# Адекватность

Марат Константинович Мельник

«Исповедаться, уйдя в себя… Я не сумасшедший, но… Да, это всегда чревато… Впрочем, как иначе понять, что есть одиночество, страдание, несправедливость?.. Это моя адекватность». Главный герой обнаруживает себя заблудившимся ночью посреди дороги, окруженный тишиной нескончаемых полей вокруг. Не помня, как он здесь очутился, он продолжает отвлекаться от дороги воспоминаниями своего детства, навеянными пейзажами за окном, как однажды провел лето в деревне, пока не замечает одиноко стоящий вдали дом. Незнакомке, живущей в том доме, он доверяет самое сокровенное, на ощупь пробираясь по пути к своему главному открытию и озвучивая тревожащие его мысли. Впервые испытав настоящее спокойствие, герой задерживается на дольше, чем мог предположить, излечиваясь, как ему кажется, душевными разговорами. Он не задается лишь вопросами, почему судьба завела его в эти края и как суметь сохранить пережитое чувство. Вероятно, жизнь готовит его к новому испытанию? О ценности разговоров, излечении беседами; о поиске утешения, умиротворения; о доверии сокровенного незнакомцу; о крике потерявшейся души; об отрицании общества, навязанных стандартов, логических решений; об относительности реальности и сумасшествии.

Нуждающимся.


## Пролог

Знаете, я не раз по себе замечал, когда приходит ночь, человек становится другим. Вполне вероятно, перемены эти столь незначимы, что даже не всякий может распознать их в себе. Мне кажется, ночь заставляет чувствовать себя живим, в то время когда все, пожалуй, спят. От этой мысли я испытываю слегка будоражащее волнение – вероятно, в организме происходят сложные процессы, порой выброс адреналина.

Довольно угнетающая картина. На улице было то самое время суток, когда без часов не разобрать, стемнело ли только или скоро будет светать. Небо было затянуто – об этом можно было легко судить, так как тьма была кромешная. В этих краях при лунном свете или даже просто при ярких звездах не сбиться с пути. Я не уверен, как должным образом назвать эти несколько домов вдоль дороги. Да и разве современный человек смог бы назвать оставшийся след автомобильных колес на земле дорогой? Мне нравится называть эти места деревушкой. Для человека среднего роста открывается одна картина – вокруг лишь бесшумно колышется растительность полей. Где-то вдали пейзаж искажается розовыми горами, да и те находятся, кажется, так далеко, что их не стоит причислять к этим краям…


Сон этот столь сладок,

что я готов был признать свою слабость,

уснув раз – не проснуться,

приняв другую реальность.


Нет нам спасенья, душа оголена –

знаю, сам тому виною я.

Боюсь, мне вещий сон во сне приснился.

Я был уже один, на том же месте во вселенной.


Тревога овладела мною,

И опьяневший чувствами, как от вина,

я знал, я видел свысока –

ночь, теплые огни, туман, стелящийся к утру.


Я слышал звон –

как тот, что людям счастья на санях развозит,

разрезая небо пополам.


Мне он сулил печаль, оттенки страшной грусти.

Что сделал я, как я остался сам?

Всему виною я.


И вот он я – теперь не я. На тех же санях,

я словно новогодний шар, в себе хранящий тайны.

Нас много там, но я один живой –

любил и все еще люблю.


Мое холодное стекло так бережно хранит уютную картинку –

фигурки нас былых, застывшие навеки.

И вновь все как наяву, я знаю точно, я смогу –

забравшись высоко, в преддверьях жизни, я заслужил на смерть лишь.


Я нахожу спасенье –

лишенный сил, я вырываюсь и устремляюсь вниз.

Тишина, покой, я слышу звуки скрипки –

и вот теряются они.


Свободное паденье –

казалось, жизнь была короче;

морозный ветер отрезвляет,

охладевает грудь, спина.


Я знаю, недалеко уже земля –

небо устремляется все прочь от меня.

Вина моя неискупима, лишь там внизу –

земля избавит меня от мук.


Готов, бери, уж вовсе близок я,

уж нет в душе следов тревоги.


Нет, не суметь мне обмануть тебя;

лишь только я поверю в это –

могучая медвежья лапа окажет мне услугу.


Хватает и терзает − мучает меня,

от боли не вымолвлю я больше слова –

того, что подарил мне миг.


## 1.

Я бы с трудом мог назвать себя ребенком каменных джунглей, но большую часть своей осознанной жизни я провел именно в городе. В памяти лишь смутно всплывают картинки, как будучи детьми, мы с моими братом и сестрой, провели почти все лето у тетушки, маминой сестры. У родителей тогда были финансовые проблемы, им трудно было справиться с тремя детьми, двое с которых были подростками, к тому же на самом пике переходного возраста.

В нашей семье без сомнений обитает любовь, но как в любой нормальной семье ссоры неизбежны, как неизбежны черные полосы в жизни. Тогда это был тот самый период, когда все, казалось, шло не должным образом. Родители решили, что нам может пойти на пользу лето в деревне – свежий воздух, единение с природой, отсутствие городской суеты и нажитых дома проблем. Это были основные аргументы. В чем я уверен точно, это не был повод избавиться от нас, просто на то время это действительно был лучший вариант, и в глубине души каждый это понимал, пусть даже со стороны все выглядело не так перспективно.

Тогда родители вспомнили о дальней родственнице. Пожалуй, все было наоборот, сначала они вспомнили о нашей тетушке, а уже затем появилась мысль отвезти нас к ней. Проблема заключалась в непростых отношениях сестер: моя мама никогда прежде и более не говорила о нашей тетушке Джил подолгу. Ей лишь отводилось должное внимание, которое следует уделять дальним родственникам. Не дальней по счету родственной связи, а по дальности проживания от нашей семьи, к сожалению. Такое внимание предусматривает рождественские открытки, поздравления с днем рождения, днем независимости и не более того.

Отношения двух сестер не были напряженными, просто со временем они отдалились друг от друга, и общие темы и интересы постепенно пропали, как угасла родственная связь. Тетушка осталась в родительском доме, моя мама же уехала к западному побережью, о котором мечтала долгие годы своей молодости.

Семья их жила бедно, содержала небольшой дом, трудились все по хозяйству. Другого выбора практически не было, так как до ближайших даже небольших городков было трудно добираться. Две молодые девушки вечерами строили планы и мечтали о том, как они хотят, чтобы сложилась их жизнь в будущем, однако уехать с дому не позволял ряд мелких проблем, которые в конечном счете сливались в непреодолимую занавес. У семьи не было денег, кто-то должен был помогать по хозяйству, да и чем заниматься в городе без образования, «уж лучше работать на себя в своем доме» (эта фраза звучала все чаще, тем самым теряя к себе расположение домочадцев) – в большей степени все упиралось в финансы, но отчасти мешало чувство долга. Родителям, в первую очередь. Да и всякий раз, когда засыпая, кто-то с детей представлял, как они уедут с дому, они испытывали досаду и даже ностальгию по родным местам.

Мне не известны подробности, но я знаю, что после потери своих родителей – вначале смерти отца, а затем и матери, − две молодые незамужние девушки, двадцати трех и двадцати пяти лет остались одни. И, кажется, они обе понимали, что уедет только одна, слишком велико было чувство долга – кто-то должен был сохранить дом, оставшись в тех местах, где они выросли.

Моя мама покинула родные места, не имея ни гроша, устроилась официанткой, встретила моего будущего отца, успешного бизнесмена, и они создали новую семью. Тетушка Джил же осталась в деревне. Наверное, то самое напряжение или чувство чьей-либо вины, каждый раз повисшее в воздухе, когда речь в нашей семье заходила о тетушке, заставляло мою маму считать себя виноватой в том, что Джил осталась одна. Но как всегда все решили конкретные обстоятельства и конкретное время. На самом деле, Джил могла уехать точно так же, они бы могли справиться со всем вместе, но тогда она встречалась с молодым парнем, отношения с которым стремительно развивались, казалось, в нужном направлении. Потому в случившемся – а в итоге, Джил осталась одна, когда тот самый парень бросил ее, − нельзя винить кого-либо. И все же моя мама знала, что ее сестре тогда требовалась поддержка, которую она была не в состоянии оказать.

Размышления об одном и том же по кругу не приводило ни к чему, кроме как к смирению и сожалению о случившемся. Человеку иногда легче забыть, даже вычеркнуть кого-то из своей жизни, чтобы тревожащие мысли не сбивали с толку. Потому сложилось так, что мы не навещали нашу тетушку, а у нее самой не было достаточно денег добраться до нас, преодолев расстояние в тысячи миль. Так родные сестры стали дальними родственниками, подавляя в памяти общее прошлое, и стараясь жить новой жизнью.

К своим двадцати двум годам я видел свою тетушку лишь единожды, и тогда мне было не больше десяти лет, потому любые воспоминания больно нечеткие, лишь смутно встают какие-то образы, застывшие мгновения, которые ничего с себя толком не представляют, но каким-то образом впечатлившие меня на подсознательном уровне и оставшиеся со мной по сей день. Родители привезли нас с братом и сестрой на целое лето к Джил, и больше мы никогда не виделись с ней. Разумеется, они с мамой продолжали созваниваться и мне при удобном случае давали трубку передать «привет», свои поздравления, пожелания и что-то в том же духе. От этого я чувствовал себя весьма неловко. Ведь я мог бы проявить желание и позвонить сам в любое время (а уж после поездки к Джил все как один сошлись во мнении, что я понравился тетушке больше своих брата с сестрой – да и уж считается ли это таким большим открытием, если учесть, что я был самым младшим?), но вновь, иногда человеку легче вычеркнуть кого-то, чтобы мысли не тревожили попусту.

Я ощущаю, то лето оставило весомый след. Я знаю, потому что проникся жизнью в деревне, я был совсем ребенком и целыми днями слонялся без определенного дела, но все с каким-то новым для себя открытием. Мои же брат и сестра, будучи старше меня, когда несущественная разница в шесть-семь лет в возрасте со мной казалась непреодолимым барьером, проводили со мной совсем немного времени, постоянно совершали какие-то выходки, но тетушку они совсем не сердили, она была рада провести с нами время. Кажется, такое лояльное отношение и любовь тетушки еще больше злило брата с сестрой в их переходном возрасте, добивающихся совсем иной реакции – «революционерам мир не нужен!»

Что же касается меня, я был совсем еще небольшим, чтобы проявлять свой характер, который дал о себе знать гораздо позже. Мне понравилось проведенное время в деревне.

Мне показалось странным, что я раньше не рассуждал так о том лете. Я, конечно, не был равнодушен к природе и любил деревню, но меня никогда по настоящему не тянуло к такой жизни. Похоже, отпечаток тех летних деньков оказался куда более глубоким в моей душе.

Хотя зачем мне обманывать себя самого, с момента поступления в университет я только и думаю о той спокойной жизни, возможной только в деревне. Скорее всего, я не задавался вопросом, откуда у меня такие мысли, подразумевая, что ответ мне очевиден. Я поступил в университет, и мне пришлось уехать от родителей, столкнулся с первыми трудностями, которые мне было решать своими силами. Пожалуй, все случилось слишком быстро. Я поступал так, как требовалось по обстоятельствам, не отдавая отчет, с чем мне придется столкнуться. Я просто шел к своей цели – поступлению в высшее учебное заведение. Затем был переезд от родителей с дому через половину материка. Когда я осознал, где очутился, оставалось только оглядеться, и лишь с недоумением задаваться вопросами о быстротечности времени. Мне все реже удавалось уснуть, и каким-то странным образом я нашел себе утешение деревенской жизнью. Конечно, насквозь пропитанный городом я бы не смог жить в деревне, но желание уехать на какое-то время разрасталось во мне. Мысли о такой размеренной жизни успокаивали меня.

Я снова свернул куда-то с трассы, и в который раз мысленно отругал себя, что не подготовился к поездке лучше. На этот раз я превзошел самого себя – я оказался не просто на пустой трассе, а уже практически на голой земляной дороге. Поглощенный мыслями о деревенской жизни и завороженный местностью вокруг – полями, горами и бездонным небом, − я очутился уже весьма далеко от трассы, чтобы понять, что вокруг ни души, помимо моей.

Не скажу, что стало жутко остаться одному ночью посреди полей без единой звезды на небе под слоем густых облаков. Не по себе стало от того, что свет фар терялся во мраке. Кажется, свет перестал мне освещать дорогу, он лишь засвечивал глаза и не давал увидеть всего вокруг.

Я решил, будет разумно сделать остановку, пора бы немного передохнуть. Заглушив двигатель и выключив свет, я подтвердил свои догадки. Без света было видно куда лучше, перед глазами открывался весь горизонт. Вот так ирония, нужно бы запомнить это. Мелькнувшая мысль породила сильное желание закурить сигарету, я знал, что не смогу себе отказать. Я мог еще курить, меня никто бы не засек!

Я не спеша вышел с машины и, не закрывая водительской двери, оперся локтями на крышу автомобиля, зажег сигарету. Всего лишь на миг пожалев о своем поступке, я тотчас откинул сомнения и продолжил затяжку. Перед выездом я обещал себе не курить в пути, но обманывая себя самого, я пожал плечами: «ничего не поделать, уже зажег».

## 2.

Устроившись поудобней на капоте своего автомобиля и скрестив ноги, я сделал затяжку посильнее, и никотин здорово ударил в голову, отчего во всем теле возникла слабость и появилась слегка заметная дрожь в пальцах. С самого общежития, как я выехал с утра, я держался без сигареты, наверное, потому она, первая за день, так удачно расслабила меня. Я не придумал ничего лучше, чем опереться спиной на лобовое стекло и устремить взгляд в небо. Было такое чувство, будто я хотел там что-то увидеть, но оно было прочно затянуто темными облаками. Задержав веки закрытыми несколько дольше обычного моргания, я вдруг уловил еле слышный писк комара, и провел так несколько минут, стараясь проникнуться атмосферой дикой ночной природы, пока не распознал музыку где-то вдали на фоне. Я приподнялся и стал хорошенько всматриваться вдаль. Мне не показалось, дальше по дороге находился дом, едва освещенный тусклым светом уличного фонаря так, что у меня даже на мгновение проскочила мысль, издавал ли тот писк комар или это гудела нить раскалывания лампы на столбе. Впрочем, услышать бы ее было невозможно, дом был слишком далеко для этого.

Я не мог знать, как меня воспримут обитатели того дома, но раз они не спали в столь поздний час, я посчитал, что не случиться ничего плохого, если я узнаю у них, куда забрел.

Подъезжая все ближе к дому, я слышал музыку все четче, и на моем лице скользнула улыбка, когда я окончательно убедился, что играла композиция Чарли Фетерса. Я еще больше проникся желанием однажды провести время в такой местности, расслабляясь под схожую музыку.

Последние пять метров на машине я приближался медленнее ходьбы, словно не хотел уделять силы такой мелочи, как вождение, пока все мое внимание было занято музыкой, доносившейся со двора.

Машина заглохла в нужном месте, а перед моим взором открылась потрясающая картина. Во дворе танцевала женщина, с изящно и непринужденно поднятыми к верху руками, вся ее фигура и движения тела завораживали. Глаза у нее были закрыты, и когда она повернулась ко мне так, что я мог рассмотреть ее лицо, она все еще не видела меня в машине у своего дома. Мне понравилась мысль, что я открыл для себя – она была удивительно красивой, что-то в ее виде было необычного. Она была не тощей, а скорее, просто худой, но это только притягивало. Длинные кисти, высокая шея, белые, будто припудренные, волосы, зачесанные назад и достигавшие своими кончиками лопаток на спине. Тонкая линия губ, аккуратный слегка вздернутый нос, узкий разрез глаз. Все в ее образе было необычным. Ей с виду было больше сорока лет, и она сразу мне понравилась.

На ее губах выразительно застыла улыбка, так что я бы не набрался смелости прервать ее, окликнув или тем более посигналив с авто.

Она вновь повернулась спиной ко мне, так и не заметив меня, музыка начала затихать и хозяйка дома подошла отключить проигрыватель. Я счел разумным выйти с машины, чтобы в тишине она смогла услышать мое присутствие, но так, чтобы не напугать ее.

Она обернулась и на ее лице по-прежнему оставалась та же улыбка, с которой она исполняла свой танец. Заметив меня, она лишь возвела брови и с приподнятым настроением заговорила ко мне:

− Простите, я слишком громко слушала музыку!

− О нет, что Вы! Я бы не решился прервать… Чарли Фетерса. − Я слегка погодил с именем исполнителя, сперва намереваясь сказать, что не осмелился прервать ее, но попросту постеснялся, поэтому адресовал комплимент записи.

Она, казалось, улыбнулась еще шире, испытывая явное удовлетворение от того, что мне понравился ее выбор музыки.

− Я похоже сбился с пути, водитель с меня никудышный – уже который раз за сегодня сворачивал не в ту сторону.

− Так Вы с далека?

− Достаточно далеко заехал, не знаю, чем я думал! С картой я не дружу – это выяснилось как раз в пути, старался ехать по указателям, но все равно съехал с трассы. Не помню, как очутился здесь… − я скорчил слегка наигранное лицо, подловив себя на мысли, что стараюсь выглядеть непринужденно, расслаблено, и более того я старался понравиться этой женщине, от чего испытывал легкое волнение.

Она внимательно слушала меня, немного подавшись всем своим телом вперед и раскрыв шире глаза. Затем ладонью правой руки взялась за пальцы левой, находясь как бы в замешательстве от услышанного – мне этот жест показался каким-то на удивление родным, и волнение постепенно улетучивалось.

Она дала мне договорить, но той паузы, которая обычно дается собеседнику, чтобы понять, что реплика окончена, не последовало. Она резко переменилась в позе, расставив руки запястьями по бокам, и приподняла голову, устремив свой изумленный взгляд в небо, произнесла:

− Как жаль… − сделала глубокий вдох, то ли чтобы продемонстрировать сочувствие без лишних слов, то ли просто испытав желание наполнить легкие свежим воздухом, любуясь ночным небом и тишиной, отчетливо порожденной шумом полей. Тишина стояла и впрямь завораживающая, пожалуй должный эффект был достигнут после умолкания приемника. − Знаете, при свете дня в этих местах очень красиво!

Она покосилась на меня, выжидая, как я отреагирую на ее слова.

− Похоже, я уделил излишнее внимания полям вокруг, − я улыбнулся. – Даже ночью здесь очень красиво, невероятно спокойно. Как раз размышляя об этом, я и не заметил, как далеко забрался.

− Что же, тогда Вы не откажитесь от чашечки чая.

− О что Вы, я не хочу доставлять Вам хлопот. Я услышал музыку, доносящуюся с дома, подумал, что могу узнать, где оказался… − Я начал тараторить, поскольку действительно не намеревался злоупотреблять гостеприимством, и начал было объяснять, почему остановился у ее дома, что будь сейчас не глубокая ночь, я бы не чувствовал себя так неловко, дерзко врываясь в чью-либо жизнь, и что я набрался смелости остановиться в такой час, только убедившись, что хозяева не спят, и… И речь могла бы продолжаться еще очень долго, пока женщина не перебила меня, усердно качая головой и словно отмахивая руками мои слова, как совершенно бессмысленные.

− Ну что Вы, не стоит оправдываться. Вы ни в чем не виноваты, я ведь бодрствую, прошу Вас, Вы доставите мне удовольствие своим присутствием. Не отказывайтесь, пойдемте в дом!

В любой другой похожей ситуации я бы все равно отказался, понимая, что мое присутствие принесет только неудобства, но слова ее звучали крайне искренне, так что я с удовольствием принял приглашение. Она была незнакомкой, но то, как искренне она говорила, сразу расположило меня к ней, хотя в данной ситуации я скорей бы должен был волноваться о произведенном впечатлении. Порой друзья не с такой охотой пригласят к себе в гости, как это сделала она.

Все это время мы разговаривали на необычном для диалога двух людей расстоянии. Я не отошел от машины больше пары шагов, тем же самым привнеся твердости в свои слова о намерении не вторгаться в ее личное пространство. Она же находилась метрах в пяти от меня, практически посередине двора. Она жестом пригласила меня войти − так иногда подзывают к себе маленького ребенка. На удивление это придало мне смелости, и все же я неловко, даже смущенно, но послушно, зашагал к ступенькам крыльца.

## 3.

Изнутри дом оказал на меня еще большее влияние, в голову здорово ударил колоритный запах воздушной смеси с ароматов скошенной травы, несколько отсыревшего дерева и даже плесени. Внутри было очень мило и еще спокойнее (я с восторгом отметил для себя, что ошибся, когда подумал, что спокойствие, царящее вне дома, можно было принять за эталонное).

С маленькой прихожей мы сразу двинулись на кухню.

– Джеки.

Она представилась, пока мы разувались с улицы. Манера, с которой она сделала это, сразу бы оставила на ней клеймо в любом большом городе. «Она явно выросла здесь и живет всю свою жизнь». Она старше меня в два раза, но не сочла необходимым представиться полным именем. Жаклин, Дженнифер, Джозефин. Мне это показалось хорошим знаком, и в ответ я решил не уточнять, сокращением от какой формы было Джеки. На мгновение мне даже стало стыдно, что в моей голове возникли подобные мысли, и осознал, что на мне также клеймо, только противоположного плана. Жизнь в деревне мне бы точно пошла на пользу.

Кухня была весьма небольшой, но не казалась таковой за счет того, что переходила в большую комнату, и была отгорожена от последней только обеденным столом, стоявшим у стены одной половиной ножек еще в комнате, другой − на кухне. Если поставить еще один стул с противоположной стороны стола, против стены, то сидящий на нем человек загородил бы связующий комнату с кухней проход.

Вошли мы с прихожей, Джеки сразу поставила чайник и показала на тот самый стол, чтобы я мог сам выбрать, с какой стороны устроиться. Я выбрал половину, находящуюся в комнате, чтобы, во-первых, не занимать без того малое пространство кухни, а во-вторых, не оказаться спиной к хозяйке дома. Со скромным интересом я прошелся глазами по обстановке комнаты, она оказалась больших размеров, так как заворачивала еще за угол. Решив не демонстрировать избытка интереса, я сделал лишь шаг в сторону, куда уходила комната, но не достаточно большой, чтобы разглядеть все за углом. Впрочем, я не был воспитан так, чтобы злоупотреблять гостеприимством, так что с легкостью преодолел неведенье.

Она заговорила первой после небольшой паузы, необходимой человеку, дабы комфортно устроиться за столом.

− Я заварю нам чай, кофе окажет ненужное влияние на организм в такую пору. Вы давно уже в пути?

− С самого утра, не помню точно, во сколько выехал.

− Так много?! – Она не на шутку перепугалась за меня, сделав ударение на оба слова. – Вам нужно отдохнуть, нельзя столько времени проводить за рулем, к тому же уже ночь.

− Да, Вы правы, конечно. Но я вовсе не чувствую усталость. Я останавливался несколько раз по пути в придорожных кафе, чтобы перекусить и набраться сил.

− Все равно здоровье нужно беречь, не стоит тратить все силы на дорогу! – Это были обычные слова, почти стандартные для такой беседы. На ее месте другой бы произнес в точности то же, но только ее слова казались живыми, наполненными каким-то смыслом, в отличии от пустых шаблонных фраз, так что мне даже стало стыдно за свой поступок.

Я промолчал, лишь сжав несколько губы, − все уж лучше, чем оправдываться.

− Так куда, Вы говорите, держите путь? – ее голос стал несколько выше от смены темы, она не стала продолжать отчитывать меня за безответственное отношение к своему здоровью.

− О, я еду домой, к родителям, уже давно их не видел! – Я заметно оживился, от чего Джеки тоже, казалось, расцвела. − Думаю ехать еще столько же, − добавил я.

Она стояла у плиты, опершись спиной на столешницу и скрестив руки и ноги. Я сам часто принимал подобную позу, и, пожалуй, будь бы я на ее месте, я принял бы точно такую же позу. «Значит, не все потеряно для меня, я не так много отличаюсь от деревенских» − мелькнуло в голове параллельно нашей беседе.

− Домой на праздники? Как замечательно! Вы учитесь?

− Да, пошел второй год. Этот семестр начался еще летом, с тех пор я не был дома. Тогда я провел только месяц дома, и уже тянет невероятно! Последнее время все мысли только о том, как будем встречать Рождество! Соберется вся семья, приедут брат с сестрой! – я рассказывал с неприкрытым восторгом, Джеки понравилось услышанное.

− Вы уже нарядили елку к празднику? − я обернулся, словно мне нужно было осмотреться, хотя был точно уверен, что в комнате нет дерева, разве что за тем самым углом, что не давал мне покоя.

− Нет, как видите. Спешка ни к чему. За елкой нужно ехать в город, я пока все откладываю.

− Но уже меньше недели! Так могут разобрать все самые лучшие!

− В свою защиту могу сказать, что никогда не выбирала елку по ее внешнему виду. Мне становится тревожно от мысли, что некоторые деревья могут так и не исполнить своего предназначения просто потому, что не удались внешне. В этом доме нечасто бывали симметричные ели. Так что чем позже я поеду за ней, тем больший выбор «таких красавиц» мне предоставят!

Меня это улыбнуло, на деле же я проникся этими словами.

− Вы столько жестикулируете! – не сдержался я, восхитившись.

− О, простите, это уже неконтролируемо. Вам мешает?

− Вовсе нет! – тут же возразил я. – Напротив, это даже симпатизирует. Мне самому часто говорили то же. Но мне не довелось встретить кого-то со столь же развитой жестикуляцией.

Чайник начал свистеть, громко требуя внимания к своей персоне, так что я тотчас приподнялся и предложил свою помощь Джеки. Хотя это было не больше чем проявление манер, мне все же хотелось подсобить чем-нибудь.

Резкое движение напомнило о моей головной боли, так что мне даже пришлось на момент присесть обратно на стул, не удержавшись и обхватив всей ладонью поверхность лба, инстинктивно надавив на виски большим и средним пальцами, пытаясь остановить пульсирующую боль. Все случилось слишком быстро, так что Джеки не заметила моей слабости.

Я предложил расставить чашки в помощь, но она велела вместо этого достать печенье с верхней полки и варенье с нижней. «Не пить же один чай!» − ее точные слова.

Я было по привычке подался к холодильнику, когда искал варенье, как оно обычно хранилось в нашем доме, не найдя его на нижних полках. Но не рискнул заглядывать в него без одобрения хозяйки. Джеки поняла это, заметив, как я отдернул потянувшуюся к дверце холодильника руку.

− Там ничего нет, он все равно отключен. Должно быть, варенье где-то здесь… − Она присела и начала искать его на других полках за занавесью.

− Как же вы храните продукты? Может, я могу посмотреть его, если он поломался? – я знал, что вряд ли пойму что-либо в случае его поломки, но такого предложения от меня требовала ситуация.

− Нет, он просто отключен с розетки. Но спасибо! Продукты в погребе, остальные я буду докупать в городе, как окажусь там. А пока соблюдаю строгую диету, − Она отшутилась, но мы оба поняли все, поэтому не стали развивать эту тему.

Последующая беседа за столом, сладости, пряности и горячий чай сделали свое дело как нельзя лучше – я начал валиться с ног, глаза смыкались, и я начал заразительно зевать.

Наверное, часть мозга уже начала засыпать, ведь я бы не спросил следующего, находясь в чистом сознании:

− Вы одна здесь живете? Простите, я имел в виду… − сообразив, что задал слишком нескромный вопрос, начал было извиняться, опустив глаза.

− Все в порядке. Я сейчас одна, но жду сына, он скоро должен приехать! Майкл – так его зовут.

Она не стала говорить о нем больше, но то доброе выражение, принявшее ее лицо, дало мне четко понять, с каким трепетом и любовью она к нему относится.

− Мы с ним будем вместе наряжать рождественскую елку! – на ее лице показалась добрая улыбка, и глаза были потеряно устремлены куда-то в сторону от меня, стараясь отвлечься от собеседника и подольше задержать представшую и такую милую душе картинку.

Как все-таки здорово, что существует праздник, способный не только собрать всех родных вместе, но и с трепетом предвкушать каждый миг встречи. Меня тронула та ее фраза, ведь перед моими глазами стояла такая же картина – у многих украшение елки вместе исконно семейная традиция. Это еще один с тех пустяков, которому не придаешь значения, пока миг длится в настоящем, но который надолго остается в памяти, порой навеки.

Мы уже окончили чаепитие, и я знал, что мне следовало уезжать, не смотря на предчувствие, что Джеки предложит мне переночевать.

Вероятно, горячее содержимое моей чашки произвело ожидаемый эффект, так как я ощутил, как силы начали покидать меня, требуя долгожданного отдыха. Пульсация в голове, казалось, приняла нешуточные обороты, так что боль все больше походила на глубоко ноющую.

Как бы я не старался донести противоположное, все же мои глаза не могли не выдать моей настоящей усталости. Я поблагодарил за теплый прием и постарался звучать убедительно, насколько оставался в способности это сделать, когда произвел намерение покинуть место за столом.

− Только не пугайте меня, Вы же не собираетесь, в самом деле, садиться за руль?

− Не беспокойтесь, я вернусь на трассу и сделаю остановку для сна…

− Ну, уж нет, я не позволю Вам в который раз так пренебречь своим здоровьем, Вам следует отдохнуть, не стоит возвращаться в авто. Да и потом, одному Богу известно, сколько у вас займет времени найти что-нибудь приличное для ночевки, а лечь в машине я Вам дать не могу, меня замучают угрызения совести.

− Джеки… − начал, как того требует соблюдение норм поведения, возражать я, аргументируя неловкостью своего положения. Но даже тогда я понимал, что делаю это крайне неубедительно, вероятно все из-за нарастающей вялости организма.

Джеки принесла набор простыней и плед, мы вместе принялись застилать ними поверхность и спинку дивана в большой комнате. Мы продолжали о чем-то говорить, и речь снова зашла о сыне Джеки, на этот раз она довольно много и гордо говорила о нем, пока мы продолжали оборудовать диван ко сну. Все происходящее затем уже представляло собой замедленную и слегка расплывшуюся, будто я смотрел на все еще неумытыми ото сна глазами, картинку. Мне показали, в которой части дома расположена уборная, чтобы я мог воспользоваться ею при необходимости.

Джеки пожелала мне спокойной ночи, и я, сидя уже на диване и жадно впившись руками в поверхность дивана от всего распределенного на них веса тела, еще раз поблагодарил ее за заботу. Без того тусклый свет погас и я рухнул на постель.

Она чья-то мама, и, вероятно, видит во мне своего сына. Ей доставляют удовольствия эти хлопоты. По-моему, я впервые осознал, как приятно порой не получать внимание, а оказывать его кому-то.

Голова не переставала болеть, а скорее еще больше отдавала в виски. Я снова потянулся рукой ко лбу, закрыв горячей и потому потной ладонью свои глаза, но истощение сил было настолько велико, что по инерции я уже был неспособен избавиться от всякого рода мыслей, а потому не смог уснуть сразу, как полагал, должно было случится, как только бы я расслабился на чистых простынях, запах которых обычно сразу ввергает уставшего в гипноз сна.

Мысли то сплывались воедино, представляя собой четкую картинку, то вновь разбивались на тысячи никак не связанных единиц. Я долго рассуждал о том, что привело меня сюда, и что мне принесет этот опыт. Затем все мои мысли были поглощены бедностью, с которой приходится мириться миллионам людей – таким как Джеки. За что им подобные испытания? И все же они счастливы, остаются благодарны за то, что имеют. Варенье и печенье – что за вздор! На тех же полках я еще видел коробку начатых мюслей, но в доме больше явно не было другой еды. Отключенный холодильник, слабое электричество, тусклый свет. Сплошная безысходность. И в такой жизни она не отказывает мне в помощи – незнакомцу с улицы, посреди ночи. У нее большое сердце и она невероятно добрый человек. Чем она заслужила подобную жизнь?

«Нет, завтра, прежде чем я продолжу свой путь, я куплю ей продуктов, мы поедем на моей машине и я заплачу за продукты. И мы купим ель, да, именно, так ей не придется снова ехать в город. Это будет самое малое, что я смогу сделать для нее. Решено». Эти слова развеяли последние тревожащие меня мысли перед сном, хотя я еще долго рассуждал об этом всем и многом другом, чем обычно бывают заняты мысли после окончания насыщенного дня, пока перед глазами не начала мелькать дорога, я за рулем, связь с реальностью постепенно притупляется, а значит, я впадаю в сон…

## 4.

Я удобно устроился на капоте своего авто, опершись спиной на лобовое стекло. Ноги скрестил в позу лотоса, руки протянул вдоль тела ладонями наружу. Глаза закрыты, и я проникаюсь окружающими меня звуками вокруг. Я жадно докуриваю сигарету до самого фильтра, мне не требуется открыть глаза, чтобы убедиться в этом. Нарастающий жар от испепеленного табака все ближе подбирается к моим пальцам, и я выкидываю окурок прочь.

Момент-другой, и в моих мыслях зарождаются угрызения совести. Что же, по крайней мере, я могу честно ругать себя за содеянное. Это куда лучше, нежели бы я выбросил полсигареты, считая себя реабилитированным в собственных глазах. Мой опыт совершенно точно подсказывает, что рецидив бы был неизбежен в таком случае. Уж лучше совершить проступок и довести его до конца, чем винить себя в содеянном, но незавершенном. Глупо бросать что-либо на полпути, это касается всего без разбора, даже пагубных привычек.

Конечно, не все так безнадежно, выход есть − не начинать того, о чем придется сожалеть. Самобичевание так же плохо сказывается на здоровье человеке, как пагубная привычка, сродная курению. В конечном счете, одно порождает другое, цикличность возрастает, связь с реальностью притупляется, и тогда остается один выход − либо признать поражение и жить с этой пагубной привычкой, либо в один момент уничтожить ее.

На то мы и люди, чтобы принимать решения и ошибаться. Зачем винить себя за природу устройства? Иначе было бы скучно жить, полная взлетов и падений жизнь бы превратилась в примитивное существование…

Ну вот, я снова оправдал еще неостывший прах сигареты, недавно томившейся между пальцами.

Я слышу шорох, где-то с поля, совсем неподалеку, где только что исчез окурок. Там явно кто-то есть. После света фар мои глаза не адаптировались к темноте как следует. Я приподнимаюсь на ладони с целью внимательней наблюдать за контуром поля, чтобы не упустить момента появления нарушителя моего покоя.

Вначале показывается острая морда существа, а затем и все его тело. Он двигается осторожно, он целиком озабочен своей походкой, размышляя в какую сторону ступать и на что ставить свои длинные лапы.

Как только он показывается, лишь на долю секунды мною овладевает паника − от которой человеческое тело немеет, не в способности сдвинуться с места под тяжестью чувства страха. Я не ожидал подобного животного. Собственно, я не ожидал ни с кем встречи, но услыхав шорох, я бы без удивления воспринял появление какого-нибудь мелкого существа − мыши, крысы, вероятно даже лисицы. Но ко мне выходит пес − очень уставший с виду. Он больше среднего размера пес однородного окраса, что взбудораживает меня на мгновенье, заставляя мозг инстинктивно предположить, что этот зверь хищник. Ясность быстро возвращается ко мне и страх бесследно исчезает так же внезапно, как появился. Это не волк, совершенно точно.

Теперь фары машины горят, я не придаю этому значения, вопреки полной уверенности, что выключал свет. Я лишь воспринимаю это как факт.

Пес решает двинуться прямиком к дороге и садится напротив меня, так что свет фар ослепляет его. Теперь я могу в деталях рассмотреть его всего. От такой яркости потока он лишь смиренно помаргивает веками, стараясь адаптироваться к свету. Затем он устало и очень сонно зевает, оголяя всю свою пасть, ввергая в ужас мощной челюстью, что покоится за складками его губ. Лишь глаза несут в себе безобидность. Что-то в них крайне завораживающее. Такими глазами обладает разве что старик. Не стоит перечислять, что в них, там застыла вся жизнь.

Правое ухо пса надорвано, кажется, совсем давно. След раны не виден под слоем пыли и грязи, которым покрыта вся шерсть своего обладателя.

Он смотрит на меня, хотя это поразительно, как в такой темноте он может видеть меня сквозь поток света, направленный против него и за которым нахожусь я.

Все это время я испытываю легкую взволнованность, желая наблюдать за ходом событий без вторжения в него.

Пес заговаривает ко мне, я же, вполне удовлетворенный сюрреалистичностью происходящего, лишь отмечаю, что рад собеседнику:

− Посмотри на меня, − пес продолжал жмуриться от света, − я в бездне мрака, но мне не нужен фонарь. Чтобы видеть шире, свет не нужен, он лишь ослепляет, кажется, что вокруг ничего нет – ни этих полей, ни озер, ни звезд. Ты сам ведешь себя в никуда. Не поддавайся потоку света, как не поддавайся обстоятельствам в жизни. Мы все способны видеть больше, чем одну освещенную впереди тропу.

Мне понравилось то, что он говорил, хоть я ничего не ответил.

− Не бойся меня, я не причиню тебе вреда, − голос его звучит спокойно и тихо, но отдается эхом в моей голове, от чего я целиком сосредотачиваю свое внимание на диалоге.

− С чего мне тебя боятся? Ты кажешься добрым, − я смотрю в его глаза.

− Нет, ты не можешь судить о ком-либо по глазам.

Теперь передо мной будто вплотную предстают его глаза. Большие темные зрачки, прозрачные и бездонные, и тонкий ободок розового цвета белков вокруг от бесчисленных красных трещинок сосудов.

− Мутными глаза могут становиться только у людей, − будто прочитав мои мысли, произносит он, добавляя:

− По-настоящему. Только у людей. Бойся их, но не меня.

− Что ты здесь делаешь? − спрашиваю я, преодолев недлительную паузу, ушедшую на размышления над этими словами.

− Я здесь живу, это мой дом. Ночами я выхожу на прогулки и встречаю разных людей.

− Правда? И в этих местах часто кто встречается? Я думал, здесь редко бывают гости.

− Ты прав, редко − но все же случается. Я давно хожу по этой земле, мне встречались разные люди, но все они были похожи в одном, мне приходилось подбирать разные слова, чтобы разговорить их.

− И в чем же эти люди схожи?

− Все они страдают, мучают себя, терзая мыслями свою душу, − немного погодя добавляет, − Счастливый человек не замечает меня, он проходит мимо, но даже увидь он меня, он бы не смог услышать мой голос.

− Я слышу тебя…

− Тебе сейчас плохо, от того ты позвал меня.

− Я? Разве я тебя звал, по-моему, ты пришел сам.

− Ты выбросил окурок в мой дом. Тебе больше никогда не придется думать о нем. Ты докурил сигарету и выбросил окурок − обычное дело. Для кого-то. Ты тотчас же забыл о нем, не придав этому значения. Мне же даже с этого места слышно его запах, и он останется там на годы − то время, что я буду думать о тебе, даже помимо собственной воли. Это твой отпечаток на земле, и след в моей жизни. Всякий раз, как я буду выходить на прогулку, я точно буду знать, где он лежит и как скоро земля поглотит его…

− Извини, я не думал о таких последствиях.

− Последствия самых мелких поступков не дают нам покоя, крупным же нет места в памяти.

− Я сейчас найду его, тебе не придется мириться с моим поступком, − неуверенный в своих силах я все же искренне обещаю приложить все усилия для этого.

− Оставь его, ты ведь понимаешь, что речь идет не о нем. Окурок лишь пример того, как человек совершает глупые поступки, не придавая им должного значения. Того, что случилось по твоей вине, не исправить. Можно лишь изменить последствия. Задача провинившегося принять свои ошибки и научиться жить с ними, как ты принимаешь тот факт, что твой окурок окажет влияние на мою жизнь. Моя же задача не винить тебя, а принять ход событий таким, каким он сложился для меня. Наша судьба зачастую предначертана другими для нас так же неосознанно, как неосознанно мы влияем на жизни других. Не важно, какую роль ты сейчас исполняешь, главное играть по правилам, чтобы не оказаться вне игры. Ты меня понимаешь? Принять свои ошибки так же трудно, как смириться с подготовленными судьбой испытаниями.

− Но ведь разве есть в этом смысл, мириться с проступками и смиренно отдаться течению жизни? Зачем же мы тогда способны на гораздо больше, мы в силах творить свою судьбу сами.

− Смысл жизни большинства людей состоит в самом его поиске. Ведь без смысла жизнь теряет свою ценность. Но человек ею дорожит, а потому пытается найти смысл даже в том, что его не имеет. Но разве такой ответ устроил бы кого? Потому жизнь незаметно превращается в поиски смысла, приобретая саму суть. Однако ценность прожитой жизни человек способен оценить лишь на ее закате. Я не смогу сейчас ответить тебе яснее − смысла истинно нет нигде, пока ты сам его не создашь. Ты по-своему прав, утверждая, что мы способны на более, чем просто принять свою судьбу. Главное не переоценить свои силы. Мы обладаем мизерными возможностями и не способны свергнуть горы. Не стоит питать иллюзий насчет своих сил, только ясность сможет тебе помочь в жизни. Наша жизнь очень хрупкий механизм, и даже самые чистые намерения усовершенствовать его могут как безвозвратно изменить все − к лучшему или худшему − так и вовсе разрушить. Как взмах крыльев мотылька способен вызвать ураган на другом конце земли, так и любой наш поступок отдается на весь ход событий нашей жизни. Это тончайшая материя, к которой требуется ювелирное отношение. Попытки штурмом изменить что-либо лишь наносят рубцы. Не стоит плести нити жизни слишком усердно, чтобы не оставить затяжек. Картина, изображающая твою жизнь, предначертана и она сама появится на холсте, если ты подготовишь кисти и краски. То, какой ты будешь ее видеть, зависит уже только от тебя. Можно привести еще много метафор, но суть остается одна.

Было сложно понять и тем более принять то, о чем он говорит. Мой собеседник ощущает мои переживания и, словно читая мои мысли, отвечает на мои вопросы, как только они зарождаются у меня в голове, так что я даже не успеваю вымолвить их.

Выслушав его, я решаю спросить:

− К чему ты мне все это говоришь?

− Твои мысли всегда вращаются вокруг этих вопросов, но чем больше ты над ними размышляешь, тем, тебе кажется, дальше от тебя отстраняются ответы. Тебе может не понравиться то, что я намерен донести до тебя, но ты не обязан принять все сейчас, я прошу тебя об одном, не отвергай сразу мои ответы.

Я пристально смотрю на его рваное ухо, тогда пес, скорее ощутив мой взгляд на себе, нежели заметив его, продолжает рассказ:

«Одиночество наш удел. Это не наказание, просто природой устроено так, что каждое существо борется только за себя. Пусть тебя не шокирует то, что оставшись один, ни для тебя, ни для тех, кто создавал иллюзию присутствия рядом, ничего не изменится.

Этот мир справлялся как-то до тебя, и с ним ничего не произойдет без тебя. Ты можешь оборвать все свои связи, забыть друзей, приятелей, уехать на другой конец планеты, и ты будешь существовать так же, как делаешь это здесь. Изменится самая малость − окружение.

Не стоит обижаться на всех за то, что они будут продолжать жить своей жизнью без тебя, ведь тебе так же не будет дела до них. Просто чтобы не переоценить ситуации, нужно реально смотреть на вещи.

Понять, чего ты стоишь и кого с себя представляешь, можно только так, − когда поймешь какие мысли остались с тобой. И тебе придется тяжко осознать, что большая часть твоих мыслей занята теми мелочами, что тебя окружают, тогда как твоему личному "я" будет попросту не хватать места.

Трудно разглядеть, с кем следует водить дружбу, но тебе будет труднее, если придется когда-то разочароваться в поспешном и неверном выборе.

Умение остаться наедине с собой и услышать, чего хочет твое сердце, дано не каждому, но это посильное задание».

«Одиночество наш удел, но не наказание» − этими словами он закончил свой монолог, и не дожидаясь моей последовавшей реакции, продолжает, решив объясниться насчет своих шрамов:

− Нет живого существа на планете преданней, чем собака, это у нас в крови. И я был псом своего хозяина. Я верно служил ему, и считал, что всю жизнь посвящу этой службе. Не мне судить его и его поступки, он стал жестоко со мной обращаться. Я не понимал этих перемен и продолжал вести себя как обычно, пока он не выгнал меня на улицу, не желая больше видеть.

− Но как это произошло, зачем он с тобой так поступил?

− Ты задаешь не те вопросы, как и я когда-то, а следовало спросить, что я делал не так. Но все эти вопросы в тебе провоцируют обида и чувство справедливости. Тебя должно волновать лишь одно – что делать дальше. Не проходит дня, чтобы я не думал о своем хозяине. В моих мыслях он навсегда остался таким, каким я его встретил впервые. И я знаю, что в моем сердце никому не будет отведено места больше. Лишь храня его образ всегда с собой, я способен жить дальше. Я знаю, ты услышал меня. Ты придешь к этому всему сам, как в мире нет места справедливости, так в твоем сердце не должно быть места обидам. Ты знаешь верный путь, осталось лишь ступить на него.

Пес склоняет свою голову так низко, что я могу видеть его лопатки и всю угольного цвета спину. Затем, поднимаясь на задние лапы, он исчезает с виду в мраке ночи.

Я пытаюсь связать все его слова, но чем больше прикладываю усилий, тем больше теряюсь в догадках, что именно он хотел мне сказать. Его метафоры были либо слишком завуалированы, что я был не в состоянии их понять, либо он не пытался соединить все сказанное в единую мысль, просто подкинув мне, о чем поразмыслить. Последнее предположение явно успокоило меня.

## 5.

Я проснулся в холодном поту, с моего лба стекали леденящие капельки, от которых головная боль ослабевала, однако не исчезала прочь. Она уже была какой-то другой. Теперь голова болела от переизбытка сна или кислорода, поспешно миновав здоровое состояние.

Самочувствие мое оставляло желать лучшего, но я точно знал, что продолжение сна не улучшит его. Я открыл глаза, и взгляд мой был направлен на потолок с пятном слабого света от сумерек за окном. Вся комната была наполнена тусклым светом серого с синим, все вокруг мерцало, как картины импрессионистов. Начало светать. На душе было беспричинно тревожно. Мелькнула мысль «не зря столько суицидов случается в этой части дня». Я сразу прогнал ее прочь, чтобы не заразиться подобным настроением с самого утра. Я постарался в подробностях вспомнить весь свой сон, от чего мне стало еще неспокойней, а затем и о вчерашнем дне, который оказался первой приятной мыслью этим утром, придав мне силы встать с влажной от пота постели.

В зеркале я понял, насколько недооценил свою усталость, на меня потеряно смотрели измученные сном глаза, ярко розового цвета и сильно отдававшие блеском из-за слизи на их поверхности. Я глядел в него несколько дольше обычного, от чего мысленно вновь вернулся к своему сну, размышляя над услышанными словами об одиночестве, и снова ощутил какую-то тоску. Это чувство по свойственной только ему манере овладевает так внезапно и сильно, что заглушает другие эмоции, даже самые яркие переживания. В каком бы хорошем расположении духа человек не находился, но если он думает о чем-нибудь тревожащем его, что непременно вызывает тоску, он уже не в состоянии думать о другом, кроме печаливших его вещах.

Снова серое утро, тяжесть в груди, беспричинное чувство страха и волнения − так часто начинается утро. И, к своему огромному удивлению, за огромное количество такого плана отвратительного начала дня я так и не сумел найти средства, избавившего бы меня от угнетающего чувства, если не раз на всегда, так хотя бы на единое утро.

Двум ладоням холодной воды несколько удалось вернуть меня к жизни, насколько это было во власти физических процессов, так что о моем состоянии нельзя более было судить по внешнему виду.

Выходя с уборной, я услышал тихое шуршание на кухне − Джеки тоже не спалось. А может, она проснулась, услыхав мои шаги. Как бы там ни было, она уже спустилась со спальни и готовилась к приготовлению утреннего кофе, поставив его на огонь, от чего аромат пленительно повлек меня на кухню, где я убедился в своих догадках.

Мы поприветствовали друг друга и, как самые старые друзья начинают очередное утро вместе по давно сложившемуся рутинному сценарию, затеяли непринужденную беседу. С каждой минутой мне все больше становилось невтерпеж сообщить о своем желании съездить в город за елкой для нее. Но странным образом я увлекся другой темой разговора, и вспомнил о своем не озвученном плане, лишь когда речь зашла обо мне:

− Вы сможете найти обратный путь к трассе? Я могу вам показать на карте или провести вас до нее, чтобы Вы не потерялись.

− Спасибо, я думаю, справлюсь! Сейчас уже утро и я полон сил, все благодаря Вам. Знаете, вчера перед тем, как уснуть, мне в голову пришла хорошая мысль. Что Вы скажите, если я предложу завести Вас в город, Вы бы сделали необходимые покупки, Вы смогли бы выбрать ель. Я помогу Вам с продуктами, и Вам не придется ехать в город ближайшее время, сможете целиком сосредоточиться на наступающих праздниках.

− Ну что Вы, я не позволю Вам потратить столько своего времени на меня, – явно с довольной улыбкой от услышанного начала Джеки, − До города больше часу езды, а Вам совсем это не на руку. Мне придется там провести несколько часов, а потом еще и путь назад… Нет-нет, решительно нет. Вы потратите целый день на меня. Это того не стоит.

− Все же я настаиваю, мне будет приятно, если Вы примите мое предложение. Все-таки я Ваш должник и хочу Вас отблагодарить.

− Не буду скрывать, это очень мило с Вашей стороны и я это ценю, но сегодня просто не самый удачный день, чтобы покидать дом. Я должна остаться здесь и дождаться одну свою подругу, она обещала навестить меня.

Меня это несколько сбило с толку, но я был настроен весьма серьезно, так что меня уже было не отговорить, я не растерялся:

− Что же, тогда Вам придется дождаться еще и меня. Я хочу привезти Вам рождественскую елку, я волнуюсь, что все разберут, и тогда Вам не достанется. Разрешите мне это сделать для Вас, все же будет одним делом меньше. Это самое малое, что я могу сделать для Вас. Я помню, о чем Вы говорили, и обещаю выбрать самую желтую и страшную ель! – Несколько разрядил я разговор своей ложью, сведя все в милую шутку.

Далее следовало еще несколько реплик, мало напоминающих какие-то реальные доводы, но мне удалось убедить Джеки (а может, она сочла за лучшее приберечь силы и не спорить со мной) разрешить поступить по моему.

К тому моменту, когда выпитый утренний кофе опустошил наши чаши, оставив за собой илистый след на дне сосуда, за которым я имел привычку часто наблюдать, поигрывая чашкой в руках, пока это занятие не наскучит, − мое настроение заметно наладилось. Чаще случалось так, что мне приходилось прекращать это занятие (ни к чему не обязывающую игру с кофейным осадком) не от того, что надоело, а из-за внешних факторов − как обычно называют недостающее время в быту.

Я слышал теорию о том, что все в нашем мире − как материальное, так и абстрактное − стремится к равновесию. Не знаю, насколько можно считать ее доказанной, но я много раз обращал внимание на свое эмоциональное состояние, особенно в те ярко выраженные моменты, когда нельзя было не заметить распределения эмоциональных пиков и впадин.

Как паршиво мне было еще несколько минут, так сейчас мне стало очень хорошо на душе. Не задавался вопросом, как скоро начинает действовать кофеин, но с первым глотком настроение заметно повышается. Наверное, клетки организма ментально осведомлены о скором поступлении новой порции кофеина − катализатора жизненных процессов, если не на клеточном уровне, так уж на уровне целого организма явно.

Я бы соврал, скажи что ощущаю, как кровь разносит допинг по всем капиллярам, как это вещество безжалостно разъедает стенки органов с целью проникнуть в самую глубь организма и оказать максимальное на него воздействие. Но я точно испытываю на себе эффект, оказанный кофе, выдыхая с легких воздух, насыщенный парами еще неостывшего в организме кофе.

Чем это не наркотик, если он вызывает зависимость? То, что этот напиток не запрещен, даже, напротив, являет собой целый культ в ряде стран, еще не оправдывает его пагубного воздействия.

И даже под дулом пистолета я бы не смог отказаться от кофе, ведь без него я бы скорее сам взялся за оружие. Оправдания нет, я ничем не отличаюсь от наркоманов. Мне стоит пересмотреть свое отношение к ним, ведь они просто, в отличие от меня, выбрали другой напиток, пришедшийся им по вкусу.

Странно, до этой фразы я сам не предполагал, насколько велика моя зависимость. Видимо, иногда, чтобы разобраться в себе, следует начать задавать вопросы. Только бы не переусердствовать с этим, чтобы не коснуться угрожающих психике тем, это чревато необратимыми последствиями.

Как бы там ни было, в наше время кофе − благородный напиток, но ничто не вечно, как и само "наше время". А потому я счастлив, что застал эти времена.

Комната наполнилась ярким оранжевым светом, граничащим с нереальным буйством цвета, что несут в себе солнечные лучи. Вся мебель, казалось, утопала в ослепляющем свете, плавясь под его горячей цветовой гаммой.

От всего этого в комнате стало не на шутку душно, но это состояние благотворно повлияло на меня. Утаившиеся остатки тревоги бесследно испарились прочь.

Я сидел за столом на своем местечке − том же стуле, где вчера, а потому имел законные основания так его назвать. Но теперь же я уселся на него боком, так что одним локтем упирался о стол, а другим о спинку стула. Эдакая более неформальная поза, располагающая к непринужденной обстановке. К тому же так я имел возможность любоваться игрой света в комнате, раз по раз поглядывая на нее, не отвлекаясь от беседы с Джеки.

Мне доставляло удовольствие то, что я нарочно сидел на стуле в непредназначенной для него позе. Изобретатель этого стула тотчас бы начал точить на меня зуб, увидь, как я использую его конструкцию. Интуитивно я осознаю, и даже считаю это адекватным, что люблю обращаться с предметами не по инструкции, образно говоря. Как, скажем, зайти через выходные двери, или сесть на ковер, оперевшись о диван, используя последний не по предназначению. Это бунтарство, что каждый умело подавляет в себе. Я же сумел сохранить хоть его частицу без вреда себе, придумав такой изощренный метод нарушать стандарты.

«Мыслить, выходя за рамки предложенного» − это уже более сложное поведение, но взятая мною на применение тактика успешно вела к нему.

## 6.

В крайнем углу экрана моего сотового еще со вчерашнего вечера повис значок крестика, знаменующий отсутствие сети, что теперь служило проблемой. Я чувствовал, что должен был выйти на связь к родителям. Достаточно бы было дать одно сообщение, вчерашней ночью я бы все равно не стал звонить только по тем соображениям, что был поздний час. Но теперь же было самое время дать о себе знать.

− Джеки, у меня не ловит мобильный. Я собирался позвонить родителям, чтобы они не волновались. Мне неловко спрашивать, но не мог бы я воспользоваться Вашим стационарным?

− Связь здесь совсем редко появляется, ближайшая телефонная вышка не добивает до этих мест, − она с досадой посмотрела в сторону установленного в комнате домашнего телефона. – Его отключили совсем недавно.

Последовала молчаливая пауза, объясняющаяся бестактностью моего вопроса, по ответу которого можно было понять, что телефон, вероятно, отключен за неуплату, другого объяснения у меня не было.

Джеки решительно посмотрела на меня, тем самым развеяв создавшуюся неловкую атмосферу:

− По пути сюда Вы должны были проезжать телефонную будку. Вы ведь съехали с 69-ого шоссе? Да, конечно, с него. По левую сторону, у самой обочины, была будка. При свете дня Вы ни за что не пропустите ее, когда будете возвращаться.

Она взволновано и с радостью сообщила мне об этом, словно найдя решение к сложной головоломке. Вероятно, моя проблема огорчила ее больше меня.

− Что-то не припоминаю, но, должно быть, я просто не обратил внимания, когда ехал сюда…

Я честно ответил Джеки, что не помнил никакого телефона вдоль дороги, как мне показалось, а потому сильно удивился, когда, сидя за рулем своей машины, заприметил вдали ту самую будку, о которой шла речь. Но удивление было связано не с тем, что я наткнулся на нее – ведь Джеки сказала, что так и будет, − а с тем фактом, что нахожу ее более чем знакомой на подсознательном уровне, я точно знал, что видел ее раньше. Видимо, образ запал мне в память неосознанно, чем я утешил себя, уверившись в своей невиновности относительно заблуждения, в которое мне довелось ввести Джеки.

Она одиноко стояла вдоль дороги. Воплотившаяся в реалии картина сюрреалиста − символически раненное временем техническое изобретение посреди бескрайных полей и под жгучим солнцем. Одному Богу известно, когда она появилась здесь и при каких обстоятельствах. Могу лишь строить догадки, что это были времена, когда роскошь провести телефонную линию в дом, могли позволить единицы, и отнюдь не жители этой местности.

Я бросил скользкий взгляд на экран своего мобильного, на котором по-прежнему горел значок отсутствия сети, и окончательно остановился возле установленной будки. Тотчас же я вышел с машины и направился к ней.

По правде говоря, подобным образом это сооружение было бы громко назвать. Это был шест с неким цилиндрическим навесом, защищающим аппарат внутри от пыли, дождя и воздействия солнца. Он был коричневого цвета, в какой превратил слой грязи красное покрытие, − это я обнаружил, уже подойдя вплотную к телефону.

Сам аппарат оказался весьма современным. Почему-то в мыслях я представлял, что передо мной предстанет какая-то ветхая техника, с раздельными микрофоном и динамиком, что ли. Но это не был аппарат, в который говорили люди, которых уже нет в живых, связываясь с дальними родственниками и друзьями через полконтинента, а то и весь океан, что раньше представляло единственную возможность услышать голос человека на другом конце планеты. В прочем, так все выглядит в моем воображении.

Несколько монет оживило голос машины, с динамика доносилось беспрерывно гудение, напоминающее в несколько раз усиленный шум потока электрического тока в уличных проводах, безобразно уродующих нашу планету (а когда вокруг лишь пейзаж, завораживающий невинностью природы, это особо заметно).

Запавшие кнопки, оказалось, реагировали с первого раза при нажатии, о чем я смог судить по доносившемуся треску в динамике, всякий раз набирая очередную цифру номера домашнего телефона моих родителей.

В ушах застыла тишина, подавляя наружный шум. Я целиком сосредоточился на обрывистых гудках, смахивавших на пронзительный писк, уходящий вглубь висков. Последующие несколько секунд, растянувших ожидание до целой вечности, оборвались записью автоответчика, на другом конце телефонного моста послышался голос родителей, записанный столь давно, что я не просто знал на память весь текст, но и помнил интонацию, с какой было произнесено каждое слово.

И все же с каждым звонком я словно слышал что-то новое в их голосе, от чего возникало желание заговорить к бесчувственной машине, так правдоподобно изображающей родные мне голоса.

− …сообщение после гудка.

− Привет, это я… − голос мой звучал неожиданно виновато, чего я не предполагал до совершения звонка. Даже мой взгляд был потерянно направлен в землю. Слова звучали как-то неуклюже и между рывками фраз появлялись слишком затянутые паузы.

− Я уже в пути, скоро буду дома. Я устал немного в дороге, и остановился переночевать, скоро выезжаю вновь. Неважно себя чувствую, но ожидание нашей встречи поднимает настроение. Люблю ва… − машина безжалостно рассоединила нас по истечению предоставленных тридцати секунд на запись голосового сообщения.

К горлу подобрался ком, и я чуть не всхлипнул, в глазах появилась резкая боль от нараставшего давления выступивших слез. Еще немного и я бы начал рыдать. Я словно не сказал им чего-то важного, куда более важного, чем объяснения, почему не могу набрать с сотового, нечто простое, но безумно важное. Я пытался сориентироваться, понять, что упустил, но все мои отчаянные попытки остались безуспешными, не в силах противостоять пустоте в памяти, возникшей словно провал.

В ногах внезапно появилась слабость, я со всех сил, на гране состояния отчаяния, впился руками в будку, стараясь удержать свое равновесие, с невероятным усилием напряг все свое тело, предпринимая попытки сдержать бурю эмоций, внезапно настигнувших меня.

Снова тяжелая головная боль стала пульсировать с такой силой, что я слышал, как бьет поток крови о стенки артерий и вен с каждым последующим сокращением моего сердца.

Что это я, в самом деле? Совсем расклеился, с чего я вдруг? Раньше со мной такого не бывало. Конечно, я ощущал тоску по дому, и порой очень скучал за своей семьей, резко ощутив одиночество. Но такое состояние не возникает с пустого места. Зачастую я самостоятельно подолгу вводил себя в него − и не буду врать, это скорее было осознано. От собственных мыслей мне всегда становилось только хуже.

Наверное, это мои нервы, последнее время они ни к черту. Просто сдали в очередной раз, но я знаю, что мне достает всегда сил справиться с трудностями.

Этот внезапный выплеск эмоций был необходим − значит, во мне собралось больше переживаний, чем я способен был удержать. Я быстро успокоился этим объяснением, ощутив после всего необыкновенную легкость − как моральную, так и физическую.

Добираться до самого города не было необходимости. У дороги, ведущей к нему, расположился большой пригородный универмаг с полупустой парковкой, размером с футбольное поле, − как раз то, что мне было необходимо.

Там же, у входа в сам молл, был обильный выбор рождественских елей, симпатично расставленных в плавно изменяющуюся цветовую гамму от светло-голубых до темно-зеленых деревьев.

Уже не глядя на замочную скважину, я запер водительскую дверь, целиком сосредотачивая свое внимание на разнообразии елей и пытаясь с ходу определиться с нужным цветом.

Я справился со всем быстрее, чем предполагал, а потому считал необходимым занять чем-нибудь неучтенное, или, назову его сэкономленным, время.

В глаза бросилось кафе, напоминающее бесчисленное множество расположившихся у трассы заведений. Они еще с самого моего детства, когда приходилось оказываться в пути, полюбились мне, и потому казались родными даже в чужих, самых отдаленных от дома краях. Как раз такие места ищет пришелец вроде меня.

Изнутри оно было отделано деревом, и даже имело второй зал. Мое любопытство бы ни за что не простило, не загляни я туда. Комната оказалась в два раза меньшей по площади первой, но во столько же выше и имело ступеньки, ведущие на внутренний балкон, где стояла пара столиков. Подойдя к лестнице, я изменил свое намерение, выйдя через распахнутую дверь во внутренний дворик. Он был достаточно большой. Словно оазис среди пустыни. Он весь тонул в зелени. Десятки горшочков − самых различных размеров, форм и цвета, − были заняты зелеными кустиками, деревьями, лианами и… Прочей растительностью, подбирать слова к описанию которых я не стану, а скажу лишь, что многообразие форм более, чем впечатлило, меня. Внезапно захотелось разуться и походить босиком. Доброе детское желание, и я уверен, многие испытают подобное, войдя в этот дворик, и, в прочем, лишь опасение не сойти за сумасшедшего, отделяют их от этого шага, как, к сожалению, и меня тогда.

Среди множества растительности, даже такой мелкой, человек внезапно осознает, каким мелким является сам. Пожалуй, желание босиком пройтись вокруг связано с этим понимаем, и вызвано ничем другим, как пробуждением в нас животных, которым не просто чужды такие глупые привычки, как носить обувь или снимать шляпы в помещении, а даже смешны.

Я намеревался взять кофе, но нашел в списке напитков горячий шоколад − заменитель кофе в моем детстве, подумал я. В этот раз приоритеты были расставлены в соответствии с желанием вспомнить вкус детства.

## 7.

− Майкл, это ты? − Я услышал голос Джеки, приглушенно доносившийся с-за входной двери, куда я постучал, стоя с перевязанной белыми нитями, словно работа шелкопряда, елкой в руке. Подле меня стояли три больших картонных пакета, которые я поднес с машины в два хода, прежде чем в третий раз направиться за главной покупкой − символом рождественского настроения, которое с собой непременно привносит ель с приходом в дом точно так же, как запах хвои.

Я был более, чем в приподнятом настроении, подойдя к ее дому, но услыхав имя ее сына, которого она, по видимому, ждала, я несколько смутился.

Джеки вовсе не разочаровалась, увидев на пороге меня. На подсознательном уровне я понимал, что она была взволнованней, ожидая увидеть сына в двери. Я постарался подавить подобные мысли, способные ввергнуть меня в уныние, мягко выражаясь.

Трудно сказать, откуда возникают эти мысли, я бы мог утешить свое любопытство, предположив, что это все влияние того самого закона равновесия, или распределения. Именно в тот миг, когда считаешь, что нашел искреннего человека, которому можешь доверять, а значит, быть уверенным, что он доверяет и тебе, − испытываешь сомнение. Беспредельное доверие подразумевает чистые намерения, и настоящую искреннюю любовь. Не любовь, какой ее видят молодые любовники, но ту любовь, что не различает возраста и пола, не имеет срока годности. Любовь родителя к ребенку, брата к сестре, собаки к хозяину, и некого другого типа, что у нас могла бы сложится с Джеки. Мой поступок объяснялся одним, я почувствовал, что у нас с Джеки могут сложиться отношения, близкие к искренним. Но тогда же появился образ ее сына − идеала, с которым она будет сравнивать других, или конкретно меня, что отдаляет нас на расстояние, кажущееся слишком большим для построения моста доверия… Чувство этой бездны между порождает сомнение, а затем и, вовсе, самоугнетение, когда человек считает, что ему никогда не достичь такой ценности в жизни другого человека, что в искренности не будет сомнений. Человек колеблется, стоит ли прилагать усилия, чтобы заслужить то самое истинное доверие, или даже начинает подозревать в неискренности другого, что неизбежно ведет к угнетенному состоянию, зацикленности на неизбежности, разрыву отношений, и, в конечном счете, тяжелой депрессии.

Неизбежно в любых отношениях − неважно, насколько хорошо знаком человек, − неизбежно не испытать сомнения. Я не научился спокойно воспринимать этот факт, поскольку не могу втолковать себе, что доверие человека невозможно без сомнения. Рискну даже копнуть глубже, затронув не только доверие, но и веру, как таковую. Слепая вера ближе к черте, разделяющей здравый смысл и безумие, чем вера, таящая в себе сомнение. Черта эта, в отличии от тонкой грани, широка, и ступив на нее, главное не сбиться, в каком направлении каждое из состояний: где заканчивается ясный разум, а где начинается безумие.

В прочем, может, я ошибаюсь. Возможно, что единственно верным прилагательным к понятию веры может быть "слепая" или "безусловная". Вполне вероятно, это единственно не лишенные смысла словосочетания с термином веры. Быть может, мысли, парирующие на тему сомнения, вызывают, на самом деле, беспричинное беспокойство. И было бы куда лучше, или вернее выразиться, благоприятней для гармонического состояния отвергнуть любое сомнение, подавив сбивающие с толку мысли, слепо уверовав, слепо любя, слепо доверяя? Может, пес во сне пытался мне донести это, призвав отдаться течению жизни?

Я выбрал небольшую, но очень милую ель, с короткой хвоей темно зеленого цвета. В прочем, я был уверен, что Джеки понравится, и все же ее искренняя радость, выраженная на лице при виде дерева в моих руках, утешила меня. Казалось, высказывая слова своей признательности, она хотела в соответствии с требованиями хороших манер еще раз сказать, что мне было вовсе не обязательно делать что-то подобно для нее. Но это был скорее тот случай, когда позитивные эмоции затмевают все стандарты приличия.

Мне было приятно, что все сложилось именно таким образом, Джеки тут же подалась метаться по комнате, подыскивая подходящее место для дерева в ней. Когда задача была выполнена, мы принялись разматывать ель с уз белой нити, которая так туго облегала вокруг ветвей, что те не позволяли рассмотреть ствол сквозь хвойную гущу.

Наши пальцы, разумеется, пострадали от бесчисленных соприкосновений с иглами, но запах лесной хвои, что при этом все сильнее ударял в голову, притуплял нервные окончания, как некое обезболивающее, так что в самом процессе мы не ощущали мелких ран, они дали о себе знать гораздо позже.

Я предложил установить дерево в подставку, аргументируя, что это сугубо мужская работа и я не мог принять отказа.

Джеки удалилась наверх за принадлежностями.

Я остался в комнате сам, по-прежнему испытывая некую тягу к той части комнаты, которая уходит за угол, но так и не решаясь удовлетворить свой интерес, самостоятельно заглянув в другую часть. Вместо этого я удобно устроился на диване, на котором провел последнюю ночь, закинув ногу на ногу и вытянув спину на все быльце.

Странно, как находясь в чужом доме можно ощутить себя, как в своем родном. Я вспоминаю, как при очередном визиту к психологу, он задал вопрос, как я чувствую себя на новом месте. Я ответил, что приемлемо, однако оказалось, что я солгал и любой другой на моем месте, ответивший дословно, был бы так же не прав. На любом новом − незнакомом − месте человек всегда испытывает дискомфорт. Каждая деталь обстановки будет сбивать с толку, пока не будет изучена в подробностях.

Еще на том самом приеме я подверг сомнению непоколебимость подобного суждения, чем задел доктора. Спорить бессмысленно, когда ваш оппонент имеет диплом в сфере медицины и разговор заходит о ней же. Мое мнение лишается любого права на существование. Однако, как мне кажется теперь, психолог был доволен убедиться в наличии моего собственного мнения, пусть и ошибочного по его убеждениям главное отличного и самостоятельного.

Если все сводилось к тому, что лишь изучив все мелочи, можно назвать окружение родным, то сейчас, выражаясь юридическими терминами, возник прецедент − мне внезапно стало абсолютно комфортно, я ощутил себя как дома − никаких следов страха, неуверенности, неловкости. Место для меня было абсолютно новым, потому, чтобы окончательно перевернуть устоявшиеся взгляды с ног на голову (или наоборот?), я решил только теперь рассмотреть комнату хорошенько.

## 8.

Поразительная находка − я чуть не потерял дар речи. На одной с полок стояла странная, выполненная в черном цвете, статуэтка. Это было некое существо, сидящее на задних лапах и склонившее так низко голову, что его могучая широкая шея была точно продолжением спины. Фигурка была небольшой, и я начал рассматривать ее со всех сторон, стараясь разобрать детали, которые поразили меня еще больше, − животное напомнило мне пса, приснившегося этой ночью. Чем больше я крутил головой со стороны в сторону, желая подробней изучить фигурку, тем больше убеждался в сходстве.

− Нравится? Отец подарил мне его в детстве, − Джеки вошла в комнату, застав меня с изумлением разглядывавшего статуэтку.

− Что это за пес? Он весьма необычный.

− Это долгая история. В детстве я очень боялась собак. Знаете, здесь иногда появлялись, да и до сих пор продолжают, бездомные псы − некоторые сбегают от хозяев, каких-то выгоняют, а иные сами теряются по своей глупости. И мне велели всегда держаться в стороне от них, считая, что они одичавшие от уличной жизни. Меня хотели лишь уберечь от укусов, и все говорили правильно, не имея никаких плохих мыслей. Но будучи ребенком, я много думала об этих псах и моя фантазия сделала из них практически монстров.

− У страха глаза велики… − Я понимал, что история очень личная, и не хотел перебивать Джеки лишний раз, чтобы она не передумала поделиться со мной своими переживаниями.

− Да, верно. Я начала панически их бояться, и никто не мог с этим ничего поделать. Мне уже было не просто страшно выйти на улицу, мне казалось, что даже под кроватью сидит какой-нибудь хищник. Тогда отец рассказал мне, каких на самом деле из себя представляют существ собаки. Об их преданности и даже самопожертвовании. Он всячески старался переубедить меня, что их не нужно бояться, что гораздо большую опасность таят в себе люди…

Последняя фраза будто всплыла цитатой из моего сна.

− …И затем впервые отец со мной заговорил о серьезных вещах, не намереваясь меня напугать, конечно. И, признаюсь, хоть это впечатлило меня, но от страха мне удалось избавиться. Он рассказал об Анубисе − боге смерти в египетских верованиях. Верхней половиной туловища он выглядит как собака. Символически отец постарался объяснить, что собачья преданность так велика, что только они взяли на себя долг провожать человека с этого мира в другой. Пожалуй, когда душа человека еще блуждает, только такое верное существо может успокоить ее и направить в нужную сторону, другим бы это было просто не под силу.

− Вы были совсем ребенком? Мне кажется, меня бы это могло даже напугать.

− Пугает то, о чем молчат. В нашей вере смерть считается трагедией, но многие народы верят в совсем противоположное. Неведенье пугает нас сильнее, чем устрашающие рассказы. Всегда лучше говорить о своих страхах и о том, что волнует. Мне тогдашняя беседа очень помогла. Наверное, отцу удалось подобрать правильные слова. Смерть не должна быть табу. Для души это освобождение.

− Но понять это гораздо сложнее, чем согласиться с этим, − не подвергая сомнению сам смысл ее слов, но подчеркнув сложность суждений, добавил я.

− Первый шаг, пусть даже короткий, перемещает фокус зрения, заметно изменяя ракурс. И хоть сама обстановка фактически остается прежней, но открывается она иначе.

Я улыбнулся:

− Чьи это слова?

− Так… Просто мысли вслух. Отец сильно хотел подарить мне фигурку Анубиса. Я уже тогда считала его покровителем, он казался загадочным, но в то же время преданным и могущественным… К тому же он ассоциировался у меня с каким-то родным образом, поскольку именно отец рассказал мне о нем.

− Вы хотите сказать, что это Анубис? Фигурка.

− Нет. Конечно, Анубис выглядит по-другому. Я помню глаза отца, полные сожаления, когда ему не удалось найти настоящего Анубиса, − на глазах Джеки же теперь чуть не появились слезы, слегка увлажнив напухшие веки от намеревавшихся выступить горячих слез.

− Отец так сильно хотел мне угодить, и он сделал для этого все в своих силах, но ему не удалось найти статуэтки. Да и наверняка у него бы не нашлось много денег. В городе он отыскал этого пса − я тогда расстроилась, ведь ожидала совсем другого. Я была ребенком. Нельзя жалеть сейчас об этом и нельзя ругать того ребенка, которым я была, но я сделала отцу больно. Теперь же я так сильно люблю этого пса, он дорог мне не просто как память. Я верю, что Анубис выглядит именно так.

Джеки растрогалась окончательно и несколько секунд восторженными и еще влажными глазами любовалась фигуркой. Немного придя в себя, она оживленно добавила:

− А знаете что, мы нарядим елку!

Я не мог отказать ей после такой истории.

## 9.

Я не осознавал, как велико было мое желание нарядить ель, пока мы не стали копошиться в рождественских игрушках. Не солгу, если скажу, что вовсе не имел такого желания, когда покупал ель и привез ее Джеки. Для меня это скорее семейное дело, а потому в мыслях не мог допустить случившегося. Однако поступок Джеки не оскорбил моих консервативных представлений о рождественских подготовках. Напротив, мне показалось очень милым то, что она предложила разделить с ней эту приятную заботу.

− Майкл… − тихо сказала она, глядя на старую деревянную игрушку в виде совы с выцветшей краской.

− Что? − я переспросил, надеясь, что ослышался.

Она не впервые назвала меня именем своего сына. Я испытал тревогу, почуяв неладное. Почему она не говорит о нем больше, только вспоминает его имя? Это случилось уже несколько раз. Я боялся спросить или узнать неведомую до сих пор мне правду, мысли молчаливо выстраивали догадки, что с ним могло случиться.

− Тебе нравится наряжать елку? Смотри, какая сова. Помнишь, мы всегда вместе вешаем эту игрушку. − она смотрела на меня пустыми глазами, говоря как с сыном, но обращаясь ко мне. Я потерял дар речи от услышанного.

К горлу подобрался ком, и какое-то время мы оба не могли сказать ни слова. Сложно передать все переживания, что тогда нахлынули, но это был не страх. Я сопереживал и ощутил ту же пустоту, какой было наполнено ее сердце. Мне стало безумно жаль ее.

− Джеки… − тихо обратился я к ней, протянув свою руку к ее, пытаясь вернуть ее к реальности.

− Что с ним случилось?

Она посмотрела на меня пустыми, но искренне добрыми, глазами, не годуя, о чем идет речь. У нее случился провал в памяти, помутнение рассудка. Вернувшись к реальности, она с трудом могла понять, что произошло миг назад.

− Майкл. Вы говорили с ним сейчас? Что с ним случилось?

− Это мой сын. Майкл… – потерянно сказала она.

Ее слова звучали безжизненно, лишенные всякого смысла. Ей не впервые приходилось это говорить, и с каждым разом ее слова весили все меньше, превращаясь в стандартную фразу. Я понял, что Майкла нет. Вот почему она не говорит о нем. У нее нет сына, и нет детей вовсе. В доме были бы фотографии или другие признаки. Вот почему она так тепло приняла меня. Я заполнил пропасть в ее жизни, став тем сыном, с образом которого она живет уже долгие годы. Она сошла с ума. Это рана сделала ее такой. Вот почему она совсем одна в этом доме.

Многие бы отстранилась от Джеки, узнав ее правду, но я знал, что нужен ей сейчас и поборол возникшее желание хорошенько все обдумать, прежде чем решить, стоит ли продолжать с ней общение.

Я очень горжусь, что сумел убедить себя отложить эти мысли на потом, не отстраняясь в тот момент от Джеки. Поступи я по-другому, я бы поступил предсказуемо и бесчеловечно. В конце концов, я ощущал невидимую связь еще с первых минут знакомства, и отречься от нее в такой момент означало бы ответить предательством на любовь.

Мы продолжили разбирать игрушки, терпеливо храня молчание, которое в тот вечер проявляло большее доверие, чем какие-либо слова.

Джеки вернулась ясность и она неловко чувствовала себя, понимая, что я догадался обо всем. Теперь была моя очередь помочь ей, и лучшее, что я мог сделать для нее − не говорить ни о чем, словно не заметив ничего, продолжать в том же предпраздничном настроении наряжать ель. Разве что взгляд мой теперь выражал долю сочувствия, с которым я не мог поделать что-либо.

Постепенно, перебирая игрушку за игрушкой, мы начали говорить. Сперва короткие реплики по поводу искусности вылитых со стекла рождественских шаров и фигурок, росписях на них, и советов, на какой части дерева они будут лучше смотреться. Затем продолжили как ни в чем не бывало, казалось, совсем позабыв о случившемся, вести разговор о самых разных вещах, хоть в большей степени все сводилось к предстоящему празднику. Мы говорили о традициях, как общепринятых, так и семейных, как много они значат для человека и как располагают к душевным разговорам, незаметно подобравшись к вечеру.

## 10.

За окном небо еще было достаточно светлым. Освещенное последними лучами солнца, оно быстро угасало, оставляя лишь светлую полосу на горизонте, как нить раскалывания продолжает гореть некоторое время после выключения света.

В комнате сделалось совсем темно, так что даже пыль на люстре заметно затемняла пространство вокруг. Казалось, в сумерках сквозь окна попадало больше света, чем сейчас излучали лампы.

Рождественское дерево было почти закончено, остался лишь последний штрих − завести огоньки вокруг ветвей.

Наконец, образ нашей ели был окончен. Огоньки начали хаотически сиять по всему дереву. Свет в комнате погас и она налилась умиротворенными синими оттенками мерцающих огоньков. На стенах, потолке, мебели беспорядочно возникали и снова пропадали немыслимые силуэты с теней, падающих от хвои и ветвей.

В комнате было тихо и ей определенно не хватало нарушителя этого покоя.

Я открыл окно, чтобы наполнить комнату свежим воздухом, а заодно и шумом ветра с полей. Даже ночью здесь было тепло, так что можно было оставить окно настежь. Но это нисколько не задевало рождественский дух.

Джеки зажгла свечи, которые потрескивая пламенем, придали атмосфере комнаты последние штрихи.

Подсвечники находились за углом комнаты и я наконец счел приемлемым проследовать в ту часть комнаты, что не давала мне покоя с самой первой ночи, предложив Джеки свою помощь.

Уголок оказался совсем небольшим, но достаточных размеров, чтобы в самой скрытой от глаз своей части поместилось фортепиано. Я сумел рассмотреть инструмент вопреки тому, что вокруг было темно. Только пламя спичек, вспыхивающие в руках Джеки, зажигающей свечи, позволяло на мгновение разглядеть все фортепиано.

Инструмент был старинным, вероятно, передающимся с поколения в поколение. Он как живой организм, казалось, дышал. Размеренно и тяжело − вздох за вздохом. В темноте было трудно разобрать, какого цвета было дерево, с которого выполнен инструмент, он утопал во мраке. Мой взгляд сразу привлекли к себе два деревянных подсвечника, что подобно ветвям вырастали над крышкой, скрывающей клавиши.

Я осторожно протянул свои руки к ним, опасаясь потревожить глубокий сон фортепиано. Оно было покрыто пылью и на ощупь казалось, что вот-вот раскрошится от грубых прикосновений. Резбленное дерево отдавало холодом, забрав тепло моих пальцев, от чего в воздухе начал распространяться аромат лакированного дерева, согретого теплом моих пальцев.

Джеки тихо подошла ко мне из-за спины, положив свою руку на мое плечо, на цыпочках выглядывая позади меня, будто предпринимая попытки в толпе рассмотреть, что там впереди. Она любовалась инструментом так же, как я, словно увидела его в первый раз.

− На нем давно никто не играет, оно осталось от родителей.

− Я могу?.. − не завершив своей просьбы, я просил разрешения открыть крышку и испытать фортепиано.

− Вы играете? Конечно, смелее, оно давно ждет Вас, − Джеки зажгла подсвечники фортепиано, удачно подобрав короткие (ранее использованные, о чем свидетельствует нарост восковых капель по всей длине) свечи, так что огонь оказался на уровне глаз, когда я сел за инструмент. Светящееся пятно равномерно разлилось по корпусу пианино.

Я брал первые уроки игры на клавишных еще с самого детства, когда не осознавал всех чувств, что овладевают музыкантом при изъятии звуков с инструмента. Настоящий музыкант чувствует себя неполноценным без инструмента. В игре же он словно обретает свою вторую недостающую половину, сливаясь с ней во единый живой организм, они звучат в унисон, сквозь тело вибрирует каждая нота, когда звук, кажется, исходит от человека, нежели от инструмента, на котором он играет.

Я не был мастером, потому как только с недавних пор осознал, что это значит, но я теперь я мог стремиться к этому титулу. Играть с душой − это больше чем слова. Мастерство музыканта заключается не в умении точно играть по нотам без метронома, выдерживая длительность каждой ноты. Этому, безусловно, сложно научиться, хотя основная трудность заключается в продолжительной практике − на это нужно затратить много времени. Но это под силу каждому, и этому учат в музыкальных классах, как на конвейере под копирку штампуя умельцев ударять по клавишам, каким стал я.

Если дано понять, чем отличается жизнь от существования, человеку под силу будет разобрать гениального музыканта от дилетанта. Дело не только в силе удара, скорости и положении кистей − контролировать это все невозможно, музыкант проникается всеми тонкостями, не принимая этого во внимание. Такое чувство единства приходит как озарение. Если человек играет с душой, пусть даже с ошибками, ему будут аплодировать стоя, в отличие от аморфно исполняющего свою партию музыканта без единой ошибки.

По-моему, впервые я осознал, что значит играть с душой, в филармонии, когда находясь вблизи от музыкантов − мне достались места у самой сцены − я видел, как пот стекает с лиц музыкантов от усердности их игры, как дирижер задыхался от нехватки воздуха после концерта. Вся их энергетика воплощалась в музыке. Да что там говорить, я тогда впервые от музыки сам ощутил физическую слабость, у меня вспотели ладони. Оркестр играл Вивальди, и в воздухе витала одухотворенность, ввергая публику в восторг.

В детстве я учился играть не по своей воле, но и не вопреки ей. Моя мама безумно желала, а порой это желание перерастало в маниакальную идею, чтобы я научился играть на пианино, хотя сама она не умела. Теперь, когда пришлось вспомнить это, мне стало очень тоскливо на душе. Ее отец когда-то играл и был настоящим мастером, по словам мамы, хотя занимался этим исключительно для себя.

Имеет смысл принять эту идею − чтобы достичь высот в искусстве, нельзя иметь скрытые намерения, только абсолютная, искренняя преданность, не преследующая выгод, кроме как удовлетворения души, может позволить творцу открыть совершенный уровень. Не стоит лгать себе, талантов не мало, мало талантов известных.

− Мама хотела, чтобы я играл, − очень грустно сказал я и бережно двинул крышку фортепиано, оголяя кремового цвета клавиши, некогда бывшие белыми. Все они были слегка затерты, впопад дополняя винтажный вид всего инструмента. Крышка глухо ударила о корпус, содрогнув разом все струны − корпус бесконечно тихо завыл всеми нотами сразу.

К разрезающим тишину потрескиванию пламени свечей и колышущимся полям за окном присоединились звуки клавиш сильно расстроенного фортепиано. Весь корпус жалостливо гудел от прикосновений моих пальцев к клавишам.

Я выдержал более длинную паузу, следовавшую за первой нотой произведения, наслаждаясь искаженной высотой звука. Шопен звучал совсем по-другому, но как всегда душевно.

Все увереннее набирая темп и силу удара, я продолжал играть. Ноты не успевали стихать, а заставляли фортепиано вибрировать, когда их место занимали новые, от чего деревянный корпус инструмента все громче издавал дребезжание на фоне извергающегося буйства звука.

Упадок, в каком пребывало фортепиано, был настолько эстетичен, что даже его необычное звучание казалось столь совершенным, будто это понятие более не имело прежних граней.

Звук резко стих и теперь лишь эхом отбивался от окружающих стен, еще долго отдавая звоном в ушах.

## 11.

Глубоко заблуждается тот, кто считает, что роль музыкального инструмента состоит только в воспроизведении звука. От них бы уже давно отказались при таком положении дел. С появлением звукозаписывающих и считывающих устройств, с развитием технологий, общество занимается самообманом, убеждая себя в возможности заменить акустические инструменты цифровыми, бумажные книги электронными, натуральную пищу полуфабрикатами. Человек стремится к иллюзии, и отрицать это безумие.

Человек пытается отделить себя от природы, окружая свою жизнь искусственным. Тех же, кто еще не утратил своей связи с натуральным, презрительно называют романтиками, что ввергает в шок, как этот термин мог стать негативным в наше время.

Мы считаем себя умными, назвав целый свой вид "человеком разумным", и наивно гордимся этим. Но наличие ума лишь порождает несчастье, а его переизбыток, вовсе, самоугнетение.

Как тело физически пленит душу, так разум ментально ее мучает. Чем человек умнее, тем больше вероятность самотерзания. Не боюсь предположить, любой счастливый человек дурак, и любой дурак счастлив.

Задаюсь вопросом, что называют самопознанием. Отречение любых мыслей и желаний, кроме тех собственных, что жаждет душа? Вот и добрались к эгоизму, только не в его общепринятом негативном восприятии.

Общество осуждает эгоистов. Умный человек, наученный терпимости и самопожертвованию, живет отличными от эгоиста идеями, отодвигая на второй план собственные потребности.

Дурак обычно эгоистичен, а отсутствие ума позволяет ему отвергать нормы морали, при том не испытывать угрызения совести. Что же, совесть тоже выдумка разума?

Еще не сильно сообразительные люди (это синоним "дураку", но приходится подбирать другие слова в силу того, что "дурак" исторически несет в себе негативный оттенок, который я не преследую придать) зачастую добры, куда более безобиднее умных людей. Коварство, сплетни, двуличие − это игры разума. Так вот еще одна связь, дурак − отсутствие ума, дурак − добрый человек, следовательно (в соответствии с классическим методом доказательства в математике), доброта требует отсутствие разума? Нет, немногие согласятся. Слишком резкое высказывание, не достающее связуемого звена. Перефразируя, получаю, "доброта требует отсутствия поиска собственной выгоды, над чем упорно трудится разум".

Разум дает человеку способность понимать, как любому живому организму на ему доступном уровне. Понимание безобидно, если следовать инстинктам. Так растение понимает, что, если земля влажная, оно может пить воду, и делает это. Подсолнух вращает свою голову за солнцем. Птица в дождь не летает. Заяц настораживает ужи от шороха и прячется от шума. Это все сложные процессы восприятия, обработки информации, и выработки плана действий, но у животных они руководствуются инстинктами. Понимание у человека же подвластно только разуму. Инстинкты первичны. Когда человек что-то воспринимает, он зачастую знает, как должен реагировать и что делать, но разум откидывает эти мысли, выделяя относительную уйму времени на рассуждения, предлагая различные варианты, и, изымая с каждого максимальную выгоду, определяется с вариантом поведения.

Разум сковывает человека, укрепляя клетку для души.

По-настоящему счастливыми, по крайней мере, производящими такой эффект, кажутся глупцы.

Возможно запущенный процесс развития человеческого разума необратим, но он точно останавливаем. Разум оглушает голос души, человек живет против ее воли, становясь все более несчастным.

Только искусство способно проникновенно воздействовать на человека, сильнее всяких расширяющих сознание веществ. Пора остановить отмирание чувств, пока мы в состоянии достучаться до души с помощью искусства. Развитие технологий медленно делает свое дело, и увлекшись ним раз, мы будем не в состоянии воспринимать музыку, поэзию, живопись, театр как прежде. Все то, к чему столько столетий стремилось человечество, может быть растоптано в прах.

Когда звучит живой инструмент, разум отключается, и душа человека оголяется музыке навстречу. Тогда человек может ясно ответить себе, счастлив ли он. Ведь это простой вопрос, но разум не в состоянии дать ответ.

## 12.

− Вы считаете себя счастливым? − на сеансах психотерапии мне велели быть максимально откровенным, доктор говорил не много, задавая простые вопросы, но чем больше говорил я, тем считалось, выздоровление ближе. Об этом мне сразу сообщили, и я не стал противиться, потому говорил много, что приняли за благоприятный знак.

− Знаете, я верю, что по-настоящему счастливыми бывают только глупцы. Им не о чем думать, их не беспокоят мысли по ночам, что не дали бы им уснуть. И если говорить о счастье, то… Да, я счастлив, что не принадлежу к их числу. Но мои мысли тревожат меня не только, когда мне одиноко, они постоянно звучат на дальнем плане. Иногда я думаю, что может быть именно я самый счастливый человек на свете, иной раз все наоборот − самый несчастный. Постоянно ощущать счастье сложно, это чувство всегда сопровождается страхом потерять его. Мне кажется, я не понаслышке знаю, как глаза наливаются горечью и как в кулаки прибывает кровь от ненависти к жизни.

− Это чувство ненависти − опишите его.

"Чувство ненависти" − он всегда выбирает самые режущие слух слова со всей речи. От меня ожидают более мягких высказываний. Если оставаться предельно честным, то скажу, "нельзя быть предельно честным с психотерапевтом".

− Я не точно выразился. На самом деле, я вовсе не эмоционален, но скорее сентиментален. Я не сумел научиться закрывать глаза на простые вещи, происходящие вокруг меня. Мне присуще испытать чужую боль, сквозь меня каждый день проходит порция тех чувств, что только усиливают собственную боль. Мне пришлось примерять маску, чтобы никто не посмел вторгнуться в мой мир, что я бережно храню от всех. Со временем эта маска прижилась, и я не заметил, как образ стал частью меня − злость сковала меня. Я знаю, что доверие это не самая благодарная черта. Мне кажется, что я никогда никого не сумею пустить в свои внутренние переживания. Мне страшна одна мысль, что кто-то может меня познать. Я стал нервным давно, меня очень легко вывести из себя, меня просто бесят люди, и я очень устал от глупой болтовни с ними. И я все больше погружаюсь в свой счастливый иллюзорный мир, где все идет так, как мне хочется, где я бы не был нервным, где люди бы никогда не бранились, где я бы был счастлив, в конце концов. Но это осознанное отстранение от реальности. Мне страшно оставаться собой, и я так напуган, что кто-то может оставить след в моей душе, что уже утратил любую возможность открываться людям, даже самым близким.

− Но как же Ваши беседы с той женщиной, Джеки? Вы открылись, почему Вы решили пустить ее в свой мир?

− Знаете, все почему-то считают, что близким людям можно доверить самое сокровенное, интимное. Конечно, можно, но есть ли в том смысл? Интимные вещи от того и сокровенны, что человеку трудно говорить о них, тем более с близкими. Ведь с ними нас связывают история и отношения, сложившиеся за годы. Нелегко найти в себе мужество поделиться своими переживаниями с людьми, которые всегда будут рядом, а значит, будут напоминать о вскрытии собственных тайн. Мешает осознание того, что внутренний мир будет выставлен напоказ, навсегда потеряв свой статус. Другое дело незнакомцы. С ними легче говорить. Можно стать кем угодно. А легче признаться в чем-либо, вскрыв подлинных себя или солгав незнакомцу потому, что ему, собственно, нет никакого дела. Он не знает, какой перед ним человек, как живет, не знает его проблем и не станет его осуждать. О важных вещах легче говорить с незнакомыми людьми, потому что они не придают того же значения вашим переживаниям, сводя важность к минимуму, что позволяет дать им независимую оценку и даже критику. Советы и утешения лучше искать у малознакомых людей, у тех нет скрытых мотивов навредить, как, увы, иногда неосознанно случается у близких. В тот вечер я играл на фортепиано, и после игры мы много проговорили, я до сих пор помню все, о чем шла речь. Музыка фортепиано определенно расположила нас к душевному разговору. Мы, кажется, допоздна тогда просидели.

− Вы не сожалеете, что позволили себе откровенничать?

Я окинул взглядом кабинет, который успел изучить еще во время первых приемов, − все стояло на своих местах, напоминая некую декорацию, что так бережно, но искусственно, создают и поддерживают реквизиторы в студиях. Притворный психотерапевт − что может быть лучше, подумал я.

− Я не сожалею об этом точно так же, как не буду сожалеть, что делюсь всем этим с Вами сейчас. Вы ведь доктор, на работе, мы с Вами не друзья и не стремимся ними стать, Вы для меня, как и я для Вас, просто незнакомец, − несколько резко выпалил я, не перегибая с грубостью, − Тогда мне это пошло на пользу, я выговорился о том, о чем даже не размышлял ранее наедине с собой. В тех разговорах не было ничего особенного, но сам факт диалога дал мне возможность разобраться. Я тогда был на гране и нуждался в именно таком разговоре.

− На гране, что Вы подразумеваете под этим состоянием?

− Мне кажется, я до сих пор так проживаю каждый свой день − находясь на грани − я хожу над пропастью и не понимаю, как остальные не испытывают страха оступиться. Не найду других слов, чтобы описать яснее. Я думаю, Вы понимаете, что я хочу сказать. Мне кажется, первый признак того, что человек находится на грани, это когда он начинает пялиться в пустоту. На самом деле он начинаем видеть ту самую пропасть и страх наполняет его душу. И да, это происходит не от хорошей жизни, но именно в тот самый момент человек начинает ощущать жизнь в ее полной мере – осознавая, сколько он упустил, представляя как прожил бы ее заново, будь у него такая возможность. Если у него найдутся силы, и он не слетит с катушек, он сумеет изменить свою жизнь, воплотив не те мечты, что выведут его на новый материальный уровень, а те, что сделают его счастливым. Тогда же можно попытаться ответить себе, что такое счастье. Сумей он это − и больше ничего не столкнет его в ту пропасть, с которой однажды повезло выбраться.

− Вы сумели ответить, что есть счастье для Вас?

− Я верю, что на полпути к этому. Пытаюсь начать с мелочей, как скажем, я постоянно опаздываю просто потому, что не вижу причин спешить… Я даже наслаждаюсь этой глупостью людей, которые до сих пор не понимают насколько все законы относительны и примитивны в своей сущности, даже касательно таких пустяковых, но навязанных, стандартов этикета. Хочется быть свободным от этого всего. Я честно горжусь, что знаю, если даже и не в чем смысл жизни, то хотя бы те вещи, которые чего-то стоят, стараясь объективно отсеивать сегодняшние мелкие проблемы. Достаточно представить себя лет через десять, и человек здорово удивится количеству ничтожных проблем, которым уделялось драгоценное время в прошлом.

− Выходит, главное для Вас − свобода?

− Я думаю, свобода одна из определяющих ценностности жизни и одна из основополагающих счастья. А вот главное в жизни − это чувства. Не знаю, как объяснить. Человек всегда в конце остается сам, наедине со своими мыслями. Я, можно сказать, воспитан на философских книгах и фильмах – практически, прожил множество разных жизней… Ведь нельзя просто втолковать человеку, какие чувства он должен испытывать в конкретной ситуации, он должен самостоятельно на себе познать их, восприняв вымысел на время за реальность, погрузившись в книгу, в спектакль, в картину. Это роль искусства − устремлять человека к совершенству, развивать в себе восприятие внешнего мира через тонкий слой души, не поддаваясь материальным соблазнам, что ошибочно культивирует человек. После осознания определенного количества вещей вся система мира со своими придуманными ролями и законами начала казаться ничем, тем самым начав разрушаться в моем представлении. Мы как роботы. Уверен, нет смысла перечислять список предсказуемых поступков. И что мы в итоге имеем? В конце концов, мы просто смирились, приняли то, с чем должны бороться от природы… Людям проще все разложить по полочкам, найти систему, объяснить все. "Закон требует доказательства" − и люди следуют этой схеме. Но, по-моему, мир намного сложнее, и понимать ничего не стоит, нужно просто его чувствовать…

− Вы считаете, люди не видят истинных ценностей? Что им мешает?

− Все не совсем так. Они безусловно видят их, но по какой-то причине стараются отстраниться, долгие годы занимаясь самообманом. Я думаю, все дело в страхе. Это как доверие − человек опасается доверия по той причине, что знает, в случае неудачи обратного пути не бывает. Это банальный страх, он руководит нами. Страх призывает человека ко лжи, только смелые могут говорить правду, а единицы с них − сказать правду себе самому. Обманывая себя, человек подсознательно спокоен за свои истинные ценности, поскольку не подвергает их реальности, а реальность − жестока, и она же твердит, ничто не вечно. Тысячи лиц, скользящие мимо нас ежедневно, имеют свою историю, что тронула бы каждого до глубины души, стоило бы только узнать ее. Но они трепетно оберегают себя настоящих, надевая толстокожие маски, все больше развивая притворство в своей жизни. И не стоит кого-либо осуждать, ведь опасение, что весь их счастливый мир может рухнуть, гораздо меньше, если мир этот иллюзорен.

− Ваша логика такова, что люди не те, за кого себя выдают. И делают они это нарочно. Кого же скрываете Вы?

− Знаете, я понял, что я ребенок. Меня заставляют улыбаться высказывание молодых людей о том, как они взрослы. Одна только их обида на несерьезное восприятие другими их слов еще раз доказывает, что они все те же дети. Ребенок живет в нас всю жизнь. Ребенок во мне никогда не вырастет. Но я умело спрятал его глубоко в своей душе и нехотя вооружился невыносимым характером, чтобы никто не сумел добраться до него, или что еще хуже, насмеяться над ним. Собственно, тот же страх заставляет всех нас прекратить верить в чудеса, испытывать счастье, любить − быть собой, одним словом.

Доктор выдержал длинную паузу, наверняка, составляя новые заметки к лечению моего диагноза.

Я не солгал ему, но рассказал не о всех своих мыслях. Я обещал говорить много и правду, но не давал обета делиться всем, хоть знаю, именно это имелось в виду. Но мной все равно были довольны, и, формально, договор не нарушен. Своим настоящим (а не так давно сильно выраженным) состоянием, весьма серьезным, я поделился лишь однажды. С Джеки. Я мастерски скрываю те мысли в себе, и продолжаю быть таким же, каким у меня получается казаться другим.

Я не стал говорить и о том, что в процессе выздоровления, когда пытался найти утешение в тех местах, что заставляли меня чувствовать себя лучше, считая, что они могли бы поспособствовать выздоровлению, что тот дворик придорожного кафе то ли на самом деле не был так заставлен растениями, то ли больше вовсе не походил на тот, каким я его помню, − игра воображения, или память исказила его образ, как это часто бывает. Но это открытие пошло мне только на пользу − ничто так не возвращает к реальности, как осознание перевоплощения со временем прекрасного в обыденное, а затем и вовсе безобразное, порой ужасное. Человеческой психике свойственно идеализировать единожды воспринятый образ. Так часто мы идеализируем вещи на витринах, что оставляем на позже, места отдыха, где провели однажды время, даже первую любовь. Но возвращение в те самые бутики, поездки в те же места, встреча с первыми возлюбленными зачастую оставляют лишь разочарование, не находя в них сходства.

− На следующей неделе мы поговорим с Вами больше о Джеки, ладно? Мы движемся с Вами в правильном направлении! − очень бодро и с натянутой, но вполне сносной для доктора, улыбкой сообщил мне он, привстав с кресла и протянув руку для пожатия в знак искренности своих слов.

Я заранее знал, что не сумею сказать всего в полной мере, но я не мог не предпринять попытки изложить того, что кричит во мне, насколько это возможно, предстать перед самим собой еще раз.

Но оставалось то одно, о чем я никак не мог сказать доктору откровенно, − что думаю о Джеки. Как каждое мгновенье только единожды длится в настоящем и навеки остается в прошлом, так точно такая же участь постигла Джеки, оставив ее лишь в моих мыслях.

## 13.

Я сел на кусочек ковра, постеленного у подножия дивана, так что смог, оперевшись спиной о торчащие подушки дивана, запрокинуть голову, уставив свой взгляд в потолок. Комната мерцала в синеве рождественских огней, кружа голову от причудливых форм теней, спроецированных на потолок и стены, как на полотно, поочередно сменяющих друг друга, будто постепенно вводя в гипноз.

Джеки принесла две большие чашки, наполненные чаем, аромат которого напоминал заваренный сбор трав с медом. Она села рядом, но на диван, в отличии от меня, протянув мне в руки одну с чашей. Мне пришлось подставить обе ладони, чтобы удержать вес содержимого.

− Ты выглядишь уставшим. Чай снимет напряжение.

− Спасибо, Джеки.

− Как ты себя чувствуешь? Все в порядке?

− Да. Наверное, − я не был в этом уверен и потому звучал неубедительно, скорее от того, что действительно утомился. Но не смог понять, что вывело меня со строя.

− Джеки, ты здесь сама, ведь так?

Она положила свою руку мне на голову, по доброму поглаживая мои волосы, так и не ответив на вопрос. Мне стало жаль ее, но опомнившись, что жалость обычно только отстраняет людей, я решил не продолжать разговор на тему ее одиночества, чтобы не заставить Джеки чувствовать себя неловко. Я ощутил, что могу доверять ей, потому заговорил о себе. Может, подобный диалог состоялся потому, что мы не говорили с глазу на глаз. Она сидела за мною на диване, я на полу, и наши глаза не могли встретиться, если бы я продолжал не оборачиваться. Это было похоже на исповедь, когда два человека говорят, не видя друг друга, но слыша один только голос.

− Знаешь, Джеки, мне часто бывает очень одиноко. Я надеюсь, никто никогда не узнает моих мыслей, иначе современное общество сразу сочтет меня сумасшедшим или нуждающимся в помощи.

Она продолжала играть своими пальцами в моих волосах:

− У всех порой возникает это чувство.

− Да, наверное, ты права. Но сейчас это ощущение обострилось, как никогда прежде, мне трудно быть собой с кем-то, я благодарен за это чувство людям, которые меня подставили раньше, которым я доверял. Теперь уже нет, всегда жду подвоха. Но мне кажется, это даже выигрышная позиция. И все же никак не могу избавиться от чувства одиночества. Я иногда смотрю на стариков, которые никуда не торопятся, кто-то уже ощутил, что жизнь клонится к закату. Тогда они вспоминают все, что было, лишь тогда можно оценить и свою жизнь, и действительно стоящие вещи, в свете тех дней, которые уже прошли, и людей, которых больше нет.

− Настоящее одиночество − остаться наедине с воспоминаниями. Пока ты любим, ты не одинок.

− Но разве мы способны по-настоящему любить или быть любимыми, мы даже не можем рассуждать об этом великом чувстве… Знаешь, я наверное никогда не встречу свою любовь, я, наверное, очень многого жду от нее. И мне кажется, что я заставляю людей страдать, и больше не хочу, чтобы кто-то испытал это из-за меня.

− Любить не сложно, ты просто следуешь тому, что велит твое сердце. Но трудно быть любимым. На тебя ложится ответственность за сердце другого человека. Это не одно и то же.

− Потому мне страшно. Меланхолия и рядом не стоит с тем настроением, что иногда находит на меня. Я иногда думаю над тем, зачем люди сводят счеты с жизнью. Пока я пришел только к тому, что покончить с ней можно только из-за любви. Когда теряешь ее. И хотя я знаю, что любим, − у меня есть друзья, родственники и любящие меня родители, но все равно порой кажется безумно одиноко.

− У тебя есть подружка, неужели ты не влюблялся?

− Конечно, влюблялся, и много раз. Но чувства, что возникают сперва, быстро пропадают. Влюбленность и любовь разные вещи. Нам как живим существам хочется физической близости. Но как же духовная связь? Многие верят в сродные души, но каков шанс встретить свою?

− Если ты не встретил своей, это не значит, что тебе не повезет в дальнейшем. Тебе нужно дать время. Семейная жизнь оправдывает себя, человек становится не одинок.

− Да, но люди вступают в брак, не обдумывая всего. С другой стороны, обдумав все хорошенько, никто бы в здравом уме не пошел на этот союз. Ослепляет любовь. Но она не живет долго в сердце, даже настоящая любовь − что случается крайне редко − начинает порождать неприятные мысли, пусть даже негромкие, и человек может подавлять их в себе, даже ругая самого себя за них, но он не в силах отрицать их, если будет предельно откровенен.

− Любой союз − это ноша, определенная тяга, груз, что двое несут вместе. Брак предусматривает не только взаимовыгоду, первым делом человеку предстоит принять все недостатки и гложущие мысли возлюбленного, что проявляются со временем. И это лишь первые шаги на пути к долгому браку.

− Но в том и дело, что не счастливому. Такого понятия не существует вовсе. Я знаю, брак − это тяжелая работа прежде всего. И передо мною стоит тяжелый выбор − оставаться одиноким, но свободным, или рискнуть влюбиться, но навсегда потерять свою свободу.

− Ты еще молод, не старайся взять пример с меня. Ты рассуждаешь бесспорно правильно, но не стоит увлекаться такими рассуждениями, ты рискуешь остаться одиноким, и если тебе до сегодняшнего дня удавалось это с легкостью, то дальше будет становиться только труднее и тяжелее на душе. Семья это спасение.

− Я не отрицаю семейных ценностей, ни в коем случае. Но семья может существовать только в любви. А строить ее только ради своего спасения может оказаться жестоко по отношению к партнеру.

− Потому важно оставаться предельно честным, или не начинать строить отношений вовсе. У тебя уже были серьезные отношения?

− У меня было несколько девушек, но едва ли эти отношения можно было назвать серьезными. Они длились, пока был интерес, но потом загадка, некий антураж заигрывания пропадал, и начинался более серьезный этап. Я не был собою, а потому не был честен. Я не мог поделиться чем-то сокровенным.

− Но тебе хотелось этого?

− Конечно. Это стало практически соблазном для меня. Физическая близость важна, но не в такой степени, как духовная. Мне не интересно добиваться девушки более, это как пройденный этап, оставшийся в прошлом. Мне нужно иногда с кем-то говорить.

− Ты можешь поделиться чем угодно, у тебя есть друзья, людям нужно учиться доверять.

− Но это не одно и то же. Разве бы я мог кому даже с друзей сказать о том, над чем могут посмеяться. Знаешь, разные мелочи. Это смешно, но у меня есть боязнь наступать на тени. В солнечный день я стараюсь обходить их. По-моему, это началось как забава, но я увлекся и теперь неосознанно стараюсь избегать теней, особенно подвижных – от людей.

− По-моему это очень мило, ты бы мог поделиться этим со своей девушкой. Она бы не стала смеяться над этим. Мне кажется, она бы стала только больше доверять тебе. Ведь доверие не бывает односторонним – если ты требуешь преданности от человека, ты сам должен делать шаги навстречу. Так строится брак, двое людей по очереди открывают тайны своей души.

− Я, может, молод, чтобы делать поспешные выводы, но, по крайней мере, пока мне не удается перейти на следующий уровень в отношениях, я прихожу к тому, что крепким брак может быть по расчету. Не расчету материальному, а просто когда двое людей, осознанно и трезво глядя на вещи, идут на союз с расчетом не остаться одинокими. Они так же делают друг друга сильнее и становятся единым целым, которое труднее сломить, если кто-то осмелится пойти на это. Но и тогда единственный залог успешных отношений − беспредельное доверие и честность. Даже чтобы с каждым днем все больше доверять человеку, необходима основа – слепое доверие. Я говорю также о моногамии. Время признать, что люди не созданы такими. Лишь единицы могут пойти против своей природы, храня верность одному человеку, располагая безграничной силой воли.

− Разве возможно одновременно признавать, или даже требовать от человека, беспредельное доверие и отвергать способность хранить верность?

− Я не верю ни в то, ни в другое. Я только говорю, чего требуют отношения, чтобы длиться как можно дольше. Люди в отношениях должны быть откровенными, и не лгать, в первую очередь, самим себе о преданности.

− Это скорее сделка.

− Так и есть, а разве отношения предполагают нечто другое? Отношения и любовь разные понятия. Любовь предусматривает отношения, но отношения не означают любовь. Я верю в последнюю, но не верю, что она может существовать более. Отношения – это фиктивная любовь, но она же страховка от одиночества, потому так многие идут на ее условия.

− Неужели все отношения привели тебя к этому единому выводу?

− Так на сегодня я все вижу. Я хочу признаться, поскольку не вижу ничего постыдного. Я проводил время с девушками по вызову. Несколько раз. Близость, ни к чему не обязывающая, нужна каждому человеку. Физические потребности ослепляют нас, а чтобы трезво понять свои чувства к человеку, необходимо погасить сакральные желания. Секс с этими девушками не требовал ничего от меня. Я не против проституток. Они, по крайней мере, честно зарабатывают себе на жизнь и не стыдятся себя. В этом их свобода. Я непринужденно общался с ними, заранее зная, что более не увижусь ни с одной с них, поэтому не боялся быть собой. Близость же с другими девушками обременяет кучей обязательств. За секс легче платить. Мне так спокойней, я не буду делать никому больно, я совершаю сделку и оплачиваю услугу – каждый получает, что хочет. В этом реальность земной любви. Люди слишком притворны, чтобы искренне любить. Невозможно однажды ненавидеть человека, которому когда-то признавался в любви, как часто случается. Если человек любим, он навсегда останется таким в сердце, что бы он не сделал, даже против тебя, и каким бы он не стал. Иначе это не любовь. Это притворство − оно погубит человека.

− Ты говоришь правильные вещи, потому что пропускаешь все через себя. Тебе придется смириться с тем, что будет трудно, но этот путь того стоит. Человек должен развиваться, во всех смыслах этого слова. Все пережитые тобою чувства помогут тебе найти себя и даже смысл жизни.

− Я иногда испытываю отсутствие чувств. Ну знаешь, когда просыпаешься и ничего не хочется. Большинство людей бы сказали, что понимают меня, наверняка, у многих было такое, но я говорю о другом. Если человек просыпается и не хочет ничего делать, значит, он хочет отдыхать, другими словами. Я же говорю об отсутствии каких-либо желаний вообще. Когда в голове скомканы тысячи вопросов, и все они упираются в один – смысл этой жизни.

− Ты просто романтик, и потому легко склонен к саморазрушению. Не позволяй чувствам, в том числе их полному отсутствию, взять над тобой верх.

− Да, я знаю, что сам делаю это с собой. Но эти мысли – часть меня, избавиться от них не получается, а закрыть на них глаза будет самообманом. Иногда становится очень плохо. Во всем теле возникает такая слабость, что я не в силах пошевелить руками. Я мысленно заставляю себя, но тело будто становится неуправляемым. Даже если попытки удаются, все движения притуплены. Еще днем ранее я нахожусь в ясном уме, и вдруг резко испытываю истощение всех сил, чувство подавляющей тоски, свою бесполезность. Это выводит меня из равновесия. В груди возникает тяжесть. Все вокруг лишено смысла, безоговорочно упирается в тупик. Я испытываю безысходность. Со временем мне становиться только хуже. Нет, конечно, это проходит, я снова радуюсь жизни, но необъяснимое чувство отсутствия чего-то в моей жизни снова ввергает меня в то состояние. И рецидивы с каждым разом накаляют обстановку.

− Тебе нужно стараться не дать овладеть им собою. Некоторым людям страдание доставляет удовольствие, это словно их настроение. Если это часть тебя, нужно принимать себя таким, но не переусердствовать.

− Но меня пугает то, что я постепенно подавляю свои инстинкты, в том числе самосохранения. Я не боюсь смерти, наверное. Я не могу быть уверен в этом, но кажется, она пугает меня меньше, чем остальных. Мне снится иногда, как я умираю, − и я ничего не делаю, я словно сам отдаю себя в руки смерти. Будто это способно освободить меня, мне не удается найти спасения в чем-либо другом в своей жизни, потому я не предпринимаю попыток спасти себя. Мне не жаль себя и своей жизни.

− Не говори так, это только временное помутнение рассудка, ты находишься в пограничном состоянии, и эти мысли естественны в нем. Но их нельзя принимать за истину. Жизнь каждого человека бесценна.

− Я слишком часто думаю о том, какая сила, или что это за состояние человека, готового покончить с собой. Что человек испытывает в момент осознания, что обратного пути нет. Я знаю, эти глупые мысли могут любого свести с ума. Я знаю, что если я останусь один, я буду готов принять ту же участь. Но сейчас же я молю о том, чтобы каждый раз, когда я нахожусь на грани, я видел тот свет, который озаряет мою жизнь. Я не знаю, что есть светом для меня, но он оберегает меня. Пока он есть, пока я жив, я могу справиться со всеми трудностями, как бы тяжело мне не было.

− У Бога есть планы на всех нас, ты также родился ради чего-то.

− Я пытался себя утешить этим, но что, если эти планы на меня не в этой жизни? Есть еще одни мысли, которые беспокоят меня. Они абсолютно необоснованные и просто бродят в моем сознании, и я не знаю, что вызывает их. У меня есть это чувство, что я умру молодым. Не испытав всего того, ради чего мы приходим в эту жизнь. Я ведь молод, у меня должно быть много целей – мелочи и вершины, которых мы надеемся достичь. И все же я ощущаю, что этот этап для меня остался в прошлом, если он был вовсе.

− Я понимаю. Ты считаешь, что умереть молодым – это спасение, чтобы не разочароваться в жизни?

− Мне не хочется так думать, просто все указывает на то. Сорванный цветок с раскрывшимся бутоном всегда вдохновляет на большее, нежели усохший. Джеки, я ни с кем не делился этими мыслями, хотя они со мной очень давно, я боюсь говорить об этом, это риск, и я не хочу пожалеть, потому ни с кем не делился этим раньше.

Я больше ничего не сказал в тот вечер, как и Джеки. Уже было поздно, так что даже огни на дереве ослепляли в ночи, стоило бы только направить свой взгляд на них. Я улегся на диване, поджав ноги к груди, как замерзший ребенок, и положив свою голову на колени Джеки. Было не холоднее обычного, но, находясь в сонливом состоянии, я ощутил озноб, дрожь раз по разу пробегала всем моим телом, пока я впадал в глубокий сон под свет мигающих огоньков.

## 14.

Туман, стелящийся там вдалеке и затмевающий землю под нами, завораживал взгляд и пленил меня, как сети пауков несчастных насекомых. Как вспышка, проносится перед глазами вся картина, но длится она будто вечность, незаметно изменяя кадр за кадром, от чего подвижная картинка словно замирает в моей голове.

Я стою в стороне от обрыва, но одновременно отсутствую здесь, имея только возможность наблюдать. Все вокруг кажется серым, лишь воображение по привычке дорисовывает бирюзово-розовую полосу неба над еле видимым горизонтом.

Я наблюдаю за девушкой, не задаваясь вопросами, кто она есть. Ее силуэт здорово контрастирует с очерками высоких тополей, высаженных словно под линейку в ряд, как по предпочтению классиков.

Я не могу разобрать, что она говорит. Стараюсь приложить все усилия, словно скорее пытаюсь услышать ее мысли, и наконец разбираю ее речь, она говорит, что ощутила свободу. Голос ее слабый, но слово "свобода" звучит глубоко и отчетливо, на выдохе пропитываясь всей глубинной силой.

Итоги ее подведены, и я переживаю ее ощущения, когда, обескуражив последние проблески страха и пустоты в груди, она делает шаг вперед, но не он стал решающим, ее тело само потянулось вниз, как повлеченное невидимой нитью, что скорее хотело освободить душу с плена плоти.

Миг не длился ни насколько дольше, нежели для кого-нибудь другого, для нас двоих же он застыл в своем движении.

В воздухе над головой взрываются криком кружащие птицы, встревожив лишь внезапностью обрушившегося звука. Белизна неба искажается резкими взмахами темных крыльев летучих тварей.

Ее глаза сомкнулись, а пряди темных, но неземных, локонов ее волос все еще хотят задержать ее на этой стороне, развеваясь на свежем утреннем ветру, медленно расползаясь в воздухе, напоминая собой игру щупальцев или, может, медленный рост земных лиан.

Я задыхаюсь, но не от нехватки воздуха, а от его переизбытка. Тысячи вселенных со скоростью света проносятся перед моими глазами, пока не замирает новый слайд. Как от прогревающейся лампы картинка становится все ярче, так все в менее смутных оттенках я проживаю новый сценарий.

Так в колыбельной качает своего ребенка любящая мать. Плавными рывками мы несемся куда-то. Я открываю глаза и неосознанно направляю свой взгляд вниз. В ушах эхом отдается звон колоколов, затмевая шум морозного ветра, леденящего с большей силой от скорости нашей повозки, скользящей в небе. Ее кидает со стороны в сторону, мы проносимся над городами, что мелкими огоньками домов и уличных фонарей освещают наш путь.

Мы набираем высоту, и там на земле точки становятся все мельче, сливаясь в бесформенные запутанные нити золотистого цвета. Сырой плесенью туман стелется над впадинами шершавой земли, переливаясь пастельными оттенками всего разнообразия желтого света огней.

Я будто среди рождественских шаров, вплотную лежащих друг на друге. Все вокруг оглушается дребезжанием от движения повозки в воздухе холодного стекла шаров. Все они хранят в себе свои счастливые фигурки, застывшие как в воске, некогда живящем пламя их жизни. В себе еще я чувствую этот огонек, томящийся внутри, слабо освещающий соседние угасшие шары.

От тяжести, гложущей изнутри, я ускользаю и падаю вниз. Нет, мысли не чисты, свободное падение лишь замедляет время, и мыслей становится от этого больше. Небо устремляется прочь, я вижу звезды и, наконец, ощущаю свободу. Не в полной ее мере все еще, но на пути к этому. Все когда-либо пережитые чувства и эмоции хлынут одним потоком, вызывая слезы, на которые уже не остается сил от горечи внутри.

Наконец звуки стихают до пронзительного писка, время почти замирает и на своем нисходящем пути, ощущая, как мороз пробирается через нервы во все тело, я ощущаю, как стынет грудь, как близится земля, так превознесенная в сознании. Я решаюсь окончательно поверить, в шаге от спасения, что способен так легко спасти себя от мук. Но нет, нечто неземное хватает меня и терзает до такой степени боли, что не знало раньше все мое тело.

Я принимаю это как должное, смиренно перенеся все муки своего бытия.

## 15.

Еще одна недоспанная ночь, я опять проснулся до рассвета, хотя знаю, что лег далеко за полночь. Я был уже один в комнате. Вспомнив вчерашнюю ночь, я сделал вывод, что уснуть мне удалось быстро, и если на ночь я ощущал еле заметную головную боль, то сейчас она вновь била в виски с былой силой. Так бывало раньше, так что мне приходится натолкнуться на мысль, что за ночь не столько отдыхает мое тело, сколько моя боль набирает новых сил, которых бы хватило на весь последующий день моих мук.

Я вспомнил, что в бардачке моего автомобиля лежит флакончик с пилюлями, они всегда помогают мне. Конечно, вставать ночью с кровати и идти на улицу за таблетками кажется бредовой затеей, но только тому, кто просыпается в здоровом состояние. У меня же не было других вариантов.

Скинув с себя плед, я зашагал к выходу. На улице было свежо и я мгновенно ощутил дрожь. Мое тело в миг охладело от остывшего ночного пота.

Знакомые мысли тотчас же заняли мою голову, я наслаждался настоящим временем суток.

Я люблю ночь. Может, за то, что она всегда приходит ко мне. Это прохлада, что вывеивает все тяготы дня, это понимание того, что я единственный человек на свете, который сумел услышать сейчас голос окружающего мира и ощутить его дух. Нас таких немного, все спят и пропускают этот удивительный диалог с природой. Что бы не заставило меня не сомкнуть глаз очередной ночью – будь то работа или другие обстоятельства, что сыграли против меня, а может просто необъяснимое желание – это именно мне представилась возможность побыть наедине с собой, выяснить, о чем я мечтаю.

Я поспешно уселся на пассажирском сидении, не прикрыв двери и оставив одну ногу снаружи с тем, что не был настроен задерживаться в машине. В бардачке руки механически, по старой выработанной привычке, потянулись к таблеткам. Я бы мог за рулем, не сводя глаз с дороги, с легкостью отыскать их, но сейчас уперся в какую-то коробку, решив вытянуть ее на слабый свет, освещающий салон.

Это оказалась не до конца закрытая коробка без диска, с записями Чарли Фетерса. Мне ее с трудом нашел отец, я помню этот момент во всех деталях. Это был подарок без повода, но я искренне, как только может ребенок, радовалсяему. На обратной стороне была надпись почерком отца "Любимому сыну с любовью".

Должно быть, диск оставался в проигрывателе, хотя и не стал проверять. Не потому, что не было на это настроения, а из-за внезапно возникшего и подавившего другие большого желания – закурить сигарету. Пачка, казалось, сама бросилась в глаза, так что я даже не опомнился, что передавало чему – пачка сигарет перед глазами или желание закурить.

Что же, таблеток на месте все равно не оказалось, может хоть никотин притупит боль.

Устроиться я решил на крыльце, захватив с собой пачку и зажигалку, будто по проклятию никогда не срабатывающую с первого раза.

Я знал, что сигаретный дым не сделает ничего хорошего с моей головной болью, разве что вызовет иную, наверняка, появится боль в груди и дышать станет куда тяжелее. Но тогда мое внимание хотя бы будет рассеяно на этом всем.

Я обожаю свежий воздух, и вероятно, мало бы какой другой мог сравниться с тем почти утренним, когда в нем пахнет влагой и раздраженными ею травами. Да, еще стоял похожий на плесень запах бетона, что представлял с себя крыльцо дома. Он был ранее обнесен плиткой, от которой остался только след, и теперь же он крошился, как печенье, от чего невозможно было отказать себе в желании поковырять чем-нибудь в нем. Веточек вокруг хватало, мне даже не довелось тянутся до ближайшей, так что я занялся этим, как только сделал первую затяжку.

Я бы любил свежий воздух больше, но он не кружит так голову, как первая порция сигаретного дыма.

Урон, что я наношу своему здоровью, очевиден, но это был как раз пример того, о чем я говорил с Джеки накануне, – у меня давно пропала жалость к себе, да и радостей в жизни становилось все меньше, от чего не возможно хотеть жить как можно дольше, так что подорванное сигаретами здоровье казалось, на самом деле, услугой самому себе. Кто, если не я?

Голову никак не покидали мысли о Джеки. Меня очень обеспокоило, если не сказать обескуражило, то, что Джеки, возможно, сумасшедшая. Как это страшно.

Я спросил ее о сыне, имея в догадках то, что у нее может не быть детей вовсе, или что-то могло случиться с ним. Но она не могла сказать большего, чем уже поделилась со мной. И тот ее пустой взгляд, несколько безумный, уставленный в одну точку и потерянный в то же время. Я не знал, что думать.

Она мне очень понравилась, и за дни общения с ней я проникся самыми теплыми чувствами к ней. Мне кажется, у нас много общего, в том числе даже бытовых привычек, и я словил себя на мысли, что я хотел подражать всему тому ее уникальному, в чем мы были различны.

Страшен не столько сам факт, что у Джеки могут быть проблемы с психикой, а сколько то, как этот факт меняет отношение окружающих к ней.

Взять, к примеру, меня. На первом плане теперь я видел ее болезнь, омрачающую все хорошее, что я нашел до сегодня.

Мир несправедлив. Ведь нарушение психики никак не меняет того, какой она человек. Разве психически больной человек виноват в своем состоянии? Это упущение родных и близких, друзей, которые вовремя не могут помочь или, вовсе, разглядеть неладное. Ведь ни один псих не признает своего недуга, для него мир существует так же реально, как для любого другого, и всех остальных он может считать сошедшими с ума, но он ни за что не усомниться в ясности своего разума. Обычно, когда случается последнее, тогда считается, есть шанс на выздоровление.

Я бы серьезно разочаровался в себе, если позволил изменить свое отношение к Джеки из-за своего открытия. Ведь я сразу узнал ее такой, она не представляла никакой угрозы, и напротив, она удивительно добродушно приняла меня у себя, со всей душой опекая меня и заботясь. Я могу быть плохим человеком, но я не способен отвергнуть Джеки за ее недуг.

Я ненавижу жалость, но признаю, что психически больные люди заслуженно, но абсолютно зря, получают ее с лихвой. Они погружаются в другой мир, возможно, не менее реальней нашего, и живут счастливую жизнь – отличную от несчастной реальной. Разве можно винить человека за желание быть счастливым?

Признать это страшно, ничто не пугает так, как искаженная действительность, выдающаяся за реальность, это в корни новый уровень притворства, на который способен человеческий разум. Но разобраться детальней – и вот уже кажется, отношение общества к таким людям, ярлыки, повешенные на них, пугает больше самого недуга больных. От того именно сойти с ума кажется таким страшным наказанием.

Но если судить о сумасшествии только по помутнению рассудка, разве не все мы будем считаться больными психически? Ведь каждый человек по-своему смотрит на мир, значит, воспринимает его иначе. Мы не можем быть даже уверены в том, что каждый человек видит своими глазами одинаковую картинку, которую видят остальные. Сколько диспутов может возникнуть вокруг одного только оттенка цвета, к примеру. Один будет убежденно утверждать, что перед ним желтый, покамест другой будет страстно доказывать, что это красный. Безусловно, мы устроены схоже, но биология не может быть такой примитивной, какой мы способны ее представить. Кто знает, как мир бы изменился для человека, переселись он в тело другого. Есть религии, утверждающие, что души способны на это. Может, в этом вся суть переселения души, может, ей полезно воспринимать мир по-разному, чтобы иметь возможность, вынося с каждой жизни свои уроки, в конечном счете, независимо понять его сущность?

Кажется, с таким раскладом, все мы нездоровы. Просто каждый сходит с ума по своему, в большей или меньшей степени.

Неутешительная новость, но мои раздумья никогда к другому и не приводили. Если человек боится конечного результата, лучше вовсе не приниматься за дело. Я же осознанно задаю вопросы и ищу на них ответы.

В руках оставался уже практически окурок с малой порцией табака, когда Джеки незаметно вышла с дома ко мне. Я не слышал ее, а потому был застанут врасплох, когда обернулся к ней с сигаретой в руках.

Я понимал, что не должен испытывать вины, но ощущал необходимость уберечь Джеки от вида себя с сигаретой, все же ставшей моей дурной привычкой, как бы я не отрицал этого.

Она явно расстроилась, увидев в темноте меня с огоньком от раскаленного табака. По глазам мне показалось, что ей было более, чем обидно. Но она не ругала меня, не отчитывала и старалась не подать виду от досады.

Вместо всего этого она присела рядом, слегка толкнув своим плечом мое, произнеся:

– Бросай эту привычку, ладно?

Забавно. Оказалось, мне стоило услышать это один раз от нее, чтобы желание курить исчезло навсегда. Простой дружеский совет оказался тем толчком, что освободил меня с плена никотиновой зависимости.

Я затушил уже тлеющий окурок в разрытой мною за все это время бетонной ямке, вовремя остановив себя от желания выкинуть окурок прочь от себя, вспомнив, как подействовали на меня слова пса во сне.

Небо теперь стало светлее, а для меня это значило одно – уснуть более мне не удастся.

## 16.

Спускаться в подвал мне пришлось осторожно, ступени были удивительно высокими и не настолько широкими, чтобы поместить всю стопу на них. Стены не то, чтобы сужались, но были достаточно тесны, чтобы возникло устойчивое желание держаться за них руками, мысленно стараясь раздвинуть себе проход.

На ощупь они были холодными и сырыми, к пальцам от прикосновений приставала мягкая плесень, окрашивающая их во все оттенки темной смеси зеленого с серым. Весь этот настенный рисунок был словно покрыт слоем какой-то копоти.

Комната подвала оказалась меньшей, чем я предполагал. Инструменты не пришлось искать долго, типичный ящик, покрытый большим слоем пыли, одиноко стоял на полу.

Я сам предложил Джеки помочь с домом. Сперва решил взяться за мелочевку, внутри нужно было подтянуть ручки на дверях, поправить петли, занавес. Это то, что бросилось мне в глаза. Приступив же к своему ремонту, я обнаружил еще ряд мелкой работы, на которую незаметно потратил практически полдня, прежде чем приступить к работе на свежем воздухе.

На улице был уже декабрь, но днем все еще становилось жарко. Предполагаю, не настолько, как бывает летом, но даже сейчас мне пришлось остаться в одной своей футболке и джинсах, которые бы я сменил на нечто более легкое, но не имел с собой такого.

У дома были заготовлены дрова, их было немного. Я конечно не имею представления, сколько бы их понадобилось, чтобы отопить такой дом, я даже не знаю, сколько длиться отопительный сезон в этих краях, но уже наличие заготовленных, пусть и в малых количествах, дров говорят о возможном скором наступлении холодов.

Я был на удивление полон сил и желания повозиться с чем-нибудь во дворе, хотя понимал, что мне любая работа будет новым занятием. Не зная, за что взяться первым, я с деловым видом, а именно, расставленными в боки руками, поднял голову, чтобы убедиться, ничего ли не случилось с телевизионной антенной, но оказалось, что ее вовсе не было на крыше.

В доме я пытался включить телевизор, но и его шнур, как большого количества других электрических приборов, оказался выдернут с розетки. Подсоединив электричество к телевизору, я не сумел настроить ни единого канала, потому предположил, что есть проблемы с антенной. Да и чтобы разобраться с последней, в чем я не мыслю ничего, мне бы следовало сперва ее найти, потому я закинул эту идею, застопорившись на этом этапе.

Следует сказать, что я все же помог, с чем смог. Но что касается электричества – с ним я никогда не дружил. Потому выяснить, от чего во всем доме был тусклый свет, мне также не удалось.

Дом топился дровами, это было очевидно даже мне. Потому следовало заготовить их больше, чем было уже. На самом деле их почти не было. Я бы с легкостью, насколько мне кажется, мог справиться с топором или пилой при заготовке дров, но столкнулся снова с проблемой, не позволяющей приступить к этому процессу. Вокруг не было деревьев, только одни поля, порой переходящие непосредственно в небо за счет дымки, застывшей в воздухе на линии горизонта.

Меня огорчило, что я не мог сделать всю работу по хозяйству, которую приметил. Хотелось взяться за столько всего, но реально я понимал, как обстоят дела, я не приспособлен к работе в деревне, как бы мне не хотелось помочь.

Я незаметно для самого себя начал думать о том, как на человека влияет среда, которой он окружен. Вопреки своему огромному желанию я не мог выполнить работу во дворе просто потому, что боялся натворить больше проблем, чем принести пользы. Меня привлекала работа по хозяйству, но по соображениям безопасности я не брался за заготовку дров, и первые несколько минут отговаривал себя от идеи сесть в трактор. Он стоял отчужденно за домом, и был сам небольшой, что служило положительным моментом, когда я пытался себя убедить, что справился бы с его управлением. А поскольку это был единственный аргумент, что я смог найти в довод своей правоты, я не стал более затягивать с рассуждениями, чтобы решительно не отбросить эту затею.

В управлении трактора не оказалось ничего сложного, мой страх был более, чем надуманный. Я поехал, куда глядели мои глаза, при чем в буквальном смысле, и забрался в дальние поля, откуда дом казался игрушечным на новой линии горизонта. Вокруг меня были заготовлены стога сена. Я остановился, чтобы воспользоваться возможностью побродить вокруг них. Вид был удивительный. Уверен не для деревенских, но он радовал мои глаза.

Как завораживает вид природы, так бережно оберегаемой человеком. Этим нельзя не восторгаться.

Я уселся прямо на земле, чтобы понаблюдать за спокойным течением жизни здесь. Ни единого искусственного звука, нарушающего покой природы. Не знаю с чем связать настигнувшие меня ощущения, граничащие с переживаниями. Пожалуй, на моем месте бы другие ощутили нечто схожее, но вряд ли бы приняли все так близко в сердцу. Меня встревожил тот факт, как человек упорно старается отстранить себя от природы. Мы пытаемся отвергнуть свое начало. Благо, не вся человеческая раса подавила в себе любовь к природе. Но большинству, к которому, я выяснил, я отношусь, приходится уезжать в глубинку, чтобы выяснить, как велика их привязанность к природе.

Именно в таких местах появляются новые желания, а порой и мысли, ставящие под сомнение важность вещей, некогда представляющих ценности в жизни. Это, должно быть, свежий воздух, отрезвляющий разум, оказывает подобное влияние. На природе городского обитателя очень скоро тянет на сон, к тому же удивительно крепкий и восстанавливающий как никакие таблетки, прописанные от бессонницы и усталости. Терапевты в отчаянии пытаются прописать все более тяжелые препараты, не подразумевая в чем неспособность более слабых. Организм по немыслимой докторам с ученой степенью причине отвергает определенно действующие вещества, и врачи не способны на в корни другие методы поддержки организма, кроме как повышения дозы, если не следует никаких улучшений.

Иногда человеку следует попросту отдохнуть, отказавшись от привычного ритма. Суета выбивает из колеи. Мы осознанно сторонимся жизни в деревне, единства с природой, пытаясь адаптироваться к каменным джунглям, и сами страдаем от этого.

Искусственные вещи окружают нас повсюду, что мы даже не отдаем должного себе в этом отчета. Все созданное человеком имеет угловатый характер, все же созданное природой – идеально в своей форме. Эти бетонные коробки, в которых мы рождаемся, живем и умираем, – они отстраняют нас от нашей природы.

Взять то же общество, что человеку не под силу было создать сотнями лет. Не будем обманывать себя, мы все так же далеки от понятия того идеального сообщества, к которому стремимся. Может, проблема в различии взглядов на саму суть этого понятия, но мы то ли слишком сложны, то ли не в пору примитивны для самоорганизации, ведь за немалую историю своего существования мы толком не приблизились к понятию общества, как такового.

Мы ставим перед собой цели, к достижению которых следовало приложить в разы больше сил, нежели нам удается. В итоге, всю свою бурную деятельность мы сводим к самообману, ничего не достигая по существу.

Теперь же, кажется, разумному существу самое время начать отрицать все то, на что были положены не воплотившиеся надежды. Какой толк продолжать рассуждать об обществе, если оно не оправдало себя, по крайней мере, в той извращенной форме, на которую мы способны его воплотить в жизнь?

Мы продолжаем следовать навязанным стандартам, так легко согласующимся с логикой. Нам лишь невдомек, что логика так же искусственна, как любая другая выдумка нашего разума, она изначально несет в себе зло.

Мы способны действовать в противоречии с логикой, разрушая стереотипы, мыслить шире, чем предложено. В действительности же наша уникальность – касательно взглядов, рассуждений и самих действий – атрофируется, освобождая свое место под стандарты.

Душа человека зачастую желает иного, никак не того, что он дает ей. Мы проживаем нашу жизнь крайне предсказуемо, испытывая страх отступить от предначертанного не для нас сценария.

Детство, учеба, работа; друзья, семья, дети; стабильность – самые типичные стандарты. Остальные – его отпрыски. Осознание того, что человек всю жизнь проведет в работе, отведя лишь ее долю на сон и отдых от этой самой работы, угнетает меня и, пожалуй, это одна с причин моего физического недомогания.

Утешением для моей души может служить только исповедь, к сожалению, самому себе. Порой, выговориться, уйдя в себя, кажется лучшей затеей, чем поделиться с кем-нибудь своими переживаниями. Но нужно говорить, пусть даже с самим собой, главное не держать эти мысли в себе, они ввергают в ужасающее состояние.

Джеки появилась, как всегда незаметно, к чему я стал уже привыкать:

– Думал сбежать? – с улыбкой начала разговора она.

– Мне кажется, я уже сбежал. Эти места создают впечатления родных. Здесь удивительно спокойно.

Джеки застыла в теле, глазами бегая по всему простому вокруг нас. Если мне чего не хватало, пока я сидел там в поле один, так это ее присутствия. На душе стало необычайно хорошо. Мне было без того спокойно, но ее появление – со всеми ее чертами, манерами, необычайно схожими с моими; она казалась еще роднее всей окружающей среды – ее появление подействовало на меня благоприятно, так что любой след угнетающих мыслей тотчас же простыл.

– Мне тоже нравится иногда сбегать сюда, – Джеки протянула руки ввысь, приподнявшись на цыпочки и закрыв глаза. Она сделала глубокий вдох, на лице сияла заразительная улыбка.

– Смелее, – она взяла меня за руку, пытаясь заставить меня подвестись на ноги.

– Смелее, побежали! – Она радостно призывала меня разделить с ней свои ощущения. Я же несмело попытался побежать, но замер тут же, любуясь ее по детскому искренней радости, с которой она кружила вокруг стогов сена, пританцовывая как в первый день нашей встречи. Солнце ослепляло меня, но я не мог оторвать своих глаз от этой картины. Прикрывшись рукой от солнца, я продолжал наблюдать за Джеки, она то ускорялась, то протягивала руки к небу, то кружила со стороны в сторону, то бежала вприпрыжку – она продолжала очаровывать меня, я не смог удержаться, и не колеблясь более, бросился ей вдогонку.

## 17.

Золотистые поля, раскаленные под светом солнца, множество их уже было скошено, но большая часть, находящихся вблизи дома, были по-прежнему заняты растительностью.

Мы в шутку догоняли друг друга, пытаясь скрыться за высокими стогами, но лишь баловались, не превращая всю нашу игру в перегонки.

Джеки наконец остановилась, обессилено рухнув на землю у одного со стогов, она продолжала смеяться и задыхаться от переизбытка эмоций и воздуха. Я упал рядом с ней, распластавшись на земле и направив взгляд в синеву неба.

Это было хорошей разрядкой. Чтобы на душе стало хорошо, телу тоже следует снимать усталость, но в отличии от души, это сделать куда проще, физические нагрузки отвлекают также наши мысли, от чего душе кажется спокойней. Полагаю, это не станет открытием, что наши мысли сами нас терзают, и помочь себе можно, оглушив их на время. Разница лишь заключается в том, что человек применяет для этого. Для кого-то это спорт, для другого работа, кто-то пишет музыку, картины, а кто-то не находит лучшего варианта отуманить собственные мысли, чем свести счеты с жизнью. Трудно сказать, кто прав больше, ведь у каждого своя правда. Это не спонтанные решения, человек долго приходит к ним.

Мы вернулись в дом на тракторе вместе, я был намерен провести день в работе на воздухе. Тело устало, но приятно, ныло. Я знал, что к концу дня это ощущение усилится, и возможно, мне удастся наконец уснуть тем сном, который последнее время начал мне казаться невозможным. Разумеется, ни это изначально руководило мною, но такая мысль все же грела меня.

Покопавшись без разрешения хозяйки дома в небольшом сооружении, походящим на сарай, я нашел деревянные бруски, с которых сразу решил подремонтировать забор вокруг дома, мешок цемента для заливки бетонного крыльца дома, подразрушенным мною этим утром, и облицовующей дорожки вокруг фундамента. Позже я нашел краску, но уже имел план работ на оставшуюся часть дня, в которую покраска бы просто не поместилась по длительности светового дня, в отличии от работы граблями, обнаруженными так же одними с последних. Я решил пройтись ними во дворе.

Он был чистым, и я больше получал удовольствия от процесса работы, нежели делал что-нибудь полезное. Металлические когти граблей практически не собирали ничего с земли, расчесывая лишь хаотично выросшую траву вокруг дома.

Время пролетело быстро, когда я опомнился, сколько всего переделал по хозяйству. Хотя в самом процессе оно, казалось, текло сверх медленно.

День близился к вечеру, краски неба поспешно угасали, но меня по-прежнему не тянуло в дом, с окон которого от света складывалось впечатление, что была уже ночь.

Я был все также за домом, когда увидел, как кто-то неуверенно приближался ко мне, замедляя свой шаг, чем ближе подбирался ко мне.

Незнакомцем был мужчина средних лет, уставший с виду от работы и чем-то встревоженный. Не знаю, что именно выделяет сельского жителя, но я не сомневался нисколько, что он с мест, не слишком отдаленных отсюда.

– Привет. Что Вы здесь делаете? – он заговорил ко мне первый, остановившись несколько отстраненно от меня так, что ему пришлось говорить громче, нежели принято вести обычную беседу.

– Здравствуйте! Меня приютили здесь ненадолго, я решил помочь хозяйке по дому. Вот, взялся за задний двор, – я подсознательно пытался произвести хорошее впечатление, как обычно бывает при знакомстве с новыми людьми, независимо от того, нужно ли это знакомство обеим сторонам.

– Вы гостите здесь? Я живу неподалеку, меня просили приглядывать за этим домом. Я удивился, увидев машину у дороги.

– Да, это мое авто, я сбился с пути. На самом деле, я проезжал мимо, и, наверное, задержался здесь дольше, чем следует, излишне пользуясь добротой хозяйки, вы знакомы с ней?

– Вы имеете в виду Джеки? – он несколько помедлил со своей репликой.

– Да, она замечательная! Она, должно быть, сейчас в доме, может, позвать ее?

– Что, простите?

– Джеки. Хозяйка. Она в доме, вы приехали к ней? Она сейчас в доме, – крайне медленно и старательно я произнес каждое слово, будто общался с иностранцем, с которым следует разговаривать громче и разборчивей, чтобы ему не пришлось переспрашивать.

– Нет, я просто проезжал мимо, мне уже пора, – незнакомец заторопился, неуклюже пытаясь скорее оставить меня.

Этот странный эпизод несколько нарушил мое представление о завершении дня, но мне было необходимо принять такие обстоятельства, поскольку я хорошенько вымотал свой организм работой, так что мне пора было возвращаться в дом.

## 18.

Закрывая за собой двери, я мысленно запечатлел в памяти пейзаж, провожающий меня в дом. Красная полоса неба над линией горизонта, сливающаяся с темной землей, и желтые оттенки над ней. Дальше небо переливалось от светло-голубого, ослепляющего глаза, до темно-синего цвета на другом конце неба, где уже давно началась ночь.

Джеки появилась в дверном проеме, как раз когда я начал разуваться, освобождая свои ноги от тяжести ботинок. Последние были истоптаны на окружающих полях, так что были изрядно испачканы налипшей травой и землей, от чего приятно пахли.

В ногах в ту же минуту я ощутил облегчение, порожденное избавлением от тяжести ушедшего дня. Рефлекторно я выпрямился во весь рост и прогнулся в спине, отведя плечи назад, желая размять или расслабить утомившиеся мышцы.

– Я приготовила тебе полотенца, можешь принять ванну, чтобы снять усталость.

– Спасибо, Джеки! Это как раз то, что мне сейчас нужно.

– Как провел день?

– Старался провести его с пользой!

– Ты много чего сделал здесь, спасибо. Дом требует много работы и ухода за собой. Ты очень помог.

– Это приятная работа, мне самому хотелось всем этим заняться.

Джеки мило улыбнулась, а затем отвела меня в ванную комнату, подождав, пока я сниму с себя одежду, чтобы иметь возможность постирать ее.

– У меня нечего тебе дать переодеться, но я постелю в комнате, сможешь сразу лечь, я сделаю нам чай перед сном. К утру твоя одежда успеет высохнуть.

– Спасибо.

Я закрыл дверь, запер ее на заслонку, хотя в этом не было необходимости. Я остался один в ванной комнате, и по привычке посмотрел на себя в зеркале, на мгновение ужаснувшись своего отражения, словно не узнав его. Мне показалось, на моем лице изменились какие-то незначительные детали, что могли заметить лишь очень близкие мне люди. На меня будто смотрело более старшее лицо, чем запомненное мною в сознании.

Я переложил полотенца с края ванной, чтобы не намочить их, пока буду набирать воду.

С открытием крана с него хлопком вышел воздух, после чего спустя небольшую паузу ожидания потекла тонкой струей ржавая вода, здорово контрастируя с матовой белизной ванного покрытия.

Мне не пришлось долго спускать воду, чтобы дождаться прозрачной струи, напор которой тоже стал лучше. Закупорив слив, я снял с себя белье, чтобы поместиться наконец в ванную.

Вид голого тела, даже собственного, обычно вызывает мысли, стимулирующие прилив сил, возбуждая весь организм. Но я был для подобного состояния чрезмерно слаб.

Вода оказалась недостаточно горячей, чтобы распарить меня, в воздухе даже не повысилась влажность, зеркало и стены по-прежнему не запотевали каплями конденсата. А к тому моменту, как ванная была полной воды, я вовсе ощутил, как она, остывая, начала охлаждать меня.

Я перекрыл воду, не в силах заставить себя покинуть ванную, ощущая еще больший озноб в теле, мокрые части которого тотчас же покрылись гусиной кожицей, когда мне пришлось потянуться к крану, оголив свое тело с объятий воды.

Я пролежал достаточно долго в тишине, чтобы звук разбивающихся капель о поверхность воды, падающих с крана, начал меня словно вводить в транс. Она капали монотонно, через равные промежутки времени, и звук был настолько объемный и реалистичный, что с закрытыми глазами я представлял, как новая капля медленно набухает в размере, пока не становится слишком тяжелой, чтобы удержаться на металлическом носике крана, освобождая место для новой, судьба которой повторится в точности предшествующей. Звук становился все громче, отдавая пронзительной болью в виски из-за излишней концентрации внимания на падении капель.

Вода продолжала холодать, забирая тепло моего тела все большими порциями так, что я начал ощущать растительность своих нервов, как спутанные ветви кустарников, под кожей уходящих вглубь моего тела и отдающих изморозью в нем, от чего я весь оцепенел, открыв глаза, не в силах пошевелиться и отвести свой взгляд от потолка надо мной.

Потеряв связь с реальностью, я имел запас сил только на одно движение. Одним рывком, лежа на спине, придав телу инерцию в нужном направлении, я начал погружаться под воду.

Слизистая открытых глаз от контакта с водой вызвала неприятные кратковременные ощущения, от чего они начали печь, прежде чем смирились с воздействием воды и передо мной застыл все тот же потолок, но искаженный мутностью слоя воды надо мной.

В нос под давлением ударила вода, вызвав жжение, горечью отдающее в самое горло, пока не вызвала спазм мышц, как раздражитель воздействующая на мои рефлексы, что заставило меня наконец очнуться с состояния безразличия, когда я чуть не задохнулся. В ушах послышался глухой звук стука о дверь, пробивающийся ко мне через слой воды будто во все тело.

Резким движением я вынырнул с воды, еле справляясь совладать своим дыханием, откашливая избыток воды с легких, не способный набрать воздух на вдох. Было бы легче выйти с этого состояния, если бы я не боялся напугать Джеки, постучавшуюся в двери, своим громким кашлем, извергающимся с глубин горла, от чего я старался сдерживать себя, контролируя силу откашливания.

– Все в порядке, – поспешно, как только стал способен на это, сообщил я Джеки, – Неудачно нырнул, подавился водой. Но уже все в порядке.

Я испугался и одновременно был рад этому чувству, впервые столкнувшись с угрозой жизни, я наконец не испытал безразличия, я хотел жить и боялся потерять ее.

Пропитав полотенце водой, стекающей с моего тела, я согрелся ускоренными движения махрового полотенца и обмотался ним вокруг талии, выйдя в комнату.

Джеки возилась на кухне, по всей видимости, заваривала чай, аромат которого повис в воздухе. Я сел за свое место у стола, долго не заводя разговора, а просто наблюдая за суетой хозяйки.

– Я приношу много хлопот тебе? Извини, мне не следовало злоупотреблять твоим гостеприимством, – заговорил я первым, осознав, как смотрюсь со стороны.

– Зачем ты так говоришь? Я думала, ты понимаешь, мне приятно, что ты здесь со мной, – она остановилась, повернувшись ко мне лицом, оставив свои дела, несколько возмущенная моей фразой.

– Мне все равно нужно ехать, Джеки, – мы оба понимали, что этот разговор наступит рано или поздно, и каждый из нас подсознательно знал, что мы скажем друг другу, но мы отчаянно оттягивали этот момент, как могли. Не было необходимости говорить об этом, мы лишь отдали должное этикету, успокоив свои переживая о некой недосказанности в наших отношениях, – Я не могу объяснить даже самому себе, что заставило меня задержаться здесь. Но я не жалею об этом. Это один с немногих моих поступков, что я не способен объяснить, но точно знаю, что именно этого я хотел. Наверное, так иногда бывает, если поступать по велению души, а не разума. У тебя мне очень уютно, мне давно не было так спокойно, как с тобой. И все же я не дождусь, когда увижу родителей.

– Тебе пора домой, я знаю.

– Меня ждут дома, я очень скучаю по ним. Мне, правда, время уезжать, – я не поднимал своих глаз, не находя мужества посмотреть в ее, направленные в мою сторону, что я очень четко ощущал.

– Я знаю.

– Это моя последняя ночь здесь. Завтра канун Рождества, мне нужно быть дома.

Джеки уже не стала отвечать, она понимала все лучше, чем я пытался что-либо объяснить ей. Я скорее пытался больше утешить себя, но казалось, чем больше я пытался себя убедить, что поступаю верно, тем меньше я верил своим же словам.

## 19.

Крик дикой птицы разбудил меня. Я открываю глаза и долго провожаю ее силуэт в пространстве неба. Вокруг меня очень ярко, но небо остается затянуто дождевыми облаками, что оттеняют цвет океана передо мной в серый. Лучи солнца пробиваются один за другим, ослепляя меня отбитыми от белизны песка лучами и усиливая контраст, созданный грозовыми тучами и ярким желтым цветом солнца. Они начинают растворятся в небе, теряя свою могучесть, сменяясь более приветливыми светлыми облаками.

Свежий ветер, рывками снующий вокруг, не может успокоиться и определиться с направлением своего потока, как в вихре кружа мелкие и легкие песчинки, захваченные с поверхности пляжа в воздушный водоворот.

Вдоль берега разбросаны обрывками массы водорослей, разлагающиеся под влажным ветром и припекающим над головой солнцем.

Океан все еще тревожно бурлит волнами, гоня их все глубже на сушу берега. Белые буруны подрывают придонный грунт и, продолжая кипеть, растворяют его во всей массе прибрежной линии океана, от чего волны приобретают мутный грязный цвет, насквозь освещенные мощным солнцем, так что кажется, будто волны изнутри светится ярким янтарным цветом, исходящим с глубин океана.

Соль его, оставшаяся на коже, под действием солнца, испарившего воду, начинает приятно жечь, избавляя от мелких морщин. Мои волосы стали жестче от той же морской соли, что как воск отделяет локоны в самостоятельные пряди, время от времени подрывающиеся на ветру.

В ушах любые звуки мешаются с затмевающим все шумом океана. В нос резко ударяет соленый воздух, насыщенный благовониями усохших водорослей на песке, раздражающих слизистую горла. Полость рта немеет, как от наспех выкуренного косяка травки. Я вновь закрываю глаза и наслаждаюсь умиротворенным хаосом дикого пляжа.

Вокруг меня нет ни единой живой человеческой души. Я впервые испытываю настоящее наслаждение одиночеством, познав его исконно новый уровень.

Между пальцами ног забивается песчаная пыль, из-за которой загар заканчивается белой полосой нетронутой солнцем сухой кожи вокруг стоп. От раскаленных под солнцем в полдень песчинок кожа стоп огрубела и не ощущает, как осколки ракушек впиваются в них от ходьбы.

Воплотившаяся в реальность бесконечно непринужденная жизнь, рай на земле. Мечты имеют свойство сбываться, и я наслаждаюсь своей свободой.

Полная воздуха грудь не может больше сдерживать в себе всех нахлынувших эмоций, я кричу во всю мощь, простой крик, лишенный смысла, но такой будоражащий сознание, что способен возвратить краски в мою жизнь.

Как черно-белая кинолента адаптируется к современному кино, так точно все четче и ярче наливаются светом однотонные образы, окружающие меня, словно светящиеся изнутри под ультрафиолетом солнца.

Мед тягучей струей льется на мою душу, лишая последних тревог, расслабляя лучше любого алкоголя мое тело. Координация движений больше неподвластна моим желаниям.

Словно в бреду, вся картинка плывет и мешается расплавленными образами пестрых декораций.

Наконец, я прихожу в себя, все возвращается на свои места, шум в ушах утихает и мне останется только спокойно насладиться пляжем, лишенным человеческого внимания, лишенным страха, отчаяния, обид, лишенным общества и норм морали, лишенным стандартов и стереотипов, лишенным притворства и лжи, лишенным искусственного, и полным единой девственно чистой, не подвергнутой пагубному влиянию человека природой пляжа.

Ко мне радостно несется пес, я точно знаю, что он мой. Я как прикованный сижу на песке. По мере приближения животного лишь ощущаю, как мои вдохи превосходят по объему выдохи, вызванные внезапностью появления бегущего навстречу мне пса, от чего я начинаю слегка задыхаться.

С улыбкой на морде пес гребет лапами по песку, вращая ими словно по кругу и разбрызгивая крупные, зачерпнутые с глубины впившимися в песок когтями, песчинки. Его приближение замедляется только собственным языком, развивающимся на потоке встречного ветра от движения, что со всех сил пытается не отставать от своего обладателя. Усы невольно прижимаются к морде, стараясь не нарушать обтекаемость всего туловища зверя, покрытого глянцем черной шерсти.

Все ближе ко мне – и все дальше кажется момент нашей встречи. Глаза его становятся все крупнее в предвкушении прыжка на меня.

Последний миг и замах языком, и вот он уже валит меня на песок, со всей любовью покрывая все мое лицо своим языком, уверяя в своей безграничной преданности.

## 20.

Канун Рождества, сегодня все случится. Это была моя первая мысль, когда я очнулся ото сна, впервые не тревожащего меня за столь долгое время. Его приятный осадок наконец разбавился реалией, я не был дома, как представлял себе начало этого дня, хотя и чувствовал себя на удивление спокойно у Джеки, что, по правде, тихо терзало мою совесть.

Давно я не просыпался так поздно, на часах все стрелки скоро собирались указать на двенадцать часов, знаменующие полдень. Они не могли пробить время, но будь у них такая возможность, еще самую малость, и они бы разбудили меня.

Слишком много "если бы", но я был серьезно намерен услышать, как часы пробивают двенадцатый час.

За окном на улице надвигающиеся грозовые тучи, окрашенные в краски, словно нарочно смешанные с черной сажай, предвещали приближение бури. В воздухе носились пылевые вихри, вздымая с земли осевшие мелкие крупинки. Чем ближе над головой к тучам я направлял свой взгляд, тем их скорость казалась большей.

Через неплотные рамы окон дома вовнутрь проник свежий воздух, насыщенный влагой и пронизанный холодом.

Предчувствие начала урагана было не безосновательным. Ветер набирал большую силу, от действия которого сухая растительность прилегающих к дому полей хаотично вздрагивала, будто каждый стручок в земле исполнял свою партию смычковых в оркестре, где дирижером была сама природа.

Встревоженные птицы, предвестники приближение угрозы, как сумасшедшие носились низко над землей, чуть не задевая друг друга в своем бешенном полете.

Свет снаружи стремительно угасал, и в доме стало достаточно темно, чтобы возникло желание включить искусственный свет электрических ламп. Искаженные прямоугольники пятен света на полу, проникавшего с окон, все меньше выделялись в темноте комнаты, не в способности больше изгнать оставшуюся с ночи тьму.

– Доброе утро, Джеки! – я поздоровался, будучи рад увидеть ее на пороге коридора.

– Доброе! Как спалось? – она скрестила пальцы рук на уровне пояса и оперлась боком о дерево дверной рамы прохода в комнату.

– Отлично, спасибо! По правде, мне давно не удавалось так благотворно провести ночь. Не помню, когда столько спал.

Джеки улыбнулась, испытывая радость за меня, ведь она видела все это время, как мне приходилось мучиться со сном.

– Ты знаешь, мне здесь снятся странные сны.

– Правда? Что же в них особенного?

– Уж больно они четкие для снов, я обычно не помню столько деталей. И знаешь, они будто несут какой-то смысл, как наставления, что ли…

– Ну, многие люди трактуют сны по своему. Мне кажется, они все несут смысл, главное уметь почерпнуть нужное с них, чтобы вынести что-нибудь полезное для себя. Хотя многие не воспринимают их как нечто большее, чем выдумку спящего разума.

– Сегодня мне снился остров. Почти уверен, он был безлюдный, с диким пляжем. Я наслаждался ним. Песок, океан, ни души вокруг… Редкое состояние, может, потому так мне приятное, не знаю. Уверен лишь в том, что я почувствовал себя удивительно спокойно.

– Рада это слышать, приятные сны всегда хороший признак.

– Я думаю, может, этот пляж – это то, чего я хочу? В том смысле, что это то, в чем я нуждаюсь. За всей этой рутинной суетой я будто все больше и чаще отдаю должное кому-то, не испытывая никаких приятных чувств, усиливая только собственную тревогу. Хотя я не мог себе четко ответить, чего же именно мне хотелось.

– Ты боишься рискнуть, дать душе то, что ей нужно. Потому что боишься потерять все то, к чему шел долгие годы? Это звучит разумно, но совсем не значит, что так правильно. Если ты знаешь, что сделает тебя счастливее, не стоит самостоятельно создавать себе лишние преграды.

– Этот пляж, это то, чего я хочу. Непринужденная, свободная жизнь, без навязанных кем-то стандартов.

– Хорошо.

– И всего-то? Просто "хорошо"? – выдержав паузу, после которой не последовало больше слов, переспросил я, по доброму пораженный простотой слов Джеки, не смог сдержать своей улыбки.

– Конечно, все предельно просто. Все в твоих руках. Никак иначе быть не может.

– В том то и дело. Настолько все кажется простым, что практически нереально.

– Самое сложное перебороть самого себя, отвергнуть мысли, что диктует расчетливый разум. Нереальным все кажется лишь потому, что разум не может логически объяснить твое желание. Изменить же свою жизнь вовсе не сложно.

Мы недолго обсуждали еще мои сны. На самом деле, мы не касались их сюжетов вовсе. В конечном счете, мы незаметно сменили тему разговора, не придав особого значения произведенному на меня эффекту и вполне реальному видению странных снов, что мне представилось увидеть здесь. Мы оставили эту тему без ее логического финала.

Еще несколько реплик и я, кажется, первый заговорил о том, что мне пора в путь, был почти полдень, не могло быть речи о том, чтобы задерживаться более, если я желал поспеть к празднику домой.

Я неловко и просто, но искренне, поздравил Джеки с наступающим праздником.

Оставался лишь последний шаг, попрощаться и продолжить свой затянувшийся путь.

В окна с нарастающим грохотом начали бить песчинки пыли, поднятой в воздух сильным ветром, так что даже наши голоса начали теряться в их шуме. Джеки легко метнулась к лестнице, попросив дождаться ее, отлучившись на миг.

Она о чем-то пошутила по пути наверх, стараясь разрядить неловкий момент скорого расставания, что нелепо отвлекло наши мысли. Я с все еще не сошедшей с лица улыбки отвернулся от лестницы, повернувшись лицом к комнате, будто хотел последний раз окинуть взглядом ее всю. На душе было по-прежнему спокойно, пока я продолжал быть окружен согревающей атмосферой дома.

Звук ударов все более крупных частиц, может даже мелких камушков, захваченных шквалами, становился все громче, они тарабанили во все окна, предвещая, как небо скоро разразится могучим ливнем, как бы подготавливая барабанные перепонки к ударам грома и молний.

## 21.

– Эй, братишка…

Тихо и осторожно прозвучавший со спины голос пронзил грохот оглушающей тишиной, которой сменился шум в моей голове.

Снова столь знакомый привкус железа во рту, снова тяжелая головная боль.

Я резко обернулся, не отдавая отчета в происходящем, опешивший увидеть перепуганных брата с сестрой. У них был устрашающий вид. Они испытывали отдышку, жадно дыша, волосы обоих были растрепанны ветром с улицы. Их глаза излучали страх. Сестра стояла позади, прикрываясь спиной Фрэнка, держась обеими своими кистями рук о его предплечье.

Будто увидав привидение, я оцепенел перед ними, не в состоянии выдохнуть перенасыщенный углекислым газом воздух с легких, начавший одурманивать мое сознание.

Не передать моего удивления от встречи с братом и сестрой, которых я не ожидал здесь встретить, более того я не мог даже в мыслях представить подобного. Но не от того только в моем теле возникла дрожь, меня начало нервно трясти.

– Нет… Нет, уйдите… – невольно, стараясь отогнать от себя восходящие воспоминания, я начал отмахиваться то ли от все более четких мыслей, настигнувших меня, то ли от приближения ко мне сестры.

– Братишка, родной!.. – со всей деликатностью, как пытаются не спугнуть загнанного в угол зверя, они оба заговорили, приближаясь с протянутыми ко мне руками.

Слишком поздно. Мне не удавалось более хранить эти воспоминания так далеко от себя самого, чтобы уверить себя в обратном. Я больше не мог лгать себе самому.

Перед глазами проносились образы, как мерцавшие картинки. Тот вечер, они позвонили мне с дому. Я помню, что со мной случилось, я знаю, почему не мог вспомнить толком, как уехал с общежития домой.

Я вспомнил все, но как в бреду все еще отказывался поверить в случившееся.

– Родителей больше нет…

Он сказал это. Как последний, добивающий жертву, удар отрезвил мое сознание. Не было больше возможности лгать себе, я больше не мог верить в ложь.

– Прочь, – тихо вымолвил я. – Прочь! Прочь! – перейдя на крик, в агонии пытался я спастись от услышанного.

Горечь сочилась со всех слизистых, все лицо и уши пылали от жару, линия губ, казалось, невозможно исказилась, в глазах все сливалось от густо заливших зрачки слез.

Как только что скошенный слабый колос, я рухнул с ног, удержавшись от удара вовремя подставленной рукой.

Фрэнк и Кэти бросились ко мне, пытаясь подхватить под локти. Я совсем ослаб, чтобы противиться их помощи, как желал в тот миг.

Истерика нарастала, я все менее контролировал себя, всхлипывания от слез и жжение в горле от удушающего кома затмевали мой разум.

– Литий, где он? Где мой литий, черт возьми?! – Я нервно кричал на своих брата с сестрой, не в силах вырваться с их объятий.

Кэти не выдержала моего виду, от чего, словно поддавшись моему состоянию, сама забрала свои руки от меня, тотчас же закрыв ими свое лицо от хлынувших слез.

Я приложил последние силы, достаточных чтобы вырваться от брата, и, чуть споткнувшись, бросился к входной двери.

Ураган снаружи набирал нешуточные обороты, в воздухе начали витать крупные холодные капли дождя, все еще не достигавшие земли, будто снежные хлопья, носящиеся вокруг.

Я бросился к своей машине, у которой стояла старая родительская, и замер, испытывая страх приблизиться ближе, даже не испытав на себе силы инерции, что должна была повалить меня на землю от резкой остановки от бега.

Видение исчезло в тот же миг – я замер, увидев за рулем отца и мать, сидящую подле него. Они счастливо смотрели друг на друга.

Нет, их там не было. Машина стояла здесь по одной причине, Фрэнк и Кэти приехали на ней.

Пассажирская дверь, со всей силы открытая мною, больно ударила меня по ногам, когда я вскочил в салон, оставив ноги снаружи. Нервно выбрасывая все со своего бардачка, я, наконец, наткнулся на наполовину опустошенный флакончик, сразу же достав оттуда несколько таблеток и глотнув их на сухую, от чего ощутил их режущее мягкие ткани движение в глотке.

Даже мысленно не испытав утешения, я кинулся обратно в дом, задев вышедших за мною сестру и брата. Кэти уже держалась в стороне, не в состоянии найти силы видеть меня таким.

Джеки. Мне нужно было к ней.

– Джеки! Джеки! – я начал кричать в пустоту, направляясь к лестнице.

Она была нужна мне сейчас, как никто.

– Брат, прошу не нужно. Пожалей Кэти, ты пугаешь ее сильно. Посмотри, что ты делаешь с нами! – Почти криком пытался достучаться до меня Фрэнк.

– Джеки, прошу, спустись! Джеки, ты слышишь? – умолял я.

Я не обращал на них никакого внимания. Переборов робость, я все же поднялся лестницей на второй этаж дома, где не бывал раньше.

На стене висело фото – перед моими глазами предстало старое черно-белое фото. Семейное фото моей семьи, я видел его раньше, молодые мои дедушка с бабушкой со своими дочерьми – моей мамой и тетушкой Джил еще детьми.

Тетушка Джил, это ее дом. Или Джеки, как когда-то звала ее семья.

– Джеки… – неуверенно продолжал я звать ее.

Свет повсюду был выключен, и пролитая полоса искусственного света, доносящаяся с первого этажа через лестничный пролет, по-прежнему давала большее освещение, чем излученный тусклый свет с окон.

Одна комната, вторая, третья дверь. Джеки нигде не было. Все с меньшим энтузиазмом я открывал новые двери и носился с взывающим о помощи криком с одной комнаты в другую, так и не находя Джеки и все больше теряя надежду.

– Прошу тебя, ее здесь нет. Пойдем с нами, – брат произнес это, когда я был готов сдаться и бросить поиски, от чего у меня вовсе опустились руки.

Потеряв последние следы чистого рассудка, я был не в силах понимать что-либо, я поддался уговорам, не помня, как брат с сестрой увезли меня с собой.

## 22.

Мы были в пути, когда я начал воспринимать происходящее вокруг. Я не был в отключке, но был не в состоянии понимать что-либо. Когда я опомнился, я застал себя аморфно расположившимся на заднем сидении. Затем я медленно, будто испытывая затруднения в любых движениях тела, прислонился лбом к стеклу, еле испытав его холод на своем пылающем лице.

На фоне тихо слышались голоса. Таблетки, вероятно, начали действовать, я все еще ощущал помутнение рассудка, но без следов тревоги. Я бы с легкостью мог воспринять все происходящее за сон, но даже они обычно более реальны.

Находясь в сонном и уставшем состоянии, в машине я слышал голос брата, теряющийся под звуками капель разразившегося ливня, разбивающихся о стекло.

Через беспомощно приоткрытые щели своих напухших глаз я мог видеть только размытые огни машин с трассы, проносящиеся в потоке. Дождь и водяные стены, возникшие на стекле, искажали их всех, сливая в бесформенные светящиеся огоньки самых разных размеров.

– Хорошо еще тот встревоженный сосед не стал вызывать полицию, не хватало, чтобы еще они вмешались сюда, а набрал нас, он ведь мог подумать, что в дом тетушки забрался какой-то сумасшедший…

– Ему нужна помощь, медицинская… Помощь профессионала…

Они говорили обо мне. И еще я слышал слова Кэти, так же обрывками смутно звучавшие и повторявшиеся в моей голове, но на которые я не мог отреагировать, целиком и полностью лишенный эмоций, начисто подавленных лекарственными препаратами, сродными успокоительным:

– Он искал тетю Джеки… Ты помнишь, как он сожалел, когда не смог приехать на ее похороны?.. Он только начал учебу, он не мог приехать… Да, ему было стыдно, но что он мог поделать?.. Не было выбора…

"Выбор есть всегда", окончательно осудив себя этими словами, я снова отключился крепким и глубоким сном, лишенным любых сновидений.

Истощенный сил я не мог больше оставлять глаза открытыми и концентрировать остатки своего внимания на словах брата с сестрой.

Сплошные провалы, чередующиеся одинокими вспышками осознания своей потерянности. Монотонное укачивание от поездки, вибрация трущихся колес об асфальт, шорох дождя и шепот собственных несвязных мыслей в голове. Влажный воздух, холодное стекло, прислоняющееся к моей коже, и запотевшее пятно от моего дыхания на нем, в котором уже было не разобрать силуэты за окном.

Свернув куда-то, мы остановились. По видимому, на ночь, потому как уже совсем стемнело и с мутного стекла полился яркий свет мерцающей вывески, вероятно, с названием мотеля, в который нас занесло.

– Побудь пока здесь, ладно?

Будто я мог куда-то деться, мое тело все еще было не подвластно мне. Фрэнк с Кэти вышли куда-то, хлопнув за собой дверьми, после чего последовала тишина, провоцирующая нарастающий писк в ушах.

Они вернулись, как мне показалось, слишком быстро, открыв мою дверь, на которую я опер всю массу своего тела, так что с трудом смог удержаться, чтобы не выпасть с машины.

Фрэнк бережно приподнял меня за плечи, максимально осторожно пытаясь выбраться со мной с машины, но я лишь ощущал, как мои руки и ноги беспомощно свисают под собственной тяжестью на теле Фрэнка. Ему пришлось буквально тащить меня на себе.

Мы оказались в номере, войдя с самой улицы в него. Внутри было слишком душно и влажно, не смотря на общее похолодание снаружи. Мне стало труднее дышать, и к примеси горечи во рту теперь добавилась сухость, стягивающая ткани полости рта. Я попытался собрать как можно больше слюны, чтобы сплюнуть этот привкус, но попытки были безуспешными. Я добился лишь того, что с моего подбородка стекала слюна. Кэти вытерла мое лицо полотенцем, и во мне проснулось первое чувство, не стыда, а безысходности и собственной ничтожности.

Мое лицо снова скривилось всеми складками, испытывая максимальное напряжение всех своих мышц, будто пытаясь выжать со всей силой так и не последовавшие слезы.

Меня уложили в постель, и я будучи не раздетым, не позволив сделать этого, наконец самостоятельно пошевелился, сумев только перевернуться на бок, чтобы поджать к себе колени и со всей злостью сжать подушку под головой, в которую окунул свое лицо в желании скрыться за ней от всего, продолжая отрицать случившееся.

Очередной провал. Организм не мог более функционировать нормально. Поддерживая только жизненно важные свои функции, он отключал мое сознание, с каждым разом прилагая все больше внутренней мощи запустить нормальную работу. Как непослушный автомобиль глохнет все чаще под усердными попытками завестись от поворота ключа в замке зажигания, так же я пытался прийти в себя.

Все меньше с новым пробуждением у меня получалось воспринимать реальность, оставались силы лишь видеть картинки, всплывающие перед глазами. Какие-то пустые воспоминания вперемешку с громкими звуками, что я вряд ли бы мог вспомнить в ясном уме, сливались в полный бред.

И, наконец, Джеки, первая наша встреча, ее танец под светом уличного фонаря, только теперь открывающаяся с разных мне ракурсов. И как на ускоренной киноленте я видел, как воспламенялся кончик моей сигареты. Я ощущал, как клетки организма противятся новой порции яда. Я видел себя устроившимся там, на капоте своего авто, ночью и посреди поля. Застывший кадр, напоминающий, как спокойно мне было тогда.

Беспорядочные звуки сменились моей игрой на фортепиано, но перед глазами был потолок в рождественских огнях, и скользящая поверх рука Джеки, погружавшаяся в мои волосы.

Нет, все было слишком уж реально, я ощущал колени Джеки под затылком даже сейчас, я не мог всего этого вообразить.

Будто в невесомости между далекими звездами я отдался губящему меня потоку. В глазах погасли цвета, и я видел лишь черный фон с переливами мерцающих пятен.

"Дождись меня, я сейчас…" И ослепляющий яркий блик образа Джеки на лестнице, уходящей прочь от меня.

Потеря отрезвляет? Я открыл глаза и внезапно пришел в себя, окончательно на этот раз.

Шум в голове бесследно исчез, как и видения, вызывающие дрожь в теле и холодный пот, который, казалось, стекал ручьем с моего лба, оставляя влажное пятно на подушке.

Голоса Фрэнка и Кэти акустически доносились от запертой двери соседней комнаты. Они оставили меня, считая слишком слабым, чтобы я проснулся еще до утра. Собственно так оно и было, но что-то неестественное заставило меня стать на ноги, я ощутил долгожданный прилив сил.

Я неприятно скоробился от холода остывшего пота, пропитавшего мою одежду, что липла ко мне.

Я поступил так, как считал необходимым. Я знал наверняка, что пришел в себя, но отказывался верить в то, что Джеки была всего лишь видением.

Брелок, запомнившийся с детства, в виде деревянной груши, с которым отец когда-то носил ключи от своей машины, лежал на столе у входной двери. Я запомнил его, конечно, другим – мне он казался раньше большим в размере и куда более светлым. Вероятно, так и было, а тот предмет, что я сейчас видел, был искажен временем и моей детской памятью, не более того.

Меня продолжало тошнить и голова болела с большой силой, но мое желание вернуться в дом Джеки превзошло потребность организма в отдыхе, навязанную здравым смыслом.

По-прежнему тревожное состояние начало вновь побуждать во мне бунтаря, который никак не мог принять на веру столь резко развивающиеся события.

Она просила дождаться ее, я должен быть там, я не сумасшедший, она была там, и я уверен в том, что видел ее так же четко, как сейчас вижу перед глазами этот чертов брелок.

"Она спустится, а меня не будет на месте". Эта мысль вызвала жжение в груди. "Что я за человек, бросить ее там одну?"

Я нервно схватил ключи, озабоченный единой мыслью, как мне добраться скорее к Джеки.

## 23.

Что со мной происходит? Этого не может быть. Я здоровый человек, я не псих, что за бред, в конце концов?

Трасса была все еще мокрой, но дождь больше не шел. Опустевшая более обычного, но в меру для позднего часа, монотонная дорога не клонила меня ко сну. Напротив, я не находил себе места от возбуждения. Я не могу даже вспомнить, как я сориентировался, с какой части трассы мы приехали, не говоря уже о том, что не припомню знаков вдоль дороги, указавших мне путь.

Я ехал наобум с занятой мыслями головой и с нарастающим волнением, не в способности предсказать точно, что же меня ждет в доме.

Наконец, асфальт под колесами сменился землей, но это не заставило меня сбавить скорости, и мне пришлось включить дворники на лобовом стекле, чтобы суметь разглядеть дорогу впереди из-за словно накатывающих волн грязевых потоков, вызванных безжалостным вращением колес в лужах.

В тот самый час, когда я со всех сил пытался разглядеть всплывающую впереди дорогу и, казалось, перестал вовсе видеть что-либо, напряженно вглядываясь вдаль сквозь грязное стекло, в темноте одинокий образ дома возник снова ниоткуда.

Бросив машину во дворе, вблизи своей, оставленной здесь, я почти бежал ко входу. Не думаю, что я снова пережил странные галлюцинации, скорее от моей спешки, картинка в глазах начала прыгать в диссонансе с моим бегом, не совпадая с его амплитудой.

Я обратил внимание, что небо было уже почти ясным, чего я не мог заметить с салона машины. Обезумевший месяц ослепляюще ярко горел над головой, так что я не мог смотреть на него, не ощущая боли в глазах.

Чем ближе я оказывался ко входу, тем большим становилось мое возбужденное состояние.

Я дернул дверную ручку и очутился снова внутри дома, такого же темного изнутри, как краски ночи снаружи.

– Джеки? Джеки!

Я звал ее во всю мочь, не допуская мысли о ее отсутствии. Не включая свет в прихожей я бросился прямиком в комнату, но не обнаружил ее и там. Лунный свет с окон едва ли мог помочь разглядеть что-либо, и мне пришлось включить повсюду электрический свет. В комнате, затем на кухне, в прихожей, и замкнув круг, я вновь был в комнате, по-прежнему пустой.

– Джеки! Прошу тебя, ты нужна мне сейчас, Джеки! – все тише, но столь же истерически, умолял я.

Она возникла, как всегда неожиданно, я ощутил, что она должна была быть за моей спиной, и, обернувшись вокруг себя, я увидел ее.

– Джеки, я знал, что ты здесь, я знал, что я не сошел с ума! – я бросился к ней в объятия, разразившийся горячими слезами.

– Джеки, ты не поверишь, что они говорили, я был не прав, я поверил им, прости меня, я не дождался тебя… Это звучит глупо, но я уже начал думать, что тебя нет, понимаешь?.. – несвязные и спутанные в голове мысли хлынули с моих уст, я не мог толком соединить всех их во едино, не то чтобы высказать свои переживания, окончательно потеряв отличие реальности от вымысла.

– Все хорошо, успокойся, с тобой все в порядке, – негромко и ласково она заговорила ко мне, гладя мою спину, пока я не мог отпустить ее со своих объятий.

Наконец, когда я пришел в себя, она взяла меня за плечи и посмотрела на меня взглядом, который расставил все по своим местам. Я понял, что на самом деле ее здесь нет и мы видимся в последний раз, это наше с ней прощание.

– Я не вспомнил тебя, тетушка.

Моя тетушка Джил, но все звали ее Джеки. Откуда мне было знать или помнить об этом, ведь мама специально стала называть ее полным именем при нас все для того же, чтобы перестать ощущать привязанность ко своей сестре.

– Я не узнал тебя, Джеки… – я тихо продолжал оправдываться перед тетушкой, стыдясь поднять глаза.

– Ты не виноват, мы виделись лишь единожды, ты был совсем ребенком. Ты не мог меня вспомнить, – я отрицательно махал головой, не разрешая тетушке оправдать меня, но она продолжала говорить, не обращая никакого внимания, – я помнила тебя небольшим мальчиком, теперь ты стал совсем взрослым. Ты помнишь то лето? Я его не забуду, мне было очень хорошо с вами всеми, трое замечательных детишек, мои родные племянники и племянница… У меня никогда не было детей, и с того лета я поняла, как сильно сожалею об этом. Я всегда думала, что у меня будет сын.

Я рухнул ей в ноги, не находя больше сил от горечи ее слов.

– Ты должен набраться смелости и осуществить свою мечту, чтобы стать счастливым, поступи наконец так, как велит твое сердце, это твое единственное спасение, – присев, она бережно подняла меня на колени за плечи.

– Мои родители, их больше нет, их не стало, и меня не было рядом, как я смогу это пережить?

– Скажи им, что ты хочешь, они слышат тебя, как было раньше, и как будет всегда. Тебе очень плохо, но тебе нужно выговориться, не бойся своих слов.

Я молчал некоторое время, не в силах перебороть ком у горла.

– Я люблю Вас… Мам, пап, я сожалею, что так все получилось, меня не было рядом, – в захлеб слезами я не мог поднять голову, со всех сил смыкая глаза, – Простите меня, за все мои глупости.

Большего мне не нужно было сказать им, эти несколько слов дались мне с таким трудом, что все накопившиеся эмоции, наконец, нашли выход, так что все мое тело съежилось от выплеска остатков горечи, сожаления, обид, слез и всего когда-либо недосказанного, я скрутился как немощное создание в агонии.

– Я знаю, тебе очень трудно. Но только ты сам можешь себе помочь. Доверяй людям, изливай им свою душу, и ошибайся в них, но живи дальше!

– Прости меня, тетушка! Я люблю тебя.

– Ты не виноват. Живи с воспоминаниями о нас, но не думай, что нас нет. Мы всегда рядом. Это так, не сомневайся. Этот день пройдет, и наступит новый. Ты справишься со всем. Верь в себя.

Я молчал, не в способности произнести вслух своих переживаний.

– Утром тебе станет легче, а сейчас приляг, тебе нужно поспать.

Я немощно забрался на свой диванчик, не отпуская рук Джеки со своих, и положил, наконец, голову ей на колени точно так же, как запомнил, я уснул однажды ночью.

– Уже взошла первая звезда на небе. С Рождеством тебя… Все будет хорошо, ты справишься…

Она напевала какую-то детскую мелодию, похожую на колыбельную, когда в падении в сон не разобрать больше слов, и слышен будто один только звук тонкого ангельского голоса, все больше теряющийся в собственном эхо.

## 24.

Все случилось точным образом, как сказала Джеки. Пришло Рождество и на утро от моего прошлого состояния не осталось следа. Перерождение свершилось.

Тем ранним утро, когда белила неба освещали линию горизонта вместо еще не появившегося солнца, я проснулся один и больше не искал Джеки, а прямиком двинулся к выходу.

Отсутствие боли, это было какое-то новое чувство для меня. Будто человек, изливший все слезы, не в способности больше плакать, я не мог больше испытывать удушение, и освободившись, наконец, с уз, в которых я сам себя пленил, я стал другим человеком.

Если долго не признавать реальности, то когда-то обязательно случится выплеск, это был мой вариант осознания реальности, заготовленный судьбой.

Словно все наставления, что я открыл для себя за эти дни с Джеки, всегда были моим кредо, но я был слишком слеп, чтобы самостоятельно разобраться во всем.

Покинув в последний раз дом тетушки, я огляделся, с теплом запомнив силуэт дома, окруженного полями и уже освещенного девственным утренним солнцем.

Я сел в свою машину, на которой приехал сюда впервые, вставил ключ в замок зажигания и несколько помедлил, прежде чем тронуться прочь, почтив в последний раз оказанную роль этого дома в своей жизни.

Никто не говорил, что будет легко. Мне грустно, что я остался один, но жизнь моя продолжается и она, явно, готовит для меня нечто, раз судьба была благосклонна ко мне.

Признать потерю близких, а для меня самых близких, людей было трудно, но еще труднее оказалось простить себя. Но я знаю, что мои родители и тетушка Джеки, как отныне я ее зову, прожили счастливую жизнь. Возможно, не полную всеми сбывшимися желаниями, но именно потому самую настоящую. И в память о них я должен двигаться дальше.

Радиоприемник в салоне негромко хрипел, издавая сплошной шум, так что я переключил его на проигрыватель диска. Символ паузы мигнул несколько раз, прежде чем в динамиках я услышал концовку той самой композиции Чарли Фетерса, под которую подъезжал к дому Джеки, или, как я запомнил все, под которую она танцевала тогда у себя во дворе.

Позже на приемах у психотерапевта мы договорились, что я больше не говорю о случившемся со мною, и тогда меня признают абсолютно здоровым, адекватным человеком, на чем мы и сошлись.

Ну а сам я, наконец, решился и рискнул, впервые за долгое время ощутив настоящую свободу и счастье от того дела, каким я теперь занимаюсь, и от жизни, в которую я обратил свою прежнюю, ранее полную чужих надежд, а отныне только собственных.

Я бросил учебу, и никто не мог меня отговорить, я был настроен на одно. Я искал свой пустынный пляж и, конечно, я его нашел.

Пусть мне пришлось проделать путь на другой конец земли, но я нашел свое место на ней.

Я изменился, и эти изменения меня очень радуют. Трудно объяснить все, что случилось со мной. Ведь все дело в мелочах, простых вещах, и их было слишком много, так что даже не сосчитать, не то чтобы вспомнить их все.

Помню, как пожилой абориген сосредоточенно и восхищенно разглядывал подаренный мною кусок мыла, то и дело, преподнося его к носу, чтобы который раз услышать его запах.

Жизнь в этих местах совершенно другая, не извращенная ее форма от той, какой она была задумана. Пожалуй, ее я искал.

Со мной рядом сидит весельчак Бони, ушастый и подбитый жизнью с виду, как я изнутри, пес, прибившийся ко мне по своей воле. Мой лучший друг, и я учусь у него преданности, в надежде когда-то встретить человека, разделившего бы со мной остаток жизни впереди.

Я вспоминаю своих родителей и Джеки, как они и просили, они живы в моей памяти, а значит, нет больше грустных мыслей.

Я не оставлю этого места, теперь это мой дом, хотя не уверен даже наверняка, где он находится на карте, да впрочем, к чему мне это?

Я сижу на пляже и окунаю руки в белый песок, наслаждаясь жизнью, как никогда ранее, и это все, что мне нужно для счастья.

В прочем, может, кто знает, я всего лишь в психбольнице, в своей палате и все вокруг не что иное, как самая банальная иллюзия, очередная фантазия моего разума…


le fin