banner
banner
banner
Название книги:

Пришельцы из звёздного колодца

Автор:
Лариса Кольцова
полная версияПришельцы из звёздного колодца

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

– Ты видишь?! – вскрикнула Пелагея, обращаясь к собеседнику. Но он уже ушёл. Он счёл её назойливой некрасивой тёткой – любительницей поболтать о том, о сём на досуге, да ещё и с нравоучительным подтекстом в виду того, что собеседник намного моложе. А то, как критически он её осматривал и оценил нижайшим из возможных баллов, она поняла безошибочным женским чутьём. Тут проявилось то самое наследственное качество – вклад матери. Затаённое чувство превосходства по отношению к ближнему, да и всякому дальнему. А его отец, каким он был?

У каждого своя Вселенная

Поначалу весёлый приятель, затем восторженный обожатель, ставший незаменимым мужем. И вдруг, и внезапно, и неожиданно, и вероломно изменник. Пусть и осознавший свою измену как непростительную ошибку, но так и не прощённый, поскольку никогда и не просил прощения.

Она знала в той самой непостижимой глубине залегания уровней всякой живой души, что он всегда жалел о ней. Он, терзался виной как судьбоносной ошибкой. Ведь там, в той неисповедимой глубине, они встречались, время от времени, потому и знали друг о друге всё. Для этого и не надо было реальных встреч, информация перетекала беспрепятственно – связь двух душ не оборвалась с разлукой физической. Только она это знала осознанно, а его чувствования не доходили до порога осознания. Она так и осталась для него безвозвратно утраченной, неповторимой. Вот бы он удивился, узнай о том, какой безжалостной уценке она подвергнута его сыном.

Она, бывшая когда-то одной из исключительных девушек среди космических десантников их общего выпуска, дружила со многими, но так и не нашла среди них себе единственного и глубоко личного друга. Ну, да, несколько маловата ростом, а в остальном? «Искорка, Бусинка, Чёрная жемчужина» и даже «Ведьмин глаз» – вот перечень её прозвищ в среде мужского звёздного экипажа, где и возникло между ним, Ростиславом, и ею, маленькой девушкой – космодесантницей Пелагеей то, что так и осталось неповторимо яркой и счастливой вспышкой её жизни. Правда, оставившей в ней горючие угли, вначале чёрные и удушающие, а теперь бесцветно-холодные, запорошённые песками-снегами, звёздной пылью.

Тогда все знали, едва Ростислав возник у них в группе, причём на самом последнем году обучения, а он был уже опытным космическим странником к тому времени, и профессиональные навыки получал непосредственно в космической колонии, где и родился, – что он в кого-то безнадёжно и безответно влюблён. В кого? Никто из друзей прекрасный объект его мечтаний и мучений никогда не видел. Она обитала довольно далеко от тех мест, где они учились и жили в те годы. Они в России, а она где-то в Альпах. Потом уже Ростислав рассказал Пелагее о том, где и когда он встретил впервые Карину. Рассказал скупо, но она представила всё ярко и в подробностях.

Едва молодой космический странник прибыл на Землю, довелось ему попасть на одно из солёных озёр в Азии, то самое, где можно было не тонуть, а просто лежать на поверхности воды и покачиваться, как не знаю что, поскольку плотность воды невероятная. Вот он и лежал, и наслаждался, и покачивался, и растворялся в счастье своих ощущений, и сливался с нестерпимо-синим небом, краше которого не бывает ничего.

На берегу росла, высаженная там ровными рядами, роща зонтичных акаций, практически не дающая тени. Вот в её-то сквозной тени он и встретил ту девушку, как устал покачиваться на солёной глади. Она не покачивалась и не наслаждалась ни озером, ни фиолетовой дымкой прибрежных гор, ни высаженной тут экзотической рощей. Она сидела недалеко от воды на скамеечке для отдыха и ждала старого отца. Тот как раз тоже покачивался и наслаждался, и растворялся в красотах Мироздания, как только что и сам Ростислав.

Из-под кроны растительных сетчатых зонтов, пробившиеся без особых препятствий вниз солнечные лучи – золотые космические кисточки рисовали на её удивительной фигуре удивительные узоры. Белое платье казалось облаком, в котором она сидела, а светлые тяжёлые и обильные волосы спадали на плечи и на спину ниже её талии. Изменчивые по цвету глаза, вбирая в себя как в зеркало и небо, и озеро, отливали то синим, то зелёным оттенком, то матово серебрились далёкой и безбрежной далью неведомых пространств.

Изучив её на расстоянии вытянутой руки, он понял, что она едва вышла из подросткового возраста, хотя и была крупной, пышной. Как был в купальном халате, так он и сел рядом с нею. Она повернулась к нему и взглянула прямо и спокойно, если не сказать равнодушно, примерно так же, как и на ствол дерева, растущий рядом. Даже не подвинулась, а сидела по самому центру скамьи.

– Ноги, что ли, не держат? – нелюбезно, если не грубо, спросила юная красавица сочным и звучным, очень самоуверенным голосом.

– Есть маленько, – жизнерадостно отозвался Ростислав, ничуть не застеснявшись её, поскольку был значительно старше неприязненной, а всё равно чудесной девчонки.

–Твой прадедушка? – спросил он у неё, увидев, как она машет рукой старому человеку, блаженствующему неподалёку от берега.

Яркое ожерелье, составленное из разноцветных минералов и напоминающее гроздь диковинных цветов, охватывало высокую и по-детски нежную шею девушки-подростка, издали так напомнившую зрелую женщину из-за своих впечатляющих форм. Такой же браслет в несколько рядов болтался на её запястье.

– Красиво-то как! – восхитился непосредственный и простодушный парень, так и не дождавшись её ответа на свой вопрос.

– Он не мой прадедушка, а мой папа, невоспитанный ты и мокрый бегемот. Кто дал тебе права мне тыкать?

– А тебе? – опешил от неожиданной грубости юной и облачной Флоры бравый космический странник.

Но ни холода, ни злого презрения, глаза играли заметным возбуждением, естественным для девушки, на которую вдруг обратили восхищённое внимание. Глазами они вели совсем другой диалог.

– Плохо же воспитал тебя твой дедушка, хотя он тебе и за папу, – донимал её уже умышленно Ростислав.

– Он не за папу, он подлинный мой папа. Ему, действительно, уже за сто лет. Сто девять, если точно.

– Молодец старикан! «Его пример другим наука, но Боже мой! какая скука».

– Пушкин – бессмертный русский гений. Так принято считать, но все дружно его не читают. Жуткая архаика.

– Ты же читала, если сразу догадалась?

– Я не все. Я как раз исключение.

– Скромное замечание, учитывая твой возраст.

– Здравое. И возраст это не мерило ума. Если ума и таланта нет, они не проклюнутся и в старости. Другое дело, что бывают запоздало распускающиеся способности, вроде примороженных неблагоприятным воздействием древесных почек. Я умная в папу.

Девчонка горделиво приосанилась, повертев высокой шеей, что называется, лебяжьей. У «мокрого бегемота» дух захватило, рот пересох. Он еле усидел на краюшке скамьи, едва не свалившись от изумления её развитостью.

– Вид твоего бодрого папы – праздник для души любого мужчины. Дабы они не теряли веру в себя. Всякому бы такую прыть на перевале ко второму столетию жизни.

Она глянула с любопытством, – Ты образованный, если исторически, а не похож. По виду ты лопух.

– Лопух так лопух. Уже ближе к сути, чем бегемот. Лопух растение родное и плодовитое, с крепким корневищем, заметь… – тут он поелозил, ибо намёк был на сугубо сокрытую для непосредственного изучения деталь, так что девушка невольно скосила глаза на то самое место, которое он тщательно укрывал купальным халатом. Мокрые плавки валялись где-то, а где, он забыл.

– А то «бегемот», – дополнил он, – Слишком уж экзотичный зверь, неповоротливый к тому же… Даже не представляю, как такие звери милуются в тот самый период, когда им оно и надо…

– Я не зоотехник, – оборвала она, – и не наблюдатель за повадками диких животных. Подробности о репродуктивных инстинктах животных это не в моей зоне интересов. Заход, однако, именно как у бегемота. Тупо и грубо!

– Признаю, сморозил ерунду. Так это от смущения. Я очень застенчивый парень…

Они помолчали. Девушка снисходительно улыбнулась, приняв его наигранное самоуничижение за собственную победу. Всякий, кто бы ни сунулся к ней, отпор получит!

– А у тебя есть друг? – спросил он радостно, не придавая значения нелестному обозначению себя, поскольку это могло быть всего лишь разновидностью девчоночьей игры от ответного смущения, – Не вообще друг, а личный и единственный и уж точно не лопух.

– А ты что тут делаешь? – спросила она.

– Я-то? Да вот ищу свою космическую мечту среди земных воплощений. Не желаешь присоединиться к моим поискам?

– Нет. Ты-то уж точно не воплощение моей мечты. Да её у меня и нет. Для меня идеал мой папа, но подобные ему давно не рождаются.

– Ну, уж идеал! Ты стариков, что ли, любишь? Чтобы дышать ветхозаветной пылью и чихать всю жизнь, ступай работать в какой-нибудь стылый музей. Да ведь пропадёшь там среди старья и бездыханной ветоши.

– Папа не ветошь, папа – реальный гений. Он академик и почётный член трёх глобальных академий.

– Да уж, член действительно уникальный, раз родил столь прекрасную дочь, будучи почти столетним.

– Свои скабрезности оставь при себе. Я сказала бы, что разочарована в тебе, но я ведь и не была тобою очарована. Я же сразу определила твой подвид – заурядный и повсеместно встречающийся лопух! А моя мама самая счастливая женщина, поскольку прожила с ним с самой своей юности больше восьми десятков лет, прежде чем меня родила в девяносто лет.

– Да не бреши! – изумился он, прислушиваясь к счастливым воплям со стороны солёного озера. Это баловался столетний гений и почётный жизнеутверждающий член трёх глобальных академий, пытающийся выбраться со своего плавучего матраса, дабы отдохнуть от лечебных процедур.

– Карин! – завопил гений, сильно грассируя, взывая о помощи, поскольку никак не мог выбраться на берег. Примерно так понял его Ростислав.

Девушка встала перед Ростиславом, уходить ей явно не хотелось. Лопух или не лопух, а он её развлекал.

 

– А ты на русском разговариваешь как на своём родном, – сказал он удивлённо. – И откуда поняла, что я русский?

– По лицу твоему и поняла. Оно у тебя такое… – девушка затруднялась с определением или не хотела хамить, чтобы совсем уж грубо.

– Словно бы вылепленное из хлебного мякиша? – подсказал он весело.

– Скорее, ты похож на пряничного человечка, которому вместо носа прилепили здоровую морковину.

– Может, я и был пряничный когда-то, да давно зачерствел. Хочешь сказать, что я носатый? А ты любишь тех, у кого нос пятачком?

– Я хотела сказать, что у тебя вкусное лицо.

– В смысле? – опешил космический десантник, – Ты людоед, что ли?

– Вкусное означает только то, что человек мягкий и чрезмерно доверчивый, а его жизненный ресурс всегда может с лёгкостью быть поглощён тем, кто окажется подлым и беспринципным. Мой отец называет избыточно благородных и доверчивых людей, позволяющих себя использовать, «пряничными человечками». Так что я не хотела тебя обидеть. Ты взрослый, а лицо у тебя мальчишеское какое-то. Наивное и открытое. Даже среди моих сверстников такие лица – редкость уже.

– Я же в космической колонии вырос. А там, понимаешь, все люди друг другу домочадцы.

– Я и сказала. Ты добрый. Это сразу видно. И нос у тебя очень красивый и сам ты… мужественный… – она сощурилась, глядя в ослепительную гладь озера, чтобы скрыть свои подлинные чувства. Ростислав на самом-то деле сильно ей понравился. И она вовсе не хотела, чтобы он ушёл прочь, унося обиду на неё.

– А кто же языку так здорово обучил, если ты не россиянка? Шпаришь, будь здоров! Я и то так не умею складно говорить.

– У папы своя методика. Я полиглот, – ответила она, сохраняя внешнее безразличие.

– И какого рода пыль мы глотаем? Земную или космическую? – Очарованный «лопух» отчётливо рассмотрел идеальные очертания девственной груди с розовеющими бутонами сосков, увидел, как дышит её втянутый живот через тончайший батист. А ниже чётко просматривалось её вполне себе созревшее женское, сакральное преддверие к главному сокровищу всякой живой Флоры. У бедняги Ростислава опять перехватило дыхание. Ни насмешка, ни юмор положения не спасали. Как мало полудетское лицо увязывалось со всем прочим, роскошно-цветущим, неодолимо-зовущим к полноценной уже любви. И если так уж необходимо, он был согласен ждать её календарного взросления. Сколько? Год, два?

– У меня нет друга, – призналась вдруг девушка. – Я смогу полюбить только того, кто будет носить меня на руках. А поскольку я очень тяжелая и плотная, думаю, этого никогда не произойдёт. Да и мальчишки от меня всегда на расстоянии. Они очень глупые.

Ростислав встал и с лёгкостью подхватил её на руки, – Я буду носить тебя на руках, – прошептал он. – Ты же серьёзная девушка и хозяйка своему слову?

– Какому слову? – расширив глаза, прошептала она, обхватив его за шею, чтобы не выронил вдруг, и царапая своими перстнями и каменными браслетами. О чём говорила такая вот любовь к украшениям? Родители баловали свою уникальную кровиночку? Или же она сама пока что не рассталась с теми девчоночьими играми, когда они воображают себя принцессами или изукрашенными сказочными феями?

– Что полюбишь того, кто будет носить тебя на руках. Вот ты и попалась, Карина…

Кто кого и куда увёл?

Попалась не Карина, попался он сам. Пелагея, хотя и прошло столько лет, хотя она сама и выстроила всю эту художественную воображаемую инсталляцию внутри самой себя, ощутила боль в неопределимой, если локально, области, именуемой душой. Когда она впервые увидела Ростислава, то отчего-то сразу обратила внимание не на его крупное тело, не на скульптурно-чёткое и безупречно прекрасное, как ей сразу и навсегда показалось, лицо, а на его загорелые сильные мускулистые руки человека, привыкшего к самому разнообразному физическому труду. И она почувствовала с защемляющей остротой, меняющей пульс и учащающей дыхание, что именно эти руки будут первыми, что обнимут её настоящим мужским объятием. Ей хотелось бы, чтобы они так и остались единственными. Но не случилось. Карина Венд вышла однажды из призрачной тени зонтичных акаций, из легковесной юной игры по случаю, из мимолётного прошлого в настоящее Ростислава и втащила его в одиночество и сиротство своего собственного настоящего. Пленила его на годы и годы, нисколько его не ценя, не оберегая, не любя своим, разбитым к тому времени совсем другим человеком, сердцем себялюбивой и мстительной Флоры. Своего подлинного возлюбленного она отчего-то простить не захотела, закрылась от него как щитом судьбою Ростислава. Родила Ростиславу сына. А потом отбросила надоевший живой и обременительный щит – мужа, так и не сумев его полюбить. Он так никогда и не стал её внутренним самым драгоценным жильцом, оставаясь всегда только внешним раздражителем, то необходимым от случая к случаю, то невыносимым и нежелательным. Первое впечатление его не обмануло. Холодная статичная гордячка навсегда осталась для него Наиной из пушкинской сказки.

«Наина, ты ли, ах, Наина! Наина, где твоя краса? Скажи, ужели небеса тебя так страшно изменили»?

Нет, современные небеса Карину-Наину не изменили. Она продолжала пребывать при своей редкой красоте, в короне солнечно-сияющих волос, в драгоценных ожерельях и перстнях, сидя как в снежном облаке на недоступной вершине, никого не любя. Даже единственного сына. Справедливости ради назвать ту вершину недоступной было уже неправильно, поскольку желающих её одолеть давно не было. Флора с редкой патологией души – неспособностью ни к кому привязаться, давно устарела для атак на себя романтичных авантюристов, и уж как там она устраивала свой быт и досуг, никого не интересовало. Представить ту Вселенную, в которой она обитала, не было ни малейшей возможности. У каждого из нас своя Вселенная, хотя, как объективная реальность она одна на всех.

А вполне он мог быть, не по возрасту статный, не по существу собою гордый и очевидно своевольный мальчишка, её сыном. Только намного умнее, добрее был бы он. Непременно талантливым…

Но тогда у Пелагеи не родилась бы дочка Вика-клубника, произрастающая на сиротской делянке. Получается, мальчик Рудольф Венд своим появлением на свет дал импульс желанию Пелагеи в отместку его отцу, не мешкая, родить ребёнка, но… от нелюбимого мужчины. От того, кто рядом и оказался по случаю. Родилась девочка Вика, ненужная ни матери, ни отцу, чьих имён, возможно, она никогда и не узнает.

Отцом стал некий Рудольф – носитель экзотического отчества Горациевич по фамилии Разумов. Он о рождении девочки просто не узнал своевременно. Не сообщила она ему о том, вытолкнув его из своего личного пространства, как происходит часто у женщин, кого закрутила в себя воронка житейской беды под названием «мужская измена», когда смирения нет, а активности хоть отбавляй. И стал симпатичный и во всех смыслах отличный парень по имени Рудольф Разумов ответственным за чужое предательство, стал виноватым за сиротство дочери, о рождении которой ему сообщили совсем уж посторонние люди, а сама Пелагея того не пожелала. Он девочку нашёл, но семья, ставшая ей родной, упросила его оставить всё так, как оно и случилось. Не рвать сердце ни себе, ни им, прикипевшим к малышке. И Рудольф Горациевич, – а он к тому времени уже удостоился именоваться по имени-отчеству за свои заслуги в ГРОЗ, – приказал себе о пятнистой от родинок кукушке забыть навсегда.

А родинками Пелагея была щедро помечена, одним лбом природа не ограничилась, – на шее, на груди, на животе и на предплечье. Патология налицо, или как думали иные, это признак глубинной мутации. Она того знать не хотела, на здоровье не жаловалась, а энергии имелось в ней столько, что иной и позавидует.

Ей ли и рассуждать о праведности, да ещё с позиции превосходства, с юным и наивно-самонадеянным Рудольфом Вендом, не совершившим в своей жизни пока что ничего предосудительного. Распушилась -расчирикалась, кукушка пятнистая, как и обозвал её в сердцах другой Рудольф по фамилии Разумов, кому нанесла она столь незаслуженную и, – хорошо, если неглубокую, ещё лучше пустяшную, – а всё же рану. Ей его слова передали, вместе с наказом впредь уж не соваться в тёплую и душевную, поскольку родную по-настоящему, обитель доченьки. Теперь она для неё чужая девочка. Можешь и глянуть когда, со стороны, но клюв свой негодный не раскрывай о своём с ней родстве! Да и вообще, о нас тоже можешь забыть как о родственниках. Нет тебе нашего уважения, пусть и вершинная ты птица, и поёшь с мистическим переливом, с замахом на провидческие возможности, ты кукушка! И что за дурь такая – сиротская делянка? Девочка растёт любимицей в дружной семье. Знать не знает, что её появление было актом мести некому космическому страннику Ростиславу, хотя он сей мести попросту и не заметил, о тебе забыл.

Она не поправила, что не забыл, а пребывал в затяжном беспамятстве от нахлынувшей любви-напасти к Карине Венд, приворожившей его, чистого простака, свалившегося на Землю со своих звёзд, незамутнённых земным коварством. А очнулся слишком поздно…

Пелагея осталась на площадке одна, продолжая обращаться к ушедшему хорошо эрудированному, да плохо воспитанному юноше, потрясённая открывшейся её взору чародейской иллюзией, или чем это было? Милостивой улыбкой Творца своему маленькому чаду?

– Ростислав, это же то самое место в Подмосковье, где мы впервые… ты помнишь? Там потом построили тот печальный Центр, якобы исцеления обречённых людей, а мы с тобой всё сожалели о том, что под его строительство забрали огромный кусок живописнейшей территории. Я вижу тот самый лесной массив, берег реки и клён над потоком…

Сон как продолжение абсурда реальности

Приснилась космическая чёрная дыра. Только чёрной она вовсе не выглядела, а бесцветной, кристаллической и в то же время текучей воронкой, утягивающей в себя привычные созвездия, как в слив раковины стремительным завихрением утягиваются вместе с водой случайные соринки. И вдруг всё загустело и встало без шанса сдвинуться куда-либо.

«Я нахожусь за горизонтом событий»? – спросило просыпающееся сознание. Ксения уже ощущала себя лежащей в своей постели и закутанной в легковесное покрывало до самого носа. Возникло желание поиграть в сновидения, смоделировать какой-нибудь любопытный мир и побродить там, оттягивая момент окончательного пробуждения. Да не тут-то было! Перламутровая воронка встала как вкопанная.

Вот только где она встала колом? В ней самой, в её дремотной черепушке? Зависшее на грани пробуждения сознание с хлопьями оседающего в нём сна с его игрушечным представлением – визуальным макетом «чёрной дыры», раскрашенной как в детском фильме о тайнах Вселенной, закручивалось и тонуло, утягиваемое в точку сжатия.

Может, то проявили себя информационные поля, океан бессознательного, лизнувший сверхплотной волной порог её сознания? И оно сотрясалось, сопротивлялось открывшейся вакуумной бездне, размыкающей его живую мембрану. А бездна явила вдруг дрожащий, покрывающийся инеем, облик матери. Она стояла на границе света и мрака, как замерзающий путник на чужом пороге, молящий о спасительном тепле. И кто-то, не проявленный и жуткий, таился за нею, тоже стремясь влезть из черноты в чужой освещённый дом. Отталкивая прочь наваждение, как ни пыталось оно обмануть фантомным родным лицом, напяленным на себя, Ксения барахталась в усилии проснуться окончательно. Что-то происходило с её собственным лицом. Оно твердело и застывало, как лицо приснившейся матери только что. Ксения хватала себя за лицо и ничего не ощущала.

Точкой опоры вдруг стало зеркало, появившееся внезапно. Ксения увидела поволоку от собственного дыхания на тускло отсвечивающей глади, не уловив момента трансформации отражающей поверхности в лесное озеро, как и бывает во сне. Нагая, она стояла по пояс в воде, окружённая плохо проявленным, но знакомым пейзажем. Природная глушь спутанными космами нависала над берегами. Озеро было небольшое по размеру, резко-холодное и, чувствовалось, глубокое местами. Несколько лет тому назад она действительно храбро искупалась в таком озере, не побоявшись лягушек, пиявок, зубастых щук, или кто там обитает в реликтовых водоёмах.

Тёмная и прозрачная одновременно, аметистовая гладь казалась одушевлённой, а может и не казалась, а была таковою. Она перетекала от фиолетовой волны к почти чёрной, и явно обследовала свою добычу на предмет её годности. Старый дух местного водяного залезал мягкими стылыми перстами туда, где не было его прав владения, – немощная ласка вызывала дрожь на грани отвращения. Быстро-быстро, как делала наяву в тот воссозданный памятью день, Ксения поплыла прочь к берегу, брезгуя зацепить ногами противные колеблющиеся водоросли рядом с фарфоровыми кувшинками.

Снизу, из-под широких плоских листьев этих телесно-белых надводных красавиц, из глубокого омута в изгиб её спины целился стоячий вожделеющий взгляд. Молодая и возможная жертва убегала, унося свою горячую плоть, свою живую подвижную кровь, оставляя враждебный дух одного стынуть в его вековечном анабиозе. Равнодушное к её страхам, закрытое для человека в истинной своей водной сущности, озеро опять медленно застывало в зеркальную гладь. Оно светлело и подобно лунному камню адуляру мерцало призрачной иризацией белых озёрных лилий, чётко проявляя опрокинутое отражение хвойного старого бора, где и находилось озеро. Оно дряхлело, усыхало, съёживалось, отдавая свои прежние просторы суше. Высоченные сосны по его берегам были несопоставимыми малолетками в сравнении с его возрастом. Когда-то озеро имело внушительные размеры, а неизмеренное никем, непроглядное дно продолжало таить в себе угрозу слишком резвым смельчакам, пытающимся его переплыть. Ледяные ключи продолжали питать и поддерживать дикую угрюмую красоту.

 

В его центре-сердцевине как завиток далёкой Галактики голубело небо, вдоль берегов струилась чешуйчатая закопчённая бронза отражённых стволов сосен, а вместо лица самой Ксении, не подвластная законам дневной реальности озёрная гладь из сна отразила ту маску из старых запасников музея, в кракелюрах на красочном слое и застывшую в улыбке Будды. Ровный нос, идеальный овал, губы в блёстках. Смеясь, маска плакала, это изображали пошлые сердечки на щеках, имитирующие слёзы для внешнего зрителя. И стащить маску было невозможно. Она стала её кожей. Под ней не было её подлинного лица, оно стало каменным, как и всё вокруг неё – воздух, солнечные лучи, её прошлые и её настоящие мгновения, а будущего не будет.

– Доигралась, Коломбина обшарпанная!

Она увидела его удаляющуюся фигуру со спины, играющей великолепными мышцами под загорелой кожей. Он передёргивал плечами, стряхивая с себя остатки воды, как делает породистая псина.

Он оставлял её одну, беспомощную, в бледной наготе, сродни тому оттенку, какой имеют поганки в сыром сумраке под рассыпающимися заплесневелыми пнями. И Ксения отчётливо, с липким ужасом увидела, она стала трухой! А-а! Куда же делись непрожитые годы? И какая такая ошибка или сбой программы во вселенском компьютере бесформенно смяли предначертанный ей личный путь?

– Кто бы ни был виновником слома, выправлять собственную судьбу придётся только тебе самой! – отчётливо произнёс возникший вдруг прадед, сидящий на берегу. Его седые космы перепутались с высушенными водорослями, повисшими на ветвях прибрежного ивняка. Как будто местный леший ходил по ночам и развешивал их то ли для просушки, то ли как гирлянды для украшения на свой дикий безумный вкус. Огромные босые ступни старика серы как песок, рубашка и штаны из неокрашенного льна.

– Я спасу! Исцелю душу лебяжью. Приходи ко мне в мой лес. Иначе отдашь свою женскую, сладкую и насыщенную долю деве инопланетной, а сама коркой пустою так и проживёшь! – и тянул руку, норовя вытащить из омута. Он был страшен, хотя и в реальности был не херувим. Из яви чётко пробивалось спасительное понимание, – кошмар! Сон…

Она взглянула вниз, себе под ноги и увидела собственное отражение на водной глади. И сама вода вдруг преобразилась, став прозрачно-бирюзовой, светлой. Но отражение посылало ей облик девушки в алом платье, с длинными волосами, и мягкие тёмно-русые завитки обрамляли лоб и виски. Тогда как сама Ксения давно остригла свои ярко-медные волосы, ибо они завивались как пружинки и всегда раздражали её. Распрямлять же волосы надоело, как и таскаться по салонам красоты по тропе, проложенной стареющими особами, чего-то так и недополучившими за годы и годы своей естественной молодости.

Платье такого цвета у неё тоже было, но так давно, что уж и не упомнишь, сколько лет тому назад. У этого же фасон чудной, собранный в складки как вычурный занавес, или типа античной туники, сползающей с одного плеча и схваченной золотым пояском в талии.

– Чужое платье? – спросила она у отражения, – Меня фасончик что-то не устраивает, да и личико ваше тупенькое и кукольно-глазастое не моё, как бы. А я, знаете, со своим лицом как-то и сжилась уже, да и к волосам своим привыкла…

Она стянула ремешок, невольно любуясь его искрящейся красотой, – он оказался набран из мелких пластинок и изгибался как змейка. Поясок выскользнул из пальцев в воду, заискрил, прежде чем утонуть, исчезнуть. После чего она скинула платье с себя, в воду, – Плыви, плыви алый парус! Пусть это будет гуманитарная помощь какой-нибудь обездоленной Лоролее, живущей где-то в измерениях, мне неведомых! – и тут…

О, ужас! Всё та же нагая старуха слегка подрагивала в водяном зеркале, поскольку вода струилась, искажая отражение.

– Это не я! Это колдовская поганка Рита скинула на меня свою старость, чтобы взамен облачиться в мою юную кожу!

Она панически бухнулась в глубину, поскольку берег круто обрывался сразу же, судорожно пытаясь задрапировать старое тело в ледяной водный шёлк. Только вода соскальзывала, не желая её таить. Никогда в своей жизни она не видела столь удручающей человеческой ветхости, поскольку на планете Земля давно уже не было такой вот старости. Но, видимо, из бездонного информационного омута родовой памяти, если не из коллективной памяти всего человечества, вдруг вынырнула сия одутловатая кикимора – жуткий архетип женского увядания и предельно возможного телесного безобразия.

– Я не хочу стареть! Я так мало жила в ослепительном мире любви!

– Умри! – шепнула ей Лоролея, опять сумевщая облачиться в то самое алое платье. – Я буду жить вместо тебя. Буду любить его вместо тебя, – и она засмеялась, дразня некрупными жемчужными зубками. На её запястье поблёскивала змейка – браслет. В волосах белый живой цветок с розовым донышком. – Мать Вода лишила меня женской доли, а ты её мне подарила! И теперь у нас с тобой будет одно счастье на двоих! Потому что я добрая, и частичку счастья оставлю тебе. Может, ты и красивее, стройнее, а я буду желаннее. На, держи! – и та, кто угрожала захватить её счастье, протянула ей тот самый цветок с розовато-телесным донышком, с полупрозрачными лепестками, – Тебе от меня гуманитарная помощь! Он же подарил мне целый букет этих надводных цветов, которыми Мать Вода украшает свои одеяния…

– Какая ещё мать вода? Иди ты, к своей матери, на самое дно!

– Я не умею плавать. А ты сама уже на дне…

Колышущийся зыбкий песок дна предлагал ей себя в качестве обволакивающей ласковой пелены и вечной колыбели, где она вместе с ним отвердеет и минерализуется в хрупкую опаловую окаменелость, как некая ящерица из пустынь Австралии, где находили временами их целые скелеты, полностью состоящие из драгоценных опалов.

– Разве не я остерегала тебя от подобного разворота событий? – от сосновых стволов отделилась высокая и такая же деревянно-равнодушная ко всему его мать Карин. Сумбур не удивлял, как вообще никого не удивляет нелепость происходящего в сновидениях, часто перемешанная с пронзительной, долго не забываемой ясностью.

– О чём?

– Обо всём. Ты играла в дурочку, и он поверил. В итоге предпочёл ту, кто сыграла умницу. Он же считает себя умником, хотя он дурак. Твоя искренность – дурость.

– То я искренняя, то я играю. Вы хотя бы определитесь для себя.

– Твоя игра и была твоей искренностью. Ты играла, как вечно играют дети, как играют утренние лучи, согревая камень, но сами они становятся добычей камня и глохнут в его неподвластной им структуре.

– Но ваши камни в ваших стеллажах и нишах, они играют и мерцают, улавливая в себя лучи, становясь драгоценными.

– Не твой случай! Мои камни – осколки иных временных эонов, иных миров, а ты выпала из того кристаллического Рая на современную Землю, где не полетаешь. В её атмосфере твои ангельские крылья просто увязли, как и ты сама.

И возникло глупое желание протянуть руки и растолкать то, что уже сбылось, окаменелые уже дни, чтобы отпихнуть их – неудачные, глумящиеся своей необратимостью, и дать место чему-то другому, что могло бы и сбыться. Но уже не сбудется…


Издательство:
Автор