Вместо предисловия

«Младший сержант N, 20 лет. Член Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи с октября 197X года. Образование – среднее. Поступил в военный институт после окончания средней школы. Холост. Дата призыва 4 июля 197X года. Учится и служит в военном институте.

N является командиром строевого отделения. Зарекомендовал себя требовательным командиром, хорошим товарищем. В командной работе проявляет инициативу. Учится успешно, хотя и ниже своих возможностей. Общее состояние здоровья хорошее. Физически развит. Занимается альпинизмом. Нормы военно-спортивного комплекса выполняет.

Командная речь развита хорошо, команды подаются громко и разборчиво. Нет режущих ухо недостатков.

Высшие чувства развиты хорошо – любовь к Родине и ненависть к врагам социализма в особенности.

С детства он хотел быть как отец, военным, хотел посвятить себя служению Родине. И его мечта сбывается, он курсант, он гордится своей принадлежностью к Советским Вооруженным Силам, высоко несет честь советского воина. Ближайшая жизненная цель, которую он считает основной – вступление в ряды Компартии Советского Союза.

После окончания института N не стремится попасть в центральные города. Он хочет начать офицерскую службу вдали от больших городов, быть на передовой по выполнению боевых задач по охране чистого неба нашей страны. Он хочет быть настоящим командиром, управлять сложной техникой.

Много читает, не только общепринятые и популярные литературные произведения, но и произведения малоизвестных авторов, любит стихи. Часто посещает музеи. Любит природу, горы. Этим, наверное, и обусловлено его увлечение альпинизмом.

В войсках он будет очень полезным человеком, так как его мировоззрение, интересы и идеалы, т.е. направленность личности, не будет в тягость подчиненным и начальникам.

К командной деятельности способен.

Характеристику составил курсант 265 учебного отделения Андрей Александров. 30 октября 1977 года.»

(Стиль и орфография автора бережно сохранены)

Караул номер два

Поговорим о славном «Карауле номер два», когда-то располагавшемся на «Комендантском аэродроме» – районе нашего города – не так давно имени Великого Вождя, а ныне Великого Царя, даже – бери выше! – Императора…

Был ещё и «Караул номер один» – у знамени института, но я про него знаю понаслышке, поскольку ходили в него одни отличники, и был он вроде поощрения. Извращенного, разумеется. Только в армии могут так поощрять – почти сутки стоять при полном параде, поминутно вытягиваясь по стойке смирно всем козыряющим знамени офицерам! Расположен был «Номер один» на парадном входе, там, где мощные сталинские двери выводили на набережную Города Трех Революций крупных советских военачальников по великим праздникам. Простые курсанты через него не перемещались – не положено, да и грязи нанесут! Курсантские шеренги следовали через заднее крыльцо со стороны Чкаловского проспекта. Словом, «Караул номер один» был парадный, показной, но без него никак было не обойтись заслуженному военному ВУЗу, который ведет свою родословную от инженерной школы, выпускниками которой были герои войны с Наполеоном: Кутузов, Дорохов и Фигнер. Говорили, что ещё раньше здесь была школа вездесущих монахов-иезуитов по вразумлению дворянского въюношества.

В отличие от «Номер один», «Номер второй» был расположен за городом. В тридцатые годы прошлого века, перед войной, это был настоящий пригород. Был и военный аэродром, где разбегались по зеленой влажной траве, взмывали ввысь и садились шустрые краснозвездные «Петляковы» и «Уточкины». Здесь пахло авиационным керосином и папиросами «Беломорканал», который покуривали, лежа перед вылетом на траве, по неукоснительной традиции, скуластые и закожаненные военлёты – все как один похожие на товарища Чкалова. Теперь о былом раздолье напоминает лишь название микрорайона – «Комендантский аэродром» и прилепившийся к секретному авиазаводу «Караул номер два». О нём и речь.

Подготовка к заступлению в караул начиналась загодя, недели за две. Караульных и разводящих строил в канцелярии старшина курса и глядя в стол, оглашал: «Приказом по институту в караул номер два назначены…» Далее по постам, кого и куда.

По вечерам шла подготовка обмундирования – устранение проблемных мест на форме. Погончики с белыми (инженерными) просветами и гордой буквицей «К» к шинельке – пришить, золотые пуговки – укрепить, сапоги – подбить. Ну это, вправду говоря, не сами. Это на углу Чкаловского проспекта и Пионерской улицы дядечка в будке подбивал. Потом, дня за два до заступления, весь личный состав караула строили при полном параде, и начальник курса – товарищ подполковник Кальтман, проходя вдоль строя, лично принимал зачет на знание Устава гарнизонной и караульной службы, и того, что состоит на посту «Под охраной и обороной». Говорить следовало скороговоркой, глядя в переносицу товарищу подполковнику, не размыкая зубов, чтоб раздавался монотонный и уверенный бубнёж, свидетельствующий о твёрдости усвоения устава и готовности охранять ценой, может быть, и жизни «Все вверенное военное и другое имущество на территории поста».

В день заступления личный состав караула на занятия не ходил. Получали автоматы и набивали рожки боевыми патронами. Потом погрузка в кузов ГАЗа-66-го больших зеленых термосов с ужином и чаем. Неуклюже, в шинелях с оружием, забирались в кузов – поехали! Полчаса тряски – вот и караул. В щель железной двери шептался пароль, потом короткий развод. На посты расставлялась новая смена, и старый состав караула уезжал.

На этом вся морока и заканчивалась… Наступали кайф и умиротворенность. Отрешённость от обыденной жизни, удаленность и закрытость этого места, оружие в руках и осознание своей особой миссии, зарегламентированность всего, что происходит в карауле и будет происходить в ближайшие сутки, если, конечно не случиться чего-нибудь чрезвычайного – тьфу-тьфу-тьфу! Все это и создавало настроение приятной отрешённости – вроде ты в крепости или на подводной лодке… Все свои и полно еды. Если не зима, а, скажем, весна или лето, то уж точно курорт: цветочки на территории, березки…

Березовый сок

При замене караула старый помначкара, бегло пролетев по караулке и предъявив наведенный порядок в караульном и столовом помещениях, постучал по баку с питьевой водой и, передавая ключик от бака новому помначкара, как-то хитро молвил: «А это, от нашего столика – вашему». «Фенька» открылась позже, когда караульный народец после обеда потянулся попить. Жидкость, текущая из краника, была темновата, мутновата и больше всего напоминала квас. А по-сути – бражка! Из растущих на территории караула берёзок сметливые курсанты, наковыряв дырок, набрали в бачок берёзового соку, а бросить туда ржаных корок было делом техники. В тёплой караулке смесь подгуляла… Впрочем, химия процесса известна человечеству испокон веку.

Так и пользовал личный состав караула этот дарёный «коктейль» по-тихому, постепенно балдея, только спали после смены крепче.

Проблемы начались к утру. Бойцы отказывались идти на пост, вцепившись побелевшими пальцами в штаны и сидючи «в позе орла» на уставном, соответственно, «очке». Несло всех кроме офицера-начкара. Он метался по караулке, кляня столовку и прапорщика-вора. ЧП! Запахло служебным расследованием. Да кому оно надо!

Скрытно вынесли злополучный бачок, вылили, вымыли. Кругом берёзки, природа … хорошо…

Или вот про Буратино.

Буратино

Караульный ведь как? Пришел с поста, разрядил ружье, непременно поел и сразу спать. Потому, как это он на посту – часовой и лицо неприкосновенное, а в караулке очень даже прикосновенное. Помначкара или даже обалдевший от безделья сам начкара могут легко припахать – прикажут, к примеру, помыть в тысячный раз караулку или устроить зачёт на знание устава. Словом, чем быстрей на нары, тем спокойней. Будить спящего бойца не у всякого рука поднимется. Нехорошо это, некрасиво.

Попадались, однако, странные личности. В первый раз их в карауле колбасило от ощущения своей особой миссии – темнота кругом, и оружие с боевыми патронами. Такие и уснуть не могут.

Вот и сей момент, один курсант тоже не спит. Пришёл, поел, размазал грязь по караулке и не спит. Сидит, правда, тихо. Читает… Разводящий глянул: читает и читает. Только губами шевелит. Может малограмотный? Потом внимательнее посмотрел – книжка какая-то странная. Большая, вроде детская. Точно детская, и название: «Приключения Буратино». Оба-на!

– Курсант, почему не спишь?!

– Да я память тренирую.

– ?!

– Хотите – проверьте, товарищ сержант. Назовите страницу и строку сверху, а я повторю, что там написано.

– Ну, давай…

Точно повторяет. Слово в слово. Потом ещё раз и ещё и все дословно! Сержант – разводящий опытный, сразу понял – беда. Пошёл, пошептался с помощником. Тот разбудил начкара. Офицер встал, подошёл тихонько к курсанту, приобнял:

– Давай, – говорит,– сынок, ты на пост больше не ходи. Сиди тут в тепле, память, значит, тренируй.

Так этому пацану автомат больше и не дали. Вскоре его и вовсе комиссовали – шизофрения, однако. Пока кантовался он в госпитале, звали его понятно, как – «Буратино». Говорили, будто потом в университет на юридический поступил. Может и так.

Приказано выжить

Много специфических словечек врывается в лексикон вчерашнего школьника, когда он приходит в военный институт или училище. Все это богатство сваливается на его мозги вместе с терминами высшей математики и физики. Мат, конечно, тоже, но не только. Вот такой ещё фольклорчик – например, курсантов старших курсов звали «отцы и дети», третьего – «веселые ребята», а первого – «приказано выжить», как в кино про шпионов.

Приказано-то, приказано, но как выжить – совершенно непонятно. Во-первых, хочется есть. То, что дают в курсантской столовой есть невозможно. А другой еды нет. Точнее – есть, но в буфете – сардельки! Сметана! Молоко! Только за деньги, а это уже проблема.

Другая беда – все время хочется спать. Только сел, сразу заснул. Где угодно – в большой аудитории на лекции, в лазарете с градусником под мышкой, в сушилке между рядами вонючих сапог, в курилке с бычком во рту, в наряде – «на тумбочке» – стоя! Некоторые умудрялись засыпать в строю на ходу. Вроде идет, но спит! Чисто зомби. Гаркнет старшина: «Стой!» и те, кто спал, налетают на передних.

Сон ценится необыкновенно. Это как сладчайший напиток, драгоценный… Во сне ты улетаешь в … счастье! И так счастлив, как только бывает счастлив пацан в семнадцать лет – беспричинно и безответственно.

Спит умаявшийся народ беспокойно – храпит, вскрикивает, бормочет. Но это в обычном порядке. А в необычном? Вот, скажем, Куля.

Куля

Куля – это кликуха. Некоторые умудрялись весь срок учебы проскочить без неё. Но уж если прилепится, то не оторвать. Вот Куля и есть Куля! Не то чтоб мешковатый. Но раздолбай прирожденный. Зачем ему военно-космическое образование понадобилось? Сам, поди, не знал. Однако парень в математике секущий и физически сильный. Грудь широкая, волосатая. Глаза хитрющие и добрые. Товарищ надёжный, без подлючести.

Вот как-то раз после очередного летнего отпуска, когда снедь, привезенную из домов, подъели, когда до следующего отпуска «как до неба», когда уже зарядили питерские нескончаемые дожди… Да, так в один из этих дней, а точнее вечеров, после отбоя углядел Куля, как другой служивый – назовем его «Муся» – перекладывает в своем чемоданчике какую-то мутную бутыль.

Куля: Это чего там?

Муся: Та это лекарство, передать просили…

Куля: Дай-ка!

Муся: Та, лекарство ж, протирка от нох…

Куля, выдергивая зубами наивную селянскую пробку из газеты, нюхнул:

– Муся, бля, это ж первач!

– А если траванемся?!

– Так сейчас испытаем…

Дело происходило после отбоя, народу в расположении было мало, спал уже народ. Только дневальные вяло размазывали жижу по бетонному полу коридора, и, почесывая живот, прошел из кубрика товарищ старший сержант. Назовем его «Бугор».

Испытать решили на Бугре. Скромно приблизившись к сержанту, который уютно расположился на очке с газетой и сигаретой, предложили: «Выпить хочешь?» Да кто откажется?! Тут же, не вставая, и засадил полкружки. Закусил сигареткой и продолжил знакомство с прессой. Стало понятно – первач хороший! Подельники тут же и договорили ёмкость. Запили водичкой из-под крана и по койкам. А к утру…

Утренний сон особенно сладок. С двух до четырех – «собачья вахта» даже дневальных в сон валит. Одному бойцу спится тревожно. Снится ему, что Черная Речка вышла из берегов и плещется уже внутри кубрика! Но никто команды «Подъем! Тревога!» не подаёт. А вода уже рядом! Неимоверным усилием воли этот боец заставляет себя проснуться. Просыпается и видит – стоит Куля в спальном кубрике со спущенными кальсонами и писает прямо тут же в проходе между кроватями. Да так долго и шумно, что от этого водопада кое-кто проснулся: «Куля, охуел ты, что ли?! Ты же мне в сапог ссышь!» Только Куля ничего не слышит и глаз не размыкает, он только глухо стонет и поливает до полного опустошения боезапаса…

Утром Куля и Муся, сказавшись больными, на зарядку не встали, а Бугор хоть бы что. Побежал впереди строя и все положенные километры пёр себе без передыха. Только морда раскраснелась… Матерый человек Бугор!

Позже пришло с Мусиной родины письмецо: «… А лекарство это, Шура, не пей! Там на самогоне трава большой силы, ноги мазать…». Ага, поздно.

Бугор

Могуч Бугор. С какой стороны ни взять. В спорте, в учебе и по жизни. Успел человек лиха хлебнуть. В другом училище недоучился, чуть в тюрьму не сел за драку, срочную тянул в дружелюбной Туркмении – все ноги в шрамах от комара-пиндинки, из войск поступил по-новой.

Надо сказать, что эта школа жизни так закалила пацана, что учился и сержантил Бугор совершенно неистово. Просто нечеловечески ответственно. Да и Бог способностями не обидел. Конспекты писал каллиграфически цветными авторучками. Сигареты «Прима», например, покупал раз в месяц, точно зная свою норму. Бывало, попросит кто: «Дай дёрнуть!», так только живот надувал: «На, дёрни, – мол, свои иметь надо». Однако авторитет имел – и офицеры его уважали и курсанты. Правильный товарищ – сильно зажал себя, наверное, ради большой цели. Так всё и складывалось – закончил с золотой медалью, был оставлен на кафедре наукой заниматься, защитился…

Где теперь он, могучий Бугор? Из армии канул в лихую пучину русского капитализма, какие-то шапки шил, денег заработал или разорился? Врать не буду, точно не знаю. Однако верю, не пропал и не спился Бугор. Больно крепким казался он нам, дохлым школьникам, да он и был таким – крепким, как Атланты.

Атланты

«Когда на сердце тяжесть и холодно в груди,

К ступенькам Эрмитажа ты в сумерках приди

Там без питья и хлеба, забытые в веках,

Атланты держат небо на каменных руках» (А.Городницкий)

«А еще, сыночка, – было написано летучим маминым почерком, – поздравляю тебя с двадцатилетием! Отметь его со своими друзьями». Мама, желая поддержать морально своего младшего сына и напомнить про важность дружбы в коллективе мальчиков, написала и строчки из любимой песни…

Все это было так наивно и одновременно хорошо, что ефрейтор поёжился, как от тепла редкого питерского солнца, которое сегодня чуть просвечивало сквозь осенние облака над строевым плацем и заплёванной курилкой неподалеку, где развернул ефрейтор письмо из дома. Все написанное мамой было столь далеко от действительности, в которой сейчас находился ефрейтор, по прозвищу, кстати говоря, «Ефрейтор» или для краткости «Ефр», что родной уральский посёлок и мама, и вся эта доармейская жизнь казались сейчас совершенно нереальными и отчасти сказочными.

Реальность была такова, что на день рождения выпал ему наряд по курсу. Поспать не удалось. Дежпофаку попался полный мудак – полковник из профессоров. Сам всю ночь бодрствовал: боялся, что курсанты разбегутся как тараканы по ночному городу или напьются вусмерть. Наряду не давал покоя. Все лазил – весь в испарине – с этажа на этаж, придерживая хлопающий по брюху пистоль. Бойцов в койках пересчитывал. Забыл, видно, что недостающее число голов спокойно изображают дневальные, прыгнув в чужую койку и накрывшись с головой.

С утра Ефра слегка познабливало от недосыпа. «Все же права мама,– думал он,– двадцать лет – это дата серьезная. Надо нормально отметить. Ну, с пацанами выпить. Это дело нехитрое. Завалим после самоподготовки в буфик. А там буфетчица Аллочка, притворно стремаясь, продаст нам по стакану палёной водяры и пожарит яичницу. Выпьем, поедим, покурим. Затем довольные, даже не от водки, а от факта своей крутости упадем по койкам. И все? Нет, надо отметить так, чтоб запомнилось».

Надо сказать, что при всей своей показной во многом лихости – все же третий год в армии, по срочной так «супердембель!» – ефрейтор был юноша нецелованный, не говоря уже о большем. Он скрывал сей позорный факт от своих более продвинутых товарищей, некоторые из которых были уже официально женаты и по субботам гордо получали увольнительную на двое суток для свиданий с законными женами.

С одной стороны ефрейтор не одобрял такие браки. Ну, в самом деле, что это за муж, которого любой офицер в любой момент может «отодрать» или даже посадить на губу? С другой, правда, можно было представить, что вот так спокойно приходишь «на хату», а там тебя ждет твоя собственная (!) девчонка, которая не только не будет выделываться, а даже и рада в любой момент… Словом, тут уже начиналась чистая фантастика. Вообразить себя в этом ролике было сложно. В самом деле: начинаешь раздеваться, а там х/б подштанники с завязками, портянки разматываешь, а они … Ну, запах, словом… Нет, жениться «навсегда» как-то не хотелось, а вот, как говорили сослуживцы «перепихнуться по-быстрому» … Но сердечной подруги у ефрейтора в этом холодном городе не было. Школьная любовь в уральском посёлке быстро выскочила замуж. В день, когда пришло от нее письмо с горькими признаниями, он съел в буфете не менее дюжины сосисок, только тогда полегчало.

Так примерно размышляя, ефрейтор поднялся с лавочки и пошел в сторону столовой для старших курсов. Пройдя через КПП со стороны Чкаловского проспекта, повернул после арки направо, оставил в гардеробе шинельку, предварительно отстегнув хлястик – украдут, и вошёл в обеденную залу. Там на стенах на огромных, как бы мраморных, досках, были высечены фамилии золотых медалистов – цвет и гордость вуза. Правда, хлюпанье едоков и звяканье посуды несколько снижало пафос места, однако антуражу добавляло.

На раздаче в тот день ударно трудилась новая бригада «поварёшек» – практиканток чего-то кулинарного. Находясь в центре событий и повышенного курсантского внимания, «поварёшки» ловко раскидывали еду, пламенели щеками и постреливали глазами. Такими они показались свежими и милыми в своих белоснежных халатах и колпачках, что ефрейтор выпалил ближайшей: «Приветпогуляемвечером?!» Та, ошпарив кавалера карими искрами, прошептала: «Где?». Ефр, не ожидая такой скорой капитуляции, выдохнул: «У Атлантов».

Впрочем, место известное, заплутать невозможно. Это ж исторический центр города, Невский проспект, Эрмитаж, Атланты! Словом, вечером ефрейтор, в спортивных трениках подбегая по пустому гулкому проспекту к Эрмитажу, уже издали разглядел маленькую светлую фигурку у огромных ступней каменных исполинов.

Познакомились… «Поварёшку» звали Катя. Она послушно пошла рядом по набережной вдоль стылой воды, где дробились фонари. Осеннее остывающее небо подсвечивало свинцом. Через мосты и проспект вышли на Петроградку.

У метро он, легко приподняв девчонку, поставил её на ступеньки. Теперь их лица стали вровень. Катя сразу врубилась в ситуацию. Вздохнув, она закрыла глаза и, сложив губы ровным колечком, чуть приподняла подбородок.

Уже после отбоя, засыпая в конверте из матраса и одеяла – так теплее, он вспоминал этот первый в своей жизни серьёзный поцелуй и не мог понять, что же было не так?! Почему кроме ванильного вкуса помады и прохлады девчачьих губ он не почувствовал ничего такого, о чем много читал и о чем болтали в курилках пацаны? Вроде девочка была симпатичная, всё так нормально покатило. Или это место плохое? Атланты эти, и река… и небо… Ефрейтор спал.

Академка

Лебедь стоял ни жив ни мертв. Перед ним в золотистом свете настольной лампы в светлом мундире с золотыми погонами восседал доктор физико-математических наук, профессор, дважды лауреат государственной премии, сам начальник факультета – товарищ генерал-майор Лысенко. Огромная голова с густыми бровями в обрамлении седых кудряшек покоилась на могучих плечах. Росту, правда, генерал был совсем небогатырского, но в сей момент он величественно покоился в кожаном кресле с золоченой спинкой. Перед ним в круге света лежала медицинская книжка, на которой от руки было написано: «Курсант Лебедев Игорь Николаевич, 256 учебное отделение».

Игорек сглотнул вязкую слюну: «Все-таки отчисляют, отчисляют все-таки»,– крутилось в голове заезженной пластинкой. Генерал пододвинул поближе бежевую книжицу и, приладив на мясистый нос золотые очки, углубился в изучение.

Начиналось все иначе. Игорь Лебедев – гордость школы, светлая голова и комсомольский вожак, приехал на экзамены в легендарный космический институт и, как-то беспечно проживая в палатке за городом, успешно сдал все экзамены. Первогодок перевезли в Ленинград и поселили в безлюдной казарме. Там пошла-поехала военная житуха с подворотничками, нарядами и тяжеленными сапогами. Начались лекции, самоподготовки, зарядки и кроссы. Игорь старался изо-всех сил и вечером после занятий еще немного качался на брусьях во дворе, обтираясь холодной водой в умывальнике.

Душный питерский август сменился хрустальным сентябрём, а с ноябрем с залива пришли низкие свинцовые облака и пронизывающий мокрый ветер, от которого не спасали ни суконная шинелька, ни спортивная кофта, надетая под гимнастерку. Дикими казались походы в пять утра в общественную баню на Петроградке. Роту курсантов загоняли в остывшее отделение «Мать и Дитя», где в лужицах воды хозяйничали большие ночные тараканы. Мыться и даже раздеваться в этой бане курсантам не хотелось, они быстро заскакивали под душ-грибок с чуть теплой водой, и бежали переодеваться в чистое белье, которое уныло выдавали сонные каптеры.

Заболел Игорь как-то незаметно, несколько дней еще бодрился, пошел в лазарет, когда его уже колотило конкретно. В лазарете отоспался, поел больших желтых витаминов и через два дня уже был в строю. Так повторялось еще несколько раз, но однажды его отправили обратно с неприятной формулировкой: «Нечего тут сачковать!» и Игорь бегал, маршировал и отжимался, пока у него не потемнело в глазах. Отдышавшись, отправился знакомым маршрутом. Посидел с градусником в коридоре у двери докторши, а потом выслушал ее раздраженную тираду, что, дескать, ничем он не болен, и, что отлеживаться во вверенном ей лазарете ему совершенно незачем.

Игорь вышел на улицу, покурил в кулак, а затем вернулся в санчасть и решительно постучал в дверь, на которой значилось: «Начальник медицинской службы». Майор-медик полистал медкнижку, прищурился на пленку флюрограммы размером с почтовую марку, и строго сказал стоящему навытяжку курсанту: «Кругом! Шагом марш!». Но курсант не выполнил команду, стоял молча.

– Товарищ, майор, – выдавил, наконец,– прошу направить меня в госпиталь.

– Ну, какой госпиталь, курсант?! У тебя нет показаний!

– А тогда напишите, что вы отказали.

– ?!

Майор задумчиво покрутил авторучку, а потом размашисто начертал на четвертушке бумаги: «Направление в 442 Окружной военный госпиталь». В госпитале нашли запущенное воспаление легких и начали через каждые четыре часа колоть антибиотик. Задница распухла и не помещалась в безразмерные солдатские подштанники. Через две недели, однако, Лебедь уже бодро мел асфальт с туберкулезными солдатиками во дворе госпиталя.

После нового года, когда его выписали, курс уже сдал зимнюю сессию. Игорь по чужим конспектам кое-как спихнул аналитическую геометрию и термодинамику, но все ноги вдруг покрылись грибком, а под мышками открылись гнойники. В этот раз его лечил старый фельдшер-фронтовик одним лекарством от всего – цинковой мазью, смешанной с дегтем. В его подсобке рядами стояли банки с чудодейственной смесью. Ходить на лекции с компрессами было решительно невозможно. Словом, накатывала летняя сессия, а зимняя была незакрыта.

Генерал оторвался от изучения медкнижки.

– Тут больше трех месяцев пропусков. Я должен тебя отчислить.

Лебедь судорожно вздохнул. Начфака снял очки, задумчиво посмотрел на него через дубовый полированный стол. Игорю отчего-то стало стыдно, он как бы увидел себя со стороны: пунцовые уши, грязные ногти, сапоги, правда, начищены.

– Учиться-то хочешь? – неожиданно тихо спросил старец.

– Хочу,– в том ему ответил Игорёк.

– Вот что, курсант, – голос из полумрака обрел рокочущие нотки, – Ты давай-ка сейчас иди в кадры, там скажут, что делать.

Тут надобно разъяснить, что в военных училищах, если курсант не сдавал сессию, то его без сантиментов отправляли в войска, где он дослуживал год или полтора, а потом увольнялся на гражданку. Совершенно неважно, почему он эту самую сессию завалил: по разгильдяйству, по болезни ли, или по собственной природной тупости.

Повернувшись через левое плечо, курсант Лебедев поплелся в отдел кадров в полной уверенности, что там ему выпишут предписание, продатестат и воинские перевозочные документы, и он, перешив погоны на солдатские, уже завтра отправится в ближайшую ракетную армию.

Но вышло по-другому. В кадрах его посадили в комнату, сплошь забитую красными папками с делами выпускников, и он стал старательно сортировать их по алфавиту, а потом, подшивать туда аттестации. А через неделю дали отпускной билет, и он поехал домой, где целый месяц спал и отъедался. Отец привез с пивзавода большие трехлитровые банки с пивными дрожжами, и он пил это сусло кружками, и его с непривычки «вело». В конце августа вернулся в расположение и начал учиться с новым курсом.

Пришла осень и с ней холода, но Лебедь, наверное, стал другим, его не брали ни дожди, ни морозы. Потом в его курсантской жизни случалось всякое, но никогда больше он не попадал в тот кабинет. Однажды, правда, когда всем курсом натирали полы на факультете, ему показалось, что из-под знакомой двери выбиваются редкие золотые лучики.

The Dark Side of the Moon

По выходным в казарме разрешали слушать музыку. Чижик принес из канцелярии проигрыватель и пакет с «винилом». Бережно достал из обложки диск Pink Floyd, подул на иглу и нежно водрузил звукосниматель на пластинку. Через мгновение тишину кубрика раздробили удары первых аккордов бессмертной композиции The Dark Side of the Moon (с англ. – «Обратная сторона Луны»). Стальные винты осязаемо рубили воздух, где-то в космосе рождались и умирали вселенные.

Утром заступили в патруль на плацу гауптвахты. Курсанты повязали друг-другу красные повязки и разошлись на маршруты по-весеннему еще холодному Ленинграду.

Игорю Чижику и Семену Михкину достался скучный патруль по Московскому вокзалу. В киношку не зайдешь и уйти с вокзала нельзя –приедет с проверкой помощник дежурного коменданта, тогда можно запросто загреметь на гауптвахту.

На вокзале познакомились с начальником патруля – веселым капитаном из академии тыла.

– Ну, что, товарищи курсанты, дадим стране угля?! – загадочно поинтересовался капитан. Уклончиво покивали, дескать, непременно дадим, товарищ капитан. Затем отправились искать комнату отдыха патрулей. По команде офицера переставили из угла на середину комнаты обшарпанный письменный стол, там по-хозяйски расположился тыловик. Игорь и Семен отправились на перрон для отлова массово убывающих по домам дембелей.

Дембелей на перроне было полно. Они выделялись на сером фоне отъезжающих белоснежными аксельбантами и немыслимыми золотыми погонами, попадались сапоги на шнуровке и шевроны несуществующих войск. В руках у порядочного дембеля был остромодный тогда портфельчик типа «атташе-кейс», а в нём, понятное дело, дембельский альбом и пара бутылок водки.

На предложение курсантов пройти к начальнику патруля первый дембель удивился, но особо и не сопротивлялся. В кармане у «дедушки» лежал военный билет с отметкой о полном и безоговорочном увольнении из славных рядов вооруженных сил. Ну, что ему теперь мог сделать военный патруль?! Вот тут товарищ дембель сильно ошибался.

Внимательно прочитав военный билет с заветной отметкой, а также все наградные книжечки на значки, товарищ капитан смахнул все в выдвижной ящик стола и будничным тоном пояснил младшему сержанту Джаксыгалиеву Азамату Сагидулиевичу, что он не только злостно нарушает воинскую форму одежды, но и следовать далее в таком виде никак не может. Если уважаемый гражданин полагает себя человеком невоенным, то пусть собственноручно уберёт со своей одежды воинские знаки различия и идет себе на все четыре стороны – в руки родной линейной милиции. Но! Если товарищ младший сержант следует к месту призыва как советский воин и отличник боевой и политической подготовки, то тогда следует привести военную форму одежды в соответствие с уставом. И уж конечно совершенно недопустимо употребление в пути следования спиртных напитков!

После этой убедительной речи еще недавно гордый дембель покорно достал бритву и собственноручно спорол с шинельки золотые погоны и неуставные аксельбанты ручной работы, а после пришил нормальные погоны с буквами «СА» (Советская Армия). Про изъятую водку даже не заикнулся. После недолгого, но придирчивого осмотра капитаном, товарищ младший сержант отдельного инженерно-строительного батальона четко повернулся на каблуках и, не отрывая ладони от околыша фуражки, почти строевым шагом на негнущихся ногах покинул помещение.

Удивительно, но никто из задержанных не хотел возвращаться на родину без военных знаков различия! У всех дембелей были заготовлены иголки с нитками, всю эту свою неуставную фурнитуру они уносили с собой и, конечно же, в поезде присобачивали обратно, но водка… Изъятая водка, товарищи, накапливалась в тумбочке письменного стола в комнате отдыха патрулей. Уже к обеду её набралось больше десятка единиц хранения. Тогда капитан объявил перерыв и отпустил патрульных на обед.

Игорь и Семен вышли с вокзала и пошли к Суворовскому проспекту, подкрепиться в знакомой пирожковой. Пару несъеденных пирожков Сеня завернул в бумагу и нёс в руке. Они неторопливо прошлись по прогретому весенним солнышком проспекту и, свернув в переулок, подошли уже было к вокзалу, но тут их окликнул милицейский сержант, лениво покручивающий никелированный свисток на длинной цепочке рядом с дверью под синей табличкой «Опорный пункт милиции».

– Заходите, ребята, перекусим!

Сержанту, похоже, было скучно и, похоже, был он слегка навеселе. Курсанты зашли, не особо раздумывая. В дежурке на столе стояла початая бутылка водки, половина комнаты была перегорожена прутьями от пола до потолка как в зоопарке. Там сидели и стояли молодые женщины. Одна из них самая бойкая закричала театрально: «Мальчик, дай покушать!» и протянула руку с маникюром через прутья к сениным пирожкам. Сержант шваркнул ключами по прутьям, и ручка исчезла.

Курсанты присели вокруг стола. Пить здесь водку как-то не хотелось. Сержант милиции по-хозяйски закурив, стал рассказывать, что он в общем-то бывший курсант артиллерийского училища, но его с третьего курса турнули, о чем он ничуть не жалеет, потому что теперь сам себе начальник и жизнь, в целом, удалась.

– Главное, чтобы артиллерия, – он похлопал по кобуре, – всегда была со мной!

Чижик уже понял, что разговора не будет и нужно отсюда поскорее уходить. Семен сидел нахохлившись, сжимая злополучные пирожки. Повисла неловкая пауза, наконец, Чиж спросил: «А с этими что будет?» и подбородком кивнул на женщин. Сержант засмеялся.

–Да что?! Вечером приедет врач и осмотрит на предмет болезней, кто болен – в диспансер.

– А здоровых?

– Здоровых…-, сержант нахально прищурился, – А здоровых отпустим!

Вечером после патруля Чижику стало плохо с животом. «Пирожки были испорченные», – решил он.

Сон подрывника

Подрывное дело – вещь серьезная. Понятно, тут если что…

Вывезли весь курс на электричке в чисто-поле, и марш-бросок на Лехтуси. Всего-то километров тридцать! Но на лыжах, в сапогах, с оружием, вещмешками и противогазами. Как на войне. Чтобы понятно было как-оно на войне.

Понятно стало, что на войне нам пиздец. Прямо сразу. Лыжи на сапогах не едут никак и быстро стали поломанными досками. Снегу «по самое не балуй». Сто с лишним курсантов гребут по чисту-полю с лыжами и матюками. А морозец к ночи под Питером крепчает не по-детски…

Делать нечего, часов через пять догребли до Лехтусей. Загнали всех в летнюю казарму. Ну, в летнюю. Курсанты попадали на панцирные кровати и матрасами накрылись. Так до подъема остывали. Подъем быстро наступил. Начкурса подпол бегает, пинает, чтоб вставали. Кое-как встали и в лес. А в лесу занятия по подрывному делу.

Там уже все отработано. Капитан-сапер показал наглядно: как бикфордов шнур наискось отрезать и вставить в запал, как спичку приложить и чиркнуть. Для примера подорвал стограммовую толовую шашку в болотце, всех закидав грязью. Потом березку перерубил пластитом. Впечатлило. Дальше уже сами резали шнуры и чиркали спичками. Взорвать ничего не удалось, потому что курсантам взрывчатку не выдали. На всякий случай.

Зимой в лесу темнеет быстро. А тут как раз команда: «Заняяять оборонууу!». Заняли, стали окапываться. Кажется, впервые за сутки согрелись. Земля под снегом не замерзла, пока копаешь, от нее пар идет. Ну, и когда копаешь – греешься тоже. Однако выкопали, залезли по окопам. Враг не наступает. Темно – хоть глаз выколи. Посидели так несколько часов. Мороз себе крепчает. Понятно стало, что к утру тут замерзнем. Офицеры куда-то сгинули. Курсанты по лесу разбрелись. Вот одна группка набрела на старый блиндаж, да ещё с буржуйкой! Набились туда курсанты и печку затопили. В том блиндаже и нары даже сохранились.

Вот заполз один боец наверх на нары, да и задремал там, в теплом дыму. Снится ему странный сон, будто он во сне страшно замерзает, прямо в лёд, но будто бы это не настоящий холод, а только снится. Все глубже уходит курсантик в этот замороченный круг и не проснуться ему никак. Печка погасла и все ушли из блиндажа, а того наверху не заметили.

Вдруг кто-то начинает этого курсанта тормошить. Только боец в талии не сгибается, задеревенел как Буратино. Но кое-как сержант этого пацана разбудил. Тот сначала пошёл шатаясь, потом побежал на негнущихся ножках. В рассветных сумерках они бежали, взявшись за руки и натыкаясь на кусты, но прибежали к избе. В этой избе топилась печь, на полу и на столах вповалку спали курсанты, а на кроватях храпели пьяные офицеры.

Утром в этой же избе сдавали зачет по подрывному делу. Считали по формулам, сколько там и куда заложить, чтобы гарантированно взорвать чего следует. Потом вернулись в расположение, а в столовку пошли без шинелей – морозный ветер казался тёплым бризом.

В Питер вернулись без потерь. Только кожа на лице и руках облезла, но никто не простудился. Подрывное ведь дело – вещь серьёзная.

Золотой дембель

Дашков лежал на спине, раскинув руки как Иисус. Солнечные блики и расходящиеся лучи от упавшей тени еще более усиливали это сходство. Мягкая расслабленность позы и игра солнечных зайчиков на лице никак не совпадали с обжигающей мыслью: «Умер!». Пичугин охнул, позабыв что он под водой, и тут же рванул на поверхность – вдохнуть…

Все начиналось красиво. Пятеро рослых парней спрыгнули с троллейбуса и побежали с горы вниз к вечерним черепичным крышам городка и перламутровой чешуе моря. Хотелось немедленно пролететь эти несколько километров прямо до антрацитовой кромки воды, так густ и плотен был морской воздух, так звенели мышцы, казалось: оттолкнись чуть сильнее и полёта не избежать!

По-другому и быть не могло. Вот она – долгожданная свобода! Награда за многолетние унижения, зубрежку, вкус крови после кроссов, пронизывающий питерский холод и еще за многое другое, что осталось у них за спиной после выпуска. Впереди был месяц отпуска – их «золотой дембель».

Кампания разместилась на широкой южной лоджии в квартире «по знакомству». Хозяйка приняла деньги за две недели вперед, скороговоркой сообщив, когда «дают» воду, и отдала ключи. Больше её присутствие не ощущалось никак.

Пацанов захлестнула чудесная черноморская жизнь. Незатейливые приморские кафешки и танцверанды гостеприимно распахнули для них свои двери с вечера до утра. Загорелые плечи, светящиеся глаза и зубы веселых и добрейших красавиц замелькали калейдоскопом, неумолимо приближая день отъезда. Ничего, не считая мелочей, не омрачало «золото» отпуска.

Слегка подрались с местной рок-тусовкой. Однако, на удивление, все прошло корректно без ножей и палок, вдали от общественности. Потерь, кроме порезанных о бутылочное стекло ног (дрались на пляже и босиком), не обнаружилось.

Ещё лоб Андрея Дашкова украсила здоровенная шишка – последствие красивого прыжка со скалы на «диком» пляже. Эстетически его это не сильно портило – спортсмен, лишь привлекало косые взгляды милиционеров.

Финальный день дружно решили отметить на море – хотелось напоследок запомнить все это тепло и великолепие. Когда теперь выпадет отпуск летом? Через день все разъезжались к новым местам службы. Страха не было, только холодила мысль: как-то всё сложится? Следующий отпуск представлялся весьма отдаленной и призрачной перспективой.

Деньги кончились, и на обжитые за эти дни камни взяли только бутылку водки и батон хлеба. Насобирали мидий, тут же и поджарили на листе ржавого железа, разведя костерок из плавня. После тощих морских деликатесов на солнышке всех разморило.

Неугомонный Дашков затеял соревнование – на дальность подводного плавания. Хоть победитель был известен заранее, но освежиться прыгали охотно, старательно гребли под водой.

Настал черед многоборца. Андрей старательно продул легкие и технично скользнул в зеленоватую волну. Через какое-то время показался на приличном удалении от камня и помахал рукой. Народ, без энтузиазма отметив, дескать, конечно, Дашков выиграл, вновь лениво зашлёпал картишками.

Время, однако, шло, а пловец не возвращался. Покричав для порядка, мол, Андрюха, хорош стебаться, поплыли искать.

Со второго или третьего нырка Пичугин и обнаружил утонувшего Дашкова. От ужаса сам чуть не захлебнулся, но поднырнул и вытолкнул Андрея к поверхности. Отбуксировал к урезу воды, однако поднять здоровенного парня на берег сил уже не хватило. Подоспевшие друзья вытащили тело на камень и начали «качать» утопленника, судорожно припоминая приёмы реанимации, казалось, напрочь забытые на кафедре техники безопасности. Покачав пару минут, сообразили, что в легких полно воды и тогда, перевернув, дали вытечь из легких морской водице вперемежку с содержимым желудка.

Вокруг, буквально в метрах от них, продолжалась беззаботная пляжная жизнь: кто-то спал, прикрывшись от полуденного солнца, голожопая мелюзга возюкалась в жидком песке, поодаль закусывали. И всем было невдомек, что случилось непоправимое.

Жгла мысль: «Неужели это смерть?! И полный трындец их «золотого дембеля» ?!» Хотелось выть от тоски и безнадёги. Время катастрофически склеилось.

Пичугин, толкавший грудную клетку, вдруг почувствовал мощный встречный толчок сердца, почти удар в руку. Тотчас Дашков издал протяжный всхип. Живой!

Подплыли на лодке флегматичные спасатели и увезли «утопленника» в неизвестном направлении.

Пока одевались, пока шлепали вдоль берега к спасательной станции – Андрея переправили в больницу скорой помощи в Ливадию. Поймали мотор, нашли отделение. Вышел молодой врач и долго расспрашивал, что ели, да что пили. Оказалось, пока везли, Дашков в беспамятстве буйствовал и перебил всё стекло в карете «скорой помощи». В больнице решили – алкаш или наркоман.

На следующее утро дружки стояли под окном палаты.

– Андрюха! Дашков!! В окне второго этажа показалась рыжая всклокоченная голова.

– Парни, где я? Ничего не помню. Только грудь сильно болит.

– Ты ж тонул, а мы спасали! Что с билетом делать?

– С каким билетом?

– Ты же сегодня домой улетаешь! В оконном проёме тотчас появляется вся сухая дашковская фигура. Мгновение – и красивое приземление на больничной клумбе.

– Подрываем!

Пока бежали, кое-как одели друга, сняв с себя часть одежды (в больничной пижаме далеко не убежишь!)

В гору к автомагистрали кампания взбиралась в сопровождении заплаканной хозяйки: «Надо было вас с обедами селить! Як отощали, в морэ тонуть!»

Столичная жизнь взяла Пичугина в плотный оборот. Вычислительный центр, куда он попал по распределению, перспектива блестящей карьеры и, да-да, столичные соблазны – кино, театры, «вино-девочки».

В тот вечер Пичугин «достал» билеты на премьеру дипломного спектакля учебного театра, что на Большом Гнездниковском переулке. Ставили «Маугли». Будущие звезды с упоением играли пластику диких животных, скача полуголым табуном по маленькой сцене. В антракте нос к носу столкнулся с Дашковым.

На съемной квартирке в Бирюлеве они говорили громко, почти орали. «Это всё лажа! – кричал Дашков, тыча в телевизор, – как ты можешь смотреть этот паноптикум?!» Пичугин искренне недоумевал: «Да уймись ты. Я вообще не слежу, что там у них происходит. Ну, «героя» кому-то вешают. Так, все всё понимают, Андрюх, фильтруй базар. Давай лучше по сухонькому!»

С их последней встречи Дашков сильно изменился. Он похудел, как-то заострился. Когда-то красиво сидевший на нём свитер, теперь болтался мешком. В возбуждении пробежался по комнате, наконец сел.

– Я уволиться хочу. Комиссоваться «по дурочке»! Закатал рукав и вдоль всего локтя по нежной внутренней коже с выпуклыми венами проступили бело-розовые поперечные желваки шрамов.

– Перед каждой инспекторской вены режу.

– Андрюха…

Такого поворота, признаться, Пичугин не ожидал. В Ленинграде Дашков считался гордостью комического вуза. Учился играючи, больше пропадал на спортивных соревнованиях и сборах. Студеной питерской зимой, бывало, поражал дежурных, появляясь на зарядке в одних трусах, неторопливо пробегая заснеженным переулком к знакомой проруби – моржеваться! Ещё соригинальничал на выпуске, взял, да и написал технически и так сложный диплом на английском языке. На защите сидела пунцовая «англичанка» и кое-как переводила профессорам и генералам из приемной комиссии. По распределению попал на космодром.

А теперь – комиссоваться «по дурочке»! Это же нескончаемые экспертизы, психиатрические палаты с мрачными идиотами и веселыми санитарами. Как итог – позорное увольнение с диагнозом «шизофрения» и поражением в правах на всю жизнь!

Проговорив до утра, расставались с тяжелым сердцем. Хоть Пичугин никак не подставил Дашкова, но и помочь ему не мог ничем. Андрей возвращался в казахстанские степи, а он оставался в Белокаменной.

На встречах с однокашниками Пичугин всегда выспрашивал полигонских: «Как там Андюха?». Те морщились, нехотя рассказывали о «подвигах» спортсмена.

Редко, ох, редко, удавалось собраться со старыми друзьями, да и говорить после пятой рюмки чаще всего оказывалось не о чем. Каждый прожил свою непростую жизнь, рассказать о которой – слов не хватит. Реже вспоминали на посиделках и забубенного Дашкова.

В это серое весеннее утро Пичугин привычно включил комп, пока тот загружался подошел к окну, приоткрыл форточку.

На экране пискнуло: пришли новые сообщения. В электронной почте среди ожидаемых «месседжей» от партнеров в список попало сообщенье из популярной соцсети. Перед работой можно для разминки глянуть, кто там влез на мою страничку?

На экране засветилось: «Вам сообщение от Andrey Dashkov». На фотографии тот самый Дашков, хитро смотрит в объектив. Правее – место жительства: London GB. Позади на фото – хорошо знакомый бортик монумента на Piccadilly Circus.

На минуту ему показалось, что в офисе стало чуть больше воздуха. В комнату из окна ворвался утренний бриз их «золотого дембеля».

Вместо эпилога

Коля Лихобоев поправил съехавший галстук, разглядывая свое отражение в мелькании поземных огоньков на двери вагона метро чуть выше полустёртой надписи: НЕ П..ИС.О..ТЬСЯ!

«Красив в строю – силен в бою!» – усмехнулся лейтенант и вышел на белый свет из метро «Полежаевская», отмахивая положенные сто двадцать шагов в минуту.

По-другому и быть не могло! Он шёл представляться командиру части в полном соответствии с Уставом внутренней службы – в парадной форме для строя умопомрачительного цвета «морской волны», при золотом ремне и в сияющих хромовых сапогах.

Августовское солнышко припекало. Пока шёл от метро, через фуражку напекло, и пот предательски побежал через лоб, но лейтенант фуражку не снял, и формы не нарушил, лишь смахнул каплю под ехидными взглядами штатских мужиков.

Штатские же мужики в заграничных пиджаках обгоняли его, и все ухмылялись, а один даже помахал рукой.

«Идиоты, – думал Николай,– Чего они понимают в военной красоте! А может у меня ширинка расстегнулась?!» Нет, проверка показала, что и этот элемент формы одежды был в полном порядке. И летёха продолжил свое победное шествие вдоль забора красного кирпича, демонстрируя строевую выправку и недюжинный рост.

У крыльца с табличкой «КПП» собралось уже десятка полтора таких же как он орлов. Некоторые, правда, были в повседневном – без золотых ремней и другого великолепия. Колюня сразу выцепил группку пацанов из своего училища, покуривающих в кулак. На крылечко периодически выскакивал потный подполковник и, выкрикнув несколько фамилий, уводил счастливцев внутрь.

Выкрикнул и их. В прокуренной комнате задёрганный кадровик проверил документы и, собрав предписания, выдал каждому бумажку с телефоном. «Завтра позвонить и прибыть куда скажут», – напутствовал на прощание.

***

Апрельское скупое солнце не грело и не радовало. Полковник Лихобоев поеживаясь курил на крыльце КПП крайнюю сигарету. Майор, его бывший подчиненный, вынес большую скатку форменной одежды: китель, шинель с погонами.

Перекурив подошли к пожилому авто ВАЗ-2109. Машину удалось удачно запарковать во дворе жилого дома напротив мусорных бачков. Навсегда отдал майору пропуск.

– Куда форму-то, дядя Коля?

– Да, вон в мусорку, – хмыкнул, но увидев округлившиеся глаза офицера поправился.

– Шучу! Брось на сиденье.