываться не собираюсь. Маленькие, компактные записные книжечки служат мне верным спутником во всех моих передвижениях, когда лезть в компьютер или телефон слишком долго или неудобно, а зафиксировать драгоценную мысль хочется здесь и сейчас. Другое дело, что потом многое из написанного всё равно приходится оцифровывать, но тут уж ничего не поделаешь, хотя расшифровка часто бывает делом долгим и кропотливым.

Бывают у меня такие плодотворные отрезки, когда всё ценное, что надумал в течение дня, я даже не успеваю записать в блокнот. Правда, к тому, что записал, нельзя относиться как к грузу, который радостно сбросил. Записать – не значит тут же забыть, наоборот: тем больше надежда, что среди прочих идей удастся выделить местечко в сознании и для этой мысли. Записать – это стремление оформить умозаключение, придать ему письменную весомость. Просматривая эти старые, беспорядочно исписанные блокнотики, я пробежался по всем основным вехам моей творческой биографии: планы произведений, путевые заметки, выписки, афоризмы и, конечно же, целый сонм незаконченных стихотворений. Мне захотелось тряхнуть стариной и вернуть хотя бы часть долгов себе прошлому, но, к сожалению, писать стихи я совсем разучился – по крайней мере, так с горечью думал я еще до недавних пор. Раньше мои творения, хотя и нескладные, несовершенные, всё же были озарены талантом и истинно поэтическим светом – мне кажется, в них что-то было. А потом я повзрослел, почерствел, стал, наверное, слишком занудным; я сам установил для себя высокую планку, а когда понял, что соответствовать ей больше не могу, – не удается покорить однажды взятую высоту! – переключился на прозу. Мне почему-то казалось, что здесь у меня будет значительно больший простор для маневра…

Но вот счастье: «и волшебство, и вдохновенье» вернулись – когда я совсем не ждал: я снова стал писать стихи. Именно так, наверное, и приходит всё подлинное – тогда, когда совсем не ждешь.

На изучение архива я мог бы потратить пару дней, но времени совсем не было: нужно было заниматься текстом. Тем более что дело спорится! Снова пишу раскованно и с удовольствием. Время от времени меня пробирает дрожь: неужто у меня так здорово получается, неужто я и вправду выстраиваю систему лейтмотивов, создаю сейчас нечто концептуальное, о чем всегда мечтал? Или потом опять, когда поставлю точку и прочитаю произведение целиком, окажется, что замах-то был на рубль, а удар получился копеечным?


Да, вспомнилось, что раньше, как и писатели прошлого, я создавал свои произведения от руки – теперь мне сложно представить, чтобы я вернулся к этой практике. Аналоговый мир представляется эпохой едва ли не пещерной. Видеомагнитофоны, они же «видики», аудиокассетные приемники для прослушивания песен и радио (плейеры возникнут позже), игровые приставки с переплетьем разноцветных проводов, подсоединявшихся к телевизору (к розетке приставка подключалась тяжелым, черным, быстро нагревавшимся адаптером размером с кулак) – всё это в сумме как-то заменяло нам компьютеры… А не было не только компьютеров, но и мобильных телефонов – даже «обычных», не то что «умных». Никто теперь не мыслит себе даже самого обыденного, кратковременного перемещения – к примеру, до ближайшего магазина – без мобильного, и даже не верится, что еще относительно недавно мы каким-то непостижимым образом без этого обходились. Помню массивную, жуткого вида «трубу», которой однажды обзавелся отец – это был первый мобильный в нашей семье. А кто помнит, что еще до этого в ходу были пейджеры? Какое-то время они были в фаворе, и я сам не раз звонил по стационарному телефону в пункт связи, называл номер абонента и не без стеснения, неловкости диктовал сообщение тетеньке, которая его тут же набирала и отправляла по назначению. Сейчас, когда мы без всяких операторов, используя самые разнообразные и изощренные каналы связи, обмениваемся десятками сообщений каждый день, этот способ связи кажется настолько примитивным, архаичным, что невольно думаешь: как хорошо, что он давно исчез! Вымер так же закономерно, что и мои динозавры.


*      *      *      *      *

Я плохо готовлю. Один мой друг ехидно посоветовал мне смотреть какую-нибудь кулинарную программу, но, даже если отнестись к этому серьезно, это для меня не вариант: времени совсем нет, а главное, неинтересно.

Всего третий день, как я готовлю самостоятельно, – родительская еда закончилась, – и я уже лезу на стену. Сначала я был даже рад, что появился повод делать перерывы, в ходе которых, колдуя у плиты, можно было послушать радио или музыку, – но готовка быстро превратилась для меня в рутину. Только проснулся – сразу надо завтракать, не ел ведь уже давно, только вчера, много часов назад, даром что спал и вроде бы ничего не делал; организм всё равно требует пищи. И начинается: завари, будь добр, чай, наделай бутербродов, свари яйца, сосиски… Поел, помыл посуду – и марш к монитору! Но потом неумолимо приходит время обеда – желудок возвещает об этом точнее любых часов. Мясо, гарнир, овощи – всё это немалые хлопоты, после которых – не успеваешь оглянуться – наваливается еще и ужин. А потом – всё по новой. А ведь между основными приемами пищи хочется еще и снова выпить чайку, отведать фруктов…

Так и мотаюсь я с кухни в зал, из зала – на кухню, размышляя о проклятии всех теплокровных. То ли дело рептилия, например змея – заглотила добычу (целиком, не разжевывая), заползла к себе в нору и сидит там много дней, переваривая, словно в состоянии анабиоза! Понятно, что в точности такой же жизни не хочется; теплокровные во главе с человеком потому и захватили планету, что обзавелись постоянной температурой тела и получили огромный простор для творчества. Однако постоянная активность – не только мышц, но и в первую очередь управляющего этими мышцами мозга, – требует постоянной же подпитки. Чтобы сохранить в нашей «печи» пламя на желанной отметке в 36 и 6, необходимо постоянно подбрасывать в топку дровишки, и всякий, кому вручную приходилось поддерживать огонь, подтвердит, как это трудно. Словом, нелегко живется холостяку, не имеющему средств содержать кухарку, особенно такому творческому, привередливому и изнеженному, как я.


Я всё чаще задумываюсь о том, чтобы стать вегетарианцем, – и всё же по-прежнему покорно и с большим удовольствием потребляю мясо. Слишком велика сила привычки – да и где найти белковые заменители, как отыскать столько бобов, которые, как говорят, могут отказ от мяса компенсировать? Человек давно уже вознесся на вершину пищевой цепочки – а я не могу принимать этот мир, где всё построено на убийстве, умерщвлении, где либо ты сожрешь – либо сожрут тебя (счастливые исключения в виде симбиозов – встречаются редко). Да, таков, наверное, жестокий закон природы – но цивилизованный человек считает себя выше природы, не правда ли? Не принимаю умом, в теории – а на деле опрометью бегу в мясной магазин за курочкой, свининкой, говядиной… Как только подумаю о том, что такое «животноводческое хозяйство», скотобойня – меня всего передергивает, выворачивает, и я презираю себя за слабоволие, пустословие… Недавно обсуждал этот вопрос с отцом; даже он, как и все, предлагает мне не заморачиваться, не принимать близко к сердцу. Впрочем, он привел один интересный аргумент: сказал, что, по моей логике, нельзя даже воду пить – ибо в воде существуют микроорганизмы, которых мы, получается, тоже обильно уничтожаем таким образом. Но это, конечно, казуистика: помнится, я ему ответил, что для начала нам следует разобраться с высшими организмами – перестать убивать для ублажения своего желудка сначала их, а потом уж просветленное, избавившееся от своего плотоядного свинства человечество наверняка задумается и о микроорганизмах. Один фантаст писал в своей антиутопии о том, что в рацион людей далекого будущего будет входить только нефтяная пища; смысл в это вкладывался негативный – как символ тотального отрыва от «естественной», живой жизни, которой жили предки. А мне, напротив, видится здесь нечто позитивное: не лучше ли нефтяная пища, чем постоянные убийства живых существ?


*      *      *      *      *

Всё детство я промучился с зубами. Сначала думал, что хуже этого – зубной боли – быть ничего не может. Зубная оболочка была у меня такой же тонкой, как и все другие покровы – и тела, и души: чуть что, образовывалась дырка.

Только однажды мне удалось спастись, не прибегая к помощи врачей: я прилег на щеку, на стороне которой тупой болью ныл зуб, – и отключился. Проснувшись, я с удивлением обнаружил, что боль прошла. При этом я вздрогнул от испуга, что от одной только этой мысли – от мысли о зубной боли и о том, что она может вернуться, – зубная боль, словно по мановению волшебной палочки злокозненного волшебника, действительно вернется. Я вздрогнул, испугался – всё мое естество переместилось на мгновение в тот зуб, который недавно болел, сконцентрировалось там. Я прислушивался – но боль, слава богу, не появлялась. И я отгонял от себя дурные мысли.

Но это был, пожалуй, единственный счастливый случай. Всё остальное время – тоскливое и тревожное просиживание в очередях в поликлиниках, куда то и дело водил меня папа: можно сказать, я был там постоянным клиентом. Женщин-стоматологов я не любил и боялся. И всякий раз, когда они просили меня открыть рот и начинали исследовать мои несчастные зубки, я почему-то пристально следил за их губами – и замечал у них во рту зубы отвратительно серые, кривые. И это меня поражало – почему у самих стоматологов всегда такие плохие зубы?

Некоторые женщины были мягкие, добрые. Однажды я расплакался прямо в стоматологическом кресле – я был тогда совсем маленький; и врачиха, пытаясь меня успокоить, подружиться со мной, дала мне 50 рублей – со словами, чтобы я потом купил себе мороженое. При этом каким-то боковым зрением я видел, как стоявший позади моего кресла папа, смущенный, незаметно протягивает женщине те самые 50 рублей – чтобы я не сомневался, что это именно она мне дала, а не папа. Как же это было трогательно! Я всё это заметил, но смысл ситуации понял гораздо позже. При этом войти со мной в контакт той женщине так и не удалось: я был слишком несговорчивый, капризный, плаксивый…

Но большинство стоматологов – женщины, конечно, чрезвычайно строгие. А как еще вести себя с такими трусами, как я? Однажды мне необходимо было вырвать целых два зуба, и не молочных – уже коренных. Я готов был упасть в обморок. С грехом пополам от одного «лишнего» зуба меня всё же избавили. Я ревел в коридоре – через какое-то время должны были расправиться и со вторым. Помню, врачиха выглянула из кабинета и сказала мне примерно следующее: «Ну, давай, иди сюда – покончим твои мучения!» Мне оставалось потерпеть совсем немного – однако я бился в припадках. Отец меня пожалел, дал слабину – и мы ушли. Стоматологу он сказал, что тот второй зуб, который надо было еще удалить, ибо он мешал нормальному росту других зубов, я буду время от времени «подталкивать» черенком зубной щетки – чтобы придать ему нужное направление. Ну да, конечно. Ничего этого я не делал – или, по крайней мере, не помогло. В результате у меня началось искривление…

А я-то думал, повторюсь, что хуже зубной боли быть ничего не может. Но в итоге, только когда я вылечил все зубы и когда пришлось заняться их выпрямлением, я понял, какой может быть настоящая мука. Пластинки, скобы, потом – брекеты, на нижних и верхних зубах одновременно; господи, как же я от всего этого настрадался – и физически, и психологически! Железяки стягивали зубы, царапали мне губы, в них постоянно застревали куски еды; и, когда я говорил с кем-то посторонним – на улице ли, в школе, – я часто просто шевелил губами, боясь их разомкнуть, открыть рот, ибо стеснялся этого своего уродства.

«Пшикалки» с неприятным холодным воздухом, уколы для замораживания десен, стальные «ковырялки», устройства для сверления, «цемент» для установки пломб, временных и постоянных, – весь этот стоматологический инструментарий составлял кошмар моих детских лет. Навсегда запомнилось: я в детском садике, всех нас, детей, зовут на обед, но есть я не могу, ибо страдаю от тоненькой, назойливой зубной боли. Часто, когда зубы болели на одной стороне, я приноравливался жевать исключительно на другой, но в тот раз – о ужас! – болело на обеих сторонах, так что, по сути, я не мог жевать вообще. А на обед, как назло, давали гречку – с этими бесчисленными маленькими крупинками невозможно было справиться, все они как будто норовили попасть мне на больные места. Оставалось глотать так – особо не жуя. Вечером я жаловался папе: мы ужинали втроем на кухне, но есть я по-прежнему не мог – на этот раз на гарнир были макароны. Усталый после работы, сидя в своей любимой позе – выставив вперед и обхватив правое колено, папа потребовал, чтобы я не раскисал, и показал мне, как можно жевать… передними зубами. Но ведь это – резцы и клыки, для жевания они не предназначены! Всё это казалось мне форменным издевательством…

На следующий день мы пошли в поликлинику. И вот так я всё время маялся.


*      *      *      *      *

В верхней части улицы – детская библиотека (несмотря на повсеместное распространение интернета, она, к счастью, существует до сих пор). Ее окна разрисованы персонажами отечественных мультфильмов. Я был ее частым гостем, и одно из посещений навеки отпечаталось в моей памяти…

Лето: безмятежная пора. Надо ли говорить, что именно это время года, отмеченное самыми длительными каникулами, любил я больше всего. Как и, наверное, все дети, я с нетерпением ждал окончания занятий в школе, но – в отличие от остальных – мечтал не об увлекательных поездках, не о деревенском раздолье и не об оголтелых приключениях, которые сорванцы умудрялись находить даже в городе, никуда не уезжая. Мне просто нравилось находиться наедине со своими мыслями, быть предоставленным самому себе – вне каких-либо обязательств, ограничений; быть не обремененным расписанием уроков, домашними заданиями, контрольными… И это восхитительное ощущение тоже никогда больше не повторится: я иду из библиотеки домой, предвкушая знакомство с очаровательной книгой, которую я буду читать на балконе; вся улица, весь мой маленький и в то же время нескончаемый мир вокруг зеленеет и искрится на солнце. Впереди виднеется дом, сплошь родные места, в которых я без труда сориентируюсь, даже если окажусь с завязанными глазами. Я в полной безопасности, и ныне почти забытое чувство счастья (сейчас я не могу рассчитывать и на его крупицу) переполняет меня до самых краев.


*      *      *      *      *

Не хочется думать о плохом и неизбежном, но эти проклятые мысли преследуют меня повсеместно – в самых темных лестничных закутках, в лифтах, на всех этажах моего сознания, по которому я блуждаю.

Как отвратителен мир и как примитивны мы, люди, его мнимые властелины! Все мы карабкаемся по скользкой и грязной карьерной лестнице, отталкивая локтями конкурентов; в свободное от этого непременного, обязательного процесса время – едим, испражняемся, занимаемся любовью, нянчим детей… Неужели только этим и исчерпывается жизнь – однообразная, никчемная, бессмысленная?

Что впереди? Всё больше морщин и седых волос, неуклонное ухудшение зрения, ослабление внутренних органов, тотальное старение организма… Собственные похороны, которые я не увижу, плач родных, который не услышу, страдания близких, которые не почувствую. Только смерть, разложение, сырая земля…

Но, может быть, самое страшное, что может случиться, – это если этот мир окончательно меня доконает, и во мне не останется ничего светлого, чистого, что было во мне прежде – или что еще по-прежнему остается.


Это отвратительное бытие исковеркало мое сознание. И теперь мое сознание, искалеченное бытием, требует реванша – жаждет деформировать бытие.


Да, я конечен. Я смертен. И смерть моя близка. В сущности, я уже мертв. Меня нет сейчас. А в масштабах этой огромной, бесконечной Вселенной меня и вовсе не было никогда. А раз так, то о каком будущем можно говорить? Будущего нет. Завтра не сулит мне ничего хорошего.

Завтра может быть только смерть.

И я уже даже толком не помню, как и когда пришел я к осознанию этого ужасного, не оставляющего никакой надежды парадокса жизни. Наверное, это случилось именно в мегаполисе. Перед глазами – толпы людей в метро. С усталостью, остервенением и злобой врываются они в вагоны поездов… С утра спешат на работу, вечером – тем же путем – возвращаются с работы домой. И так день за днем. Так они обеспечивают себе выживание, а некоторые даже накапливают деньжонок, чтобы раз в году слетать в Таиланд.

И вот однажды мне стало смешно и противно оттого, что люди так стремятся дожить до завтра! Они делают всё возможное и невозможное, идут на любые ухищрения, подлость, обман… Совершают зло, грызут и убивают друг друга. И всё ради того, чтобы для них наступило такое желанное, а на самом деле бессмысленнейшее завтра.

Да, конечно, люди, как и все животные, наделены инстинктом самосохранения. Поэтому мы так радуемся, когда на столе у нас много еды, когда испытываем мы это сладостное чувство набитого живота, насыщения. Значит, мы как минимум доживем до завтра! Люди тратят столько сил, чтобы спастись от врагов, чтобы не умереть от голода и холода сегодня, – но лишь, получается, для того, чтобы это произошло с ними завтра…

Разве я не прав? Разве я не схватил самую суть, разве я извратил что-то?..


В детстве я был бессмертным – потому что о смерти не думал. Теперь, увы, мне не вернуть то благостное состояние легкости, ибо я навек отравлен ядом того, что величают жизнью… Правда, и в те благословенные времена меня терзали проблемы, которые казались мне значительными, серьезными. С какой же радостью я взял бы их взамен тех трудностей, которые есть у меня сейчас! Конечно, мне скажут, что и нынешние мои проблемы, в сущности, ерунда по сравнению с тем, что могло бы быть и с чем имеют дело другие. С этим я абсолютно согласен: худшее еще впереди. Но разве кому-то лучше от осознания этой горькой истины? Существовать становится всё более тяжко.

## ЭТАЖ ПЯТЫЙ

Я не сразу привык ко всем этим многочисленным подленьким эвфемизмам мира взрослых. Например, когда говорят про «хорошую работу», имеют в виду хорошую зарплату. Как добываются «приличные» деньги – не столь важно. Это уже, знаете, лирика, дело несущественное. Сама по себе работа никого не интересует – ни завистников, ни тех, кто эту «хорошую работу» имеет. Недаром великие умы, философы и писатели прошлого называли физический труд проклятием человечества. Да и почему только физический? Правильнее сказать – любой труд. Работа в офисе вроде бы и непыльная, серьезные физические усилия прикладываешь только при отстукивании на клавиатуре – а всё равно ведь устаешь, проклинаешь всё вокруг. К работе подавляющее большинство относится негативно, с разной степенью отторжения – от простого недолюбливания до порой лютой ненависти. И как только человек заикается о том, что он, дескать, «любит свою работу», – он, как правило, комплексует, как бы извиняется, стелет себе в глазах окружающих соломку. Значит, работа-то у него не совсем «хорошая», то есть не высокооплачиваемая. А еще в таких случаях говорят: «Я работаю по специальности!» Говорят с болезненной гордостью и плохо скрываемым вызовом. А беда в том, что денежек мало…


Интересно, что думали и думают обо мне друзья? Я понимаю, что глобально им, конечно, наплевать, но всё же: как реагируют они внутренне на мое странное поведение, мое затворничество? Какие чувства я в них рождаю – недоумение, осуждение, отторжение, неприязнь? Признать это они не захотят, ибо это станет моей великой привилегией, но всё дело в том, что я не такой, как все, и поэтому я изгой – непонятый, неоцененный, нелюбимый. Какое-то время назад я еще пытался уверить других и себя (это было нелепым самообманом), что я вместе со всеми: детский сад, школа, университет – львиную долю моей жизни вокруг меня были шум и суета, и мне казалось (или я делал вид), что я участвую во всеобщем процессе. Но иллюзии эти давно отброшены: нет, я был не вместе, а просто где-то рядом, и я всегда был один.


Вообще-то я люблю одиночество – мне нужно много времени, чтобы заниматься творчеством, предаваться мечтаниям. Помню, какое блаженство испытал я, когда в начальной школе (в каком же классе я учился – втором, первом?!) у нас как-то отменили уроки, а я еще и приболел… Или нет, не так: я приболел, и потому родители разрешили мне не ходить сегодня в школу – мне нужно было только заглянуть туда, чтобы отдать учительнице какую-то работу. Признаюсь: у меня были силы, чтобы остаться, но… очень уж я стремился домой – хотел воспользоваться возможностью побыть одному. И я вот я в своей комнате и могу никуда не спешить, делать, что хочу, просто отдыхать. Боже, какой я был маленький и как же мне было хорошо!

Но всего должно быть в меру – а моего одиночества давно уже чересчур много. И так хочется разделить с кем-то думы, горести и радости…


29 августа, четверг

С бешеным, вымотанным дыханием выскочил я из маленького лифта: ловцы засекли меня, и страх быть пойманным, дурманя еще холодную голову, гнал меня в затемненные лестничные пролеты, где я надеялся спрятаться, сбить с толку моих преследователей и перейти к новой комбинации – запасному плану под литерой «Б». Но когда я выбежал на балкон, я остолбенел: плотная, мутная пелена тумана, похожего на пленку вскипевшего молока, окутала чытернадцатиэтажку и весь наш двор. Относительно хорошо видны были лишь площадка, лестницы на нулевой ярус, а насколько далеко простерся этот покров на северо-запад, в сторону большого города, разобрать я не мог – видимость была прескверная, я едва различал контуры двух ближайших домов.

Мы прекратили демонов, хотя впору было бы продолжить игру на улице (куда и высыпали мальчишки), перебегая в этом тревожном тумане, словно бледные призраки, от зарослей кустарника до котельной, от наших многочисленных пригорков до подъезда и так далее.


*      *      *      *      *

Я вдруг подумал, как было бы здорово обзавестись сверхспособностями – именно в сфере творчества, об остальных сферах я не смею и мечтать. И тут же возразил себе, что никакая волшебная прививка мне ничего не даст: я уже не буду собой, а стану кем-то другим. С другой стороны (я возвратился к защите первоначальной мысли), пусть допинг, но разве плохо было бы удесятерить мой талант, работоспособность… Но потом я опять не согласился, напомнив себе, что гениальность (а волнует меня именно она) порой обратно пропорциональна «писучести» ремесленников, клепающих свои «произведения», которые похожи на живой труп; не связана она напрямую даже с талантом. Гениальность – это нечто совсем иное, то, что всегда приходит изнутри – из собственных глубин, если только они у человека наличествуют.

Всерьез заинтересовавшись космосом, я стал много рассуждать о невозможности осмыслить необъятное; ну вот, силюсь представить я далекие, почти фантастические небесные тела, находящиеся где-то на периферии Солнечной системы (наука знает о них совсем мало, ибо наблюдают их на грани возможностей современных телескопов и прочих технических достижений цивилизации), а лежу сейчас в своей комнате, и мне кажется, что на самом деле ничего этого и не существует. Всё это, наверное, вымысел, морок, плод воспаленного воображения, а реален только я, и эта комната, и эти шторы, и потолок…


Великие ученые, философы и писатели, титаны мысли, подлинные гении задолго до меня задавались примерно теми же мучительными вопросами о Космосе, Жизни и Смерти, о боли и страдании – и умирали, так и не найдя разгадку.

В молодости в тебе всё кипит и клокочет, и хочется по-толстовски воскликнуть с негодованием, метая молнии: «Как это так – я, и умру?!» Но вот что страшно: идут годы, и ты как-то понемногу смиряешься с собственной смертностью.

Засыпая, я отчего-то подумал… вернее, буквально почувствовал, что в космосе, должно быть, темно – несмотря на наличие бесчисленного множества ярчайших и невероятно горячих солнц, – в космосе, несомненно, ужасно холодно и жутко темно.


*      *      *      *      *

Мне кажется, я был создан для другого, уникального мира, а попал в этот, убогий, и теперь всю жизнь мучаюсь несоответствием между заложенными в меня ожиданиями, предчувствиями чего-то принципиально иного, с одной стороны, и жестокой, не оставляющей даже лучика надежды реальности – с другой. И все в один голос твердят мне: «Ничего не поделаешь, так устроен этот мир». Или: «Другим-то сейчас гораздо хуже, чем тебе, а у тебя, в сущности, всё хорошо, так что не ной, не жалуйся». Или: «Дальше – будет еще хуже». И что, неужели вся эта отвратительная белиберда – средство примириться с сущим, лучший рецепт, изобретенный многовековым опытом человечества?

Иными словами: я не могу свыкнуться с тем, что живу в этом измерении, вернее, не могу понять, почему живу именно в этом, хотя мог бы, наверное, в другом. Я задаюсь вопросом, почему я не вода, не камень… Или, может, на самом деле я – всё, в том числе и вода, и камень, и воздух, и солнечные лучи? Вольюсь ли я и вправду в некое единое целое – или…?


Вычитал на досуге одну нерадостную новость. На самом деле их, этих нерадостных новостей, конечно, гораздо больше; собственно говоря, почти всякая новость – именно со знаком минус. Недаром говорят, что самая добрая новость – это отсутствие новостей… Но даже не в этом дело: основной поток известий меня, к счастью, минует, ибо бренной, суетной повседневностью, общественно-политической жизнью я почти не интересуюсь. Но эта-то новость была глобальной, и только она и могла меня заинтересовать. В одном авторитетном сетевом издании написали, что наша Вселенная, судя по всему, умирает. К такому выводу, основываясь на каких-то свежих расчетах, пришел ряд астрофизиков. Они, дескать, вычислили, что еще несколько миллиардов лет назад в ближайших к нам галактиках энергии содержалось в несколько раз больше. То есть всемирное угасание – налицо.

Не знаю, отчего я расстроился. Все мы потихоньку умираем – умирает и вся Вселенная… Это, в конце концов, в высшей степени логично, как ни страшно сказать – закономерно. Да и чего я мог бы ожидать? А главное, к моему скоротечному существованию это вроде бы не имеет никакого отношения – зачем мне переживать, что случится со Вселенной, скажем, через несколько миллиардов лет? Протянуть бы еще хоть сколько-то здесь, на Земле, в своем ветхом, ничтожном мирке… А вот поди ж ты – расстроился!


*      *      *      *      *

Однажды папа привел меня на сеанс катания на машинках – детишки ездили там вокруг клумбы, сделанной из мягких разноцветных шин. При ударе этот окруженный шинами цветник играл роль амортизатора, что увеличивало безопасность. Всё было хорошо, мило, пристойно, но, не сделав, кажется, и двух кругов, я заскучал: все двигались в одном направлении, бездумно, с одинаковой скоростью. С какой бы силой ни нажимал я на педаль, машинка моя не ехала быстрее – двигалась всё в том же унылом темпе, таком же, как и у остальных. Помню, кто-то из родителей подсказывал своему малышу: если хочешь обогнать кого-то, проехать быстрее, держись максимально близко к клумбе – окружность там меньше, меньше расстояние, которое нужно преодолеть, а следовательно, при постоянной, одинаковой у всех скорости, только так можно сделать круг за меньшее время. Ну да: один, другой, третий… а дальше что? Разве мог бы устроить меня такой ничтожный, компромиссный вариант? К тому же – там всё время была толкучка, и лезть в нее мне совершенно не хотелось.

Тогда меня осенила прекрасная и, как казалось мне, совершенно разумная, очевидная мысль: зачем ехать так же, как все? Кто сказал, что все должны двигаться в одну сторону? Почему, наконец, я не могу поехать в обратную? Нисколько не сомневаясь, я развернулся и… поехал всем наперекор. Как ни странно, проблем на дороге у меня не возникло – никто со мною не столкнулся, никто вообще не попадался. Возможно, все немного очумели – были так же ошарашены, как ошарашен в душе и я. Несколько секунд я ехал спокойно, пока не услышал резкий, тревожный возглас спохватившегося папы (не знаю, что он делал всё это время; наверное, курил в сторонке, приглядывая за мной одним глазом): «Ну ты куда! В обратную сторону, сынок!»

На этом это мое воспоминание почему-то обрывается. Ну а что тут еще скажешь: с самого детства – я такой вот оригинальный… Я никогда не ходил вместе со всеми по кругу, а если какое-то время по каким-то причинам и приходилось, то я глубоко страдал от этого и ждал малейшей возможности, чтобы вырваться; в основном же я всегда двигался против – против обыденного жизненного распорядка, против часовой стрелки отлаженного механизма нашего проклятого мироустройства.


*      *      *      *      *

Я очень просил, чтобы мне дали средство, которое поможет мне заснуть. Однажды, когда я в очередной раз пожаловался, что мне не спится, папа, очевидно, не выдержал и сказал мне неожиданно жестко: «Лучшее средство – это труд». Трудился я действительно мало. Прозябал дома в каких-то неясных мечтах, а скорее – в ничегонеделании; надо было гулять, заниматься спортом… но всё это тогда было не для меня. Папа был абсолютно прав – а я обиделся: я уже привык, что меня излишне жалеют, и готов был хлюпать по любому поводу. Таблетка под названием «труд», которую предложил мне отец, не устраивала меня категорически – я жаждал средства куда более простого и легкого. Выпил лекарство – и погрузился в сладостный сон безо всяких проблем.

Словом, чтобы не нарваться на «оскорбление» с трудом, просить надо было настойчиво – капать родителям на мозги, клянчить; почти шантажировать. Но меня уверяли, что таблетки, волшебным образом способной одарить меня сном, – не существует. «А как же в фильмах, – визгливо возражал я, – приставили человеку платок к носу – и он моментально обмяк, вырубился!» Мама после этих моих слов была почти в обмороке: она всё боялась, что я как-нибудь пристращусь к наркотикам или чему-то подобному… Папа же, кажется, решил меня проучить: предложил мне пойти в мою комнату и лечь – лечь на живот. Сказал, что сделает мне укол. Обещал, что я даже не замечу. Как ни странно, я согласился. Но укол оказался не только унизительным, но и болезненным; мне крайне не понравилось, и я даже расплакался. Самое ужасное, что укол не помог: я по-прежнему не мог заснуть и лежал обиженный, разъяренный.

Дело вовсе не в том, что я был такой уж изнеженный и ленивый – хотя во многом это правда. Увы. Но правда и в том, что виной была моя расстроенная нервная система. Нечто врожденное. Увы.

Так или иначе, за неимением других средств приходилось задумываться о таблетке «труд».


*      *      *      *      *

Пунцовая туча нависла над Логом. Неподалеку уже гулял гром, вспыхивали зарницы. С играми на открытом воздухе пора была заканчивать, и кто-то выкрикнул: «Давайте в демонов!» Предложение это было принято на ура. На площадке перед домом мы еще не успели разделиться, как почувствовали первые тяжелые капли, и ливень уже хлестал, когда ловцы, прижавшись к мусорной двери, с хохотом и визгом – подстегиваемые, раззадориваемые водой – вели свой отчет, а демоны в разнузданном восторге скрывались на этажах.

Разыгралась дивная буря. Ливень оживил древнюю реку – возлюбленную Каменного Лога, – и ее давно почившее тело, вдруг наполнившись призрачной водяной плотью, судорожно извивалось в непомерно крепких объятьях истосковавшегося супруга, и страшен и страшно красив был этот приступ доисторический природной страсти.

Помню то чувство затравленного зверя, как будто я оказался в двойной, абсолютной, западне: на улице бушует ураган, и путь туда мне отрезан, да и на этажах не намного лучше; в лифтах тесно и неспокойно, на лестнице удушливо и жутко – это опытные ловцы умело перекрывают мне кислород, сдавливают шею, неотвратимо загоняют в угол… Меня вот-вот сцапают. Дыхание мое кажется мне непозволительно громким, и я сдерживаю его, давлюсь в нос, стараюсь не дышать вообще – но разве это возможно?!


*      *      *      *      *

Я тщеславен. Наверное, это и вправду грех.

Я всегда мечтал стать кем-то вроде рок-звезды. Жалею, что в детстве родители не отдали меня в музыкальную школу. Впрочем, наверняка им было виднее: музыкальных способностей они, очевидно, во мне не заметили. Главное, как говорят, это музыкальный слух – не уверен, что он у меня есть.

Вообще же я сам виноват. В юности-то уж точно всё было в моих руках. Оказалась в руках и акустическая гитара – но освоить этот инструмент я так и не сумел. Слишком мало занимался, не мог себя заставить. Недавно я понял, что никакие самоучители мне в данном случае не помощники – нужно брать уроки вживую, чтобы кто-то меня наставлял, оперативно корректировал ошибки. И теперь я вынашиваю план найти себе преподавателя. Для начала – придется выкроить под это дело определенную сумму из моего бюджета. Это, наверное, не так уж страшно, ибо куда страшнее от одной только мысли, что жизнь пролетит, а я так и не предприниму ни одной серьезной попытки воплотить мечту…


Хороший ремесленник вправе гордиться своим профессионализмом. Для гения называться профессионалом – оскорбительно.

Я слышал, что многие писатели хотят стать голосом эпохи. Я же, напротив, хочу подняться над всеми эпохами, в некое экзистенциальное безвременье, возвыситься над миром, – вечно пребывать здесь, на четырнадцатом этаже, наблюдая, размышляя, анализируя и, наконец, выплеснуть всю страшную, жестокую и целебную правду о мире.


30 августа, пятница

Я хотел поехать вниз, но вместо этого странным образом остановился уже на тринадцатом. Ну да, сомнений быть не могло: когда дверцы маленького открылись, я увидел на стене цифры 1 и 3. Цифры начертаны на всех этажах напротив обоих лифтов – чтобы пассажир уж никак не ошибся. Итак, я спустился всего на этаж, а потом еще на один (1 и 2), и еще (1 и 1)… Конечно, в глухую ночь я мог позволить себе любые игры, любые эксперименты. Но зачем я делал это? Кого я искал? Неужто я превратился в ловца и выслеживал демонов? Или производил какие-то новые замеры?

Я представлял себе зияющую шахту, над которой надстроен наш дом и в которой безраздельно хозяйничают лифты и их рабские сивые прислужники – сквозняки; представлял как границу между бытием мира и небытием ничто. Когда же я добрался-таки до первого этажа, к ужасу моему, лифт явил мне абсолютную пустоту, как будто границы стерлись и ничто поглотило всё сущее, оставив меня в безграничном одиночестве и в бесконечной мучительной тоске.

## ЭТАЖ ЧЕТВЕРТЫЙ

Неявный, завуалированный и всё же осязаемый страх сорваться в бездну, видимо, зародился у меня еще в детстве; недаром дом наш, словно последний бастион, отважно вырос на краю пропасти, самой отвесной части западного склона Каменного Лога.

Не каждый одолеет здешний подъем; по крайней мере, сделать это бывает чертовски трудно. Да и спуск-то у нас весьма коварный: редкие, широкие, крутые ступени невольно ускоряют твой шаг, ты движешься уже почти бегом; не ровен час оступишься, поскользнешься. Поручни – только с одной стороны, там, где жадно цепляющиеся за последнюю землю заросли, скрывают глубокий провал. Площадки, расположенные сообразно витиеватому, запутанному движению вниз, до сих пор не преодолели собственной дикости – нигде ничего не огорожено, не обустроено. Так же и дальше, когда подымаешься на взгорье у пересохшего русла; деревянные ступени, давно, если по-хорошему, отжившие свой век, пребывают в плачевном состоянии, и зимой там особенно скользко и опасно.


Отъезд уже не за горами, и сегодня мне захотелось еще одной продолжительной прогулки – я отправился в Каменный Лог, чтобы насладиться всем его грозным великолепием. Идти можно долго, до часу, пересекая с северо-запада на юго-восток всю старую часть города – вплоть до большого парка, предваряющего обширную низину, усеянную прудами. Старый город здесь заканчивается – дальше начинаются новые, совершенно чужие мне районы, так что там мне совсем не интересно.

Я вспоминал себя – маленького мальчика, еще не обремененного серьезными сомнениями, переживаниями и страхом, радующегося жизни. Я прямо-таки видел, как я иду с мамой и довольно жую конфеты в блестящей упаковке. Сейчас я едва ли стану есть нечто подобное, тогда же – уминал такие сладости за обе щеки… И я совсем не жадный, я открытый, наивный – я с удовольствием угощаю незнакомого мальчика, идущего мимо. Мама улыбается и гордится мной, а мальчик берет конфету с некоторым недоверием… И нет ничего удивительного в том, что я мог позволить себе щедрость и доброту, ведь я был таким юным, неиспорченным созданием – передо мной расстилалась вечность: солнце, счастье, любовь…

Трогательнейшее воспоминание – не могу не пустить слезу, не умилиться тому, каким я был!

Пока я шел, я снова размышлял еще и о том, насколько огромен рекреационный потенциал моего родного Лога. Я ни за что дал бы согласия на то, чтобы его превратили в фешенебельную зону, сплошь усеянную коттеджами нуворишей, огороженную от простых смертных шлагбаумами и постами охраны. Думаю, взбунтуется и сам Лог, который не позволит укротить себя, как тот гигантский и таинственный кит. Я думал о другом: о природном заповеднике с бережной заботой о флоре, об уникальных пещерах – любоваться ими ходили мы во время оно с отцом и мамой, – с тихими, сливающимися со всеобщим зеленым изобилием вагончиками фуникулера… С одной стороны, я и мечтал о такой будущности, с другой – сомневался, нужно ли нам это или, может, у Лога совсем другая, непонятная мне судьба.


Несколько дней то слетались, то разлетались тучи, и вот теперь, едва я вернулся домой, хлынул дождь. Он принес с собой неописуемо приятную прохладу, и я наслаждался ею, валяясь в кровати, буквально тая от удовольствия. Я решил, что я хотел бы вечно дремать под этот чарующий шум, который заглушает либо убивает в зародыше ненавистный треск телевизора за стеной, у соседей… Ничего больше не надо: только блаженный сон, очищающий дождь за окном и я – один в дождливой Вселенной.

## ЭТАЖ ТРЕТИЙ

Придя к бесспорному, как мне кажется, выводу, что главным нашим внутренним органом – тем, что и делает человека человеком, – является головной мозг, я отметил для себя, что все остальные внутренние органы и все части тела человека не более чем придатки, предназначенные для его, мозга, обслуживания. Главное, что нужно мозгу от внешнего мира, который он преобразует и стремится полностью себе подчинить, – это пропитание. Наши руки и ноги как основные инструменты по добыванию этого пропитания, челюсти для разжевывания пищи, слюнные железы, пищеварительные органы, кровеносная система, направленная на распространение питательных частиц по всему организму и питающая в первую очередь, разумеется, мозг, – вся эта совокупность показалась мне крайне несовершенной как нечто, что должно отмереть или, по крайней мере, кардинально измениться в ходе дальнейшей эволюции. В моем воображении предстал мозг некоего сверхсущества, и я ясно увидел, что он не нуждается больше в этих обременительных, примитивных приспособлениях: минуя все долгие, неуклюжие предварительные стадии, питание поступает в мозг напрямую – из воздуха, воды, почвы, всего!

Пока что мозг повелевает лишь человеческим телом, – мне кажется, в процессе эволюции он разовьется настолько, что будет повелевать Вселенной.


31 августа, суббота

В продолжение темы.

Развитые формы животных – например, собаки – тоже видят сны. Всегда так трогательно наблюдать за псом, который дергает лапами и поскуливает, тревожимый какими-то своими, собачьими сновидениями. И тебе приходится бороться с двумя взаимоисключающими желаниями: с одной стороны, хочется разбудить пса, погладить его, приласкать, давая понять, что всё это всего лишь сон и что на самом деле всё хорошо, высвобождая его из этого плена; с другой стороны, понимаешь, что нельзя вмешиваться, нельзя беспокоить его, даже если он видит во сне кошмар. Ибо даже кошмар, который нам снится, – это наш кошмар, наш мир…

Самое интересное: что за сны ему, псу, являются?

Мне кажется, что чем сложнее устроен мозг, тем более яркие, насыщенные, удивительные сны он рождает. И если в процессе эволюции человеческий мозг и вправду станет куда могущественнее, чем сейчас, то, наверное, поистине катастрофическими станут людские сны. Возможно, они действительно будут создавать иные миры – без всяких художественных преувеличений, которыми увлекаюсь я сегодня. Быть может, в определенный момент, максимально сжавшись, загустев, сон станет настолько сильным, правдоподобным, реальным, что его радиус достигнет критической отметки – рубежа, после прохождения которого уже никакая энергия и никакая материя не смогут покинуть его пределов. И, подобно коллапсирующей звезде, этот сон будет со страшной неумолимостью проваливаться в самого себя – увлекая в черную дыру, в бездну и мозг, и всё человеческое естество.


Пропасть моего мозга бездонна, боюсь, уже сейчас. Всю ночь я падал куда-то глубоко, пока, замедлив падение, не приблизился к чему-то значительному, сокровенному. Это была уже достаточно плотная среда, словно мне приходилось двигаться под водой. И так, пробиваясь сквозь могучую временну́ю толщу, я добрался до воспоминания ни много ни мало двадцатилетней (если не больше) давности. Клянусь богом, я совершенно забыл об этом образе, и вот спустя столько лет – о чудо! – он явился ко мне во сне. Сквозь мутный водяной покров времени я почти различал детские игровые кубики с каким-то удивительным, волшебным орнаментом. Их прообразы, несомненно, существовали в реальности – а потом их разукрасило, бесконечно видоизменило мое воображение. Как всегда во сне, детали рисунка на кубиках – на каждой грани они были разные – ускользали от меня, я лишь силился отчетливо увидеть их… и, однако, что я чувствовал! Боже, что я чувствовал! одна эта попытка, одна эта относительная близость к чуду… заставляли меня испытывать неземное, ни с чем несравнимое удовольствие.

На какие-то минуты, а может (на самом деле), миллисекунды я очутился в далеком, утраченном мною мире вечного детства. И я был счастлив в эти мгновения – так счастлив, как никогда не буду счастлив здесь, на Земле.


*      *      *      *      *

В голове моей что-то щелкнуло – возможно, я вышел на новую, прогрессивную, стадию моего безумия, шизофрении. Меня стал мучить вопрос даже более сложный, чем загадка происхождения Вселенной, и даже более значимый, чем вопрос о ее будущем. Меня глубоко поразило, что существую не только я, – это-то, впрочем, не так удивительно, ибо в принципе объяснимо как с «бытовой» (потому что существуют мои родители и потому что существовали их родители и так далее), так и с «естественнонаучной» (потому что образовались молекулы ДНК и всё завертелось) точек зрения, – но и всё, что меня окружает, что мы называем миром. Откуда взялось столько времени, пространства, материи (и всего – в таком количестве!), как появилось всё сущее? Ибо я вдруг понял, что Ничто должно быть гораздо реальнее и могущественнее всякого Нечто, тогда как мир – это всё-таки что-то, а не ничто. Или, может, нам только кажется, что он является чем-то, тогда как на самом деле и он суть призрачное, всевластное Ничто?


*      *      *      *      *

Я мечтал проникнуть туда всё детство. Но она – всегда была заперта. Не могу сказать, к чему я так стремился – не только ведь к удовлетворению любопытства, как было у большинства мальчишек; нет, сюда примешивалось и другое, странное и страшное, чувство… или, может, вернее, только предчувствие, «предощущение». Хотя где-то в глубине души я знал, что в силу моей великой трусости решающий и роковой шаг я не сделаю. Не шагну… с крыши. Не отважусь ничего сделать… сделать с собой.

Но сегодня, вернее, вчера дверь, ведущая на крышу, оказалась открытой настежь. Тяжелого замка как не бывало. Это была фантастика! И в то же время это – правда, если только последние катания на лифтах не лишили меня рассудка. Крыша моего дома… она ведь максимально близка к звездам. Разве может быть ближе? Да скажите тому мальчишке, которым я был когда-то и который по-прежнему живет во мне, что да, может быть, – он не только не поверит вам, но и сочтет вас человеком недалеким.

Был вечер, наползала, жадно обволакивая землю, ночь; выход в такой таинственный и желанный космос был открыт. Разве мог я не пойти туда? К чему тогда мое существование, все годы творчества, сомнений, исканий, страхов?! Я понимал, что это – внезапно открывшийся путь на крышу – логический вывод (и выход) всей моей жизни.

И я ступил туда, куда не ступала нога никого из нас – мальчишек из моего детства. Закончилась история. Закончилась Игра. Наступило то неведомое «после».

Как ни страшно было ступить на эту лестницу – всего семь ступеней, пролет и еще семь, – в ожиданиях своих я немного поторопился. Любое здание никогда не венчается последним этажом – этаж этот не переходит сразу в крышу; всегда имеется буферная зона – проще говоря, чердак. Я увидел маленькую замусоренную, загаженную площадку. Справа высоко к стене была прибита коротенькая железная лестница – вела она в пустое окно, в пропасть. Дальше же, в левую от меня сторону, тянулся узенький балкон – еще один, пятнадцатый балкон! А я и подумать не мог, что он существует! Потемневшие от грязи допотопные окна преграждала толстая металлическая решетка – такая же старая, проржавевшая; не удивительно, что на балконе было еще темнее, чем снаружи, в гражданских сумерках. К стене прилипла толстая лиана из ничем не защищенных, скрученных проводов – думаю, все энергетические системы дома сходились здесь. Всмотревшись в конец балкона, я обнаружил сгусток тьмы – там скрывалось еще одно «помещение», ничем не заполненное пространство – собственно говоря, это и был сам чердак. Путь к нему, правда, преграждала толстая деревянная балка – пролезть под ней было невозможно, оставалось только перелазить, что я и сделал – аккуратно, чтобы не задеть казавшиеся мне опасными провода, и в то же время дрожа от волнения. Скоро, очень скоро в моей жизни должно было произойти нечто невероятное.

Однако просто так на чердак мне было не пройти – пришлось пригнуться, передвигаясь почти на корточках. Тамошняя тьма казалась зловещей, ибо меркнувший сумеречный свет, умирая, почти не просачивался сквозь малюсенькие отверстия в стене. Именно отсюда торчит та массивная железяка с крюком, которую видит любой, кто проходит мимо нашего дома и смотрит на его вершину. Когда-то с помощью этого устройства строители воздвигали верхние блоки; когда же строительство было завершено, часть крана оказалась ненужной – проще было оставить ее, чем демонтировать.

Нужно было двигаться дальше. Тьма грозила стать кромешной. Мысли лихорадочно неслись в моей голове, и тут я почувствовал, что у меня начинает кружиться голова: пол, на котором я раскорячился, не казался мне прочным. Кроме того, внезапно я вычислил, что вернуться обратно мне будет не так-то просто – на это потребуется время, достаточное для того, чтобы тот, кто открыл запретную дверь, преспокойно и запер ее, и я оказался в ловушке. Это была паранойя, но легко размышлять сейчас, в безопасности, а тогда мне сделалась жутко. Застрять здесь – это было бы концом; стоило только представить, как я, замурованный, буду стучать изнутри в холодную неприступную дверь, моля о спасении и пощаде.

Страх пронзил всё мое тело – от кончиков волос до пят.

Лишь через несколько тягостных минут я взял себя в руки, поборов могучий позыв самого постыдного физиологического свойства. Напряг слух. Как будто бы ничего. Да, ничего. Никто меня, пришедшего в западню, вроде бы не подстерегал.

Я мог бы вернуться, убежать – и развеять все страхи. Но это была бы капитуляция – перед внутренним врагом, миром и самим собой. И это было бы предательство. Зачем тогда, с надрывом повторял я себе, всё, что со мною было? Это был мой путь. Моя судьба. Я обязан был довести дело до конца. Но как же попасть на крышу?

И тут я увидел лаз – слева от входа на чердак; поначалу я был так увлечен, что не заметил его. Отверстие между трубой и лианой проводов – довольно узкое, но достаточное для того, чтобы выбраться наверх.

Мучительно было соскоблить с себя коросту прожитых лет – вспомнить, как лазают мальчишки. Я-то, впрочем, и в детстве не слишком жаловал это занятие: брезговал забираться на липкое, сальное железо гаражей; не на шутку перепугался и долго пыхтел, когда однажды приятели позвали меня залезть вместе с ними на крышу пристройки; и разве что деревья покорял я порой с удовольствием – когда видел перед собой достаточно прочные ветки и когда лезть было не слишком высоко… (Признаться: я трусоват.) Пришлось экстренно задействовать все старые, пусть и не слишком развитые, навыки, и я даже удивился приливу сил, который я ощутил, и проворству, которое продемонстрировал. Невообразимое свершилось: я выбрался на крышу родного дома.

## ЭТАЖ ВТОРОЙ

С первого же мгновения меня начало трясти: лошадиный выброс адреналина давал о себе знать. Ноги мои подкашивались, и еще до того, как оглядеться и постараться осмыслить, что же я натворил и что со мною происходит, я сделал несколько неверных, неуклюжих шагов. Тело мое стало свинцовым, и, внезапно представив, как я, должно быть, выгляжу со стороны, я увидел испуганного космонавта в громоздком скафандре, в тяжелой амуниции, с какой-то трубкой, соединяющей скафандр с костюмом, – и этот космонавт шагал по далекой, недавно обнаруженной планете.

День-то был почти безветренным, но как только наступила ночь, гонцы Каменного Лога решили разгуляться, то ли противодействуя мне, то ли, наоборот, подгоняя всё дальше – к краю. Или, может, я не обращал внимания на ветер, когда был в привычной обстановке, внизу; на крыше же даже несильный порыв воспринимался совсем иначе – я боялся, что потеряю равновесие и упаду. А падение на крыше – это ведь почти то же самое, что падение с самой крыши… или очень близко к тому. Площадка, которая имелась в моем жизненном распоряжении, была действительно небольшой – дальше, за гранью, начиналась погибель. Я, конечно, слышал об удивительных случаях, когда люди падали из окон, с балконов с большой высоты – и оставались живы, а порой не получали и серьезных травм. Но чаще всего это объяснялось наличием рядом со зданием деревьев, за ветви которых можно было зацепиться и замедлить, амортизировать страшное падение. Рядом с моим домом никаких деревьев нет – так что если что, думал я, шансов у меня не будет.

Все эти размышления заняли у меня от силы две-три секунды. Я принял единственно верное в той ситуации решение: прежде чем расхаживать по крыше, мне надо немного освоиться, и, освободив от ответственности ноги, ставшие чужими, я с огромным удовольствием присел – недалеко от лаза, через который я сюда пробрался. Наконец я почувствовал себя гораздо спокойнее; сердечный ритм вошел в норму, однако, выдохнув, я вдруг понял, как я устал. В сидячем положении пребывал я недолго – отчего было не прилечь?

И только в этот момент ночь окончательно вступила в свои права. Луна куда-то запропастилась, и, чтобы компенсировать ее отсутствие, ярче, чем когда-либо на моей памяти, зажглись звезды. И, словно в телескоп с большим главным зеркалом, я увидел мириады других миров. Любуясь ими, фантазируя, я пытался представить себе тех, кто в эту ночную пору так же, как и я, разглядывает небо, – и, преодолевая расстояния в сотни миллиардов световых лет, смотрит мне прямо в глаза.

Так прошло десять, пятнадцать, двадцать минут – не могу сказать, сколько. Я не только смотрел на звезды – но и в тысячный раз прожевывал, проворачивал, перемалывал всё те же мои неотвязные мысли. Отец как-то сказал мне, что организм человека растет до двадцати пяти или двадцати шести лет, а дальше… начинается неминуемый «спуск с горы». Мне уже – больше, а через пару месяцев я стану еще старее. И, с горечью вспоминая всё самое важное, что у меня было, я убеждался в том, что лучшая часть единственной, горемычной жизни уже прожита. Дальше – только хуже, страшнее, безотраднее.

В этот миг я поежился, хотя до этого совсем не чувствовал холода – холодок прорывался изнутри. Звезды как будто пошатнулись, немного расплылись – но виной тому были не колебания атмосферы, которая вечно затуманивает наш взор, направленный в открытый космос; просто на глазах у меня выступили слезы. Вот было бы здорово узнать, что нет ни старости, ни смерти и что на самом деле жизнь прекрасна и бесконечна, как космос, а все мои страхи – пустое, лишь нелепый кошмарный сон!

К стыду своему признаюсь, что я всхлипывал и готов был взреветь, разрыдаться, однако горечь и отчаяние неожиданно вернули мне силы, придали смелости, и я медленно поднялся. Под ногами у меня был черный настил – не знаю, как называется этот материал, которым заделывают крыши. Теперь я смотрел по сторонам и маленькими шажками приближался к краю.

Чердак можно считать пятнадцатым этажом, крышу – с небольшой натяжкой – этажом шестнадцатым, но объективно разница с четырнадцатым, с которого я столько лет обозревал мир, незначительна. И всё же многое предстало в ином свете: ближайшие кварталы открылись с неожиданного ракурса, проступили новые, ранее не замечаемые мною детали соседних домов и деревьев, а главное, как гигантская черная дыра выглядел Каменный Лог. Всё это было в высшей степени странно; особенно я сам, человечек, разгуливающий над бездной.

Я подошел к последней черте максимально близко – тот, кто не делал чего-то подобного, никогда не прочувствует, что́ это такое, не поймет, каким образом душа может уходить в пятки. Я мог бы соврать, что я сел на самый край, свесил ноги и болтал ими в свое удовольствие в пустоте, но это было лишь избитым поэтическим образом. Правда была гораздо ярче и внушительнее: один-единственный «вертикальный» взгляд, который я бросил вниз, не имея перед собой ни парапета, ни каких бы то ни было других барьеров. Теперь я горжусь тем, что мне удалось преодолеть страх и сделать это – заглянуть в бездну, ради… ради всего, чем я жил… во имя моего любимого и проклятого творчества – как высшей стадии одиночества.


…Юлить, скрываться, обманывать себя я больше не мог – мне пришлось правильно поставить вопросы. И – дать на них честные, предельно лаконичные ответы.

Для чего я стремился на крышу? Чтобы узреть с ее высоты бездну.

Для чего я так жаждал узреть эту бездну? Чтобы броситься в нее.


1 сентября, воскресенье

Одним из частых посланий, которые посылает мне подсознание, являются картины гибели мира. Вот и этой ночью мне снова приснился конец света.

Я, мои близкие и десятки других людей, охваченные паникой, бежали по лесу. Внезапно мы выскочили на опушку, и показалось звездное небо, истерзанное метеоритным дождем. Небольшие – величиной, быть может, с куриное яйцо или мяч для большого тенниса, они, метеориты, падали и падали, и несть было им числа, и они наносили Земле огромный урон. Все мы понимали, что светопреставление неминуемо.

При этом вскоре я понял, что мир погибнет даже не от метеоритов – всего лишь предвестников грядущего Апокалипсиса. Случилось нечто куда более страшное и непоправимое: сейчас вовсе не ночь, вернее, ночь, но только потому, что Солнце – погасло. И эта ночь будет вечной. И она убьет всё живое.

Планета стремительно остывала – я чувствовал, как с каждой минутой становится всё холоднее. Вот в напоенном ужасом и отчаянием воздухе появились первые снежинки, а вскоре летний пейзаж – густые, зеленые леса и поля – накрыла смертельная метель. Температура будет падать, пока не достигнет абсолютного нуля…

## ЭТАЖ ПЕРВЫЙ

В этом году первое сентября выпало на воскресенье – значит, школьный праздник состоится завтра. Вместе с учителями дети выстроятся на торжественной линейке, и высокий одиннадцатиклассник – с виду совсем взрослый, но с пушком вместо настоящих усов – возьмет на руки крохотную первоклашку с трогательными белыми бантами, вплетенными в косички; и та, тряся колокольчиком, даст первый звонок…

Мои «первые сентября» давно позади, и всё же в этот день – даже если это воскресенье – во мне неизменно рождается особое ностальгическое чувство.


Возвысившись над миром, я – с высоты четырнадцатого этажа – ясно увидел, что человечество словно разделилось на две неравные части: на тех, следует правилам жестокой игры под названием жизнь, и тех, кто бунтует. Подавляющее большинство людей принимает этот мир с покорностью – и не собьют меня с толку многочисленные войны, революции, политические катаклизмы и прочая ничтожная возня. Ибо возможен, по-моему, только один настоящий бунт – внутренний, философский. По-взрослому бунтует только ребенок; или тот, кто, вспоминая себя таковым, устраивает себе приключение, расхаживая и разъезжая по этажам собственного сознания, воспоминаний, страхов.


*      *      *      *      *

Есть кое-что, о чем я вчера не договорил… Стоя на чердаке, я испытывал не только страх и легкое головокружение – мозг мой, не желая проявлять ко мне ни малейшего снисхождения, всё время делал акцент еще и на том, что именно в такие моменты рождаются, пожалуй, лучшие места гениальных произведений. Скажу прямо: я думал об этом тексте, который сейчас пишу, который, вернее, уже написал; теперь я уже путаюсь в ощущениях, и я не уверен – я ли всё еще управляю этим текстом, или он верховодит мною. Сочувствующий читатель, быть может, пожурит меня за мою «юношескую» бескомпромиссность – или строго раскритикует за чрезвычайно раздутое самомнение; а иной читатель, воинственный в своей недоброжелательности, так и вовсе зло рассмеется: мол, и эту жалкую писанину я осмеливаюсь называть чем-то, что… хотя бы просто заслуживает внимания?! А я ощетинюсь и гордо скажу, что да: по крайней мере, тогда, на чердаке, именно так я и думал – и эта мысль сводила меня с ума, кружа голову больше, чем заповедность этого места, его сакральная ужасность и красота.


Всё это время я вроде бы вел дневник, где рассказывал, в частности, о ходе работы над неким текстом. В итоге же вышло так, что мои дневниковые записи стали набросками того заветного художественного произведения, о котором я всегда мечтал; и если быть уж совсем откровенным, этот «дневник»… и есть это произведение.


*      *      *      *      *

Вот и закончился мой отпуск, которого я так долго ждал. Четырнадцать дней, что я писал (вдохновенно и через силу), четырнадцать этажей, которые я исследовал (вживую и воображаемо), – всё сошлось воедино. Кажется, тогда я и придумал название для этого сочинения – «Этажи».

Пора собираться на поезд. Я складываю вещички в рюкзак – с виду он небольшой, но, благо, весьма вместительный. Бережно кладу туда и, пожалуй, главное мое достояние – ноутбук, который заворачиваю в шмотки. Выношу мусор, домываю холодильник и плиту – хочу, чтоб к возвращению родителей всё было максимально чистым.

Выхожу, закрываю дверь – это нужно сделать особенно тщательно. Это ведь еще одна моя маленькая фобия: однажды в детстве я так замечтался, что ушел из дома, не закрыв за собою дверь. Хотя ключи при этом взял. Я, кажется, отчего-то спускался по лестнице и где-то на середине пути вдруг задался вопросом: «А закрыл ли я дверь? Хм, что-то не помню…» Я решил перестраховаться и вернулся. Оказалось, что дверь действительно не заперта. Не ожидал я, что могу подставить так и себя, и родителей! Я ужаснулся тому, что случилось бы, если бы я не опомнился и беспечно ушел гулять – в мое отсутствие кто-то пробрался бы к нам в квартиру, обворовал нас. С тех пор, прежде чем уйти, я несколько раз основательно дергаю за ручку – мне нужно сделать в голове отметку, что дверь закрыта. С годами рука моя крепчала, и я боюсь теперь, что такими темпами дверная ручка будет сломана, но избавиться от этой привычки (или даже ритуала) я, наверное, так и не смогу.


Пора уезжать. Я спустился на первый этаж, распрощавшись с детством, – теперь уже навсегда. Больше не укрыться мне в моем родном доме, высоко-высоко, на четырнадцатом этаже, откуда много лет обозревал я мир – с восторгом, любопытством, тревогой и, наконец, ужасом. Закончилось всё светлое, понятное, известное – впереди суровая неизвестность, а впрочем, я точно знаю, что ждет меня множество испытаний, страдания и боли. Великой боли, которой мне не избежать. Снесут рано или поздно мою старенькую четырнадцатиэтажку, как умрут всё, что я знал, и все, кого я любил. Та же участь ждет и меня – мне предстоит стать свидетелем гибели моей личности и моего организма, который уйдет в землю, станет частью почвы и вольется в немой – прекрасный и жестокий – круговорот жизни, стихии, биосферы. Но самое странное и непостижимое в том, что даже эта эфемерная коллективная жизнь не будет вечной, ибо взорвется Солнце – и планета канет в небытие. Так настанет безумный конец всему, – об этом мне сообщили ученые, как ни ограниченна еще современная наука.

Гибель Вселенной случится еще так не скоро – пока что это меня как будто не касается. Я бережно закрыл за собой все двери, спрятал ключи и вышел на площадку перед нашим домом. Поблизости никого, как нет ни души ни в городе, ни в целом мире. Опрятно, со вкусом одетый (а ведь еще недавно одевался я просто ужасно!), я поднимаюсь по лестнице на первый ярус, и кроссовки мои смачно хрустят на асфальте, засеянном песком – ветер гоняет его из стороны в сторону. Я останавливаюсь у придуманной мной воображаемой границы нашего двора. Всматриваюсь в даль, вдыхаю эти неповторимые запахи конца августа – или (постойте!) календарной осени, ведь наступило уже первое сентября. Я поправляю лямку рюкзака на плече – хочется верить, впереди у меня долгая дорога.

Я принял вызов.

Но что это?! Ветер усиливается. В вечернем небе – наряду с проснувшейся Луной – вырисовывается еще один грозный силуэт.