Артур Кинк
Середина земли

Попросите Архангела Михаила сопроводить её Домой и опечатать ваше тело Божественной печатью, которая станет вашей охранной грамотой против любого чужеродного вторжения в ваше энергетическое пространство.

Глава 1. Похищение души.

Енисейск. 1661 год или около того.

«Вначале это были невинные и прекрасные сны. О далёких реках и лесах. О непролазных чащах. Не засеянных полях. Причудливых племенах, что не ходят в бани и покрывают своё тело животным салом, чтобы пережить крепкие морозы. Они влекли дорогой открытий. Он с детства грезил походами туда, где не лежит ни одна русская губерния. Куда не добирались самые храбрые опричнические отряды. Где не бывали увековеченные в истории русские землепроходцы. Но чем старше он становился. Чем больше мужал и креп, тем сильнее кипел в крови зов на восток. Туда, где по мнениям византийских учёных мужей находился центр земли. Где степи, снежные метели. Где кочевые племена без дома и матерей рыщут в поисках крови.»

Екатеринбург, 15 февраля, 2021 г.

Я долго не мог найти в себе силы и мужества рассказать эту историю. Даже сейчас, после стольких лет, вспоминая эти события, я сам не до конца могу поверить в то, что видел. В весь тот сюрреализм, в ужас, который может испытывать взрослый человек, в беспомощность себя и других людей. В животный, необъяснимый и всеобъемлющий страх, который, казалось, никогда не придётся пережить современному человеку.

Я не ходил к врачам, и никто из моего окружения, не знает, что приключилось со мной летом две тысячи шестнадцатого. В лучшем случае меня посчитали бы больным, комиссовали со службы и отправили на принудительное лечение. Но умалчивать об этом – преступление против всего людского на земле.

Рассказчик из меня будет похуже, чем из моего друга писателя. Грамотностью я тоже не блещу, но я постараюсь вложить все силы, чтобы передать вам то же, что чувствовал я.

Екатеринбург, 16 июля, 2016 г.

В марте две тысячи шестнадцатого моему другу – Антону Цупсману приснился сон. Он всегда предавал огромное значение своим снам и пытался истолковывать их по-своему, а также рассказать об этом всем, кто не просил. Он даже утверждал, что встречу и знакомство со мной, ему пророчило видение ещё в четырнадцатилетнем возрасте. Через грязное окошко поезда, вдоль непроглядного железнодорожного пути, он мельком, увидел вход в шахту. Старый, какой можно увидеть в американском кино. Много сил и времени он потратил на поиски этого места, попутно оттачивая свои навыки толкования собственных сновидений и превращая их в предупреждения или же рассказы и повести. То место и то видение, что он так долго разгадывал, по его мнению, свело с ним меня, потому, как в то время, я только вернулся со службы и трудился в шахте, чтобы заработать себе на высшее образование.

В том сне в марте, он увидел себя за написанием очередного романа, в деревенской избе, где-то в глуши. Ему полностью был известен и сюжет, новой истории, и он сразу взялся за написание, но сон повторялся из ночи в ночь, открывая всё новые картины места, где он находился. Запахи, звуки, образы, начали преследовать его и наяву. Антон забросил все свои дела и творчество, занимаясь поисками. Урал, был тогда уже изъезжен нами вдоль и поперёк, но ни одна деревушка или посёлок из нашего округа не походила на ту, что была во сне. Несколько поездок не увенчались успехом и к маю Антон был измучен поисками, навязчивыми снами и видениями. Ему пришлось отказаться от своего образа жизни тусовщица и гуляки. Напиваясь где-то вне дома, он начинал путать явь и сон. Мои уговоры посетить больницу воспринимались в штыки. А когда он сменил области поиска с запада на восток то уверил меня, что сновидения стали более чёткими, а навязчивость и болезненность их, наоборот уменьшилась. В середине июня он нашёл это место.

Станция Аянская, в ста двадцати километрах от Читы, что в Забайкальском крае, и даже списался с человеком, что сдавал там в аренду дом.

Подобная затея мне не нравилась, и я рассказал Цупсману историю. Про мою соседку. Она решила под старость лет в деревню переехать, поближе к земле. Дом взяла, курей с морковью развела. Не прошло и месяца, как местные её зашибли, скинули в погреб и полгода пропивали её пенсию. Антон воодушевился так, что записал историю о несчастной старухе, но от идеи на отказался. Тогда я предложил подождать ему моего отпуска, чтобы совместить его творческое и моё праздное путешествие.

Мне было двадцать семь лет от роду. Я служил по контракту в звании ефрейтора. Я родился в Свердловске, а вырос уже в Екатеринбурге. Был крещён в православной церкви младенцем, но по-настоящему в Господа христианского, или любого другого я не верил. Я читал библию, но устав мне понравился больше.

Когда все делили людей, на расы, национальности, модные нынче гендеры и уровень достатка, я делил всех людей на военных и гражданских.

Столько отличия вы не найдете даже между мужчиной и женщиной, сколько между военными и гражданскими. Внешность, походка, обувь, выражение лица, а главное образ мышления. Я узнаю военного любой страны, даже если он будет в купальных плавках, так же как они узнают меня.

Про нас ходит много стереотипов и анекдотов и все они правдивы. Я не большого роста, полноват, но крепок. Моя шея и голова одного размера. и я очень любил поболтать до всего случившегося. Это, пожалуй, всё, что обо мне нужно знать.

Шестандцатого июля две тысячи шестнадцатого года, я предвкушал предстоящий отпуск и свою поездку в Забайкалье. Крайний день перед отпуском мой любимый. Я всегда ходил с идиотской улыбкой на лице, ни с кем не спорил, был вежлив, чем очень всех раздражал. Я увидел срочника, который не умеет завязывать шнурки. Якобы всю свою жизнь он носил кроссовки на липучках, сандалии и ботинки с замком. Будь он офицером Царской России, за него это бы делал денщик, но в современном обществе, это едва ли не ценнейший навык.

После нескольких бутылок водки и тортика Наполеон, во втором часу я был уже дома и в отпуске. Собирался я в Забайкалье.

Каждый свой отпуск, я старался не просиживать в душном мегаполисе, где жара сменяется ливнем, каждые пол часа. А старался путешествовать по своей Родине. Проезд у меня бесплатный, а компанию мне всегда составляет мой хороший друг. Антон хоть и писатель, но не такой, конечно, которого зовут на интервью, а агенты которого организуют встречи с читателями. И не такой, что сидит в своей усадьбе, на веранде и пишет попивая чай. Антон самоиздаётся через интернет, выпивает не менее литра виски, джина или водки в день, при этом, на любые замечания отвечает всегда одним и тем же: Он затягивал нудный рассказ о премьер министре Великобритании Уинстоне Черчилле, который каждый день пил, не вынимал из зубов сигару и дожил до девяноста лет в здравом уме. На мой вопрос: Почему нельзя привести в пример какого-нибудь нашего русского политика, он мне однажды ответил:

– Вот какая фраза красивее? «Я бухаю как Черчилль», или «Я бухаю как Ельцин»? Мне как писателю, такие мелочи важны.

Ещё он сдавал алюминий и медь. Он ввязывался во всевозможные авантюры, иногда опрометчивые, а иной раз и очень опасные. Таким, он был до всех злополучных событий.

За мою недолгую службу, я уже побывал в Карелии, Тикси и других уголках своей необъятной Родины. Забайкалье, стало моей целью, не только из-за Антона. Меня в те края давно зазывали старые сослуживцы со срочки. Есть буузы, пить, показывать мне Байкал и искать мне бабу. Речи их были сладкими и заманчивыми.

Я, тогда жил на Восточной, а Цупсман на Победы, у уралмашского метро. Мы условились встретиться на вокзале.

Я собрал в дорогу аптечку, полную бинтов, лоперамида и активированного угля. Купил билеты, дошираков, чаю, копчёной колбасы, отварил яйца, закачал музыки на телефон.

Цупсман взял несколько полторашек крепкого уральского мастера, водки, заблаговременно перелитой в бутылку кока-колы и кучу тетрадок для записей.

Я всегда стараюсь ездить поездом. Во-первых, дни дороги прибавляются к отпуску. Во-вторых, с юности, все эти подстаканники, прокуренные тамбуры и веселые соседи с гитарой казались ни с чем не сравнимой романтикой. Душные, пропахшие потом вагоны. Жесткое бельё. Чай, с привкусом копчёной рыбой. Лай собаки из переноски. Носящиеся по вагону с криками дети. Я устал от вечнозелёных одинаковых лиц. А здесь все были такие разные. В яркой одежде, платьях, шортах и майках, спортивных костюмах. С волосами, короткими или длинными, завитыми или заплетенными. С бородами и усами. Пирсингами и тату. И даже в цветных неуставных носках.

Не успел поезд тронуться, как пожилая женщина попросила меня поменяться с ней. Её было тяжело залезать на верхнюю полку. Все отказывали ей, а я согласился. Меня не утрудит залезть наверх, а тем более помочь человеку, возраста моей матери. И я искренне не понимал, почему на меня смотря как на лоха. Так, мы и тронулись.

Пока я наслаждался возможностью попялиться на что-то кроме казарм и кучи зелёных людей, мой друг употребил полторашку уральского мастера и заснул, игнорируя просьбы очередной старухи, уступить ей нижнюю полку. А я слушал музыку и смотрел на проносящиеся за окном домики, деревья, поля и горы.

Когда выключили свет он проснулся и выдал.

– Хозяйка медной горы была лесбиянкой.

– Почему?

– Ну смотри. Сколько мужиков она сгубила? Вагон и маленькую вагонетку. Жила в одиночестве. С мастером у неё не склеилось. Одна Настасья могла её цацки носить. И забрала она её к себе потом. Не с проста это.

– Не думаю, что Бажов это имел ввиду.

– Именно это он и имел ввиду. Сказать напрямую он в то время не мог, но кому надо, тот и так всё понял.

– Мужики, в карты играете? – нашу литературную беседу прервал парень крайне неблагонадёжного вида. Наш ровесник. Без одного зуба и бритый под троечку.

Антон оживился. Он, отлично играл в азартные неподвижные игры. Но лучше всего ему давались карты, нарды, шахматы и шашки. Он немедленно достал свою пластиковую колоду покерных карт, и прощелыга убрал свои потрёпанные бумажные.

Решили, что начнём в дурака, так как я хорошо умел играть только в него. Разлили по кружкам, я раздал. Саня, так звали нашего нового попутчика, спросил куда мы едем. Мы сказали, что в Забайкалье. Он проиграл первый раз. Антоха предложил поставить деньги. По сотке. Саня спросил, чем мы занимаемся по жизни. Мы сказали правду. Саня спросил у Антона за татуировки. Я чувствовал, что назревал конфликт. но поняв, что Антон с уралмаша, просрав нам последний стольник, Саня вышел на татарской, а мы легли спать.

Утром Антоха разбудил меня, и стал вспоминать произведение Ерофеева Москва-Петушки. Каждые главы, тот писатель, называл в честь станций остановок. Особенно Антоха восхищался главой «Серп и Молот – Карачарово», которая состояла из единственной фразы «И немедленно выпил». Что мы и сделали, открыв третью полторашку Уральского Мастера. Остановки становились всё короче, но Цупсман, успевал выбежать за сигаретами и парой чебуреков, после которых у меня до головных болей крутило живот. Ситуацию усугубляла очередная литературная лекция Цупсмана на тему: Как же его бесят англоязычные слова у отечественных писателей и почему они пишут цены в долларах. Я хочу книгу читать, а не за курсом валюты следить! В жопу себе калькуляторы засуньте!»

Тяжин, 17 июля, 2016 г.

В Тяжине к нам подсел новый попутчик – Валера. Это был неопределённого возраста мужчина. Мелкого телосложения, в невзрачных брючках. Он вежливо отказался от чебурека, что настойчиво предлагал Антон, и сидел тихо, уткнувшись в свой разбитый смартфон.

– Может в карты? – предложил Антон.

– Со школы не играл. Наверное, уже и не упомню правил-то. – забормотал наш попутчик.

– Меня учил дед. Ну как учил. Я его не знал, но бабушка рассказывала, что он был виртуозом азартных игр. Сколько он её не учил, она ничего не понимала. А вот я и моя мать в этом мастаки. Наследственность. – весело сказал Антон и вынул колоду.

Играли в сто одно. Я сыграл две партии, с подсказками своих соперников и отказался. Пялился в окно и следил за Цупсманом, чтобы тот не наделал глупостей. Не то, чтобы мне было это надо или я проникся его бредовыми идеями про сны. Дело в том, что, если рядом со мной есть люди, товарищи или вовсе незнакомцы, я начинаю чувствовать за них ответственность. Неважно мужчины, женщины, старики или дети, я начинаю пытаться предотвратить конфликты, драки, необдуманные рисковые поступки. Я хотел бы избавиться от этой дурной привычки, ведь, по сути, мне должно быть плевать. Это не мои друзья, не мои родные. Но я не могу. Как у курильщика нет силы воли покончить с сигаретами, так и у меня нет силы, прекратить играть в защитника всех вокруг. Возможно, всё дело в воспитании. Мужчина должен нести ответственность за свои поступки, но мне почему-то сказали, что я должен нести её ещё и за чужие. Если видишь, как обижают слабого – защити. Если видишь голодного – поделись. Немощного – помоги. Если бы моя мать воспитывала всех детей вы мире, то клянусь, мы бы жили в идеальном утопическом обществе, где если упадёшь, то потом от рук помощи не отобьёшься. Но к счастью или к сожалению, она воспитала только одного идиота с львинным чувством долга.

В очередной раз, Валерий доставал деньги из кармана, пришитого к трусам, брал в руки карты и говорил: «Благодарю.»

– Кого благодаришь?

– Бога-отца Абсолюта, Матерь мира, миропорядок, орбиту Божественных энергий, тебя, твоего друга и людей китайской народной республики, чьи руки создали эти карты. Во что вы верите?

– В армию и флот. – коротко ответил я.

– Слышали о переходе земли в пятое измерение?

Я перестал слушать. Мужик оказался каким-то сектантом, зато Антоха уже схватился за ручку и тетрадку записывать бредни Валеры.

– Земля готовится перейти в пятое измерение. Новые высоковибрационные энергии льются на землю сплошным потоком. Некоторые уже начали переход, другие только готовятся, кто-то противится. Это происходит, потому что не все жители Земли являются полноценными Божественными созданиями, о чём говорится в посланиях Отца-Абсолюта. Они не только не заинтересованы в переходе, но и противятся. Страшатся его. Даже пребывая в полном неведении об энергетических изменениях, происходящих на нашей планете, они интуитивно чувствуют опасность и проявляют агрессию, отвергают новую информацию и блокируют вибрации. Но вибрации уже не остановить. Переход будет совершен. Первое измерение – пространство и время. Они, медленно, но, верно, теряют линейность, свойственную миру третьего измерения.

Второе. Неразрывно связанные между собой, они находятся в постоянном взаимодействии.

Третье. Попадая в энергетическое поле человека, они подстраиваются под него, меняя при этом частоту своих вибраций.

Четвертое. Энергии Пространства и Времени являются отражением сознания человека, который способен влиять на них силой своего намерения.

Пятое. Будучи гибкими и подвижными субстанциями, Пространство и Время способны видоизменяться в зависимости от уровня вибраций человека, быстро перемещаясь из одного измерения в другое.

Шестое. Энергии Пространства и Времени имеют свое собственное Сознание, которое считывает мыслительные импульсы человека и чутко реагирует на них.

И седьмое. Перетекая из одного состояния в другое, эти энергии, тем не менее, сохраняют свою изначальную суть, оставаясь всеобъемлющей бесконечностью.

Теперь, когда вы посвящены во все тонкости вашего взаимодействия с энергиями Пространства и Времени, вы сможете относиться к ним как к своим неизменным спутникам и верным помощникам. Вы слышали об ангелах хранителях? Наверняка слышали. Так вот теперь, они работают не по одному, как раньше, а вместе. Стоит одному попросить помощи, и их коллективный разум устремиться на решение проблемы просящего.

– И после перехода в пятое измерение, произойдёт слияние. Всех ипостасей Галактического света? Или это случится так же, как Советский союз превратился в Россию. Свердловск стал Екатеринбургом, Ленинград – Санкт-Петербургом. Людей танками давить будут? Или космическими кораблями?

– Какие танки? Какие корабли? Я говорю о человеке и его душе, а не о не геополитике. Человек сможет повышать или понижать свои вибрации Пространства и Времени, в зависимости от душевного состояния и проведения определенных практик. Многие совершали путешествия в иные измерения и раньше. Но для этого нужны определенные навыки, силы, а также условия космоса.

– Ещё?

– Нет.

– Себе.

– Девятнадцать.

– Три семерки! Очко!

Валерий полез в свой карман на трусах, но судя по его опечаленному лицу, там было пусто.

– Карточный долг – дело чести. Бабушка рассказывала, что моего деда за такое чуть не убили. Он вовремя увернулся и ему воткнули нож в руку. Опыт наших предков – наш опыт.

Валерий вспотел, услышав про деда и нож. Он достал бумажник и принялся рыться среди различных карточек и визиток. На стол выпал прямоугольник. Формой с кредитку, но толще раз в десять. Золотистого цвета с тёмными квадратами в углах, одним в середине и номером двадцать один.

– Прикольная штука. – Антон схватил прямоугольник и принялся вертеть в руках, как ребёнок вертит новую игрушку.

– Это КФС. Корректор функционального состояния. – Валера потянулся за прямоугольником, но Антон отклонился и прижал находку к себе.

– И как он работает?

– Есть разные корректоры функционального состояния. У тебя в руках золотой. Двадцать первый. Предназначен для насыщения и просветления. Подпитывания чакр, меридианов, тонких тел мощными энергиями вселенной. Он перекрывает все негативные электроканалы и отсылает обратно всем недоброжелателям, колдунам и магам, желающим зла роду человеческому. Преграждает путь энергетическим вампирам. Защищает от воздействий тёмных сил, космических, колдовских, загробных. Каждый корректор функционального состояния питает определённые чакры и энергетические каналы. Они, как травяные сборы, влияют на все сферы жизнедеятельности. Одни отвечают за эндокринную систему, другие за пищеварительную. Нормализация биоритмов, лечение сердечно-сосудистых заболеваний, открывает благоприятные вибрации к нервной системе, мочеполовой, иммунной. Защищает от вредных электромагнитных излучений, предотвращает онкологию, бесплодие, иммунодефициты. Могут взаимодействовать с жидкостями, внешней средой, вибрациями и точками твоих меридиан. Это не просто предмет. Он несёт запись определённой информации. Каждый корректор функционального состояния записан с учётом внешнего космического излучения, вибраций галактики и ритмов Земли. Каждый слой содержит в себе определенную мантру, и потому является синхронизатором между ритмами организма и ритмами извне.

– Как им пользоваться?

– Положи корректор на пятую чарку. Чуть выше точки между сосками. Скажи: «Благодарю своего отца и мать, благодарю инженеров, построивших этот поезд, благодарю создателя корректора функционального состояния Кольцова. Сформируй своё послание или просьбу в соответствии с назначением данного корректора и три раза Благодарю. Благодарю. Благодарю. Можешь в слух. Можешь про себя.

Я не вольно хихикнул.

– Женя, ты, как я заметил, не воспринимаешь не чьи слова всерьез, кроме своих. Это хорошо. На таких, как ты, не будет иметь воздействие чёрная магия и враждебные вибрации. Но также, панцирь не пропускает и положительные Божественные энергии.

– Сколько стоит такая штука? – перебил его Антон.

– Тот, что у тебя – шесть тысяч, четыреста рублей. Есть золотые. Зелёные. Космоэнергетика. Места силы. У меня есть почти все. Цена варьируется от четырёх тысяч.

– Хочешь отыграться?

– Эта не та ценность, которой стоит торговаться. Телефон?

– Твой телефон в таком состоянии, не возьмут даже даром на запчасти цыгане. Если можно продать свою почку, сперму и кровь, значит, и на эти твои корректоры сыграть можно. В былые времена в карты проигрывали жён, детей и даже себя! А ты на какие-то карточки торгуешься и хочешь сойти с поезда в одних трусах?

Валерий кивнул, сдал ещё, затем ещё и ещё, пока не проиграл все корректоры, в виде кусков оргалита, в надежде вернуть расположение фортуны. Он сошёл на Козульке. Одетый, обутый, но без своей эзотерической лабуды.

Антон уже нашёл покупателя на свои новые КФСки. Он, любил такие штуки. В две тысячи девятом, когда был бум на циркониевые браслеты – чудодейственные украшения от гипертонии и болезней сердца, он брал их у разных перекупов, а сам уже продавал доверчивым гражданам. Тем любителям заряжать воду и носить кольца «Спаси и сохрани» на всех десяти пальцах.

Я, подобную деятельность презираю, но Антона, за любовь к подобным авантюрам не сужу. Ещё в студенчестве он писал рефераты на заказ, где в списках литературы добавлял авторов вроде Акакия Петухова, или Галины Сосаловой. Ну как писал. И сейчас бывает пишет.

Мы разбрелись по полкам. И проснулись в Канск-Енисейске. Всю дорогу я прибывал в прекрасном настроении. Соседи мне попадались самые колоритные и я наслаждался их гражданской глупостью. Дальнейшие события не стоили внимания. Но в Харагуне мы сошли с поезда.

Глава 2. Сновидения и ведения.

Енисейск 1661 год или около того.

«Его отправляли по всей земле русской. То отдаляя, то приближая к заветным краям. Укрепившись во второй раз в Енисейске, он был настроен решительно и едва ли не каждый день посылал царю челобитные и с каждым отказом в экспедиции, ему становилось всё хуже и хуже. Его стали мучить дурные сны, приступы падучей, лихорадки. Он медленно начал слепнуть. Из-за этого недуга его служба в казачестве могла закончиться. Но, царь, наконец отправил его в поход до Забайкальских бурят. Где их ждали голод, суровые зимы и тяжёлые переходы. Сообщения о продвижениях они перестали посылать, после того как им удалось заложить Нелюдский острог. Последнее послание говорило об успешности экспедиции. Но личные письма многих казаков к семьям были тревожным. Провизия заканчивалась, холода усиливались, а земля описывалась как злая, будто не для людей она здесь лежит.»

Харагун, 18 июля, 2016 г.

Антон донимал маршуртчиков. Могзон, Сохондо, Дульдурга. Чита. Даже в Манжурию можно было уехать. А в загадочную деревню из сновидений моего друга не ехала ни одна маршрутка, а водилы хмурились, говоря, что не знают где это и это не их маршрут. Мне нужно было поставить отметку прибытия, но в Харагуне военной комендатуры не было. Я решил, что денёк-другой погоды не сделают, но и затягивать не следует. Спустя нескольких часов шатаний по автовокзалу, мы нашли дальнобойщика, который ехал в нужную сторону. Антон что-то записывал в своих тетрадях, мы с водилой обсуждали дороги, сравнивали уральские зарплаты с забайкальскими. Слушали хрипящее радио шансон.

Берёзовые рощи сменяли запущенные поля. Редко встречались коровы и дорожники. Ещё реже посты ГАИ.

Минул обед. Мы снова стоял у обочины, пока нас не подобрала молодая супружеская парочка – Максим и Настя. Они ехали справляться на Витим. С ними душевных бесед, как с дальнобойщиком не выходило. Они бесконечно скандалили. Максим останавливался, Настя выбегала с огромной сумкой на трассу, он отъезжал, а затем возвращался и просил прощения.

Отвесные скалы, изрисованные подростками, сменяли берёзовые рощицы, и ссохшиеся степи, и снова скалы.

Спустя несколько часов езды, воплей и слёз, мы наконец покинули Настю и Максима. Какого было моё облегчение побыть в тишине, нарушаемой лишь порывами ветра и стрекотанием насекомых в высокой траве.

– В этот твой колхоз Светлый путь, электрички хотя-бы ездят? – спросил я.

– Дойдём – узнаем.

Нужное Антону место не обозначено на карте, но мы стояли у пересечения железнодорожного пути, а дойти, судя по координатам оставалось полтора километра.

Солнечное Забайкалье встретило нас сухой жарой и степными ветрами.

По пути к пункту назначения мы не встретили ни одной живой души. Ни людей, ни белок, ни диких собак. Только мошкара роилась на жаре, в поисках свежей крови.

С права от нас возвышались отвесные скалы с пробивающимися сквозь камень кустами. Слева бескрайние поля. Только избитые железнодорожные полосатые столбы, извещали нас о том, что мы не стоим на месте. Тёмно-зеленые, синие, желтые цвета. На фоне чёрных мокрых каменистых отвесов. Не испорченные плиточной остановкой или граффити. Дикие, самобытные пейзажи. Лишь заросшие травой рельсы напоминали нам, что мы в двадцать первом веке.

Из-за отвесных каменистых скал засочился серый дымок русской печи. На телефоне заморгали полоски сигнала сети и через сто метров нашим глазам открылось потрясающее зрелище. В низине, среди зеленых сопок и серых грубых скал раскинулась деревушка. Объятая густым молочным туманом обрамлённая бескрайними лесами. Она стояла чуть ниже железнодорожных путей. Я насчитал не больше двадцати деревянных изб и две панельки, серые, с окнами дырами, у самого подножия сопок. Набело выбеленные дома, среди оттенков влажного леса слепили не хуже золотых дворцов. Проезжая накатанная дорога без асфальта, разделяла село двумя улочками. Крестом. От красоты и простоты у меня перехватило дыхание. Эта деревня будто сошла с картины русского живописца. Они были словно мираж, ещё шаг и эта утопия раствориться в дыму печных труб.

Только два дома в самой дали, недобро глядели чёрными окнами. Они были словно готические башни, охраняющие эту деревушку.

Воздух был влажный. Спускаясь, мы замочили брюки о высокую траву, зато комары и мошка остались позади.

Как человек городской, я понимал, что здесь нет ни школ, ни предприятий, ни парковки, ни торгового центра. Но смотреть на эти нежные домики было наслаждением. И провести тут пару дней в дали от городской суеты не отказался бы ни один человек.

Станция Аянская, 18 июля, 2016 г.

Спустившись по насыпи у дороги, мы ощутили прохладу, а солнце не обжигало голые руки и шею. Вблизи, я заметил, что побелка была белой лишь на фоне синеющего леса. На самом деле, это были ветхие срубы, покрытые мхом и плесенью. Пожелтевшие от влаги и грибка. С закопченными фасадами. Большинство домов уходило в землю по самые окна. Дорога представляла собой огромную лужу скользкой и вязкой грязи. Чем ближе мы подходили, тем больше отступала мошкара. Сверчки и комары притихли. Чем ближе мы были, к этим избам, из Гоголевского хутора, тем холоднее и неприветливее они становились. В окнах не горел свет, во дворах не лаяли собаки. Глухая деревушка, что ассоциируются со сказками, уютом, бабушкой и дедушкой, речкой, парным молоком и зеленым луком с грядки, выглядела заброшенной и не живой.

Из мрачных окон, недобро глядели грязные мягкие игрушки и увядшие герани. Что меня смутило, так не отсутствие школы или маленького ларька, а отсутствие кладбища. Поодаль каждой такой деревушки стоит погост с покосившимися крестами и заросшими могилами. Но возле этой, на километры был лишь непроглядный лес. Так же в видимости не было ни одной телефонной вышки. Слабый сигнал пропал, стоило нам сойти с путей.

Антон поскользнулся на грязи и едва не угодил в лужу. Он, безуспешно пытался позвонить арендодателю, но тот был вне зоны действия сети.

По дороге нам никто не встречался, а вокруг была тишина. Казалось, село, давно брошено и забыто. Ни собак, ни детей, ни даже заблудшей козы или коровы. Это очень омрачало самобытную обстановку. Мне хотелось вернуться назад. К путям. Или к вечно скандалящей парочке в машину. Хотелось оказаться, где угодно, но не здесь. Это было необъяснимым и нарастающим ощущением. Мрак, забытие и убогость, сменили деревенскую простоту. Опалённая солнцем кожа покрылась мурашками от холода. А обоняние начал терзать неясный мне запах. Это был не навоз, не свинарники или вонь выгребных ям. Это был стойкий запах плесени и гнилого дерева и ещё чего-то столь же гадкого.

Вдали послышался плеск грязи, и мы увидели силуэт, стремительно несущийся на нас. Это была женщина неопределённого возраста, ехавшая по разбитой дороге на велосипеде. Мне удалось разглядеть желтые волосы, похожие на паклю, как у старых кукол. Обветренное лицо, темнее остальной кожи. Под её глазом расплылся синяк. Нос был приплюснутый и плоский. Велосипедистка была маленького роста, с худым торсом и непропорционально короткими, полными конечностями. Её спина была так неестественное выгнута, что казалось не может принадлежать человеку, по крайней мере живому. Она съехала вправо и сбросила скорость, чтобы не забрызгать нас грязью. Антон попытался остановить её. Но она, окинув нас злым нелюдимым взглядом, прибавила скорости и закрутила педали быстрее.

От её тяжелого взора мне стало не по себе. Она глянула так, будто мы не просто чужаки, а какие-то враги или нелюди.

– Нравится тебе деревня? – с издевкой спросил я, но в ответ Антон лишь молча вглядывался в гротескные фигуры пятиэтажек.

Меньше чем за пять минут, мы добрались до центра и остановились на перекрестке размытых дорог. Если бы не пялились по сторонам, дошли бы ещё быстрее. На свежей грязи не было никаких следов, кроме тех, что оставил велосипед жуткой девки. Не отпечатков ног, копыт, лап или шин.

– Пойдем-ка отсюда. – сказал я. Мне было реально не по себе, мой мозг просто кричал бежать не оглядываясь. Вполне здоровому, крепкому и вооруженному мужику. Обстановка была нагнетающей. По телу неприятно бегал холодок, несмотря на то что ещё час назад, мы изнывали от влажной жары. Тягучая тишина, плесневелый запах, оседавший на коже, затруднённое дыхание. Я развернулся в сторону путей, спиной к заброшенным панелькам и ощутил, что-то вроде взгляда или прицела на своём затылке. Но едва я сдвинулся с места, гробовую тишину этого места нарушил звон пустых вёдер и мужской голос:

– Антон! Это ты? Связь ни к черту!

Я повернулся и увидел мужчину. Он был нашим ровесником, хотя и выглядел крайне замученным. Не высокий. Чуть выше меня, но ниже Антона. Он выглядел обычным деревенским парнем. Загорелый, сухой, но с рабочими сильными руками. Нос картошкой, большие уши. Неухоженный. Небрежно остриженный с темной клочковатой щетиной. Уставший взгляд. На нём были резиновые сапоги, спортивные брюки и рабочий жилет со светящимися полосками, какие носят ГАИшники, путейцы или дорожники.

– Я думал ты один буш! Но в доме есть и други комнаты. Извини, что не отвечал. Связи тут у нас нема. Приходится каждый раз бегать за железку, чтобы поговорить. Кстати, Андрюха.

– Антон.

– Жека.

Мы пожали руки. Андрюха выглядел приветливо, тоже любил поболтать и на сколько я мог судить по недолгой беседе, был парнем не глупым. Антон пришёл в неописуемый восторг от местной особенности глотать окончания. Буш вместо будешь, Гриш вместо говоришь, и конечно, ни сравнимое ни с поволжским, ни с уральским говором. «Ты каво, моя-то.» Тревога не отступала, но я старался не показывать этого.

– Я не остаюсь. Просто решил поглазеть, пока проезжаю мимо. Красиво у вас тут.

– Давай на ты, мужики, – Андрей поставил ведро и хлопнул нас по плечам. – Я подумал, что это твой телохранитель! – с усмешкой сказал Андрей, кивнув в мою сторону. – Ты ж писатель. Тебя небось вся страна знат?

– К моему счастью, нет.

Андрей отвечал охотно, но я чувствовал какую-то подозрительность и недоверие в свою сторону. Антона же напротив, он оглядывал, то ли как тушу на рынке, то ли как проститутку в бане, то-ли будто примеряя гроб.

– Молодёжь книги-то поди не читат! Сейчас же про всё кино кажут! Надо было тебе, моя, не в писатели подаваться, а в сценаристы! А про что книги твои?

– Триллеры и мистика. Сейчас пишу о писателе, который отправился в глухую деревню, чтобы спокойно закончить роман, и с ним начинают приключаться всякие мистические и странные события.

– А! Рекурсия! – хлопнул в ладоши Андрюха. – Претенциозно, конечно. А тот писатель, в свою очередь пишет о том, как другой писатель приехал на отшиб, чтобы закончить свой роман?

– Нет. Тот писатель описывает историю темнокожего парня – шамана, который воевал в гражданской войне США тысяча восемьсот шестьдесят первого года, на стороне конфедерации.

– Ты же русский человек. Зачем пишешь про Америку, если тама не был? Пиши про наших. Красных и белых. Я считаю, что писать про то, чего не видел – глупо. Врач – пишет записки врача. Мент – записки мента. Вояка – военную сатиру. А у нас всё перемешалось. Русские пишут об Америке, маменькины сынки – о гангстерах и бандах, девочки, что живого хера в глаза не видели – эротические романы.

– Книга, не просто описывает события. Она описывает мнение автора о тех или иных событиях. Если следовать твоей логике, то у нас в мире не было бы фантастики, саг о далеком космосе и будущем. Не было бы фэнтези о вампирах, эльфах, гномах и чудовищах. – встал я на защиту Антона.

– Почему? Чудовища, в отличии от киборгов и всяких воинственных роботов, существуют. – на этой ноте Андрей замолчал. Я так и не смог понять говорил он на полном серьёзе или пошутил, но тему он сразу переменил.

Мы подошли к будущему жилищу Антона. Это была лачуга. Некогда белые стены. Зеленые ставни, затянутые паутиной. Окна лежали на земле, так, что, если захочешь открыть ставни – придётся поработать лопатой Порог вместе с лестницей ушёл в мягкий грунт. Пока мы шли, я видел дома ушедшие под почву почти до самой крыши. Этот был ещё ничего. Покосившийся некрашеный забор, калитка с ржавым шпингалетом. Деревенский сортир. Двор зарос бурьяном и сорняком, доходившим почти до берда. Внутри было просторно, влажно и пахло плесенью. Но полы были подметены. Дом был просторный. Выбеленная печка, маленький столик на котором стояли деревянные стулья, ножками кверху. Старенький советский диванчик, даже не драный. Железные койки, какие бывают в госпиталях и казармах, застеленные армейскими клетчатыми одеялами и каким-то цветным ситцевым бельем. Дом был подготовлен к новому жильцу.

– Это дом моей бабки. Она померла давно. Но не на диване, не ссы. В огород вышла, за курями убрать и удар её хватанул.

– Соболезную.

– Не. Благодарю! Дожила до восьмидесяти. В уме была. Варенья-соленья закатывала, сэм гнала. Сама в доме прибиралась, хлеб пекла, курей держала. Во время войны на заводе в Москве работала. Добрая была. Мать меня гоняла метлой по всей деревне, за двойки. А бабка защищала. Достойная смерть, достойного человека. Некоторые лежат. Страдают. Под себя, прости господи, серут и ссут. Нечистую силу своей болью кормят. А если человек зла в душе не таил и доброту свою делил со всеми, ему и помирать легко. Ну так, о чём я. Колодец на три дома ниже. Вёдра в подполе. Баньки нет. Посудка чистая в шкафу. Розетка рабочая только на кухне. В шкафу удлинитель лежит. Если что приходи, я живу в третьем доме. Это пятый. Печь если буш топить, меня позови. Если меня не будет. Иди в первый. Там Мишаня живёт. Он тебе подсобит. Самодеятельностью не занимайся, а то хату спалишь! Вопросы есть?

Вопросы были только у меня. Антон был увлечён разглядыванием деревенского убранства. Мы вернулись обратно в запущенный двор, и я спросил:

– Выехать отсюда как?

– Жека, извини моя, но только в субботу. У нас тут ни у кого машины нет. Маршрутчик ездит. Толян. Он кого надо в город возит. Утром в Романовку. До заката назад. Нам в принципе ничего не нужно. Всё своё.

– Мне отметку нужно поставить о прибытии. Я военный.

– А я, почему-то так и подумал. Видно, по тебе. Стрижка. Выправка, как перед генералом. Ну ничё поделать нельзя. Через нас автобусы не ходят. Богом забытый край.

– Ни богом, а государством.

– Мы не жалуемся. Кто хотел, тот уехал. А кто остался, тот живёт. Не каждый для жизни на земле слажен. Если кто проезжать будет, я сразу к тебе. Сам я, в армейке не был, но понимаю. У вас там как в тюрьме. Две тысячи с вас, мужики.

– А панельки те в конце? Они жилые? – спросил Антон.

– Не. Их ещё до меня построили. При Андропове. Думали тут колхоз сделать. Ветхое снести, общежития поставить. С удобствами. А потом забили. Земля сырая слишком. Подтопляет часто. Даже картошка не растёт. Хотели китайцам продать. В конце девяностых. Рапс да рис сеять. Те приехали, поглядели-походили и обратно. Не понравилось чего-то. Вот и посуди. Толи Бог бережёт. То ли знать не хотит. В домах тех ни воды, ни канализации нет. Один мусоропровод поставить успели. Вы, мужики, туда не шарьтесь. Там всё старое. Гнилое. Плиты обваливаются. Аварийка.

– Да. У нас пол страны таких авариек.

– И в них ещё и люди живут.

– Да у нас на вторчике стоят и то хуже!

– Хорош трепаться, Жека! А то как бабки в передаче у Малахова. – пробурчал Антон, закатив глаза.

Андрей взял свои две тысячи за месяц, оставил ключи и ушёл, гремя ведрами.

Антон, не распаковывая вещей, достал ноутбук и принялся переносить наброски из тетрадки. Я прошёлся по дому, проверил печь, замки, окна. Антоха уже настрочил добрых две страницы. Я встал за его спиной и, украдкой, прочитал немного.

«В ведениях нет ни прошлого, ни будущего. Ни добра, ни зла, ни страха. В них лишь точка, куда ты сам должен привести себя любыми путями. А в этой точке ты уже найдешь. Прошлое. Будущее. Зло. Страх.»

Книга, внутри книги, должна была повествовать о темнокожем шамане, который получил во сне предзнаменование, и чтобы оно исполнилось, должен был идти на войну, на стороне тех, кто поработил его семью и народ.

Пока шаман и южане воюют, герой из первой книги, что пишет о злоключениях темнокожего парня, начинает ехать крышей. Галлюцинировать, слышать голоса, общаться с лесными духами. В деревне начинают странным образом гибнуть люди и прочие вытекающие мистического триллера.

Все книги Антона о сумасшедших, психушках, маньяках, тайных обществах и культах. Все они мрачные, пугающие и иногда даже омерзительные. Я больше люблю научную фантастику или военную тематику. Маньяки и психопаты меня не привлекают ни в книгах, ни на экранах, ни тем более в жизни. Но ужастики всегда будут в моде. Пока авангардистов сменяет модернисты, а модернистов – постмодернисты и метамодернисты, ужасы цветут, пахнут, продаются и радуют народ от мала до велика.

Антон замер и оглядел стол. Привычных атрибутов в виде стакана виски и полной пепельницы не было. Он молча встал и направился к выходу. Я не стал мешать его думам и просто пошёл за ним. Мы вышли на дорогу, спустились до дома Андрея. Наш новый знакомый как раз возвращался с полным ведром воды.

– Че каво? – спросил он на местный лад.

– А магазин тут есть? Бухла купить.

– Какой магазин? До ближайшего десять километров. И то там одна просрочка. Это тебе в десятку. К бабе Гале. Она сэм гонит. Берёт недорого. Только она глуховата. Кричи ей погромче.

Туман здесь не рассеивался, и чем ближе мы поднимались к сопкам, тем гуще он становился.

Забор у бабки был крепкий и выкрашенный небесно-голубой краской. Во дворе было чисто и пусто. Ни сорняков, ни грядок, ни теплиц. К забору жалась пустая конура. Дорожка к крыльцу была протоптана и на ней уже стоял один местный. Приплюснутый нос, маленькие крысиные глазёнки, волосы-пакля. Рожа опухшая, красная, само тело бледное и постозное, в красных полосах от расчёсывания. Он имел много схожих черт с женщиной, что мы встретили на дороге и я решил, что они родственники. Он стучал прутом старухе в окно, когда завидел нас.

– Здарова. – сказал он, равнодушно оглядев нас и продолжил своё занятие.

– Антон. – мой друг протянул незнакомцу руку.

– Тихон. – он продолжал невежливо держать руку в кармане и озираться то на меня, то на Цупсмана.

– Здороваться не учили?

– У меня чесотка, – буркнул Тихон, показав свою расцарапанную и распухшую ладонь, и тут же спрятал в карман. – Вы откуда будете?

– С Урала мы. – мне этот Тихон был резко неприятен, и не из-за чесотки. У него был крайне отталкивающий тон и выражение лица. Будто он был не деревенским пьянчугой, а каким-нибудь королём, а чесоточная челядь здесь – мы.

– Верующий? – спросил он меня, указав на шнурок на шее.

– Не совсем. – я достал из-под футболки жетон с личным номером и Тихон оживился.

– Бог войны – самый честный и самый бескорыстный бог. Ему всё равно кто ты, с чьей женой ты спишь, какой рукой вытираешь жопу и носишь ли шляпу. Его церкви повсюду, а в них нет золота, витражей и поборщиков.

– Война не бог. Это скорее дьявол.

– Если считаешь его дьяволом, зачем служишь ему?

– Я не бывал на войне. Я защищаю от неё свою родину и сохраняю мир и покой.

– И он тебя за это ни капли не судит. Не провозглашает еретиком и не отправляет на вечные муки. Ведь, когда придёт час, ты отправишься в его храм и прольешь там кровь своих врагов. – Тихон немного улыбнулся и принялся тарабанить в окно с новой силой.

– Иду я, не глухая. – послышалось из-за двери и после непродолжительной возни с замком и цепочкой, на порог вышла классическая старуха в шлепанцах и вязанной шерстяной кофте. Галя была хоть и старой, но наиболее приятной из всех жителей. Морщинистое загорелое лицо, седая шевелюра, крупный старческий нос. Бабка как бабка. Ничего отталкивающего или жуткого.

Она поставила на железный бачок запотевшую бутылку самогона, и Тихон протянул ей деньги.

– В руки не дают! Клади! – прикрикнула бабка. Тихон положил двести рублей на бочку и забрав свою покупку, пошёл за калитку. Сколько мы не пытались поздороваться, она нас не слышала, или делала вид, что не слышит, пока макушка Тихона не скрылась из виду.

– Ты, сынок, наверное, Антоша? А ты кто? – спросила бабка.

– Я друг его. Женя. – громко, наклонившись к уху старухи прокричал я.

Похоже, Антона здесь ждал не только Андрей. И это меня крайне настораживало. Арендодатель Андрей, который так ждал Антона одного, теперь старуха.

– Чего вам, сынки? Что нынча молодёжь пьёт? Лимончелла есть. На шишках еловых. Хлебная. На бруньках. Бражка есть. Малина, рябина, смородина. Двести рублёв. Вы с Тихоном поаккуратнее. Он дурной. Трезвый то, тише воды ниже травы, а как жало смочит – туши свет. Обычно Алёнку ко мне гоняет, бабу свою. А когда сам выходит, кулаками помахать мастак. Ты то, сынок, его с одного удара положишь, а ты, Антоша не лезь к нему лучше. Худой вон какой. Не ешь ничего?

– Ем. – скромно ответил Антон.

– А, по-моему, другу подкладываешь. Девки таких боятся, что сверху залезут и кости сломают! Не болеешь ничем?

– Нет. Нам самый обычный сэм. И браги. Сладенькой, но не приторной. И морсику какого-нибудь, для запивки. Если есть, бабуль.

– Всё есть. Морс полтинник литр. И возьмите пирогов. Бесплатно. С ливером. Домашние. Свежие. Небось в своём городе едите одни гамбургеры. Я стряпать люблю. Но мне много нельзя. Кишки то уж старые. Мужиков угощаю. Они мне дрова наколят, воды принесут, а их вкусненьким побалую.

Антон к пирогам был равнодушен, а когда увидал бутылку, так вообще о еде забыл. А я был не прочь поесть что-то кроме заварной лапши. Никогда не понимал стариков, что считают гамбургеры хуже пирогов. В обоих есть тесто и мясо. Они жирные, жареные, вредные, но, собаки, очень вкусные. Мы заплатили и вернулись в дом. Я нашёл ведра в подвале, принёс воды и накипятил. Вода из местного колодца была отвратительная. Мутная, вонючая, а если начинать её нагревать, то по всему дому разносился болотный смрад. Антоха, за своей писаниной перекинулся со мной парочкой слов, мы перекусили, и я отправился к железке, чтобы позвонить командиру. Настроение командира обычно имело два агрегатных состояния. Самодур-мудак и нормальный мужик. Мне повезло попасть ко второму, и он сказал мне забить и поставить приезд, когда смогу.

Пока я разговаривал по телефону, семеня туда-сюда, чтобы поймать лучший сигнал, а не слушать заикающуюся и прерывающуюся речь, я заметил, что железная дорога, что проходит здесь не используется. Шпалы ушли глубоко в землю, некоторые фрагменты рельс отсутствовали и всё поросло высокой травой. Когда этот маршрут закрыли? Пять лет назад? Десять? А может и пятьдесят.

По дороге обратно мне попалось ещё несколько мужиков. Менее приветливых, чем Андрей или старуха Галя. Почти все они были мои ровесники, хоть и выглядели старше. Они сказали, что возвращаются с охоты. Их слова подтверждал мешок, из которого торчали уже освежёванные лапы, неизвестного животного, но точно крупнее зайца. Чем занимались здесь кроме охоты, я так и не смог понять. На моём пути мне не попалось ни одной скотины. Ни коровы, ни свиньи, ни курицы. Ни одной грядки картошки или моркови. Ни одной машины, мотоцикла, трактора или другой техники.

То, что охота, была единственным промыслом местных, тоже казалось странным. Если они зарабатывают этим на жизнь и кормят себя, то почему бы ни приобрести хотя-бы простенький грузовичок от нашего автопрома, для перевозки туш. На чём они добираются в город? Кто привозит им одежду, предметы гигиены, лекарства и прочие промышленные товары, необходимые для жизни? Неужели загадочный маршруштчик – Толян, их единственная связь с внешним миром?

Это была не единственная странность. Во-первых, отсутствие детей и подростков. Каждое лето я проводил в деревне у бабушки и деда, и знаю, как там проводит время ребятня. Мы катались на велосипедах, купались в реке, гоняли мяч прямо посреди улицы, строили шалаши из мусора, носились между домов в любую погоду. Здесь же не было никаких признаков детей. Ни брошенных мячей, ни великов ни кукол.

Во-вторых, женщины. За всё время я видел больше десятка мужчин и всего двух женщин, одна из которых была глубокой старухой. Не может же всё население быть бобылями-холостяками или, прости господи, гомосексуалистами.

В-третьих, ни в самой деревне, ни в округе, на расстоянии видимости, я не заметил церкви, или её подобия. Ни на ком из местных я не видел креста или кольца «спаси и сохрани». Так же их не было над дверями изб, что было странно для меня. На Урале, во всех деревнях, к религии относятся трепетно. Там много православных или староверов, а свадьбы обязательно проходят с венчанием. Даже при советском атеизме, в деревнях сохраняли христианские традиции, прятали целые иконостасы в подполах, носили кресты и делали в домах красные углы. Намёков на буддизм, который не на последнем месте в Забайкалье, я тоже не нашёл.

Ко всем странностям, прибавлялось гнетущее напряжение, висящее в воздухе, мрак, что не пропускал лучи июльского солнца и запах. Запах сырости с чем-то, отдаленно напоминающим сырое мясо.

Я поднялся немного выше нашего съемного дома, в поисках хоть какого-то транспорта. Может у кого-то, в сарае завалялся ржавый Иж-Юпитер. Я был готов уехать отсюда хоть на дрезине.

Проходя мимо очередного, косого, утопающего в земле забора, я заметил за ним девушку. Совершенно не похожую на ту пьянчугу, с паклей вместо волос. У неё были длинные золотистые волосы, собранные в небрежный хвост, а лицо было усыпано веснушками.

Я заглянул за забор, что не составляло труда, учитывая то, что он доставал мне до шеи. За спиной незнакомки был кривой дом, с прогнившим крыльцом. Двор напоминал одну большую лужу грязи. Сама она одета в синий бабкин халат и босая. Она бродила по щиколотку в грязи, и та уже присохла на её икрах и подоле халата. Склонившись над единственных чахлым кустом, она копошилась в мягкой влажной земле, но вдруг резко обернулась.

– Вы кто? – испуганно спросила она.

– Прости, что напугал. Женя – меня зовут.

– Ты не местный. – с опаской сказала девушка.

– Я из Екатеринбурга. Застрял здесь. А машины нет ни у кого. Целую неделю ждать маршрутку.

– Далеко тебя занесло. Женя из Екатеринбурга. Анастасия. – Анастасия протянула мне через забор свою грязную руку и мне пришлось пожать её.

Почему такой молодой девушке совершенно не противно пачкаться и ходить босой по грязи, я даже не спрашивать не стал. Это место точно не поддаётся законам логики, поэтому я просто присел рядом с погибшим растением и спросил:

– Это малина? – я коснулся мелких, скрученных листочков и они осыпались, прямо под моими пальцами.

– Была. Гиблая земля. Ни росточка не всходит. Я саженцы купила на Горхоне. Все сдохли!

– Затопли. Я раз помидоры дома на окне растил. А зная, что могу забыть и засушить, будильники себе ставил, чтобы каждый день поливать. Ну и заполил.

– Дело не в этом. Тут и скотина не приживается. Дед рассказывал, что сколько местные не пытались разводить, все мрут. Коровам с козами, здесь есть нечего. Куры отказываются нестись. И что они, что свиньи, совершенно прекращали спариваться.

– А ты здесь одна живёшь?

– Мама с папой умерли, в прошлом году.

– Не страшно? Одной?

– А кого мне боятся? Здесь все свои. Разве что Тихон дебоширит и окна колотит. Но до меня, обычно, дойти не успевает.

– Ты же меня пустила. А мало-ли кто я такой. – с ухмылкой сказал я. Было в Насте что-то притягательное и одновременно отталкивающее. На лицо она была вообще не красивой, грязные ногти, старушечий халат. Фигура у неё была отличная, но в походке и чертах лица было что-то искажённое, не то болезнью, не то моим зрением. Но слушать её было приятно и даже слегка затягивало, будто бы она поёт какую-то монотонную усыпляющую песню.

– У тебя по глазам видно, что ты человек добрый. – рассмеялась Настя.

– А мне говорят, что я похож на лоха, и потому все пытаются меня кинуть.

– Я сказала – добрый, а не дурак. Просто не позволяй своим друзьям пользоваться этим. Не позволяй учить себя жизни.

– Меня много кто учит жизни. А вот на счёт друзей ты ошиблась. У меня их нет.

– Не догадываешься, почему?

– У каждого свои тараканы в голове, и я не исключение. Я человек не простой, но дружелюбный. Если ко мне потянуться и я потянусь. Если спросят – отвечу.

– Все остальные ведь лживые, меркантильные ублюдки, которые пользуются твоей доброй душой и чистым сердцем, а все женщины загонят тебя под каблук и будут запрещать пить пиво, играть в компьютер и ходить с друзьями в баню? Это так?

Она просто несёт чушь, а я немедленно примеряю её на себя, и поражаюсь, как точно она попадает в цель. Сказала то она, что я добрый, а вот думает, что дурак.

Я проигнорировал её, и она грубо выдернула свой куст малины из земли и бросила к забору.

– Значит, в субботу, ты отсюда уедешь.

– Очень на это надеюсь.

– Я тоже собираюсь на посёлок в выходные. Прикупить семян. Может цветы получиться посадить.

Возвращаясь от Насти, меня передергивало от её вида и голоса и о того, какие это в мне вызывало чувства. Желание уехать отсюда было ноющей болью в затылке.

Антон махнул мне рукой, когда я вошёл в дом. Он вёл себя крайне странно. Бутыль самогона, что мы взяли была практически нетронутой, хотя я отсутствовал пару часов. Во всём доме был выключен свет, а вместо ноутбука, Антона вернулся к письму в тетрадях.

– Я тут с девчонкой местной поболтал.

– С той красоткой на велике? – съязвил Антон.

– Нет. С другой. Настя зовут, – я покрутил пальцем у виска, но не знал видел это Антон в темноте или нет. —Ты, кстати, заметил, что здесь очень мало женщин. А детей и животных я вообще не видел.

– Не могут себе позволить.

– Ага. Тысячи всяких люмпенов рожают детей чуть-ли не каждый день по двойне, а эти такие сознательные?

– Я не о сознательности говорил. Может, они физически не могут давать потомство. Может, тут во времена СССР проводили какой-нибудь эксперимент с биологическим оружием, в результате чего, население стало бесплодным.

– Как невадский ядерный полигон?

– Как невадский ядерный полигон. – улыбнулся Антон.

Меня это успокоило. В голову лезла всякая чертовщина и мистика, а Антон, со своей любовью к теориям заговора, развевал все негативные мысли. Будто после тяжёлого дня включил РЕН-ТВ, а там рассказывают про шумеров и инопланетян.

Темнело здесь очень рано. Будто зимой. После шести опускались сумерки, а с учётом того, что ни фонарей, ни машин здесь нет, а местные то-ли любят мрак, то ли экономят электроэнергию, света в домах почти не зажигали, за окнами стояли почти непроглядные сумерки. Даже несмотря на то, что дома вокруг обитаемы. Хотя Антон писал и шуршал бумагой, ходил по комнате и открывал окна, устраивая сквозняк. Я испытывал неотвратимое чувство одиночество. Пустоты и тишины. Ни ветерка, ни скрипа калитки, ни голосов.

Я бы подумал, что Антон пьян, так как он совершенно не ориентировался в доме, натыкался на мебель и шатался. Но он так и не притронулся к самогону. Только держал возле себя наполненный стакан.

– Как ты считаешь, мной легко манипулировать? – спросил я, вспомнив наш разговор с Настей.

– Не знаю. Но думаю, что кем угодно можно манипулировать. Например, ты считаешь, что военная служба, мужественность, японский автопром, аполитичность, альтруизм, недоверие новостям, употребление алкоголя, мясоедение – исключительно твой личный выбор. Может это и так, а может тебе было это навязано. Я не говорю, что твои ценности уникальны, но я не дискредитирую их.

– Это скорее индивидуальность, к которой все так стремятся. – зевнул я.

– Я хочу сказать, что не нужно никого слушать, а следовать своему замыслу.

– Но в таком случае, я слушаю тебя.

– Принимать чужие советы или нет, это решать только тебе. Все мы сотканы из советов, наставлений и примеров своих родителей, окружения и даже телевидения. И все мы принимаем решения исходя из этого опыта, но, когда явиться решающий миг, на твоё решение не повлияет ничего. Это станет отправной точкой и с этого момента ты перестанешь быть моим другом, сыном своих отца и матери, ефрейтором, русским, мужчиной, землянином. Твоё решение определит тебя, сольётся с тобой и ты станешь тем, кем должен быть. Кем всегда был.

– То есть, если, к примеру, хороший человек, который никогда не врал, не крал и вообще был умничкой, может принять плохое решение и от этого станет говном. А маньяк и убийца, один раз примет хорошее решение и станет праведником?

– Нет хороших и плохих решений. Верных или не верных. Знаешь поговорку, что русскому хорошо, то немцу смерть? Вот тут так же. Что такое хорошо, а что такое плохо – определяет общество. Маньяка и умничку определяет общество. Решение определяет существование. Оно не знает жизни и смерти, добра и зла, да и нет, ноля и единицу.

Я счёл всё сказанное Антоном фразами из его книг. На меня накатывала сонливость и усталость в теле.

– Ты заметил, что здесь нет кладбища? – спросил Антон.

– Кладбища? – переспросил я и вспомнил, что и сам задался тем же вопросом, когда не увидел никакого намёка на погост. Ни оградок, ни крестов, ни плит или ржавых советских памятников со звёздами.

– Может, они буддисты. Закопали в степи, без камня и креста. Воротились домой и ждут перерождения.

– Дьалам я здесь не видел. И во сне не видел. – сказал Антон, встал в очередной раз и тут же упал.

Я приподнялся на постели, чтобы посмотреть, что случилось. Антон растянулся на полу. На мой вопрос, в порядке ли он, ответа не поступило, и я подошёл к другу. Он часто дышал и был очень бледным. Он всегда был белокожий и почти не загорал на солнце, но сейчас он казался почти синюшным.

– Ты как себя чувствуешь?

– Хорошо. Просто сэм ноги подкосил. Не надо меня лечить только своей бабкиной аптечкой!

Я решил, что моя аптечка не бабкина. И молча вернулся в кровать. Постель была сырая. Под одеялом жарко и влажно. Без него колотило от холода. Словно гриппозный больной в лихорадке, я катался по узкой жёсткой кровати. Я прекрасно осознавал грань между сном и реальностью. Вот я лежу в полумраке, пытаюсь найти сухой бок и удобную сторону подушки. И тут же я проваливаюсь в бездну сновидений. Мне снятся разные вещи. Пустыни и леса. Запыленная форма. Я могу быть в прошлом, будущем, невиданном волшебном мире, после просмотра какого-нибудь кино. Но я всегда Евгений. На мне одни те же армейские ботинки, и я преодолеваю преграды в виде людей, зверей и прочих опасностей. В этот раз, на мне не было формы. Я не воевал, не ехал на машине, не стрелял, не спасал свою жизнь, не выполнял приказов, и не боролся с неприятелем. Не убегал и не атаковал. На мне были мои спортивные штаны, в которых я лёг спать. Босые ноги с налипшей местной грязью. Я подымался по ледяной скользкой лестнице, которая крошилась под моими ногами. У меня ломило спину, поэтому во сне, мне казалось, что на моём горбе восседало какое-то существо, которое клонило меня вниз и душило. С каменного серого потолка помещения, где я находился, свисали чёрные силуэты. То-ли люди, то-ли коконы. Все они были тенями в густой дымке и я не мог разглядеть их. Я просто знал, что они там есть. И вонь. Отвратительный, тошнотворный запах плесени, трёхдневного мусорного ведра и свежего сырого мяса, каким пахнет при забое свиньи или коровы. Я не мог больше держаться под тяжестью и полз по раздолбанным каменным ступеням. Я не видел лиц и не слышал голосов, но холодный липкий ужас обвивал меня. Проникал в рот, нос и уши. Не страх, но его ожидание. От которого стынет в жилах кровь, а сердце пропускает удары.

Снова я вынырнул из сна, как из бани в холодный снег. Ставни гремели и бились на ветру. Печка потухла, Антона не было, ни за столом, ни на своей койке. Я попытался подняться, но сон не отпускал. Будто то существо всё ещё сидело на моей спине, обхватив руками и ногами, не давай пошевелиться. Я снова очутился среди темноты. Среди необоснованного животного страха. А существо за спиной, стало сдавливать свои склизкие конечности на моей шее и животе. Я начал задыхаться. Я больше не мог открыть глаза и пошевелиться. Хоть я понимал, что это лишь сон, паника подступала, сквозь сжатые зубы. Взяв себя в руки, я полностью расслабил тело и позволил вдавить себя в кровать неведомой мне тяжести. Судорога свела мне ноги, руки, шею, а затем ослабла и оставила.

Вся моя постель сбилась в ком, чего никогда не было. Я всю свою жизнь засыпал и просыпался в одном положении. Я не сминал простыни, не бросал подушки на пол, не падал с кровати и не видел подобных кошмаров.

Печка была ледяной, как и всё в доме. Через распахнутые ставни и двери гулял ночной сквозняк. Антон ушёл, оставив двери не запертыми. Куртка и кроссовки его были месте. На полу валялись вырванные тетрадные листы и полупустая бутылка. Я хотел было набрать его номер, но вспомнил, что связи здесь нет.

Завернувшись в ветровку, я вышел на двор. Следов не было. Лишь вязкая масса под ногами, которую тяжело было назвать землёй. Я не знал, что делать, кроме как идти к Андрею. В его окнах горел свет, не смотря на позднее время. Я просунул руку за покосившийся, изъеденный плесенью забор и отворил защелку.

Шпингалет, калитка, всё в это и других дворах, было покрыто слоем влажной, жирной зловонной грязи. Будто каждый предмет, что находиться, построен или растёт на этой земле гниёт и разлагается изнутри.

Андрей выскочил на двор, услышав моё движение, в одних сланцах и трусах.

– Антоха пропал.

Андрей, почему-то не удивился. Он скорее был раздражён. Будто бы Антон сделал что-то, что не было дозволено. Мы условились встретиться через пять минут, на том же месте. Я взял травмат, фонарь и аптечку. Андрей же просто оделся. Он с усмешкой посмотрел на моё оружие, и мы двинулись вверх по улице. К тем самым пятиэтажкам.

– Ты думаешь он там?

– Он говорил, что видел их в последнем своём сне перед отъездом.

– Нет. Не говорил. – возразил я. Несколько месяцев я выслушивал все подробности снов Антона, чтобы помочь ему найти станцию. И уж про заброшенные панельки я бы запомнил.

– Возможно, тебе не говорил.

– А там что?

– Как тебе объяснить… – Андрей отводил глаза и цокал языком, не давая ответа. – Места там дурные, – он нервно шевелил губами и играл желваками. – Не знаю, как у вас в городе, а у нас люди верят в потусторонние силы. И если старожилы говорят, что место худое, так оно и есть.

– В городе, в таким местах, из худого могут быть только бешенные собаки или торчки.

– Каждое существо по-своему опасно.

– А ты, не боишься туда идти? – спросил я.

– Я здесь родился. Каждый квадратный метр с детства знаю. А Антон ещё нет. Может провалиться между перекрытиями, или упасть и свернуть шею.

Я не стал больше задавать вопросов. Было ясно, что больше, чем захочет, Андрей не скажет. Жилые дома кончились. Далее были натыканы брошенные хаты, ушедшие в землю, по самый шифер. Крыши, провалившиеся внутрь. Снесённые заборы. Чем ближе мы подходили к домам у подножия сопок, тем сильнее и невыносимее становилась вонь. Необъяснимый страх, как из сна подкрадывался со спины. И исходил от тех пустых домов. Там всегда темно, сыро, воняет гнилью, мертвечиной и пойлом из денатурата, и кто-то копошится во мраке, издавая странные звуки. Я то и дело оборачивался, крутил головой, как испуганная птица и махал фонарём. Я терял то самообладание, которым всегда хвалился и не беспочвенно. Я уже бывал в лесах, бывал на пожарах и завалах. Я видел не мало смертей. Но то, что со мной происходило здесь, не поддавалось логике. Весь мой опыт, хладнокровие и разум, просто не могли совладать с тем, что я чувствовал здесь. Мне казалось, что сделай я ещё один шаг, к этим дышащим гноем, сыростью и ужасом, чёрным дверным проёмам, то вскрикну как девочка и убегу, а то и вовсе упаду без сознания. Но я боролся. Стиснув зубы, я заставлял себя сохранять рассудок и ступать дальше. Андрей тоже не был спокоен. Он озирался и теребил карманы своей мастерки. Ему тоже тяжело давался этот путь. Он шевелил губами, будто читая молитву, часто моргал, а на лбу его появилась испарина.

Я прикрыл нос и рот воротником. Ни я, ни Андрей, не издали не звука, но в ушах стоял невыносимый гул. Будто от урагана или ливня.

– Не свети в окна. – сказал мне Андрей и я подчинился. Не было сил спрашивать, зачем и кто внутри. Все силы уходили на то, чтобы не броситься прочь, визжа от ужаса. Чтобы сохранить рассудок.

Я выключил свет совсем, и дом, к которому мы подошли превратился в чёрное пятно. Слился с сопками, ночью и грязью. Я не двигался с места. Давал глазам привыкнуть к мраку и увидел силуэт у входа в подъезд. На секунду мне показалось, что это вовсе не человек, а какое-то существо. Человеческая кожа, так не блестит в свете луны. Заметив наше приближение, оно заметалось, неестественно передвигая свои конечности.

Сморгнув это наваждение, я увидел обычную человеческую фигуру. Фигуру Антона. Он стоял босиком на каменном пороге и шатался, словно пьяный. Он и был пьяный, после всего выпитого самогона. Я окликнул его, но он даже не повернулся.

Андрей махнул мне рукой. Страх притупился. Мы побежали к Цупсману и схватили под руки с двух сторон, хлестали по щекам, звали по имени. Он совершенно не реагировал. Веки были почти закрыты, оставляя лишь маленькие щелочки, через которые виднелись желтые белки глаз. Сам он хрипло сопел, будто спит и был ледяным. В такую ночь недолго подхватить переохлаждение, но сейчас была не зима. На улице стояла плюсовая температура, а кожа моего друга была будто покрыта инеем.

Мы оттащили его метров на двести от дома. Когда запах стал терпимее, а гул стих, мы остановились. Я ещё несколько раз ударил Антона по лицу и он, наконец, придя в себя, глядел на нас испуганным и сонным взглядом.

– Мужики? Я где? – Антон совершенно не осознавал, где он, и как оказался здесь. Он оглядел свои голые ноги и поёжился.

– Галькина самогонка она такая. Выпил в одном месте, проснулся в другом! – рассмеялся Андрей, поглядывая то на меня, то на Антона, то на окна.

Мы двинулись прочь, обратно в деревню. Антон обернулся на здание и на секунду замер. Тогда Андрей наклонился к самому его уху и прошептал что-то, что я не мог слышать. В моих ушах всё ещё стоял гул.

Мы вернулись в дом. Андрей помог мне уложить Антона и ушёл к себе. Я долил себе остатки самогонки и выпил залпом. Расслабление. Беспечное состояние алкогольного опьянения. Когда не страшно выходить против толпы в семь человек, разбивать на спор старый телевизор кулаком, ходить через кладбище. Оно не приходило. Зато навалилась сонливость. Я не решался ложится, так как нужно было следить за Антоном. Он был совсем в плохом состоянии. Его трясло, сам он был холоднее мертвеца, но вопил, что ему жарко и требовал открыть все окна. Мы сидели в полной темноте, так как стоило мне включить хотя бы фонарик, Цупсман жмурился и дополнительно закрывал глаза ладонями. Озноб, светобоязнь, желтушные глаза. Я ел и пил всё тоже самое, что и он, потому отравление я исключал, но всё же заставил его съесть пачку активированного угля. Чтобы это не было, Антону нужна была помощь врача.

Глава 3. Лихорадка и приступы.

Енисейск. 1661 год или около того.

«Затишье в несколько месяцев заставило всех думать, что десять отрядов казаков просто не пережили поход или же буряты встретили их агрессивно. Но с наступлением весны, пришла весточка. Большинство живы, с бурятами был заключён договор, а также возведено три острога и два зимовья. Они возвращались обратно. Вести с амура пришли слишком поздно. Они писали, что поведение казаков их насторожило. Назначенный переговорщик от бурят умер по дороге. Но никакой бумаги у них при себе не имелось, о том, что переговорщик вообще существовал. Они словно перестали чувствовать холод и могли выходить на улицу в одном исподнем. Их чресла поразила какая-то болезнь. Кости деформировались. Изменилась фигура и походка. А некоторые крестьяне утверждали, что в темноте у казаков светятся глаза. Иногда жёлтым как кошачьи, а иногда красным как у козы. Естественно, словам крестьян никто не поверил, кроме нас. Не прошло и суток, как доставили письмо с Енисейска. В экспедицию ушли опытные и смелые казаки, но то, что вернулось, не поддавалось не одному описанию. Их кожа была покрыта несмываемой коркой грязи, напоминавшей болотную тину. Очи смыкались как продольно, так и поперечно. Близкие не узнавали их. Жёны падали без чувств, завидев своих мужей. Дети плакали по нескольку часов к ряду. А животные в их присутствии впадали в бешенство. Люди задавали вопросы, на которые было страшно искать ответы. Как они перешли амур пешком, если ни лошадь, ни собака, ни другая тварь не выносила в их обществе и минуты? Кто или что вернулось вместо казаков? Почему участилось исчезновение крестьян и скота?

Все казаки были арестованы, а их командиру предписано отправиться в Тобольск. Из писем мы знали, что готовиться нужно к худшему. Мы позвали на помощь протопопа из местной церкви. И всё равно, как бы мы не старались, мы не были готовы к тому, что увидели. С последний встречи Пётр был высок, крепок с густыми волосами, бородой и усами. У того, что посмело ступить на территорию церкви под его именем, не было волос вообще. Лицо и череп обтягивала толстая синеватая кожа. Глаза, заволоченные как у рыбы, с двойными веками горели бесноватым жёлтым пламенем. Неестественно выгнутые суставы делали его похожим на насекомое. Но это было ещё не всё. Далеко не всё. При правильно преломлённом лунном свете, что проникал в церковь через витраж, мы увидели такое, что один церковный дворник умер от разрыва сердца на месте. Увидели мы такую тварь, коей на земле, богом сотворённой не место. Будто диавол лепил её из всего, что попадалось под руку, как насмешку над тварями божьими. Когти с палец, а пальцы длинные, как щупальца и на все стороны гнуться. Ростом три аршина, не меньше. За спиной два крыла а с заду хвост.

В ту же ночь мы вдвоём приняли решение, потому что собирать собор было некогда. Мы непрестанно молились за душу Петра, но она скорее всего уже покинула тело. Ближе к рассвету, мы опоили собак, так как они отказывались выходить из псарни, кусали за руки и напугано выли всю ночь. Сами мы не хотели прикасаться к этому богомерзкому созданию. Да и не выжили бы, наверное, в этой схватке. Прежде чем его разорвали, он своим хвостом перебросил десять шавок через забор.

Протопоп приказал мне молчать и никогда не упоминать об этом в своих статьях, письмах и даже личных беседах. Сначала я был с ним согласен, но сейчас, лёжа на смертном одре, я понимаю, что совершил самый страшный грех. Я умолчал о том, какие нелюди ходят по одной земле с нами. Я бросил в неведении всех людей, своих детей. И сейчас надеюсь, всё исправить. Я надеюсь, что утром смотритель или доктор найдут это письмо и не побоятся предупредить всех. Рассказать о том, кто или что вернулось из Забайкалья вместо казаков. А главное, что осталось там…

Из дневника митрополита Алексия»

Станция Аянская, 19 июля, 2016 г.

В какой-то момент я просто отключился и пролежал всё оставшееся время в беспокойном метании и пробуждение от каждого звука. Утро выдалось отвратительным. У меня болели голова, шея, спина и ноги. Меня воротило от каждого запаха, которых здесь было множество. Меня мучала отрыжка, теми пирогами бабы Гали. Я осушил всю воду в доме, но жажда не отступала. Теперь я был почти уверен, что мы оба отравились. Выпив вторую пачку активированного угля, я развел пакетик регидрона и закинул две таблеточки фестала. Пока я опустошал аптечку, я заметил, что Антона снова нет. Но на этот раз, постель была застелена, а его кроссовки не валялись в сенях.

Мои опасения, не подтвердились. Антон был во дворе. Не смотря на отсутствие солнца, он был в тёмных очках и самодельном козырьке из бумаги. Он мерил шагами двор и раскладывал что-то на земле. Я сполоснул лицо в уличном умывальнике и пойдя ближе, заметил, что он не просто роется в земле, а раскладывает вокруг дома те самые корректоры функционального состояния, что выиграл у попутчика в карты. Только углы у них были грубо срезаны пилой.

На мой вопрос о том, как он себя чувствует, Антон лишь отмахнулся. Сказал, что немного болят мышцы и что дико голоден.

Закончив выкладывание бывших КФСок, Антон выставил у дверей и окон обрезанные бутылки с водой и банки, найденные в доме.

Я бы очень хотел надеяться, что он лишь вживается в образ помешанного для своего романа. Но нет. Единственные боги, в которых он верит – это деньги, вино и ещё раз деньги. Он умудрялся продавать найденную на помойке мебель. А тут. Испортил скраба для любителей заряженной воды на почти пятнадцать тысяч. Он точно не в себе.

Я вышел проветриться на улицу. Часы показывали одиннадцать утра, небо было наглухо затянуто грозовыми тучами, которые никак не могли разродиться. Галя уже во всю принимала клиентов, которые на мои приветствия лишь сухо кивали головами. Я остановился у забора, поглазеть на местных. В сенях бабки виднелась куча старческого барахла и покрытый слоем грязи холодильник Самара. В воздухе витал запах сырого мяса. Со старухой вчерашние охотники расплачивались дичью. А под навесом сушились кишки и тушки, завёрнутые в марлю.

Голова у меня всё ещё болела, и сделав пару бесполезных кругов по окрестностям, я решил вернуться.

В доме уже был Андрей. Без всякого света, Антон сидел перед кипой пожелтевших газет и книг в полусгнивших обложках.

– Андрей мне с книгой решил помочь. – ответил на мой молчаливый вопрос Антон. После моего недолгого отсутствия в глаза резко бросались изменения во внешности моего друга. Его плечи и лицо заострились. Цвет кожи был болезным. Глаза он так же прятал за тёмными очками, причём в помещении безо всякого доступа света. Он сидел согнутый и по лицу было видно, что каждое движение причиняет ему боль.

– Да разве ж то помощь! В подполе нашёл. Церковные какие-то, и дореволюционные. Там эти знаки твёрдые, Аз, Буки, Веди.

Книги были в ужасном состоянии. Они воняли плесенью, страницы слиплись от грибка, корочки были оторваны или истёрты так, что названия прочитать было нельзя.

– Мой отец этот хлам хотел на макулатуру сдать, а мать ему запрещала. Говорила пригодятся. Я тоже хотел на растопку пустить, но как-то руки не доходили. И вот, дождались книжки своего часа.

– Сбор макулатуры, пожалуй, самая худшая идея Советов. Даже хуже, чем Гулаг. Перерабатывать чьи-то знания и историю, чтобы написать новую, всё равно, что вскармливать ребёнка плотью собственных отца и матери. – нахмурился Антон.

– При советах, за такое тебя бы расстреляли. – усмехнулся я.

– А ты что, коммунист? – то-ли в шутку, то-ли в серьёз спросил Андрей.

– Кто? Я?

– Не, Жека имперец! – махнул рукой Антон.

– Вот уж точно нет.

– Ну смотри. Перенеси себя в девятнадцатый век. Твой друг писатель, твои бывшие все с богатых семей, задействованные на исключительно женских профессиях. Отец моряк, мать печатница. Сам ты – офицер царской армии. Ходишь по ресторациям и варьете по пятницам. Ездишь на извозчике. Имеешь квартиру. Любишь деликатесы. Да тебя бы первого на очереди раскулачили.

– Я не офицер. При царе, я был бы денщиком и стирал чужие портянки. Или вообще колхозником каким-нибудь. Я себя вообще ни к кому не отношу. Мне эта политика уже в печёнках! Даже в мультики её пихают. Хочу свой остров и там один жить!

– Ну типичный либертарианец.

– Да пошли вы. Политики комнатные. Я позвонить!

Настроение моё немного улучшилось, а вот физическое состояние нет. Я всё ещё чувствовал себя разбитым и помятым. Ноги и спина ныли. Местная вонь стала не так навязчива, зато тошнота и болезненные ощущения в желудке почти постоянными. Около часа я потратил на звонки. Проверил почту и соц. сети. Дошёл до ближайшего тракта и за всё это время ни один автомобиль не проехал мимо. По дороге назад, я встретил Тихона, Алёну и ещё несколько местных мужиков. На всех лицах лежали глубокие отпечатки вырождения и деградации. Все они были невысокие. Обладали плоскими носами, почти сравнявшимися с остальным лицом. С объемными выступающими суставами, короткими руками и ногами, со согбенными спинами и угловатыми плечами, что смотрели не вверх, а вперед, напоминая крылья ощипанной птицы. Их фигуры были отвратительны глазу. Я никогда не судил по внешности. Я понимал, что, люди рождаются с разными уродствами и никто не застрахован от такого, но эти. Они были настолько противоестественным и пугающими, что не верилось, что эти люди могли выйти из человеческой утробы. Они о чём-то громко спорили, гоготали, курили и плевались под ноги. Завидев меня, они расшумелись ещё сильнее, а из-за местной манеры глотать окончания, вокать и чёкать, я не мог разобрать не слова из сказанного. Смех их был похож на клокотание, кашлянье, чавканье. Если вас когда-нибудь бесил чей-то смех, то вы просто не слышали местного. Поверьте, он вызвал бы у вас куда большее отвращение. Возле колодца мне попалась Настя. Опять босая, чумазая в том же грязном синем халатике.

– О! Женя из Санкт Петербурга! Ты ещё здесь? – Настя махнула мне рукой.

– Из Екатеринбурга. Я застрял здесь до субботы. Помочь донести?

Настя согласно пожала плечами, я взял её вёдра, и мы двинулись вверх по безымянной улице. Хотя, наверное у неё было название. Что-то вроде дачной, или Ленина. Просто дощечки с её наименованием здесь не было видно.

– Здесь есть названия улиц?

– Конечно, – кивнула Настя. – Это, – указала она на широкую размытую дорогу к сопкам. – Ленина. – Раньше она называлась Широкая, потом, Петровская, в семидесятых её переименовали в улицу Ленина. Та что поперёк – Декабристов.

– Здесь тоже была ссылка?

– Здесь была одна из станций на пути к ней. А в ложбине сопок добывали что-то. Но на сопках в те годы, расстреливали очень много беглых декабристов, их жён и детей. А потом, расстреливали революционеров. Позже, белых пленных, а ещё позже…

– Я понял. Очень богатая история расстрелов.

– Как ты себя чувствуешь? – внезапно спросила Настя. Возможно, по моему лицу было понятно, что меня мутит.

– Нормально. Слушай, у вас тут скука смертная. Вот ты, например, чем занимаешься целый день?

– Разным. Воду наносить, Растения подкормить. Домашние дела. А так, гуляю. Травы разные в лесу собираю, книжки читаю. Иногда мы в соседнюю деревню ездим. С Андрюшкой и остальными. В ДК железнодорожников. Потанцевать. Но я танцевать не люблю. Мне больше гулять нравится.

– Есть у тебя что почитать?

Настя кивнула, и мы двинулись к её дому.

Вёдра жутко тянули руки, хотя некогда, я мог спокойно грузить и таскать предметы самой различной тяжести. Подобная потеря своих сил раздражала меня. А ещё раздражала местная обстановка, состояние Антона и Андрей со своими трухлявыми газетками. Я травил Антону эпичные армейские байки. Я придумывал ему имена для персонажей. Рассказывал об устройстве техники и оружия, дотах и дзотах. Чем отличаются взводы от рот, роты от батальонов, а батальоны от дивизий. Я был его вдохновителем, пока мы ехали в поезде. А теперь я опомнился и не понимал зачем я здесь.

Дома у Насти было так же грязно, как и во дворе. Разве что, вонь была чуть меньше. Пол был заставлен ящиками и горшками, с погибшими цветами. На стульях и креслах громоздилась одежда, книги, мягкие игрушки, всевозможные баночки, женские побрякушки. На стенах, окнах и дверях, висели то-ли украшения, то-ли обереги, сделанные из веток, ленточек и веревок. Настя сбросила кучу шмоток со стула, усадила меня, дав стопку книг на выбор. Женские романы, детективы, немного классики. Перекладывая книжки из одной стопки в другую, я заметил в кучах тряпья странность. У Насти, что одевалась в грязный старушечий халат и бродила босиком, было очень много модных футболок, топиков, шорт джинс, платьев, юбок и обуви. Буквально с десяток туфель, кроссовок и босоножек. Причем, разных размеров, иногда вообще не совпадавших с её. Задаваться вопросом: зачем девушке столько одежды, глупо. Но зачем Насте столько одежды, половина из которой явно не её размера и фасона. Если она, конечно, не собирается открывать здесь комиссионку.

– А ты не женат? Да? – вдруг спросила Настя.

– Нет.

– А девушка у тебя есть?

– Сейчас нет.

– Ты обязательно найдёшь себе кого-нибудь, – перебила меня Настя. – Ты очень хороший парень. И ты не много разговариваешь.

– Что плохого в том, что я люблю поболтать?

– Вот именно. Те, кто говорят тебе такое, просто не ценят тебя.

– Я такой, какой есть. Все не идеальные. Ну люблю я языком молоть. Это же не преступление? Верно? Я за собой знаю.

– Но твои друзья считают иначе.

– Я не ребёнок и обижаться не собираюсь. Кто хочет, тот поддерживает со мной отношения.

– В том и суть, что давно не ребёнок. Ты сам должен выбирать свой круг общения. Не цепляться за единственного, кто с тобой общается, а отсеивать.

– Мне кажется, или ты опять катишь бочку на Антоху? Он меня точно в излишней болтливости не обвинял.

– Обвинял. Я слышала. Когда вы только приехали и встретились с Андрюшкой. Хорош трепаться!

– И что? Я тоже обрываю его, чтобы не наворотил дел. А то он, знаешь ли большой любитель сомнительных мероприятий.

– Поездка сюда, одна из них. Но тем не менее, тебе его отговорить не удалось. Мог и не сопровождать его. Но ты же не можешь удержаться. Если хочешь кому-то помогать и заботится, то заведи детей.

Я был словно на сеансе очень плохого психолога. Что-то вроде школьного. Где глухая пенсионерка рассказывает тебе, что в том, что тебя бьют одноклассники – виноват ты. Настя явно настраивала меня против Антона. И вообще против всех норм моей жизни. А я не люблю советов, как и любой другой русский человек.

– Знаешь, ты не первая, кто говорит мне о том, что нельзя быть таким мягким. Где жить, что есть, какую машину выбрать, как одеваться, какое кино смотреть. Вас таких советчиков вагон и маленькая тележка. Что же вы сами недовольны?

– Я довольна. Мне никто не говорит заткнуться. Иногда нужно прислушиваться, вдруг совет действительно хороший. Или тебе уже посоветовали никого не слушать?

– Возьму вот эту. – я вытащил из стопки потрёпанную книгу в чёрной обложке из серии «Детектив и политика» и сразу же направился к выходу.

– До встречи, Женя из Екатеринбурга.

Мне не нравиться грубить людям, хотя видит бог, они этого так и просят. Мне не нравится ругаться, а после конфликтов, я чувствую тяжесть в груди. Зачем она каждый раз заводит этот разговор, ведь можно заняться чем угодно другим.

Я решил, что извинюсь перед ней завтра. Сегодня мне нужно было по любому вымыться хотя-бы в тазу и выспаться.

Когда я оказался на улице, обнаружил что уже стемнело, хотя не было даже шести. На кривые гнилые крыши выбеленных домов опустилась сумеречная дымка. Сопки прятали розовый закат. Поедали его, словно пасти с тупыми зубами. В полумраке они выглядели не так, как при дневном свете. Обнажались все прогалины, валуны и выбоины. Угловатые подъемы и спуски. Редкие деревца, торчащие словно волосы на уродливой бородавке. Углубления, что казались бездонными зияющими дырами. Поросшие мхом подножия походили на грязную губку.

Света в доме по-прежнему не было. Из плафонов исчезли лампочки. Сам же Антон копошился в подполе. Я не стал интересоваться зачем тот выкрутил все лампы, разобрал свою кровать, раскидал подушки и одеяла по полу. В воздухе стоял запах болота и плесени. Наверное, от книг принесённых Андреем.

– Мы с Андрюхой идём в лес. Не хочешь с нами? – спросил меня Антон из подпола.

– Ночью?

– Днём мужики охотятся. Можно дичь спугнуть, или на пулю нарваться.

– Что делать ночью в лесу?

Антон не ответил.

Я зажёг свечи, найденные на кухне. Растопил печку, поставил воду. Слабость, головная боль и тошнота, всё ещё преследовали меня. Хотелось просто лечь прямо на пол. Грязным, не бритым, в одежде. Но я заставил себя раздеться, намылиться, залезть в один таз и поливать себя остывшей водой из алюминиевой кружки. Свечение окошек соседей, меркло одно за другим. Деревня погрузилась в непроглядную тьму. Я улегся в прохладную, влажную постель и почти задремал, когда услышал за окном автомобильный гул, а сквозь закопчённые окна блеснули фары. Транспорт! В этой глуши!

В трусах и босиком я выскочил на крыльцо и махнул рукой. Шестёрка со скрипом притормозила и наружу вышел не молодой мужичок с большим пузом и в штанишках цвета говна, натянутых по самые подмышки.

– Добрый вечер. Извините, что отвлёк.

– Добрый. Ничего. Мы и сами искали, у кого дорогу спросить. Едем с женой до Романовки и вот, поворот пропустили. Знаешь как до Романовки добраться?

– Конечно. Я Женя, кстати. Я вам дорогу прямо сам покажу! – мы пожали друг другу руки. Мужика звали Владимиром. Я извинился за свой вид и помчал одеваться.

Накинул футболку, джинсы, взял сумку, вышел и не обнаружил ни шестёрки ни Владимира. Я огляделся по сторонам, зашёл за забор, убедиться, что Владимир не съехал за угол, но машины не было. Я не слышал и не видел её, а оставшиеся следы шин расползались на мокром грунте. И мелькнула мысль. А была ли эта машина? И был ли этот приветливый мужик в брючках цвета говна. Дорога упирается в заброшки с одной стороны и в железку с другой. Кругом лес. Поворот пропустить можно. Но вот пропустить асфальтированную трассу и уехать в тараканью тьму.

Я вглядывался в темноту, в надежде вновь увидеть свет фар, но не нашёл в ней ничего. Среди опустившегося густого тумана показался силуэт Андрея.

– Ты чего моя? Пешком решил пойти? – спросил он на подходе.

– Машину видел? Шаху белую?

– Вообще? Или сегодня?

– Сейчас! Только что проехала.

– Не видал. И не слыхал. Мож показалося?

Я не стал отвечать. Показаться может тень в сумерках. Можно спутать пакет с голубем. А машина и человек, что с тобой говорит и жмёт руку – показаться не могут.

Я вернулся в дом, а Антон, как раз засобирался на выход.

– Серьёзно? Возьми пистолет, на всякий случай.

– Зачем он в лесу? Я же не по химмашу гулять иду. – сказал Антон и вышел за дверь. Без фонарика, без куртки. Даже без ножа, которым он хвастал в поезде.

Я скинул сумку, сделал круг по дому. Да, я не воспринимаю советы, да я упрямый, как баран, трепло и зануда, но я дотаскиваю до подъездов, заснувших во дворе пьянчуг, чтобы не замерзли. Подаю попрошайкам, помогаю старикам, женщинам и детям, кормлю щенят и котят. Пускай из-за этого меня считают лицемерным добряком. Пускай думают, что задабриваю судьбу. Или вообще, я просто дурак. Но я не позволю даже малознакомому человеку идти чёрт знает куда, чёрт знает с кем. А тем более своему другу.

Несмотря на дикую усталость, я собрался за считанные минуты, взял всё, что посчитал нужным и вышел во двор. Антон как раз стояли на дороге с Андреем. У последнего был налобный фонарь. Он был в резиновых сапогах и старенькой потёртой форме-горке.

– Ну что, лесники? Погнали! – окликнул их я из-за забора.

– О! Решил с нами – махнул мне Андрей. Он улыбался, но я чувствовал, что он явно не в восторге от моей компании.

– Тебе не холодно? – спросил я у Антона. На улице было прохладно. Здесь. В эту июльскую ночь, зябли руки и уши, а изо рта шёл пар.

– Не мужики, мне жарко.

– Не ной потом, горячий финский парень. Идём?

Мы двинулись вверх. По Ленина. Перед самым концом улицы, свернули во дворы, по узкой тропинке, между гнилых, кривых ограждений. По мусору, мягким полуразложившимся доскам и ломкому шиферу. Миновав последнюю развалюху, мы прошли по примятой деревенскими сапогами траве. Зеленая стена леса слабо качнулась, будто приветствуя нас. Андрей вынул из кармана кусочек хлеба и надел на ветку.

– Здравствуй лес. – кивнул он в пустоту, будто бы там стоял человек.

Я повторил за ним. Я не видел ничего дурного в языческих приметах и общении с природой. Даже наоборот, сам всегда здороваюсь с лесом или веду беседу с бездушной техникой. Антон тоже прохрипел что-то непонятное.

– Мой дед, помню, тоже всегда здоровался с лесом, когда мы ходили за грибами. И всегда оставлял гриб на веточке. Для белочки. – сказал я.

– Это прально! Лес должен знать с какими намерениями ты пришёл к нему. Если ты нуждаешься и попросишь, то он даст тебе и грибы, и ягоды, и жирного кабана. Если пришёл со злым умыслом, то можь и не выйти. Нечистому на голову падат шишка. Жадному, охотнику, что убиват ради забавы, а не для пропитанья. Вырубщику леса, который греется не от дров, а от электричества. Любопытного простачка лес предупредит. Если попал лицом или руками в паутину, дальше идти не стоит. Иди направо, налево или назад. Куда хош! Но маршрут смени. Тогда и беду минуешь и найдешь, что надо. Палками в норы не тычь. Решил взять что-то, цветок сорвать, или ягодку съесть, поблагодари, а если что в кармане есть, оставь взамен. А вот брать с земли гриб и вешать на ветку. Ну, представь, я пришёл к тебе домой с пустыми руками, достал у тебя из холодильника пузырь и презентовал его тебе же? Странно, не находишь?

– А если, – заговорил Антон. – К примеру, я приехал в лес зарыть труп. Лес в меня шишкой бросит, или поблагодарит за дар?

– Лес не судья. И не прокурор. Ты пришёл не с пустыми руками. А значит обиженным не уйдешь. Труп не мусор, не бутылка, и не пластиковая вилка. Он вреда не принесёт лесу, одну пользу.

– Ослепительная простота выводов. По мне, так лес такой же судья, как люди. Берёт взятки. Бросил окурок – сгинул в чаще. Зарыл бедолагу – ушёл с корзинкой. Старик с копеечной пенсией украл булку хлеба – получил пять лет, депутат украл миллион у государства, получил новую должность и виллу в Майами. – ответил я.

– Это другая категория взаимодействия. Мы тебе о человек-природа, а ты нам о человек-человек. Вот если в государстве есть нефть – это для него хорошо. А если она есть в море, то всяких зверюшкам и рыбкам – это не найс. – встал на защиту корыстного леса Антон.

– Они же не государство! Если тебя нефтью обмазать, ты тоже спасибо не скажешь. А если золота в задницу напихать, то и Форт-Ноксом ты не станешь!

– Так вот и лес не государство! О чём мы тебе уже десять минут толкуем. – вякнул Андрей и все замолчали.

За разговорами, мы уже ушли достаточно далеко от села, и я не заметил, как вход скрылся, а утоптанная трава шла уже не линией-тропой, а отдельными выхваченными клоками. Пока мы спорили, я не замечал ничего вокруг себя. Обычно, даже сидя во дворе на лавочке я прислушиваюсь к каждому шороху, слежу за каждой тенью. Но здесь, меня будто хитростью отвлекли от моих бдений.

Трава была высокой, влажной. Земля чвакала под ногами, будто жадно объедала нам подошвы беззубым ртом. Ноги вязли и проваливались, как в илистом дне озера. Антон шёл впереди, за ним Андрей с фонариком, который был совершенно бесполезен. Мрак поглощал его свет почти полностью, оставляя лишь жалкий луч, что не достигал ни земли, ни ближайших деревьев и веток, а лишь мешал, ослепляя, когда его носитель вертел головой. Духота и влажность усиливались. Прелый мох раздражал нос и горло. Туман обволакивал нас до пояса. Я не видел даже спин впереди идущих. Лишь шорох брезентовых штанов Андрея, помогал мне понять, что я не отстал и не свернул.

Я напрягал глаза, щурился, моргал, пытаясь привыкнуть к темноте, но лучше бы я оставался в ней, ориентируясь на шорох брезентовых штанов. Так как то, что я увидел, снова бросило меня в омут животного необъяснимого страха. Все. Абсолютно все деревья были голыми чуть больше, чем на половину. Только на макушках были хилые хвойные лапы или зеленые иголки. До наших голов и немного выше, стволы были голыми, с иссохшими обрубками веточек и изъеденными паразитами, редкими шишками. Не то обгорелые, не то сгнившие, эти деревья, росли не вверх, не в бок, не клонились, не сплетались, а были согнутыми под ровными углами. Прямыми, острыми и тупыми. Такое бывает с одним деревом. С двумя. На определенной территории. Но здесь. Все видимые растения, были такими. Утолщения на сгибах походили на те крупные, отёчные суставы у местного населения, при общей худобе. Угловатые, скрюченные, покалеченные. Будто кто-то специально не давал вольно расти им вверх, а насильно предавал эти немыслимые геометрические формы, чтобы те походили на символы или буковицы. Мокрая трава, что хватала за шнурки сменилась скользкими, острыми камнями.

Мы шли, а несчастным деревьям, коим природа не давала не умереть, не цвести и зеленеть, не было конца и края. Лесные звуки, сменились на хруст и грохот камешков под нашими ногами. Я успокаивал себя, что это просто феномен природы. Как пьяный лес, или геометрически ровные поляны посреди чащи. Как ущелья, каньоны и горные системы, в которых находят очертания лиц или животных. Так же, как дети из-за плохого питания и недостатка витаминов, страдают рахитами, так и этот лес, из-за плохой почвы, резко-континентального климата, сырости и прочих факторов, стал таким уродливым. Только это не успокаивало. Любой логический довод, звучал в моей голове, как чепуха, которой, я пытаюсь оправдать своё невежество и заглушить не просто недостойный мужчины страх, а инфернальный липкий ужас, что проникает в голову, и старается заполнить собой все пустоты и уголки. Обволочь собой каждую рациональную мысль, а затем потопить.

Дабы прекратить смотреть на эти юродивые, переломленные деревья, я уставился в экран своего телефона. От его яркости, меня слегка ослепило. Часы показывали десять минут третьего. Мы ходим здесь уже чуть больше трёх часов, хотя мне показалось, что прошло минут сорок. Я ещё раз взглянул на часы. Двадцать пять. Едва ли кончилась минута, как я заблокировал и снова разблокировал экран. От усталости и бессонной ночи, мне начало казаться, что лес двигается. Не весь полностью, а отдельные корни и стволы. Будто ожившие, они мелькали и прятались за другими. Неподвижными. Выглядывали. Скрежетали по камням. Звук скатившегося камешка за спиной, заставил меня дернуться, как удар током.

Там не было никого, но мне точно не показалось. Как и долбанная шестёрка с её водителем. Антон тоже начал озираться по сторонам, сгорбившись и втянув шею. Один Андрей упорно игнорировал шорохи и стуки, что явно издавал не ветер, не белка и не птица, коих здесь похоже вообще не водилось.

– Мужики, кажется, нам пора возвращаться. – сказал я.

– Жека! – обратился ко мне Андрей, будто не слышал моего предложения. – Пойдём поссым.

Мы отошли с почерневшей прогалины к безобразным деревьям. Звук молнии ширинки, и шум струи о камни эхом разносился со всех сторон.

– Не верти башкой, кроссы обоссышь.

– Ты ничего не видел? Кто здесь водится?

– Кого тут только не водится. А ты очкуешь?

– Глупо быть самонадеянным, ночью в лесу.

– И не только в лесу. Ты, наверна, видал, дику собаку. У них недалеко отсюда норы. Или просто показалося. Опять.

– Когда я служил срочку, я любил пошутить и часто стоял в нарядах по двое, а то и по трое суток, из-за этого. Когда долго борешься со сном, начинаешь видеть всякое. Нереальное. А служил я как раз здесь. Под Читой. И вот хожу я вокруг части с пустым автоматом. Туда-обратно. Песенки напеваю чтобы не уснуть. Вокруг снег лежит, холодина, а зайти погреться, да горячего выпить, можно только раз в час. И вот, облокотился я на сугроб. Глаза сами закрываются, и в темноте. В небольшой лесополосе у части. Вижу что-то приближается. Собак там тоже много шастало. Мы их перловкой прикармливали. Но псины мелкие все были. Дворняги, а та, что ко мне идёт огромная. Черная, лохматая. Я ей – стой, кто идёт? Думал испугается. Куда там! Встала в метрах двадцати от меня. А глаза красные. Я автомат пустой скинул. Стой, говорю, стрелять буду. А за ней ещё. За каждым кустиком по паре красных глаз. А я с автоматом без патронов. Не знаю, что делать. То-ли бежать, то-ли докладывать о проникновении, то-ли в штаны срать. Я в караулку забежал, в окно смотрю, никого. Мужики ржут надо мной. Адские псы, говорят, Жека, по твою душу пришли, за то, что ты с картошки много срезаешь.

– И ты до сих, после стольких лет, так и не узнал, что это было?

– Может показалось, может козы приблудились. К тому же, в наряде я вторую ночь стоял, и перед этим накосячил и работал. Так что не спал суток трое.

– Многие, ошибочно думают, что, если не спать, обязательно будут глюки и поедет крыша. Но это не совсем так. Мозг человека – как приёмник. Когда бодрствуешь, принимаешь одни сигналы, а когда спишь другие. А за твой эфир в это время, каждую минуту, идёт война. Чем дольше бодроствуешь, тем больше сигналов, что посылаются к тебе во время сна, вступают в этот бой. Если ты слышишь, или видишь что-то, чего в твоём привычном эфире быть не должно, значит это открылось вещание другого измерения. Чем больше ты сможешь принять сигналов, чем шире эти каналы, тем выше измерение. Если находиться в правильном месте, в правильное время то можно принять очень сильный сигнал и даже переместиться к его источнику. Штаны застегни.

Я уже давно перестал мочиться, но всё ещё стоял с расстёгнутой ширинкой, придерживая джинсы. Я хотел бы возразить, назвать всё это чушью, но вспомнил того парня в поезде, с его волшебными карточками, измерениями и вибрациями космоса. Они явно не знакомы и однозначно бедны для сектантов. Но суть их мыслей сводиться к одному.

За спиной снова раздался звук. На этот раз громкий. Будто все камни, под нашими ногами, полетели вниз по склону, а со всех сторон диким, болезненным воем зашлись собаки. Фонарик Андрея моргнул дважды и погас.

– Не оборачивайся. – Андрей положил мне руку на правое плечо. – Ни на минуту не забывай о том, что ты защищён зеркальной сферой. Ты находишься внутри неё. Не выходи.

Я попытался сбросить с себя руку Андрея, но тот вцепился в меня железной хваткой, такой сильной, что боль пронеслась до самой пятки. Видимо, он надавливал пальцем на какие-то нервы или жилы, что меня скрючило так, будто эта деревенщина был мастером боевых искусств. Едва устояв на согнувшихся от боли ногах, я всё же смог развернуться и дать Андрею в дыхло. Он подпрыгнул от удара и уже не держался, а просто повис на моём плече, пытаясь просунуть свои пальцы мне под ключицу. Я пнул его ногой, снова упал на колени и перекинул его через свою спину. Благо моя масса была куда большего его. Андрей шлепнулся на камни, рука его, наконец соскользнула. Он надорвал рукав моей куртки и теперь, пытался подняться по трещащей ткани, как по канату, но мне было не до него. Исчез Антон. Исчезло и то, что рыскало и обвивало костлявые стволы мёртвых деревьев. Но звук и отвратительный запах, были настолько сильными, будто что-то стояло передо мной на уровне протянутой руки. В лицо мне дунул порыв ветра и вони, как если бы мимо меня пронеслось что-то громадное. Я почти почувствовал, как что-то холодное, шершавое и склизкое, словно змеиная кожа, мазнуло мне по руке. Шавки всё ещё оглушительно завывали.

– Помощники мои, призываю вас, Архангела Самуила и Михаила, Аштара Шерана, и всех, кто слышит меня, призываю вас на помощь. Прошу, защитить души наши и сопроводить их. Защитить наше энергетическое пространство. Амень! Амень! Амень! – принялся верещать Андрей. Не поднимаясь с каменистой земли и вскидывая руки к верхушкам убогих деревьев, и читал эту странную молитву снова и снова. А я стоял как истукан, посреди выжженого пятна и пытался увернуться, от невидимого существа, что носилось вокруг нас.

– Слева! – крикнул Андрей. И безо всяких раздумий, как на учебном полигоне, я упал и перекатился. В том месте, где стоял я, с сильным грохотом подпрыгнули камни. Собаки сменили вой на лай. Безумный лай, наполненный страхом и беспомощностью.

Разбрасывая камни, я на четвереньках добрался до Андрея, поднял за куртку, как кота за шкирятник и толкнул к тропе. На бегу, он все ещё бормотал молитву и держался за живот, куда я его ударил. Я оборачивался, несколько раз в поисках Антона, но его не было. Как только мы отошли отлить, он испарился и больше не появлялся в поле зрения. Камни сменились, на вязкий мох и траву, бежать стало тяжелее, но я не смел даже обернуться на те костлявые деревья и поляну черных от сажи камней. Я резко развернулся так, что Андрей в меня врезался, а затем дал ему ещё раз, уже в рожу, чтобы он перестал вопить свои молитвы.

– Это, что, сука, такое?!

– Я не знаю! – крикнул он и ослепив фонарём, пнул в ногу. Мы вновь оказались на земле. Сил у меня уже не осталось, к тому же, этот ублюдок, светил мне в глаза, и я промахивался с ударами. С каждым разом, мне всё тяжелее было подниматься. Голова кружилась, свет фонарика мерк, а уши заложило, как при взлёте на боинге. Андрей, ломая ветки, пытался убежать. Я достал пистолет и два выстрелил два раз в темноту, на шум. Промахнулся.

Валяться в кустах больше было нельзя. Либо вернется Андрей с половиной своего села меня добивать, либо то, что напало на нас в лесу. Та невидимая зловонная тварь. Я решил идти в обход деревни, ползти вдоль упавших и покосившихся заборов. К старым путям. Оттуда уже вызвать полицию, спасателей, военных. Кого угодно.

Тело не хотело меня слушаться. Я не понял, как потерял один кроссовок, и теперь полз в носке. Натыкаясь на ветки и кусты, запинаясь о мусор, в полной темноте, я ободрал себе все ладони, наткнулся на колючую проволоку, наступил на что-то острое, скорее всего на ржавый гвоздь. Словно пьяного меня бросало из стороны в сторону и шатало. Изо рта моего шёл пар, но наделе же мне было невыносимо жарко. Лицо и шея горели, спина не разгибалась. В очередной раз упав, споткнувшись о доски, я уже не мог найти в себе силы подняться. Будто огромный валун прижимал меня к земле, а ноги и руки парализовало.

Я не уснул, не потерял сознание. Я всё видел и слышал. Меня нашли Тихон, что с чесоткой и его подружка Алёна со свежеразбитой мордой. Я едва ли понимал, что они говорят, на своём жутком диалекте. Лишь это:

– Давай, моя-то! Ногами-то шевели! – гнусавила над ухом Алёна. А Тихон приговаривал:

– Ну ты и нажрался!

Пока я висел на их плечах, как мешок с говном, они тащили меня обратно. В сторону дома. Я не мог сказать не слова, в рту всё пересохло, а язык не ворочался, поэтому я и вправду мычал, как бухой. В голове смешалось всё. Дурацкие воспоминания, чужие лица, геометрически отвратительные деревья. Я не мог отличить ни ветхие хаты одну от другой, ни Тихона, от Алёны или от бочка с водой. От смены картинок перед глазами меня мутило. Я то выпадал во тьму, то меня ослепляли вспышки яркого света и круги, мелькавшие перед глазами.

Я пролежал на кровати до рассвета пялясь в потолок. Пытаясь вспомнить, зачем я здесь и куда собирался. В голове, казалось, гуляет только одно перекати поле. Мне не хотелось ни есть, ни пить не разговаривать. На меня напала какая-то апатия и абсолютное бессилие. Я не мог двигаться. Не волновало меня ни то, что я без связи, не то, что произошло вчера в лесу. То, что мне нужно поставить отметку о прибытии, то, что товарищи и родные сидят у телефона, слыша лишь то, что абонент не доступен. Меня раздражал солнечный свет, которого здесь и так было немного. Я чувствовал себя столетним стариком, который вот-вот заснёт в кресле, под новости и больше не проснётся. Когда скрипнула входная дверь, я даже не смог повернуться. Будто сквозь толщу воды, я слышал чужие шаги и скрип половиц. А когда я увидел лицо Антона, нависшее над собой, то едва не лишился последних скудных чувств. Оно было мертвецки бледным и прозрачным словно тонкая плёнка. Сине-зелёные вены проступали через кожу. Склеры были багровыми, из-за лопнувших капиляров, а зрачки сжались в чёрные точки. На волосах, губах, бровях и щеках запеклась кровь. Кажется, ему той ночью, больше нас досталось от той невидимой твари. В глазах помутнело от увиденного и на меня нашло полуобморочное состояние.

Ближе к вечеру, я уже не мог открыть глаза. Печку никто не топил, но мне было жарко как в бане. Лихорадка, какой у меня никогда не было.

В детстве, мать отправляла меня в школу, неважно, есть ли у меня температура, что объявили штормовое или отменили занятия младшеклассников из за морозов. В армии, я мылся холодной водой, а бывало, что в наряде на проходной, меня по пояс заносило снегом. После всех этих приключений, я заработал себе нехилый иммунитет и мог, наверное, гулять зимой в плавках и даже не чихнуть. Меня не брали новомодные свиные и птичьи гриппы. Я не мог, так нелепо подхватить простуду посреди лета. И уж тем более слечь настолько сильно.

Антон заставлял меня пить воду и клал холодную тряпку на рожу. Но мне не становилось лучше. Я перестал различать голоса. От любых запахов меня тошнило и рвало желчью. Цупсман что-то говорил мне, но я не мог вникнуть в не единое слово. Будто бы он говорил со мной на чужом языке. В дом вошёл ещё кто-то. Скорее всего Андрей. Свозь пелену жара и сонливости, я слышал, что они вели беседу на повышенных тонах. Но суть ускользала от меня.

Я вновь заснул и оказался дома. В Екатеринбурге. Ничего особенного я не делал. Бродил по своей квартире, по родным дворам. Болтал со знакомыми и незнакомцами. Заходил в привычные магазины и пивнушки, а потом мои улочки начали пустеть. Деревья осыпаться и ссыхаться, газоны вянуть. Высотки, домики, магазинчики, все здания начали уходить под землю, гнить, покрываться мхом и распадаться. Асфальт на глазах превратился в вязкую грязь. Я вернулся сюда. К этому дому. Поднялся на крыльцо и проснулся.

Я обнаружил себя на полу, совершенно голым, в позе морской звезды. В каждой ладони, на ногах, животе и груди у меня лежало по КФСке. Той дурацкой карточке, что Цупсман выиграл в карты. Вонь всё ещё преследовала меня. В горле саднило от рвоты, но в целом, я мог пошевелиться. Мог видеть, слышать и думать.

Мышцы болели так, будто я разгрузил вагон, в потом этот вагон меня переехал. Поднявшись, я наспех оделся в разбросанную грязную одежду, подхватил сумку и бросился прочь из дома. Я хотел убежать как можно дальше отсюда, пока мои ноги вновь не отказали, а сам я не упал без сил и сознания.

Мой телефон не включался, а небо здесь в низине, в яме, окружённой сопками и лесом, всегда было затянуто серой густой пеленой. На улице не было ни единой души. Засаленные пустые окошки убогих хат, были безжизненны. Ни скрипа калитки, ни дымка из печной трубы. Но я знал, что сейчас утро. Знал, что сегодня суббота, а значит приедет маршрутка и увезёт меня отсюда. Хоть на колёсах, хоть пешком, хоть ползком по гравию, я выберусь отсюда. Я решил это до себя.

За несколько минут я добрался до края станционного посёлка, взбежал по насыпи к старым железнодорожным путям и увидел его. Белый микроавтобус.

Белая газель ждала не у проселочной, дороги, а в двух ста метрах от железной дороги. В поле. Водитель Толян предпочёл ехать по ямам и выбоинам, но сделать остановку как можно дальше от этого места. Станции он явно боялся больше, чем ремонта подвески.

Возле машины стояло четыре человека. Настя и трое мужчин, что попались мне идущими с охоты. Все четверо обернулись на меня и посмотрели так, будто знали, какой страх одолевает меня, и что я готов на всё, лишь бы убраться отсюда.

У Толяна не было ни капли схожести с местным населением. Он представлял из себя высокого, здоровяка, неопределенного возраста с залысинами. Смуглый, с чёрными волосами и носом с горбинкой. Он неохотно отвечал односложными «да» и «нет». Не пускал на переднее сидение и не выходил из машины. На многочисленные просьбы Насти, помочь ей затащить несколько клетчатых баулов, он даже не реагировал. От салона отделялся глухой самодельной перегородкой.

Я поздоровался, и Толян, удивлённо кивнув, даже повернулся и приоткрыл свою импровизированную перегородку, чтобы рассмотреть меня. А я в свою очередь, заглянул к нему. На зеркале болтались чётки, панель украшали иконки с изображением полумесяца.

Помогать Насте пришлось мне. Сумки были тяжелые, но мягкие. Скорее всего набитые той одеждой, что валялась всюду в её доме. Мужики втащили в газель тушу, завернутую в плёнку, и салон наполнился запахом мяса и крови.

Мы двинулись по бездорожью. Газелька прыгала, кренилась из стороны в сторону и буксовала, пока, наконец, мы не вышли на трассу. Только тогда, Толян опустил стёкла и позволил себе закурить.

Чем дальше мы уезжали, тем лучше мне становилось. Тошнота ушла, голова перестала болеть, а мысли встали на место. Чувство чужого худого взгляда на затылке и необъяснимое беспокойство остались там.

На трассе появились другие автомобили, фуры. Забытые, гиблые поля, гротескные скалы и деревья-кости, сменились пусть запущенными, но всё же зелёными полями. Рожью, березами, голубыми покатыми сопками. На залитых летним солнцем просторах показались стада коров, что лениво жевали траву и любопытно пялились на автомобили. Мелкие посёлки и деревушки, проносившиеся мимо окон, выглядели самобытно, просто, а главное не зловеще. Проезжая мимо них я не чувствовал угрозы или отвращения. Пахло скотиной, свинарниками. На заборах и крышах грелись толстые коты. Собаки облаивали проезжающих. Детвора носилась на велосипедах по обочине. Подростки пили пиво из трёхлитровых баклашек, на изрисованных граффити, бетонных остановках.

Трактора, экскаваторы, грузовики, дорожники, отложившие отбойники и усевшиеся на перекур. Вышки и столбы. Знаки. Гаишники. Связь нормализовалась и я, наконец, мог прочесть накопившиеся сообщения, ответить на пропущенные звонки, почитать последние новости. Мои бывшие сослуживцы, что ждали меня в отпуск, завалили меня звонками, на сайте знакомств, мне ответило целых пять девушек. Мужики и Настя сошли в Романовке. Моей конечной остановкой было Беклемишево, откуда я междугороднем автобусе, собирался доехать до Читы.

Когда все аяновские сошли, Толян включил радио шансон, позволил себе бормотать под нос ругательства на власть и плохие дороги.

Поняв, что первым он не беседу не начнёт, я пересел к самой перегородке и начал:

– У нас в ебурге тоже дороги отремонтировали так, что мама не горюй. Ливневок хоть жопой жуй, вода не в одну не утекает. В центре ещё ничего, если не считать площадь девятьсот пятого, а вторчик, химмаш, виз – мрак. Во дворы не заехать. Вот, перед моим отъездом, на Шаумяна, на перекресте, пробокс по самую морду в асфальте ушёл. Люк открытый закатали по весне, а в июле уже всё дождями размыло.

Толян упорно игнорировал меня, изредка поглядывая через зеркало заднего вида, насколько позволяла ему прозрачность перегородки.

– Я не выездной, по службе. – я не оставлял попытки разговорить Толяна. – Да и всякие моря-пляжи, ол инклюзивы меня не очень привлекают. Я природу люблю. Вот, каждый отпуск езжу в деревни, на источники, по горам лазаю. В прошлом году Пензенскую область глядел. Город сам видел. Красивый. До Сурского жаль не доехал. Всё планировал, мечтал на Байкале побывать. А тут товарищи старые, в Читу позвали. Ну я, не я, чтобы упустить возможность местные красоты посмотреть. Деревня деревне – рознь. На западе и ваши, небо от земли. В Харагуне с поезда сошёл. Познакомился с парочкой туристов, и к ним прилип. Они на Витим двинули, а я вот в Аяновке оказался. Или в Аянке? Как правильно?

Ответом мне послужил бранный вопль Толяна и визг тормозных колодок. Я успел лишь мельком разглядеть огромные колеса камаза, прежде чем газелька со скрипом, подпрыгнула на дороге и следующим стал калейдоскоп серого неба и деревьев. Я успел, вцепиться в кресло, перед тем как мы перевернулись в первый раз. Мои ноги подлетели к потолку, и я заехал себе в нос, своим же коленом. Во второй раз, мне в голову прилетела моя сумка, я ослабил хватку и меня швырнуло в конец салона. Со всех сторон на меня сыпались стёкла и мне казалось, что не удары о салон, а именно шквал осколок убьёт меня. Нас подбросило последний раз. Битое стекло опало на тот бок, где находилась дверь. Моя сумка, болталась в воздухе, зацепившись ремнём за одно из кресел. Оргалитовая заслонка от пассажиров, раскололась на две части и вылетела и то, что я увидел в кабине заставило меня вскрикнуть. Панель была почти не тронута. Даже иконки не свалились со своих мест. Через лобовое стекло, насквозь, вошла огромная сухая ветка. Обхватом чуть больше моей ноги. Её расщеплённый конец, выходил с обратной стороны кресла, намотав на себя частички кожанной дешовой обивки, шофёрской жилетки и крови самого Толяна, с какими-то полусгустками, полулентами, кроваво-бордового цвета. Я понимал, что уже ничем не смогу помочь ему. Но и спасаться бегством, бросив мертвеца здесь, я не мог. Я застыл на месте, как заледеневший лист, не успевший облететь. Но лишь на секунду. Услышав снаружи голоса, я пополз к перекошенному окну. Снаружи стоял мужчина, что истошно орал в прижатые ко рту кулаки, не смея отвести взгляда от ужасной кончины водителя.

Ко мне подоспели ещё двое мужчин, которые уже помогли мне выбраться из газели.

Все трое были в рабочих запыленных комбинезонах и дорожных жилетках с отражающими полосками.

Мужики уложили меня на землю и принялись в панике метаться, то ко мне, то к водителю того самого камаза, который всё ещё бился в истерике, кусая кулаки.

Я не пострадал. Разве что пару раз приложился головой, спиной, да извозился в крови с изрезанных ладоней. Первыми прибыли ГАИшники, скорая запаздывала. Из их односложных, тупых фраз, я понял, что мой водитель, Толян, вылетел на встречку под камаз, пытался вырулить, не справился с управлением и улетел с дороги. Периодически, они подходили ко мне, щупали пульс на шее, спрашивали не тошнит ли меня и могу ли я шевелиться.

Фельдшера скорой помощи прибыли только через час. Меня погрузили на холодную клеёнчатую каталку, измерили давление, перевязали руки и повезли на рентген головы в местный ФАП.

Всё это время я прибывал в неком состоянии невесомости. Глядел на суетящихся медсестёр и врачей, и не понимал, зачем они кричат, носятся со своими чемоданчиками, трогают меня за руки и шею, задают глупые вопросы тошнит ли меня и когда в последний раз я мочился. Их простые вопросы и просьбы: лечь, встать, не дышать, следить за молоточком я выполнял покорно. Подавал им полис и паспорт, а когда ответил, откуда я ехал, пожилой врач с красным носом и тучная неповоротливая сестра переглянулись и боязливо поморщились. Сотрясения выявлено не было и без письменного отказа от вмешательств и других уговоров, меня отпустили, вернув все документы, и проводили с теми же подозрительными взглядами. Попадать в гражданскую больницу или полицию мне не положено.

Глава 4. Слепота, светобоязнь.

Станция Болотная, 10 июля, 1824 год.

«Я писала отцу и матушке, что всё хорошо, что нам хватает пищи, здесь не так уж и холодно, а Фёдор не подвергался больше наказаниям. Но не единого правдивого слова в тех письмах нет. Я заметила изменения ещё когда мы были в Петербурге. Фёдор тяжело болел. Несколько дней он не мог подняться с кровати и не выносил солнечного света. Мне даже казалось, что он полностью ослеп, потому, что мне приходилось кормить его с ложки. Он запретил мне вызывать врача и кому-либо рассказывать о его недуге. Я была готова нарушить его наказ спустя три дня, но ему внезапно стало лучше. Только жаловался на боль в глазах и даже замазал очки чернилами. В тот же момент он начал пропадать. Приходил к рассвету или вовсе являлся только на второй день. Но он не пил. Я ни разу с тех пор не видела его хмельным. И однажды, когда он снова ушёл в ночь, я решилась проследить за ним.»

Чита, 22 июля, 2016 г.

Мой телефон разрядился, я был в совершенно незнакомом райцентре и даже не знал сколько сейчас времени и какое число. Здесь едва ли была гостиница или хостел. Спросив у прохожего на улице дорогу до вокзала, я добрался туда минут за пять, неспешным шагом, взял билет на автобус до Читы и нашёл розетку. У меня было миллион пропущенных. В первую очередь я перезвонил командиру и счёл глупым рассказывать ему о всех нелепостях и странностях, что со мной приключились. Я сказал ему что просто ушёл в запой. В этот раз он оказался в недобром расположении духа, и обложив меня трёхэтажным отборным матом бросил трубку.

Я превратился в того пассажира, которых сам обычно сторонился. Вонючий, неопрятный, обросший, с грязными бинтами на руках и немытой головой.

На вокзале меня встретили Цырен и Серёга. Мои давние товарищи по срочной службе, которые заманивали меня в свой край буузами, водкой и женщинами. Ожидая от меня привычный поток новостей и историй, они услышали лишь одну фразу:

– Слышали про станцию Аянкскую?

Серёга пожал плечами, а Цырен нахмурился.

И у меня впервые не нашлось слов. На Цыренином марке мы доехали до дома. Меня отправили в баню, где я долго пытался смыть с себя отвратительную вонь того места, грубой мочалкой и кипятком. Одежду мне предложили бросить в стиральную машину, но я отказался и просто выбросил всё, от крутки до трусов.

Мы остановились на даче у Цырена. Это был добротный дом, светлый просторный. Дыжидма – жена Цырена, накрыла стол. Водка, виски, домашние соленья, буузы, салаты. В доме пахло едой, стиральным порошком и сигаретами, что курили мои товарищи. Тот навязчивый запах сырого мяса, гниения и плесени покинул меня. Но едва я вошёл на кухню, кошка – Маруська выгнулась дугой, распушила хвост, зашипела, а затем убежала в неведанном мне направление. Ту же странность я заметил у хаски Айды, что бегала во дворе. Она сначала облаяла меня, а потом, скуля, забилась в конуру.

Странностью это было потому, что сколько я себя помню, все четвероногие твари меня любили. Кошки мурлыкали и ластились, собаки лизали руки и весело виляли хвостом, когда замечали меня. В части, я всегда подкармливал кутят, белок, птиц. С детства дома водились коты, псы, хомяки и прочая живность.

Серёга и Цырен уже опрокинули, пока я был в бане и теперь были навеселе. Они шумно и наперебой вспоминали наши армейские злоключения. Кто с кем дрался, как местные шалавы показывали свои прелести нам через забор, как Серёга весь день носил огромное полено, разукрашенное под сигарету, за то, что бросил бычок мимо мусорки. Мне налили штрафную, а затем снова наполнили запотевшую рюмку.

Я же отрешённо сидел, пялясь в одну точку и пытался сложить всё произошедшее со мной в одну картину. Жуткий до дрожи посёлок с его местными жителями, аварию, странное поведение Антона и то, что я видел или не видел ночью в лесу.

Я выпил рюмку, закусил каким-то салатом. Хоть мне и кусок в горло не лез, я понимал, что очень давно не ел и мне это просто необходимо.

– Ну, за встречу! – снова налил Цырен.

– Да погоди ты! Жека, рассказывай куда ты вообще пропал и как умудрился на газели перевернуться? – спросил Серёга.

Я начал сначала. Как доехал до Харагуна, а оттуда, автостопом добрался на станцию.

– Что-то я ни разу о такой не слышал. А я все местные деревушки и станции знаю. – с недоверием сказал Серёга.

– Я тоже не слышал.

– Бывшая Пролетарская. Переименовать – переименовали, а всё равно по-старому называют. Глухомань в районе Романовки. Давно. Точно. Два года назад ещё отправили туда бригаду ЛЭП чинить. Бригада из пяти мужиков. Те на связь перестали выходить, а начальник подумал, что загуляли ребята. Когда жёны тревогу забили, послали туда ещё бригаду да в розыск объявили. УАЗик нашли в лесу на болоте. Ни повреждений, ни коцок. Только аккумулятор в ноль сдох. Инструменты на месте, а бригады нет. Искали их с вертолётами и собаками. Ничего не нашли. Спасательную группу одну потеряли. Нашли спустя двое суток. Машина у них так же встала с аккумом. Командир отряда, бывший майор каких-то спецслужб, на пенсии, старик матёрый помер он инфаркта. Парни его на руках несли через лес. Сам я не видел, но знакомые говорили, что молодые пацаны оттуда седыми вернулись.

– Мужики, – прервал нас Серёга показывая экран своего телефона. – Такого места на карте даже нет. Ты может курнул чего в поезде? Вот тебе эти аборигены и лес привиделись. А?

– Я не курил! Не нюхал! И не пил! Почти не пил. К тому же, там остался один мой знакомый.

– Хуйня какая. – вздохнул Серёга и мы ещё раз выпили.

Весёлой беседы и воспоминаний не выходило. Рассказ Цырена о пропавшей бригаде и спасательной группе, навёл всех нас на угрюмые думы и воспоминания. Собака окончательно взбесилась. Она то выла, то лаяла, то скулила как побитая, но не переступала порога кухни, как бы мои товарищи не пытались приманить её колбасой или кусочком мяса.

– Айда! Айда! Ты чего сегодня? На улицу хочешь? Она обычно добрая. С детьми играет. Айда! Ко мне! Сюда, девочка! Давай, моя!

– А как я приехал, так она сама не своя. Я знаю, что это она на меня так реагирует.

– Животные не добрых людей чувствуют. И не людей, – на кухню вошла Дыжидма. – А хаски особенно. Они ездовые не только потому, что выносливые и холодов не боятся. А чтобы если дорогу заметёт или сам человек заблудиться, не завести его к хищникам. Или кому похуже.

– Ну Жека то точно не волк и не медведь! А кто похуже? Сказки не рассказывай! Лучше огурцов ещё принеси!

– Сказки не сказки. Но я не знаю, что видел. И мне страшно. Я, блять, ничего не боюсь! Я здоровый мужичара! Могу и в морду дать! Но там. Я думал в штаны наложу. Деревья, как кости, кожей обтянутые. И рыскает между ними кто-то. Когтями по камням скрежещет. В морду дышит такой вонью, какую вы себе не представляете. Даже когда у меня сосед с первого этажа помер и неделю в квартире пролежал. Весь дом до девятого этажа провонял, но такого запаха, я никогда не чувствовал. – я конкретно подвыпил и меня понесло. – А местные, будто не люди вовсе. Непонятно, чем они питаются и на что живут. Скотины нет, посевов нет, даже картошки нет. Смотрят так, зверем. Все какие-то уродливые, неправильные. Ни как мы с вами. Ни как другие люди.

– Может у них какое-то генетическое заболевание. Вот они и юродивые.

– А может они и не люди? Маршрутчик, что вёз меня. Он по этому маршруту давно ездил. Он знал. Он с ними не то, что не болтал. В кабине баррикадировался.

– Жека! Что ты нам пионерские страшилки травишь! Завязывай! Завтра поедем, заберем твоего кореша. Если надо я ещё парней подключу. Будут барагозить, мы их в лес свозим. – отмахнулся Серёга.

Дыжидма принесла ещё огурцов. Мы прикончили виски и взялись за водку. Ночью поехали в город. Покатались до первого патруля, пришлось бросить марк в каком-то дворе и отправиться пешком покорять местные бары и клубы. Я был очень пьяный и страхи меня отпускали, но когда я слышал местную манеру обрывать и коверкать слова, меня всё же немного передергивало.

Утром ни о какой поездке не было и речи. Серёга провёл первую половину дня в обнимку с унитазом, Цырен повздорил с женой из-за ночных похождений, да и тоже болел с похмелья. Вечером мы снова поехали на дачу, забрать мой багаж и решили, что раз все уже чувствуют себя хорошо – накатить ещё. К нам присоединилось еще несколько человек. Вася – суетной паренёк, вечно разговаривающий по телефону и решающий какие-то вопросы особой важности. Николай – здоровяк, с вечно недовольным лицом. Ныл, что все бабы – шлюхи и предлагал нам начать играть на бирже, покупать акции и доллар. Он, якобы поднимает там бешенные бабки, но за такси ему заплатил Серёга, а на выпивку и закуску он так и не скинулся. И Саня – главный клоун всей компании, чьи шутки сводились к членам и дерьму, пьющий в три горла и рвущийся продолжать то в сауне, то в каком-то сомнительном клубе, где недавно одного парня порезали ножом, другого избили до реанимации, а три девушки вообще пропали. Все опять напились, и я напрочь забыл о всех жутких вещах, что со мной произошли. Я сидел сытый, пьяный и хохотал над сальными шутками Сани, как вдруг со второго этажа донесся истошный вопль Дыжидмы. Мы повалили наверх, пьяно толкая друг друга на лестнице. Цырен достал биту, думая, что кто-то залез в дом, но оказалось, что Айда бросилась на младшую дочку хозяев – Сэсэг. Парни кинулись отбивать девочку от собаки, и та бросилась уже на меня, но атаковать так и не решилась. Облаяла, царапнула гачу и с визгом, будто её ошпарили кипятком, бросилась на улицу. Укушенная девочка рыдала во весь голос, а Цырен и Дыжидма принялись скандалить на бурятском. Серёга бросился к телефону, вызывать врачей, а я, понял. Это я виноват. Из-за меня собака так странно вела себя все эти дни и едва не загрызла ребёнка. В общем шуме, плаче и пьяной ругани, я спустился вниз, забрал сумку и ушёл. Айды не было ни в доме, ни во дворе. Калитка была открыта. Несчастное животное обезумило из-за меня и теперь неизвестно на кого оно ещё может наброситься. Я вновь оказался на вокзале чужого города. В двух шагах я нашёл гостиницу Хай-ха, с одноименным рестораном на первом этаже, возле входа в который две пьяные девицы таскали друг друга за волосы, а мальчишка цыганёнок предлагал мне купить разбитый телефон. Я снял самый дешёвый номер. Радушный китаец на ресепшене, на ломаном русском сказал мне, что в самый дешевый номер, ко мне могут подселить ещё постояльца, но ночь я, слава богу, провёл в одиночестве.

Едва теплящаяся вода, тусклые энергосберегающие лампы. Музыка из кафе внизу долбила в пол, шумные соседи орали будто у меня в номере. Зеркало в богатой рамке было треснутым, но такой непривередливый гость как я, везде найдёт плюсы. Вай-фай работал исправно, матрац жёсткий, как в казарме – мой любимый. А самое главное, вокруг жизнь. Вентиляция доносит из кухни кафе запахи китайское еды, за окном снуют машины с басистой музыкой и спортивными выхлопами, вокруг бухают, трахаются, выясняют отношения, поют песни, громко смеются.

Проверив шкафы, туалет и под кроватью, я включил телевизор без звука и принялся искать хоть каплю сведений о месте, где я был. Никаких упоминаний не было не по названию, не по примерным координатам, которые я высчитал. Андрея, чью фамилию я знал не было ни в одной социальной сети, либо он сидел под другим именем и фотографией. На какой платформе объявлений он сдаёт свой обветшалый дом я тоже не смог выяснить. Я перебирал в голове зацепки. Корректор функционального состояния Кольцова. Я вбил название в поисковик. На официальном сайте они стоили от шести тысяч за штуку, а вся информация, подтверждала мою критичную теорию. Очередной развод для лохов, что покупали циркониевые браслеты в двухтысячных, заряжали воду перед Кашпировским в телевизоре восьмидесятые и вступали в МММ в девяностые. Бабки-шептуньи, гадалки, БАДы, тренинги личностного роста, микрозаймы. Всё это одна опера. Но почему Антон сидит в первом ряду и активно хлопает? Закоренелый скептик, нигилист, атеист, который сам разводил доверчивых людей на покупку мебели с мусорки, сломанной техники и смеялся над любым проявлением невинной доверчивости.

Мне предстояло это выяснить, но завтра.

Я надеялся, что после всех этих пьянок, на жёсткой гостиничной постели мне ничего не присниться, но сон всё же был. Он не был кошмарным. Просто странным и сюрреалистичным. Я был в незнакомом городке, похожем на сотни других таких русских провинций. Только вокруг не было не машин, ни билбордов, ни неоновых вывесок магазинов. По погружённому в полную темноту городу шли толпы людей с факелами. Мужчины, женщины, дети, старики. Они выбегали из подъездов, вылезали из окон. Иногда в домашних тапочках, трусах или халатах. На ходу они братались с незнакомцами, зажигали огни и слившись в единый поток, шли. Из их болтовни, я понял, что они идут на площадь Ленина, которая опять же есть почти в каждом городе и даже в других странах. Изгонять кого-то. И я точно понял, что о политике не шло и речи. Это был крестовый поход, против чего-то сверхъестественного. Отвратительного и опасного. Дьявольского. Тёмного. Люди были испуганны и озлобленны. Администрация города и губернатор пытались убедить толпу в том, что «это», живёт среди них давно, что «это» было здесь задолго до появления человечества. Что «это» жило на земле ещё до того, как пещерный человек научился пользоваться палкой и камнем. Что «это» не тронет их, их жилища и их детей, если те сложат оружие и вернуться по домам. Но горожане были настроены воинственно. Даже местные церковники шли среди толпы, читали монотонные молитвы и благословляли каждого на освобождение их от бесовского отродья. Я один был без факела. Но каждый, кто проходил мимо благодарил меня, одобрял, осыпал наилучшими пожеланиями и пытался всучить источник огня. Толпа несла меня за собой. Я хотел выйти. Я видел край пустого тротуара, куда можно свернуть и уйти, но вновь и вновь оказывался в водовороте людей. Во дворах, где люди семьями выходили на эту битву, меня подхватывали, и я тащился с ними на центральную улицу, как телок на веревочке.

Станция болотная, 10 июля, 1824 год

«Я сделала вид, что легла спать, а когда покинул квартиру, переоделась в мужское платье, спрятала волосы и отправилась за ним. Я боялась, что он вступил в один из тех тайных союзов революционеров. И сначала, когда пробралась на их собрание, я так и подумала. Но, ни разу они не говорили о крестьянах, царе, о восстаниях на площади или беспорядках. Их темы оказались куда страшнее. Они говорили о каких-то небесных каналах, о поднизших и высших, подвысших и ещё каких-то. Я уже не помню тех странных названий и имён. Они говорили о каких-то тёмных богах, архангелах, Эштаре и Шэране, кажется так их звали, но я могу ошибаться. Они были словно культ. И те, кого объявила в розыск тайная полиция. Их портреты были по всему Петербургу, они тоже были там.

Когда Фёдора арестовали меня спрашивали о том куда он ходил, с кем общался, но я ничего не сказала о том, что увидела. Его обвинили в участии в запрещённых обществах. Вменяли преступления против империи и Царской семьи. А он будто с ума сошёл. Он радовался. Радовался тому, что попал в тюрьму и что со дня на день придёт приказ о расстреле. А потом вынесли приговор о выселке на станцию Болотную. На рудники. Он меня отговаривал, но я всё равно с ним поехала. И когда мы покидали город, мне было так страшно, а они все веселились, будто этого и ждали. На вторые сутки дороги Фёдор говорил, что видит Болотную во снах. Он говорил что-то о новом измерении, о их господстве наравне с надвысшими. Я думала это как-то связано с действиями союза. С восстанием. Но сны, они вышли за пределы. Он наяву смотрел их. Бывало, что уставиться в одну точку, свозь меня и глядит.»

Чита, 21 июля, 2016 г.

Меня разбудила уборщица, ругающаяся с кем-то в коридоре в восьмом часу утра и умывшись холодной водой я отправился на свои поиски.

Для начала я съездил в комендатуру и поставил приезд и уезд. Теперь я был почти самым свободным человеком. Чуть меньше, чем русский крестьянин, после реформы Александра, но всё же. Мне даже подумалось, что Антону лучше написать, про нашего крепостного, чем про чужеземного темнокожего раба. Или хотя-бы предложить ему провести аллегории.

Мой путь лежал в Забайкальский государственный университет. Заранее позвонив и представившись студентом уральского университета, который пишет по диплом по истории этого края, я назначил встречу. Я едва ли похож на студента, и скорее всего был бы сразу разоблачён, но местные профессора, проректоры и рядовые преподаватели оказались людьми весьма ограниченными. Один профессор, чьё имя я называть не буду, дабы никого не обидеть, вообще показался мне умалишенным стариком с деменцией, и, кажется недержанием мочи. Старые и молодые, они лишь читали с бумажки. Строго, по программе, которую написали ещё при советской власти. Каждый год одно и тоже, давая лишь поверхностные и условные знания своим студентам. Ни стремления, ни пытливости ума, ни жажды учить и учиться. Заучивание ради бумажки. Бездумные старания ради отметки. Повышение квалификации только чтобы не уволили. Исследования заранее прописанные по избитому шаблону. Наплевав на студентов и собственное развитие, они влачили свою ношу преподавательства от первой до последней пары, за деньги. Я даже был рад, что не стал получать высшего образования, ведь, наверняка, на моей родине, такое же в точности грубое невежественное отношение к науке. А я вышел бы из стен с никому не нужным дипломом, тупее чем пришёл к ним. Даже профессор географии не смогла ответить на мой вопрос про загадочную деревню, которой нет на карте. Зато она посоветовала мне пойти в музей Декабристов, если я хочу побольше окунуться в историю края.

Город был совсем небольшим, и за пол часа я добрался до музея пешком. Это было старое, но добротное бревенчатое здание, с изумрудной крышей и позолоченными крестами. Оно же являлось церковью Декабристов. Во внутреннем дворике было чисто и красиво.

Мне пришлось заплатить сто восемьдесят рублей и выслушать длинную лекцию о постройке этой часовни и о том, как здесь венчались Иван Анненков с Полиной Гебль и другие революционеры, чьи невесты отправились за ними в ссылку. Музей был не богатый, но насыщенный. Не новодел с репликами и копиями, а настоящий храм старины. Тут была и мебель и домашняя утварь восемнадцатого века. И потёкшие письма и орудия, которыми каторжники работали в каменоломнях. Служители музея редко встречают здесь гостей. В основном это школьные экскурсии, а во время каникул здесь пусто. Надо отдать им должное, за сохранение настоящей истории. Получают они куда меньше преподавателей тех же высших учебных заведений, но, даже за гроши, любят и знаю своё дело. Отказавшись от просмотра фильмов, я купил пару брошюр за сущие копейки и начал задавать свои вопросы. Моим гидом была Анна Васильевна, дама в годах, придавшая себе лишнего возраста старым нелепым костюмом и дурацкой прической. За нами, всю экскурсию таскался старый охранник, еле волочивший ноги.

– Ах! Свердловск. А чего вы же о нём не пишите? Там ведь у вас не мало событий происходило. У вас ведь там Ганина Яма?

Я глупо улыбался и кивал, ведь кроме как о расстреле царской семьи, ни о каких событиях я не знал.

– А чего-нибудь странного? Каких-нибудь местных легенд нет? Необязательно связанных со всякой революционной деятельностью разной степени старости. С основанием края, например, с местными традициями, древними поселенцами или с первопроходцами.

И затянула тётка про Бекетова, да про иго, пересказывая мне учебник истории России за седьмой класс. Я зазевал.

– А правда, что Чита – это центр земли? – успел вставить я. Я вспомнил передачу с таким названием – «Центр земли», которую крутили по местному телевидению. Мы смотрели её по срочной службе, в часы досуга, потому что других каналов там не было. Помню ведущую брюнетку, в таком училкином костюме, но с большим вырезом. Старика – ведущего погоды, в какой-то пропёрданной жилетке. И как один глуповатый паренёк думал, что эта передача действительно о центре земли и сопутствующих атрибутах, и всё ждал, пока наша любимая брюнетка начнёт рассказывать о ядре, мантии и магме.

– Центр земли находиться в Забайкалье, а не в самой Чите. Из-за движения тектонических плит он постоянно смещается. Не на много, конечно. За нашу жизнь, дай бог – миллиметр. Но я слышала, что конкретно в нашем веке, он находиться в нескольких сотнях километров от Читы. На бывшей Пролетарской станции. Сейчас какое-то бурятское название. Но так, как Чита является столицей края, то и звание центра носит она.

– Станция Аянская? – с радостью спросил я.

– Точно! Аянская. Это её в двухтысячных так обозвали. До этого Ленинской была, и Знаменской, и Петровской, и Пролетарской. До двадцтого года была Болотная. Как нового в местную партию избирали, так название меняли. Лучше бы Пролетарской и оставили. Она всё равно к Бурятии не относится. У самой станции стояли бараки для заключенных. Там же была у них небольшая часовня, где они отпевали умерших и молились. Но не наша. Не православная. Эту то церковь, наша епархия никогда не принимала. Только землю всё забрать порываются. Большинство тех дворян, что поднялись на восстание и были сосланы в наши края, состояли в тайных обществах. Движение их восходит к масонско-мистическому революционаризму, потому, даже те кто в русской православной церкви был крещён, другой веры придерживались. Бога они поминали, но другого. Не Иисуса, не святых наших великомучеников. К сожалению, ни икон ни книг не сохранилось, потому, что, в конце тысяча девятьсот тридцатых, произошёл на той станций обвал. Из-за интенсивных работ с сопок сошёл сель. Часовню ту и бараки погребло под камнями. И пожаром сожгло. Выживших к нам в госпиталь привозили, сюда, в Читу. Но травмы были тяжёлые и никто не выжил.

Всё что мне удалось узнать, это то, что Аянка была станцией ещё в восемнадцатом веке. Через неё ходили составы в основном с заключенными, там расстреливали множество беглецов, революционеров c тысяча восемьсот двадцать пятого по тысяча восьмисот сороковые, потом в тысяча девятисотых, после революции, и немного в послевоенные годы. Хотя об этом я уже слышал от Андрея.

– После тысяча девятьсот пятого года этим участком железной дороги перестали пользоваться, стали прокладывать новые пути. А после постройки Байкало-амурской магистрали, большую часть рельс разобрали. Ох! Уже десять минут шестого. Рабочий день-то, закончился. Заболтал ты меня.

По дороге к выходу, я пытался найти хоть какой-то след в старых пожелтевших фотографиях, но они были сделаны в Чите и Петровском-Заводе. Лишь у выхода, за заляпанным стеклом, я увидел письмо. Будто нарочно сунутое в самый угол, почти полностью закрытое старинной чернильницей. Большая часть слов была замарана и выглядело оно так:

«Дорогая Катенька, свиданий нам не дают, а даже если разрешат, молю тебя не приезжать. Здесь … . Почти каждый день умирают люди, мои друзья, но мы не успеваем придавать усопших земле, за ними … . Несколько человек, буквально умерли от … . Ни одна пытка или расстрел не сравниться с тем, что … . Фёдор, Евгений … и Иннокентий … выстроили … . Я думаю, они уже не … . Я служил с этими людьми много лет и знаю их с самого училища, но они изменились даже внешне. У Фёдора растут … Если тебе представиться возможность вернуться с детьми в Петербург, не упускай её. Ради сыновей. С любовью. Дорогая жена. Твой Александр.»

Письмо предназначалось жене заключенного, но это не было пустой запиской, описывающей быт каторжника. Писавший был чем-то напуган. Что так потрясло его, что он счёл это хуже смерти или пыток?

– Почему половина письма вычеркнуто? – спросил я у Анны.

– Письма заключенных семьям тщательно проверялись и подвергались цензуре. Чтобы подавить революционные настроения, и чтобы жёны каторжников не поднимали шума.

– Ну в этом письме речь явно идёт не о хуле власти или царя. И даже не о плохом обращений с заключенными.

– Порядки были очень строгие. Не всем давалось право на переписку.

Я поблагодарил Анну, попрощался и покинул музей. Настроение было гнетущее, я пытался представить пропущенные строки узника каменоломен. Он много лет служил империи, наверняка участвовал в каких-нибудь боях, примкнул к революционным деятелям. Что же так напугало матёрого мужика, что жил два века назад? Куда девались трупы? Что стало с его товарищами? Что строили эти люди? И почему изменились? Они стали похожими на тех местных, что сейчас проживают там?

Я искал совсем не там. Музеи, библиотеки и государственные институты не дадут ответов. В их книгах и брошюрах лишь шаблоны истории. Остальное было вымарано, как из письма заключенного Александра. С малых ногтей я прививал себе критическое мышление. Демоны, нежить и монстры не настоящие. Фильмы ужасов хороши под пивко. Настоящие враги – живые люди из плоти и крови. Бандиты, психопаты, коррупционеры, чужие вооруженные силы. Я не мог заставить себя поверить, что есть вещи страшнее. Что человеческая жестокость и тупость не предел. Что люди, верующие в мистические силы, не сектанты или помешанные.

Хорошо менять представления о мире в пятнадцать лет. Можно ударяться в философские доктрины так же, как в модные субкультуры. Хорошо надевать цепи на джинсы, и на спор, идти через городское кладбище, за ящик пива, будоража своё сознание байками из склепа, что посмотрел на кассете, или передачами о призраках по РенТВ, после которых обычно шло шоу Анфисы Чеховой. Весело щекотать себе нервишки шастаньем по подвалам, представляя себя Артёмом из Метро. Что может быть лучше, чем пугать страшными историями девчонок в палатке посреди леса, распивая батин самогон. И что может быть хуже, чем, разменяв четверть века, понять, что пара ночей в заброшенной Богом деревне, разрушила твои жесткие принципы. Что ты, не вершина пищевой цепочки, что тебя – взрослого мужчину, военного, может напугать тень промеж деревьев. Что на тебя может напасть что-то похуже наркоманов с одним ножом на троих. Что менты в девяностых, вешавшие глухарей на малолеток, не самое плохое, что могло случится на просторах твоей родины. А сварившиеся заживо в коллекторе сантехники, из-за чужой глупости не самое страшное и отвратительное, что ты мог увидеть. Что такого ужасного видели наши предки, что подобный звериный страх отпечатался на подкорке нашего мозга.

Мне стало плохо. У меня закружилась голова, в первые в жизни. Я присел на лавку в каком-то сквере и попытался привести мозги и дыхание в порядок. Но не мог. Кровь стучала в висках, а в горле пересохло, будто после пробежки в три километра. Руки и ноги тряслись, как у прожжённого пьянчуги, что не может добраться до заветного ларька с опохмелом.

Я забыл с какой стороны пришёл. Незнакомые улочки, дворы, вывески, магазины, номера автобусов. Всё мелькало перед глазами, словно снаф-видео.

Я не сразу почувствовал вибрацию телефона. Чуть не выронив его два раза из трясущихся рук, я ответил на звонок и это был Серёга. Он спрашивал где собака. Где долбанная собака, а на фоне, Цырен, на полу-русском, полу-бурятском, орал лихоматом, обвиняя меня в том, что я натравил псину на ребёнка и в итоге спёр её. А я едва ли мог осмыслить эти вопросы и угрозы. У меня в голове стоял такой гул, что я не мог и своё имя назвать. Не то, что ответить, где чёртова шавка. Я не стал дослушивать.

Почему? Я разнёс их квартиру, или на ковёр насрал? Нет. Я всего лишь был в доме, когда их собака взбесилась и напала на девочку. Это всё равно, что обвинять меня в дожде, если бы я прошёл мимо свежевымытой тачки. Зачем было писать мне? Звать в гости? Вести долгие беседы об уважении, заплетающимся языком? Обниматься, будто мы друзья со школьной парты? К чему эти нелепые братания? Чтобы потом обвинить в совершенной чепухе? Чтобы не возвращать долг и не выполнять обещания? Это ведь не впервые. Не впервые со мной происходит. Каждый день, я прохожу путь от лучшего друга до мрази или козла отпущения, если не перезвонил вовремя, был занят чтобы помочь или просто хотел провести день в одиночестве. Я последняя мразь, раз отказался ехать бухать или одолжить шуруповёрт. И плевать, сколько всего я сделал до этого. Я не вынул и не положил. Передо мной не надо держать обещаний, отдавать долги, приходить на помощь. Можно сломать джойстики от моей приставки и вернуть, будто так и было. Взять у меня футболку на время, и порвать. Назначить встречу и не явиться. Я же Иисус, мать его, Христос. Я должен всё простить и бежать по первому зову, а иначе, через пять минут, вся округа будет знать какая же Жека – падла.

Настя была права. Мной так легко манипулировать, потому что я верю в чистоту и доброту людских душ. Я меряю всех по себе. И даже если переведу старушку через дорогу, а она вытащит у меня из кармана кошелек, я буду думать, что её намерения были благими. Что ей нечего кушать, а внук маргинал забрал её пенсию. Я приобретаю силу рук, которой никогда не воспользуюсь. Я ношу с собой оружие, что не применю. И я дальше буду помогать людям, которые при первой же возможности отвернуться от меня. Дальше буду таскать мебель на пятый этаж, чинить автомобили, делиться последней рубахой. Не умею я быть злопамятным. Меня не воспитали наглым мудаком. И я одновременно жалею и благодарен за это.

Меня обуяла злость. Захлестнула такой волной, что хотелось ломать деревья и пинать мусорные баки.

Не помня, как и какими путями, я добрался до Хай-хи. Ко мне подселили какого-то мужика, с вонючими носками и к тому же глухого. Он смотрел телевизор на полной громкости и орал в свою телефонную трубку весь вечер. Пару раз он пытался завести со мной беседу, но я игнорировал его как мог. Я убил уже несколько дней в пустую, не узнав ничего. Интернет, книги, музеи, библиотеки, люди. Никто не мог ответить на мои вопросы. Словно то странное место стёрли со всех карт, вымарали из всех статей и книг, как из письма каторжника жене. Я перевалил за десятую страницу поисковика и ничего не нашёл. Ютуб, местные форумы, старые новостные сводки, советские энциклопедии. Ничего. Когда мой новый сосед начал складывать в свой чемодан гостиничные полотенца, тапочки и бутылочки шампуня, я решил выселиться, чтобы не стать его соучастником.

Я ничего не узнал, не заручился ни чьей помощью, не нашёл себе спутников, а наоборот только больше запутал себя, да потерял время. Но я должен был ехать туда. Пускай без знаний о том, что вообще меня может ждать и совершенно один, я вернусь туда. Вернусь и разнесу это село по брёвнышкам, если мне ничего не объяснят.

Единственный последний автобус в такое позднее время шёл до Хилка. Хорошо выспавшись на переднем сидении, я вновь стал бродить у придорожных забегаловок в поисках попутчика.

Грузовики и бензовозы. Шансон. Нудные стенания о плохих дорогах, маленьких зарплатах и дурных жёнах.

Трое гопников, которые приняли меня за беглого зэка. Все предлагали схорониться в зимовье, у посёлка Жировка и болтали по блатному. Я старался поддерживать статус.

Потом был перегонщик, что гнал тачку в Бурятию.

Все эти люди были разными, но их объединяло одно. Стоило мне заикнуться о станции Аянской, они округляли глаза и старались поскорее избавиться от меня. Все как один, не желали говорить об это месте, но я узнал, что там пропадают люди. Много людей. У кого брат, у кого сват, у кого подруга. Пропадают по одиночке и пропадают семьями.

Парень, что перегонял автомобили, рассказал, что пропало с десяток таких же как он перегонщиков, что срезали дорогу через станцию. Вместе с машинами.

Поисковые отряды никого не находят. А полиция отвечает: нету тела – нету дела. Сотни людей: мужчин, женщин и детей пропадает ежедневно. Без всяких мотивов и предпосылок. Одни бегут из дома, другие действительно попадают в беду.

В четвертом часу меня подобрал лесовоз с китайцем за рулём, который по-русски знал только три слова: привет, пока и проститутка.

Показав ему координаты на карте, я попросил свернуть с федералки, на станцию, но тот зашумел, закричал на своём да замахал руками.

Я не стал с ним спорить, и он высадил меня в четырёх километрах от станции. Я сказал:

– Дзай дзень!

Он крикнул:

– Пака!

И лесовоз укатил вверх по федералке, обдав меня облаком выхлопного смрада.

Глава 5. Деформация и преобразование тела и костей.

Станция болотная, 10 июля, 1824г.

«Больше я Фёдора не видела. Это было существо с его лицом, голосом, мыслями. Но не Фёдор. Его кожа сделалась как у рыбы. От него несло тиной, сырым мясом и плесенью. Были и положительный стороны. Он и остальные заключенные стали совершенно не восприимчивы к морозам. Когда я куталась в шубу и топила печь, Фёдор ходил в одном исподнем и выбегал на снег босой. В последние наши с ним дни, я боялась смотреть на него и заперлась в комнате. Сейчас я жалею об этом. Ему нужна была моя помощь. А я просто не могла ничего сделать. Я не могла выносить его отражения в стёклах и зеркалах. Он ушёл в леса. В храм, который они с другими каторжанами возвели на вершине одной из сопок. Потом пропало несколько его друзей и надзирателей. Много. Нам запретили собрания жён заключённых. И вот шёл уже пятый день. Метель не утихала, дома ходили ходуном. У многих окна выбило ветром. Я видела, как зелёные молнии били в самые вершины гор. С рудника на нас шёл пожар.»

Станция Аянская, 26 июля, 2016 г.

Светало. Набирающий вес месяц, бледнел и сливался с серо-голубым небом. Я выбрал наиболее широкую тропу и шёл по краю, чтобы не вступить по колено в лужу грязи или лепеху чьего-нибудь дерьма. Еле живая, короткая травка замочила росой мои джинсы. Запах влаги, природы, немного дорожной пыли и печного дыма постепенно менялся на запах затхлости, сырости, гниения.

Здесь могло бы быть прекрасное место. Волшебное. Но не стало. Вся простота глубинки и девственность природы, омрачилась страхом. Страхом перед жителями и тем, что они скрывают. Страхом перед шорохами в ночи и невыносимыми, тошнотворными миазмами, что испускала земля.

Будучи в городе и занимая себя то пьянками, то бесполезными исследованиями, я отвлекал себя как мог. Почти забыл, о том чувстве, что охватило меня в лесу. И о том необъяснимом ужасе, перед заброшенной пятиэтажкой. О том состоянии, в коем я пребывал почти сутки и едва не отдал Богу душу.

Но я всё обдумал. Осмыслил. Я не мальчик, чтобы страшиться шороха за гнилой корягой. Единственное сверхъестественное в которое я верую – доброта. В конце концов, я могу и выстрелить.

Я перешёл железнодорожные пути и полоски связи вмиг исчезли.

Размытая дорога, и несколько кривых домов, что год за годом поглощает земля, пока не оставит на поверхности лишь пару кирпичей с трубы.

Возле первого дома уже стояла компания с ружьями. Миша, два Вовы, Лёха, прочие, чьи имена я так и не узнал. С ними же был и Тихон, только без ружья. Он отхлёбывал из баклашки крепкой охоты и активно жестикулировал.

Когда смотришь из далека – это обычные деревенские мужики. Подойдёшь ближе и от неожиданности и жути передернет. Похожие, словно у братьев лица, с плоскими носами, крысиными глазками. Карикатурные фигуры, будто у горе-художника, с торчащими куринными плечиками, короткими ногами при длинном торсе, опухшими суставами. Их тела были словно нарочито приспособлены к какой-то неведомой работе. Не человеческой. Это не сутулая спина или близорукость. Это – вырождение. Или эволюция. Только в какую сторону и к какой жизни и местности приспосабливаются их тела. Кроме ружей, у них была тачка. Такая ржавая, красная с кривыми колёсами, а в тачке лежали фары, поворотники и повторители.

Я решил, что не стоит показываться в их поле зрения и свернул с вытоптанной дороги, на груды гравия и грязи.

Они говорили на том же языке что и я, на русском, но ни слова я не мог разобрать. Их речь была отрывистая, громкая, но не чёткая.

Вся компания, кроме Тихона, свернула с улицы вдоль насыпи и вскоре скрылась за рельефом, а Тихон, распивая своё пиво побрёл вверх, шатаясь от забора к забору и скользя на загустевших лужах. Я вылез из своего укрытия и околотками прошёл внутрь. Спустился до колодца, два дома ниже, свернул, толкнул калитку. Моего носа вновь коснулся этот запах. Отвратительная вонь, сырости, плесени и сырого мяса.

Дом выглядел не жилым. Казалось, за каких-то пару-тройку дней, он вошёл в землю глубже, и земля уже скрыла подоконники и пару сантиметров окон. Будто его засасывало быстрее, чем остальные. Ставни плотно закрыты. Вода в баках цвела. На рыхлой мокрой земле виднелись смазанные следы. А корректоры, что Антон выиграл в поезде, валялись по двору, а также лежали в банках у крыльца. Я отпер дверь вторым ключом, что дал мне Антон и оказавшись внутри, едва смог вздохнуть.

В доме было настолько влажно, что конденсат выступал на стенах. Воняло сыростью, а половые доски так разбухли, то проседали под ногами, как мягкий ковёр. Лампочки не горели и в темноте я запинался за разбросанный по полу хлам, пока не включил фонарик на телефоне. Антон успел нехило засрать жильё, за моё недолгое отсутствие. Книги, записи, смятые бумажки, одежда, пустые бутылки и грязные кружки. Кровати были подняты на попа. А матрацы, подушки и постель просто лежали на полу, к тому же были уделаны пятнами, о происхождении которых, я думать не собирался. Антон никогда не отличался аккуратностью и чистоплотностью, но это походило на какой-то притон. Выключатели не реагировали. Либо перегорели лампы, либо сдохла проводка. В темноте, я уселся на наиболее чистое место и собрав несколько листов с пола попытался прочитать написанное.

«Классификация:

Поднизшие:

Мертвоеды

Подъямыши

Животные

Человек

Низшие:

Живоеды

Лесные демоны

Подвысшие:

Арктур

Жрецы гипербореи

Высшие:

Сириус

Андромедианцы

Орион

Надвшие:

Рептилоиды

Дракорептилоиды»

Остальной текст не был связан. Это были отрывки абзацев, предложений, непонятных мне слов.

«Часы поглощения». «Слияние с низшими».

Мне удалось найти лишь парочку страниц связного и несущего в себе хоть какой-то смысл текста, и я всё то время, что я читал, я уверял себя. Я молился, чтобы это был художественный вымысел.

«Проложенный путь ты пройдёшь, или тебя донесут. Грёзы об этом месте за пол года превратились в пытку. Последний месяц перед поездкой я мучался от видений наяву и галлюцинаций. Я не мог думать ни о чём, кроме центра перехода. В голове звучали набаты и песни шаманов. Но самое тяжёлое, как оказалось было только впереди. Едва я и мой друг Евгений ступили на землю, я почувствовал изменения и был напуган. Кости и мышцы ломило как при гриппе. Я старался не показывать недомоганий, иначе Женя, который, словно пенсионер носит с собой целый мешок лекарств, напичкал бы меня всеми известными миру антибиотиками и противовирусными, не забыв таблетки от поноса.

Я не мог спать. Я обычно сплю либо очень мало, либо очень много. А дома не могу уснуть без доброй бутылки виски или водки. Но здесь, даже после самогона, я прибывал в состоянии опьянения, при котором хочется прилечь. Я был слишком пьян, чтобы писать и слишком бодр чтобы спать. Мой друг тоже прибывал в состоянии нездоровой паники, хоть и тщательно скрывал это. Ему не нравились местные, ему не нравились две недостроенные пятиэтажки, времён советов, что стояли у подножия горы. Он чувствовал зло исходящие из этой земли. Он чувствовал присутстве прочих поднизших, кроме людей. Просто не мог понять, в силу своей ограниченности и скептицизма. Кроме болей и ломоты, у меня ухудшилось зрение. И это было скрывать труднее всего. Мои склеры то желтели, то краснели. Веки отекли. Последние дни, я был слеп как крот, но я не боялся. Я знал, что мои глаза просто подстраиваются под иное тело и иное видение.»

Это точно не было вымыслом. Я видел глаза своего друга и здоровыми их назвать было нельзя.

«Главным страхом было отражение в зеркале, но их почти не было в новом доме, а все окна и отражающие поверхности я завесил тканью или обходил стороной. Мне нравилась моя внешность, и уж, прочим людям, наверняка тоже, потому что страшным меня не называли с начальной школы. Но изменения, которые я видел меня пугали. Я не был готов к резкому росту. Кости стали выпирать вдоль позвоночника, в плечах, локтях и коленях. Кожа побелела, как известь и стала фактурная. Почти все мои татуировки выцвели за какие-то дни, краска зеленела и выпадала. Когда я наконец отослал своего друга, чтобы тот не видел превращения, я едва ли мог отличить светлое от тёмного. То жар, то холод охватывал меня, а кожу настолько сушило, что мне пришлось залезть одну из бочек с водой.

Когда я вновь пришёл в себя и увидел отражение в бочке, я был рад что отослал Евгения. Ибо увидев то, что увидел я, он бы обезумел.

Результатом всех болей и временной слепоты была крепость и сила что разливалась в жилам и в венах. Кожа стала влажной, грубой и покрылась чешуйками, заметными лишь наощупь. Глаза пожелтели, зрачки вытянулись в кошачьи, а к обычным векам, что есть у всех людей, добавились внутренние, что закрывали глазное яблоко по бокам. Зато теперь я не страдал от солнечного света. Я видел всё. Каждую пылинку на подоконнике. Тело стало терпимее к жаре и холоду. Осанка, что у других вызвала бы отвращение, вызывала у меня немного страха и каплю восхищения. И это были только внешние изменения. То, что творилось внутри, не описать ни новым ни древним языком. Я слышал их всех. Жажду и голод поднизших. Страсть и жадность подвысших. Представьте себе сервер. Который обрабатывает и проводит миллионы сигналов в секунду, что бы вы могли обновить свою электронную почту. Я был чем-то вроде того, только через меня проходили все каналы со всех пяти измерений. Моя голова, буквально разрывалась от этих помех и сигналов.»

«Слияние с Арктурцами, поначалу, мне казалось пожалуй, самым отвратительным. Паразитируя в краденом теле, они совершенно не заботятся о нём и превращают в болезный, изношенный организм, к тому же не самого притягательного вида. Но то, что они со мной делают, не сравниться ни с одним удовольствием, имеющимся на Земле. Это, пожалуй, даёт им преимущество, перед остальными. Гиперборея, Орион. Все они питают страсть к человеческим каналам, энергиям, телам. Но, кажется, забываются в своих желаниях. Я уже могу слышать их жадные вопли, а скоро смогу и ответить. Призвать. Направить.»

«Первый митрополит забайкальский выделил несколько стадий проявления одержимости, которые в переводе со старорусского звучат следующим образом:

Сновидения, снохождения, видения и навязчивые образы.

Изменения в поведении, возбуждённость или апатия. Склонность к бродяжничеству.

Приступы лихорадки, падучая, ломота в костях, общая слабость.

Полная или частичная потеря зрения, с последующим изменением цвета глаз.

Деформация костей и мышц, вытяжение скелета, набор веса и резкий скачок в росте.

Изменения кожных покров, выпадение волос.

Появление костных наростов,

Отращивание хвоста и крыльев, обтянутых кожей, без оперения.

Полная оккупация сознания инородным паразитом, потеря человеческого образа мышления, нравственности и морали.

У каждого одержимого симптомы могут проявляться с разной скоростью, от нескольких дней до нескольких лет, а также в любой последовательности. Данный порядок составлялся на основе двух одержимых крестьян, которых митрополиту удалось видеть.»

Я вышел на крыльцо и перечитал ещё раз. Я убеждал себя и убедил, что это черновик его произведения. И я даже куплю эту книгу за сто девяносто девять рублей, когда вернусь домой. Я отметал мысли, скребущиеся на подкорке. Бросал в размытую дождём землю и топтал. Я пытался не боятся дурацких строк, написанных шариковой ручкой. Поднявшись с крыльца, и спрятав помятые записи в карман, я пошёл прочь со двора. Просто вверх по Ленина, в сторону дома Насти. Всю не долгую дорогу, я будто чувствовал каждым сантиметром своей кожи чужие взгляды. Маленькие голодные глазёнки на плоских искажённых рожах, будто преследовали меня. Глядели сквозь щели в заборе, из гнилых дырок в досках. Хотя в этих грязных запущенных дворах царила пустота.

Не обнаружив Настю во дворе, я перелез через низкое ограждение. Постучал яногой в дверной косяк, ибо трогать руками замшелую разбухшую от влаги дверь мне совершенно не хотелось.

Настя выглянула в окно, махнула мне рукой и поспешила отворить двери. В ней ничего не поменялось. Все те же грязные по колено ноги. Только вместо бабкиного цветочного халата, на ней были футболка и шорты. Я бы не обратил внимания на такую мелочь, не покажись мне одежда такой знакомой. Черная футболка с бабочкой из страза. Стразы местами отвалились, а ворот вытянулся.

Я пошатнулся и едва не упал с крыльца. Нет. Таких футболок, наверное, миллионы нашили китайцы. Но именно эта футболка была на той девушке, с которой мы ехали сюда в первый раз. Настина тёска и её парень Макс. Это её футболка, её шорты.

– Женя из Санкт-Петербурга! – девушка хлопнула в ладоши. – Соскучился что-ль?!

– Я из Екатеринбурга. – еле выдавил я. Обстановка внутри тоже не претерпела изменений. Разве что, кучи одежды, обуви и прочего барахла исчезли. На смену им, росли новое кучки тряпья.

Настя чего-то бормотала, о том, что мой друг не мой сын, и что мне не нужно за ним бегать. А я потерял дар речи и встал столбом у сеней. Если футболка и шорты могли быть просто совпадением, то все остальные вещи Насти и Макса: сумки, одежда, обувь, плюшевые кубики, что висели на зеркале заднего вида. Все были на вершине новой кучи барахла.

Я вспомнил мужиков с целой тачкой запчастей. Пазл собирался в ужасающую картину. Если их одежда в доме этой старьевщицы, а машину уже разобрали, то, где сами люди? Спрашивать мне об этом явно не стоило, иначе, на беду, я могу узнать об этом очень быстро и даже присоединиться к этим самым людям.

– Как твои дела? Что нового?

– А нового теперь ничего. Толян разбился. – в словах Насти не было скорби. Это была досада, что у них больше нет связи с внешним миром. Что придётся менять выработанные годами схемы.

– Вам бы к губернатору края обратиться или на телевидение местное. Приехали бы журналисты, сняли бы, как вы тут живёте, глядишь, деньги бы выделили, вышки бы поставили, дорогу отремонтировали. Пустили автобус рейсовый.

Настя посмотрела на меня как на сумасшедшего с этим предложением.

– А что? Это не выдумки. Конечно, волокиты будет много и сразу ничего не построят. Но вот у нас на Урале, такое редко, но бывает. А если у вас ветераны живут, войны например или труда. Так им могут и квартирку в городе дать. Наше государство подпинывать надо.

– Чтобы они о нас вспомнили и весь лес китайцам продали? Ну нет. Инициатива, она наказуема. Тебе ли не знать, ты же вояка!

– А ты не в курсе, где Антон и Андрей?

– Андрей мне не докладыает. Я Андрею не подружка и не жена.

– Это ты на что намекаешь? У меня просто обострённое чувство ответственности!

– Только ты эту ответственность на себя берешь без спроса.

– Ну вот такой я уродился! Что поделаешь. Пойду я.

Настя проводила меня до ворот и ещё долго глядела, куда я сверну.

Я спустился вниз по Ленина, пока не скрылся за другими постройками и свернул между домами на ту тропку, по которой мы ходили в лес. Тогда было темно и в очертаниях строительного и прочего мусора, мне показалось, что я видел какие-то проржавевшие насквозь автомобильные фрагменты. Стойки и пара дисков. Белая Карина девяностого третьего года. Даже если они распили её на куски, эти куски должны где-то лежать.

Озираясь и прячась за торцами домов, я заглядывал за чужие заборы. Вот пара вымокших сидений в огороде Вована, но не от Карины, а от жигулей, а вот от них же бампер. Приличная стопка резины, накрытая грязной плёнкой. Во дворе Михаила, я не нашёл частей машин, зато вся земля была перерыта, а хлам аккуратно составлен по периметру. Миша жил у самого въезда. Я заглянул в заборную щель, Двор Миши походил на разборку. В бочках для воды лежали зеркала и фары на любой вкус. Ноздри, пепельницы, ручки КПП, педали. Отечественные, японки, европейки, старые и новые.

Я просто представил, сколько это машин и сколько в них могло быть людей. Все они пропали. По одиночке, парами, целыми семьями. И что сделали с ними эти твари не известно до сих пор никому.

Минул полдень. Небо было затянуто, накрапывал дождь.

Я поднялся в очередной раз, но по задворкам. Я не хотел, чтобы меня видел кто-либо. Ни Тихон. Ни баба Галя. Ни Настя. Ни тем более Настя. Я остановился на последнем ушедшем в землю участке, напрочь заросшим сухим колючим бурьяном, что цеплял ноги и драл джинсы не хуже колючей проволоки. Дальше идти я не мог.

На огромном пустыре стояли те самые пятиэтажки. Серые панели, с чёрными от влаги пятнами. Окна без стёкол. Чёрные. Бездонные. За спинами домов, отвесные углы сопок. Каменные. Не живые. Без зелени, без корней. Острые, уродливые. Если долго смотреть в эти острые, как ножи углы. В спуски и подъёмы, образующие жуткие, отвратительные узоры, можно сойти с ума. Нет. Природа создаёт отвесные скалы, бездонные ущелья. Устья рек. Но все они гармоничны. Дожди и ветра не могут создать такого омерзительного зрелища. Это был безумный каменотёс, не знающий никакого человеческого чувства, кроме ужаса и боли.

Я не желал глядеть на эту картину. Не желал всматриваться и искать в сумасшедшем замысле какие-то закономерности или посылы. Но глаза сами, не желали закрываться. Голова не смела повернуться. Ибо, казалось, что стоит моргнуть или перевести взгляд – отвес поменяет свой рисунок. Станет ещё безумнее или, того хуже, зашевелиться. Приблизиться. Окажется у самого носа и поглотит тебя. И ты станешь его частью. Останешься навсегда в нём.

От одной только мысли, у меня подкосились ноги. Я опустился на колени и схватился за торчащий из земли кусок деревянной балки. Я пытался удержаться здесь. И не смотреть. Не смотреть никуда. Только на свои ботинки. Наваждение схлынуло. Сердце забилось медленнее. Дыхание почти нормализовалась, если бы не отвратительный смрад.

Я отпустил спасительную деревяжку, натянул ворот футболки до самых глаз и зажал нос пальцами. Если бы я не сделал этого, то меня бы точно вырвало через пару шагов.

Стараясь фокусироваться на реальных предметах, я двинулся вперёд. Вот алюминиевая банка, вот кусок полиэтиленового пакета, вросший в рыхлую землю. Смутные воспоминания, о ночи возле этих зданий стали возвращаться. Как я и Андрей через силу, превозмогая необъяснимый страх и панику, пытались подойти к порогу. И как Антон спокойно стоял в дверях.

Плотно зажмурившись и глубоко вдохнув, я пробежал то расстояние и оказался на пороге. Дверной проём был покрыт болезной плесенью и каким-то жирным налётом. Даже с зажатым носом, я едва ли мог сдерживать рвотные позывы. Будто меня засунули в помойное ведро головой.

Внутри было совершенно темно. Никакого света не проникало сюда, поэтому мне приходилось ощупывать склизкие заросшие стены руками, чтобы найти дорогу и не упасть.

Глаза понемногу привыкали к темноте и я стал видеть некоторые очертания. Лучше бы мне было оставаться не зрячим. Среди разбитой плитки и луж, под моими ногами кишило полчище тараканов, мокриц и многоножек.

Это был живой ковёр из ползучих тварей и я, невольно стал поднимать ноги, прыгать и едва не упал на штырь.

Ступени в этом подъезде походили на кривые каменные наросты. Перилл не было. Вместо них. Были просто торчащие фрагменты металла, которые могли проткнуть тебя насквозь, стоит только оступиться.

Я сделал шаг вперед, и каменная ступенька осыпалась под моим ботинком. Тошнотворная зловоние, капающая на голову влага, ощущение взгляда на затылке. Насекомые. Роящиеся жирные мухи. Всё приказывало: повернись и беги.

Второй шаг и третий шаг по скользким ступеням. Мне казалось, что из-за наростов и копролитов, лестничный пролёт сужается. Что-то, что свисало с потолка, касалось моих волос и мне пришлось, согнуться. Я шёл почти на четырёх костях, расчищая себе проход голыми руками, отбрасывая мусор, тараканов и разбрызгивая зловонную влагу. Из полуприкрытой сгнившей двери квартиры доносился шорох и шёл пар. Пар от какого-то немыслимо отвратительного варева. Даже запах от вывареваемой брюшины, мерк на этом фоне. На площадке всюду валялся мусор и объедки, облепленные гадким шевелящимся черным слоем насекомых.

Воздух становился всё тяжелее, мерзкие капли, жирной, зловонной воды всё капали и капали мне на голову и плечи.. А стены и пол, казались живыми, из-за копошащихся тараканов, мух, мокриц и опарышей. Но что-то кроме них зашевелилось в темноте. Что-то крупное.

Я издал звук. Не не-то хриплый крик, не то стон ужаса и давя насекомых на полу, попытался ринуться вниз по лестнице, но дорогу мне преградило существо.

Клянусь, когда я увидел его, то был готов отдать Богу душу. Не монстр из фильма или игры, не опасный хищник. Не человек. То, что стояло передо мной не поддавалось обычному описанию какого-либо существующего организма.

Двуногая лысая собака. Антропоморфное порождение самого больного извращённого воображения. Две гладких, нижних конечности, цвета костей, той же формы, что деревья в лесу. С длинными ступнями и четырьмя объёмными суставами. Длинные, волочащиеся по полу руки, тощие, словно на них не было ни мяса, ни мышц, ни кожи. Вытянутая морда, с красными глазами, что находились в безобразных ранах. Всё тело этой мрази было покрыто воспалёнными сосущими дырками, струпьями, сосцами, ранами, анусами. Я не мог найти в голове подходящее описания этим зияющим отверстиям. На гадких костях твари висели истлевшие драные лохмотья. Запах помойного ведра, плесени, сырого мяса и мочи, сбил меня с ног.

Ухватившись за скользкие перила, я зажмурил глаза. Это видение. Пьяный бред. Сон. Такого не может существовать в реальности. Такое не может зловонно дышать тебе в лицо и пытаться ухватить за запястье.

Я открыл глаза, но кошмар никуда ни делся. Немыслимое уродливое существо поджимало меня, хватало своими мокрыми липкими лапами, обдавало меня своим омерзительным зловонным дыханием.

Меня вырвало. Вырвало прямо себе на колени. Я кашлял и снова блевал Глаза застелила пелена слёз. Но я видел, как эта мерзость, что была в сантиметре от меня, принялась собирать рвотные массы с моих штанов себе в ладони. Так аккуратно и тщательно, будто моя блевотина была каким-то драгоценным металлом.

Прежде чем окончательно лишиться чувств, я услышал чьи-то шаги. Человеческие шаги, кряхтение, кашель и пьяное бормотание. Стерев проступившие от вони слёзы, я вгляделся во тьму и увидел Тихона. Пьянчуга, держась за грязную стену, на полусогнутых. Поднялся на этаж. В руках его было оцинкованное мятое ведро. Гадина медленно обернулась на Тихона, а тот, как ни в чём не, бывало, протянул ей ведро. Существо снова повернулось ко мне, потом опять к Тихону.

– Не забудь вернуть.. – промямлил Тихон.

Безымянная тварь, будто понимая человеческий язык мотнула мордой. Забрала ведро из рук Тихона. Не выхватила, не отняла, а почти как человек, взяла ведро с помоями, стряхнула в это ведро мою блевотину, что собирала руками и шмыгнула в забитый досками проём. Не знаю, отключился я, или был в сознании, но с верхних этажей спустилось ещё несколько тварей. Разные по величине. Все они останавливались возле нас, издавали какие-то скулящие звуки жались к стенам и шмыгали в забитые дверные проёмы.

Я не помнил, как мы спустились. Как вышли на улицу, как проделали путь почти до самой середины посёлка.

Я держался за бочку, чтобы не упасть. Я надеялся, что всё было произошедшее было бредом. Что я встретил Тихона и тот напоил меня сивухой или накормил поганками. Дрожь в руках, тошнота, невозможность сфокусироваться. Но нет. Это, к сожалению, было не последствием пьянства.

Тихон что-то болтал, пока я умывался из ржавой бочки, полоскал горло и нос от остатков рвотных масс. Мне казалось, прошло несколько часов, но взглянул на экран телефона, я увидел, что прошло только сорок минут с тех пор, как я ещё отдавал отчёт себе и происходящему.

Тихон молча протянул мне бутылку и без всяких сомнений я выдернул пробку и принялся пить залпом. Спиртовой запах резко ударил в нос, но после той сводящей с ума вони, я его не чувствовал. Я хлебал самогон как воду, пока не зажгло в горле. Я мечтал почувствовать жар разливающегося по телу опьянения. Лёгкости. Потери всякого осознания происходящего. Избавления от всех тревог. Я глотал пойло, проливал на одежду и на землю. Мой желудок не выдержал. Меня снова вырвало.

– Ну чтож ты переводишь! – с горечью в голосе сказал Тихон и я, не думая, сунул ему в руки свой кошелёк, чтобы он взял ещё.

Забор у Тихона отсутствовал, равно как и двор. Нас встретила зловонная куча помоев, за деревянным туалетом и домик ушедший в землю почти по самую крышу. Чтобы попасть туда нужно было сесть на задницу, спустить ноги в оконный проём и спрыгнуть, не оцарапав о косяк живот. Таким образом я попал в место без окон и дверей.

Тусклые лампочки. Ободранные тёмно-красные обои. Кучи мусора под ногами. Пустые бутылки, пачки сигарет, грязные тряпки. Изодранный диван в пятнах, стол, покрытый толстым слоем пепла. Воняло в доме Тихона откровенным бомжатником. На закопчённой до потолка печке стояли миски с присохшими остатками пищи, кастрюли с толстым слоем нагара и мутные трёхлитровые банки.

Тусклый жёлтый свет раздражал глаза. Заставлял их слезиться и чесаться. Мы уселись на диван, Тихон достал два гранёных и треснутую тарелку с золотистой каёмочкой. Тихон молча налил. Он нервно тряс ногой, от чего стол ходил ходуном. Его расчёсанные грязные руки тряслись, бегали по столу, от стакана до мутной банки огурцов.

– Спасибо. – еле выдавил я. Я не знал, произнёс ли я это в слух. И на русском ли языке. Уши до сих пор были заложены, а язык еле шевелился во рту.

– За что? Что мусор пошёл выкинуть? Ты это, знаш много. Все думают, че только для мести нужно лично присутствие, а для благодарности достаточно подумать и она сама найдет адресата. Но всё куда прозаичне. И там и там нужон контроль и уделение внимания. А то спиздят благодарность, как нехуй делать. – я понимал Тихона с трудом разбирая проглоченные окончания, сокращения и уродования русского языка.

– У меня тоже такая тарелка есть. – не понятно зачем сказал я. Просто нужно было поддерживать эту нелепую беседу.

– Такая тарелка есть у всех в России. Раньше, посуду для царей и всякой знати золотили. А все остальные лаптем из горшка хлебали. А после революции золотую каёмочку стали делать по дэшке. Чтобы каждая собака себя волком почувствовала.

Мы выпили залпом по пол стакана. Тихон закусил огурцом, я стойко занюхал кусочком хлеба, который больше напоминал камень.

– Что это было?

– Каёмка то? Так напыление. Вот с фарором…

– Какой фарфор? Какая каёмка? Ты кто вообще? Что это было? Что, блять происходит? Я сошёл с ума? Я тронулся? – я схватил Тихона за пожелтевший вытянутый ворот грязной майки и принялся трясти. Он болтался, как тряпичная кукла, и пытался ухватиться за край стола.

– Подъямыши! – крикнул он и я отпустил его.

– Подъямыши! – как ни в чём не бывало повторил Тихон, наливая по второму стакану. Будто я должен был знать, что означает это слово.

– Под?

– Подъямыши. Слышал про домовых? Про банников?

Я молча кивнул и выпил не чокаясь. Подъямыши стояли первыми среди поднизших в классификации Антона. Но ведь они не могут быть настоящими. Они лишь выдумка. Полёт фантазии алкоголика графомана. Их не существует.

– Не знаш ты ничё, а лезеш! – в своей местной манере, деловито сказал пьянчуга.

– А ты расскажи. – попросил я.

Тихон вытянул губы и изобразил думу на своей пропитой харе.

– Сэма ещё возьмёшь?

– Да хоть весь алкомаркет.

Тихон разулыбался, налил выпил и потёр руки.

– Подъямыши – одни из самых древних поднизших существ на земле. Живут всегда рядом с людьми и питаются их отходами. Сортирные ямы – одно из любимых мест. Объедки, помои, дерьмо. Бесконечный шведский стол! От того и зовутся подъямышами, так как под отхожими ямами сидят. Если ночью в сортир пойдёшь, то можешь и повстречаться с ними. Девки на Руси в полночь гадали. Пойдут на двор, платье задерут и над ямой жопу голую свесят. Если подъямыш, или как по-местному их кличут, пощупает девку мохнатой рукой, то жених будет при деньгах. Если голой – бедняк, а мокрой – пьяница!

Ещё любят бани, в грязной воде помыться да попить. В городах, где всё цивильно, живут в мусоропроводах. Есть у тебя в доме мусоропровод?

Я кивнул.

– Если когда дверь на замок забывал закрывать, а в раковине посуду грязную оставлял. Там ошмётки всякие в сеточке, гречка к тарелке присохшая или кепчук. Сковородка в жиру, а утром глядь, всё отмокло? Так это подъямыш приходил, полакомился. Говорили тебе в детстве, что нельзя на ночь посуду грязную оставлять? А мусор вечером выносить нельзя? Денег мол не будет. Враньё! Вечером подъямыши вылазят. Солнечного света они не любят, а как зайдёт, так они и куралесят. Ведро твоё помойное для них, как для бездомной собаке связка сосисок. Они, конечно, безвредны для человека, но если особо с голодухи, могут и напасть. Покалечить или напугать до смерти. Бомжей не любят, так как те, пищу их отнимают и бардак в их домах устраивают. Подъямыши – поднизшие, так как ходят под низшими существами. Лесными, да водяными демонами. Очищают жилища, леса, водоёмы от всякой гадости. Поедают гнилье, помои. Тащат в свои места обитания мусор. Тараканы, мокрицы, мыши, крысы и прочие вредители их спутники. Если водятся в доме тараканы или крысы, значит и подъямыши с ними. Раньше семьями жили большими. Детей полны лавки, родители, старики, братья, тётки, сваты. Если зажиточные, да со слугами, то там подъямышей много жило. А сейчас все по одиночке живут. И подъямыши так же. Отходов то с одного человека, дай бог одно ведро.

– А чего они тогда в тех домах живут? – спросил я. Я не мог заставить себя поверить в подобную жуткую сказку, но другого объяснения мозг не желал искать.

– Наши, местные всегда там жили. Ещё до революции, тут, пленных японцев держали. В бараках. А те жуткие засранцы были, как прабабка рассказывала. В штаны, не снимая срали. А где помои там и подъямыши. Бараки снесли. А место они уже облюбовали. Они переселяться не любят, да и ни к чему им. Люди всегда придут и нагадят.

– А люди почему поднизшие? – возмутился я, но Тихон махнул рукой и налил ещё. Чем больше я пил, тем спокойнее мне становилось. Главное не вспоминать те отвратительные силуэты. Тех существ, как бы они не назывались, что были, страшнее самого дьявола. Залить всё это спиртом и сидеть с отупленным лицом, лишь бы не видеть. Лишь бы не знать. Я бы всё отдал, чтобы забыть сегодняшний день. Чтобы получить амнезию.

– Значит знаш уже. А чего спрашиваш тогда? – прищурился Тихон и разлил остатки.

– Где Антон? Мой друг, с которым я сюда приехал.

– Да знаю я, с кем ты сюда приехал. Ты толи дурак, то ли косишь под дурака.

– Я дурак. – коротко ответил я и выпил.

Голова гудела, то-ли от выпитого, то ли от информации, которую на меня вывалил Тихон. Высшие, низшие, твари, что питаются отходами. Это бред. Бред пьянчуги, мозги которого уже не первый год плавают в спирте. Но существа, что я видел. Отвратительные, немыслимые. Что могло породить их, не представляется в здравом уме. Стоило мне представить те тёмные потаённые бездны, которые не сравнились бы даже с адом, как я начинал задыхаться. Перед глазами плясали черные мухи. Я не мог понять, где я. На улице, в халупе Тихона или все ещё в той вонючей клоаке. Я взглянул на Тихона, когда тот выхлёбывал оставшиеся капли самогонки из бутылки. Его красная морда с отметками синдрома фетального алкоголизма и пастозное тело в царапинах, синяках и расчёсах. Грязные потные обноски. Я вспомнил строки своего, похоже, уже безумного друга, про Арктурцев. Их любовь к выпивке и полное безразличие к организму и телу, в котором они живут.

Изменения, что претерпели тела всех местных жителей не списать на хронический алкоголизм, низкий уровень жизни или кровосмешение. Подобное однообразное вырождение не свойственно обычным людям. Это не уродство, не отсталость в физическом или умственном развитии. Это проявление не человеческой, инородной природы.

Всё не ясное и противоестественное отталкивает людей. Это один из тех инстинктов, что мы не можем побороть. Борясь с затуманенными деревенской ханкой мыслями об арктурцах и причинах особенностей жуткого вида местных и самой земли, на которой они обитают, я взглянул на задремавшего во хмелю Тихона. Он был безобиден и беззащитен. Он не проявлял в мою сторону никакой агрессии, наоборот, спас меня. Но всё же, чем больше я всматривался в его внешность, тем сильнее становилось чувство тревоги.

Собрав все свои силы, я покинул дом тем же путём, через окно.

Часы показывали девять вечера, но на улице была уже непроглядная тьма. Ни фонарей, ни жёлтых окошек.

Немедленно убираться – трезвое, ясное как божий день решение. Вернуться на службу, попить таблеток и забыть об этом месте и его жителях. Но такое решение означало бросить здесь Антона.

Неужели я и правда лицемер. Неужели я готов помогать каждому незнакомцу, которого вижу в первый и последний раз. Тому, кто никогда не скажет спасибо, но брошу лучшего друга в этом рассаднике монстров и вырожденцев.

И я до сих пор не знаю, вернулся бы я, или заставил себя убежать. Тьму разорвал яркий фар, приближающегося автомобиля. Меня ослепило дальним, и я уже был готов броситься на встречу машине, как она начала тормозить. Но что-то подсказало мне, что остановка эта не для того, чтобы спросить дорогу или отлить, и не найдя лучшего решения, я упал ничком в грязь рядом с кучей гнилых досок.

Из машины вышли четверо, но из-за чёртовых фар, я не мог разглядеть их лиц. Это были мужчины. В сумеречном мраке, один из пассажиров походил на Андрея. Он громко тараторил на местном диалекте и размахивал руками перед другими двумя людьми в чёрных одеждах. Четвёртый отошёл от машины, сделал несколько шагов, остановился, повернулся в мою сторону и посмотрел прямо на меня. Сердце замерло. Глаза человека невозможно увидеть в такой тьме, а глаза этого, кем бы он не был сияли желтым свечением, как у кошки. Я плотно сжал губы. Без лишних движений просунул руку вдоль туловища и проверил травмат в кармане. Желтоглазая погань вглядывалась в место, где я схоронился, несколько секунд. Может с минуту. Время тогда для меня застыло, а кровь застучала в висках, заглушая все звуки. А потом существо развернулось лицом к посёлку. Белое свечение фар хорошо очерчивало его фигуру, и я вновь пропустил вдох. Он был выше всех троих на полторы головы, с неестественно длинной шеей. Цепкие крючковатые руки, доставали почти до колен. Заострённые птичьи плечи, выступающие, словно наросты лопатки. Длинные и крепкие ноги, как у бегуна или велосипедиста. Только вот выглядели они, словно лягушачьи. Заточенные под прыжки на дальние расстояния. Ночь была холодной, но в отличие от всех он стоял в майке, и кожа его поблескивала, словно была покрыта чешуёй. Мозг сам начал рисовать детали. То, какой может выглядеть эта мразь в дневном свете, если конечно может на нём появиться. И какие злые силы послали это на нашу землю.

Пока Андрей распинался и продолжал уговоры незнакомцев, существо, безшумно шевелило губами, выставив руки перед собой, будто в них был какой-то объёмный предмет.

Андрей хлопал мужчин по плечами. Видимо они согласились. На что бы то не было. Они уже открыли двери и собирались вернуться в машину, как со стороны деревни послышался гул. Голоса, шаги, бряканье. Не жилые, словно брошенные и забытые дома загорелись светом и наружу повалили местные. На улице и у дома самогонщицы я видел одних их тех же пятерых мужиков. Но сейчас народу было больше, и я понял почему. Большинство. Нет. Почти все из них едва ли походили на меня или вас. Движения, очертания силуэтов не поддавались нормальному описанию человеческих существ. В хищной манере, рваными и скомканными движениями, они приближались к автомобилю чужаков. Миша, которого я узнал по одежде, запрыгнул на капот и принялся колотить в лобовое стекло. Андрей немедленно выскочил из салона. Он примкнул к толпе, но не решался атаковать. Незнакомцев выволокли за руки и ноги и потащили по земле в сторону леса. Я лежал ни живой не мёртвый, насквозь промокший и пропитавшийся грязью. Толпа, словно муравьи уже бросилась растаскивать машину до голого кузова, но Андрей робко остановил их. Он пообещал, что повезёт на ней вещи и запчасти на продажу в райцентр, ведь единственный их перевозчик погиб в аварии. Авто закатили во двор Михаила и рассосались обратно по свои убогим хибарам.

Их голоса давно затихли, но я всё ещё не смел подняться во весь рост. Я лежал в луже. Джинсы и куртка уже насквозь промокли и провоняли здешними миазмами. До старых путей было рукой подать, а оттуда можно было уже вызвать полицию. Я видел номер машины, видел, как людей насильно утащили бог знает куда. Как Андрей, нарочно тянул время. Он заманил сюда этих мужчин. Но я был один. А их целое поселение. Я вспомнил сколько запчастей видел во дворе Михаила, и сколько одежды в доме Насти. А сколько было продано за все годы, что стоит станция. Сколько людей сгинуло здесь? Сколько родные и близкие пропавших оббивали пороги участков и писали заявления?

Я взглянул на одну полоску связи на экране телефона и сделал самую отвратительную и ужасную вещь в своей жизни. Я решил умолчать. Даже если мне и поверят, то я пойду как свидетель по десяткам, а то и сотням исчезновений. А для служащего армии – это не подобающее вопиющее поведение. Я не должен быть замечен ни в каких переделках, неважно, собьёт меня машина, спасу ли я девушку от рук извращенца или же буду проходить рядом с какой-нибудь потасовкой. Виноват останусь я и только я. А тут уж я лишением премии и выговором точно не отделаюсь.

Я не знал, пролежал ли в своём укрытии два часа или пару минут. Я промёрз и уже не чувствовал пальцев на ногах и руках от холода. В таком виде, едва ли кто-то осмелиться подобрать меня и пустить свою машину. Отойти на безопасное расстояние, отмыться в каком-нибудь ручье и переодеться, выйти на федералку. Я повторял этот план в голове, как мантру.

Оглядевшись на сколько, позволял обзор, я встал и ледяной ветер отрезвил меня. Ледяная мокрая одежда прилипла к коже. Я сделал шаг и увидел в темноте у забора человеческую фигуру. Именно человеческую. Не искажённую уродствами. Я бросился бежать вдоль насыпи не оборачиваясь. Он за мной.

– Женя! Женя! – кричал он мне с след. Это был Андрей. Но я не останавливался. Ни сила, ни пистолет не помогут мне против этих существ.

– Прошу, постой! Помоги мне! Помоги Антону!

Я резко затормозил, скользя по грязи, выхватил пистолет, развернулся и наставил оружие на бегущего Андрея. Он остановился, подняв обе руки.

– Не стреляй! Дай объяснить!

– Ну объясняй. – максимально спокойно ответил я.

– Не здесь.

Я держал Андрея на мушке, а он вёл меня задворками. Там, где из земли торчали куски арматуры и колючей проволоки. Он озирался и всё твердил, что хотел как лучше, между молитвами к Эштару, Шерану и Архангелам. Всё просил защитить наши души и извинялся.

Мы вошли в его жилище через заднюю дверь и не зажигая света прошли в маленькую комнатку с заколоченными окнами. Только там, Андрей позволил себе зажечь тусклую настольную лампу. Я заглянул в его лицо и увидел там гримасу ужаса и полного бессилия. Деревенская простота и бойкость парня исчезла. Он рухнул на пол посреди кучи пыльных книг, покрытых грибком и плесенью, и принялся хлопать руками по страницам поднимая зловонную пыль.

– Я, я, я хотел всё исправить. Как они, как предки. – он сминал руками листы, рвал из книг и кидал мне под ноги, истерично заикаясь и повторяя одно и тоже, раз за разом. – Я, я хотел как лучше. Я думал, что справлюсь. Я читал это сотни раз. Тысячи. Я ждал этого года почти всю свою сознательную жизнь. Думаешь, я сумасшедший?

– Где Антон?

– Я не псих. Ты ведь видел их? Их всех. Они не люди, Женя, не люди! Ни один из них. Они творят жуткие вещи. Они приносят жертвы своим Богам. Демонам. Кормят своих питомцев человеческой плотью. Они отравили всю эту землю. Не веришь? Возьми. Прочти всё это! Хотя нет. Нет времени. Земля перейдёт в пятое измерение завтра или послезавтра. А я ничего не смогу сделать. Я совершил ошибку. Резонанс Шуманна! – Андрей бросил в меня какой-то замызганой бумажкой с цветной диаграммой. – Оценка планетарного индекса зашкаливает. Понимаш? Нет не понимаш! Вот! – он вынул из кармана кусок какого-то сплава, грубо обрезанный и не отшлифованный, на грязной веревке. – Это делал не я. Это делали древние. Оно точно поможет. Надень так, чтобы он находился ровно посередине груди, между сосками. Иначе, когда начнётся, твою душу могут похитить. Она будет болтаться там, в измерениях вечной тьмы и хаоса, где её поглотит какое-нибудь древнейшие чудовище. А на место её, из тех глубин придёт такое, что от тебя ничего не останется. Живущие в тех измерениях древнее самой земли. Они похищали души, вселялись в тела, изменяли их до неузнаваемости, перекраивали под свою структуру, призывали своих слуг, ещё тогда, когда мы жили в пещерах и рисовали говном на стенах. Мы для них скот и не больше. И с каждым переходом в новое измерение их становилось всё больше. Каналы, по которым они проникают сюда становятся все шире. Здесь. В этом месте. В центре земли. Древние шаманы могли управлять ими. Через них они общались с Эштаром, Шераном, Архангелами и ангелами хранителями земли. Они делали сплавы, закаляли их под заклинания, что посылали им ангелы хранители и делали обереги для себя и всего племени. Защищали землю, жилища, пищу и воду. Но эта была лишь маленькая горстка людей. Они не могли защитить всех тех, кто находится за морями, горами, реками. Низшие, наднизшие, подвысшие и высшие. Живущие в вечном мраке, холоде, гнилье и зловонии, кислоте и сере. Там, где есть только зло, ужас, и вечная жестокая битва за человеческие души. Наши войны для них, что копошение червей в грязи. Проникая по своим каналам, они заселяют тела детей, отправляя их души в своё агонизирующее измерение. И паразитируют в их телах, плодя своё смешанное потомство, что не могло жить не среди людей не среди себе подобных. Они изменили, переписали древнее слово, выдумали людям фальшивых богов и исказили молитвы, чтобы настоящие никогда не услышали людского зова на помощь.

Вдали отсюда, их природа слабеет перед человеческой. Они забывают о своих безумных ритуалах, жертвоприношениях. Они могут прожить самую обычную жизнь, ходя в школу, на работу, здороваться с тобой на лестничной клетке. Многое зависит от того, в какой семье родился тот ребёнок, чья душа была заменена. Их мышление немного отличается от обычного человека. Распознать их вади от центра земли, меж периодами перехода крайне сложно, но можно. Аркутрцы забываются в человеческих слабостях и пороках. Пьянство, разврат, маргинальный образ жизни. Как не спутать его с обыкновенным забулдыгой или бомжом? Конское здоровье. Скажем, если ты будешь пить, курить в том же количестве, что и Арктурец, то помрёшь от цирроза печени в тридцать лет. А Акрктурцу на это плевать. Он проживёт до старости и все будут показывать на него пальцем и приговаривать: всю жизнь пил, курил, наркоманил, а посмотрите ка! До сих пор жив, цел, орёл! Не берут их наши заразы, простуды, сифилисы. Гиперборейцы – это стражи каналов. Что-то вроде разведки в тылу врага. Они-то и заботятся о том, чтобы изменить представление человека о вселенной. Перевернуть с ног на голову молитвы, извратить понятия добра, зла, святости и божественности. Запугать человека. Орионцы – ужаснейшие монстры о сотне пастей, пожирающие, отравляющие и иссушающие. Они призывают поднизших из своих миров, мертвоедов, живоедов и подъямышей. Хищных демонов, ядовитых, заразных тварей. Взращивают на нашей земле свои отвратительные ядовитые растения и грибы. От них всегда несёт могильными миазмами и аммиаком, сколько бы они не мылись и не одеколонились. Они нелюдимые, холодные, жестокие. Заботятся лишь о прокорме человеческой плотью своих ручных чудовищ. И Надвысшие. Рептилоиды и дракорептилоиды. Властные, безумные, хладнокровные. Властители всех тёмных измерений, что упиваются агонией, хаосом, безумием в их мирах. Генералы армий, что ведут бои с Эштаром, Шераном и Архангелами за человеческие души. Восседающие на тронах изо льда и костей древнейших из чудищ, ударами своих хвостов создают они землетрясения и цунами. В одной человеческой душе заключены килотонны энергии. Они вырывают эти энергии из голодных пастей низших, наднизших, подвысших и с их помощью, управляют всеми каналами, всеми космическими вибрациями, меняют направление солнечного ветра, играют с магнитными амплитудами, будто дети с игрушками, нанося при этом необратимые последствие вселенной и измерениям. Своим рёвом они могут призвать тысячи тварей из тысячи измерений и заставить исполнять свою волю. Их глаза видят и прошлое и будущее.

– Где Антон? – вновь повторил вопрос я. Я не знал, что делать. Продолжать держать его на мушке или привести в чувства парой пощёчин. Он сидел среди своих старых, пожелтевших, полуистлевших, покрытых чёрной плесенью записей, сминал их руками, разбрасывал, а потом, снова бережно складывал в стопочки. Его смуглое лицо покрылось лихорадочным румянцем, глаза, полные страха уставились в одну точку, то-ли на меня, то ли сквозь меня.

– Дракорептилоиды не приходят на землю. Не по своей воле. Человек не способен вместить в себя их сознание и мощь, потому они не помнят кто они есть. И не вспомнят до самой смерти. Всё, что им остаётся создавать свои причудливые произведения, в коих будут заметны частички древнего неуёмного ужаса, отвратительные глазу и уху простого человека.

– Где Антон? – я крикнул. Громко. Чётко. Но Андрей будто не слышал.

– Их тяжелее всего отличить, ибо они сами не знают, что они такое и могут не узнать, если на их век не выпал переход из одного измерения в другой. Знаешь, как распознать их среди нас? Животные. Они не переносят их на дух. Бегут от них. Прячутся. Даже самая голодная псина, мани они её шматком мяса, не подойдёт.

Я пересёк комнату, схватил бредящего Андрея за футболку и со всей силы ударил внешней стороной ладони по лицу. Он часто заморгал. Вцепился в мои руки. Разозлился.

– Где Антон! Отвечай быстро!

Он оттолкнул меня. Выставил вперёд кулаки.

– А нет Антона. Можно сказать, что его и не было. Твой друг не человек.

– Что вы с ним сделали? – я не мог поверить в эту исповедь умалишенного. Не сегодня и не здесь. Чтобы я не видел, я не должен доверять своим глазам и ушам.

– Ничего не делали. Он здесь. В центре земли. Под самыми вратами. Новое измерение близко. Он принял свою сущность.

Прямо по записям Андрея, по его старинным ветхим книжкам я прошёл ногами. Оказавшись у окна, я оторвал одну из досок, выглянул в окно и не увидел ничего. Будто за этот час дом Андрея окончательно ушёл под землю. Я ринулся к двери, и я был безумно счастлив, когда распахнув я смог шагнуть вперёд. На густой, зловонный, но всё же воздух.

Предрассветный туман окутал моё тело. И если бы я вытянул руку, я не увидел бы кончики пальцев. Держась за заборы, чтобы не потеряться, не утонуть в этой мгле, я медленно шёл. А когда забор кончался я шёл гусиным шагом, держась за землю. От моего прикосновения звякнула банка с водой и немного выплеснулось мне на руку. Во дворе я уже мог различить силуэты бочек и крыльцо. Отпирая замок ключом, я одновременно надеялся увидеть своего друга и боялся. Поток спёртого сырого воздуха вырвался наружу. Уличный туман не рассеивался здесь, а наоборот стекался через щели в обветшалых стенах. Внутри было темно, а из глубины комнаты исходили не слишком приятные звуки. Хруст, хриплое дыхание и скрежет чего-то твёрдого по деревянному полу. Я замер в проёме между кухней и комнатой. Мой пистолет до сих пор лежал в руке, и я направил его на источник шума, вместе с тусклым фонариком телефона.

Я едва не выронил оружие и не вскрикнул. Часто глотая сырой воздух и не смея ни шевельнуться, ни моргнуть. Среди разбросанной посуды, постели и записей. На полу, рядом с кучей матрацев лежало существо. Назвать его человеком, у меня не поворачивался язык. Белая почти синюшная кожа, покрытая едва заметными, прозрачными чешуйками. Длинные и мощные нижние конечности, лопатки размером с ладонь крепкого крупного мужчины, возвышались над неестественно выгнутой спиной. Это я видел у машины. Это обладает парой жёлтых глаз, недобро светящихся под луной. Это обладает звериным, леденящим кровь криком вместо голоса. Но, на прижатом втянувшемся ухе этой твари, серьга, какая была у моего товарища. Под чешуёй еле видны татуировки. Грязные, слипшиеся волосы, едва достающие до щёк. Мне показалось, я вглядывался целую вечность в это существо, чтобы убедить себя в том, что оно не имеет отношения в Антону Цупсману. Но чем дольше я смотрел, тем больше я видел знакомых человеческих черт.

Нечто снова болезненно выгнулось, шумно вдохнуло и скребя ногтями половицы, повернуло свою голову ко мне. Зрачок на свету фонарика вытянулся в чёрную полоску. Оно посмотрело на меня. Прямо мне в глаза, а затем уронило голову на пол и сказало голосом, что я слышал сотни раз:

– Женя, уходи пожалуйста.

Я не ответил. Только глупо раскрывал рот как рыба и мотал головой.

– Возвращайся домой. Тебе нечего здесь делать. Ты можешь умереть. Только не говори о том, какой ты сильный и как хорошо стреляешь. Это здесь тебе не поможет.

Я бы мог такое сказать. Если бы мог до конца поверить в увиденное. В услышанное от Андрея. В подъямышей, низших и высших, враждебные измерения, в отвратительные изменения природы, животного и человека. В то, что люди спокойно спят, не зная о том, что может жить за их стеной и какие бесовские ритуалы могут проводиться всего в сотни километров от их домов.

Я больше не мог называть увиденное существом, тварью, монстром или нежитью. Это был Антон. Его движения, его голос, его манера щуриться, кривить рот на одну сторону, подкреплять свою речь движениями рук. Его лицо, пусть с чужеродными глазами. Он с трудом перевернулся на бок, подложил руку под голову и уставился на меня.

У меня было очень много вопросов. Что, блять, здесь происходит. Что происходит с ним? Кто сотворил это? Почему вокруг всё пропахло смертью и плесенью? Но я задал другой вопрос:

– Тебе больно?

Глупый вопрос. Антон прибавил килограммов десять в весе и сантиметров двадцать в росте. Деформирующиеся кости разрывали кожу и мышцы. Это, наверное, было пыткой, претерпевать такие преображения собственного тела.

– Будто камазом переехало. Позвоночник вытягивается. Андрей сказал, что я должен вырасти ещё как минимум до двух метров. Пётр к концу превращения был два шестьдесят.

– Какой Пётр?

– Бекетов. Первопроходец Забайкальский.

– Я знаю, кто такой Бекетов, я учился в школе.

– Не знаешь, – Антон усмехнулся и с тяжёлым стоном поднялся на ноги. Раньше он был ниже меня, и тощий как щепка. А теперь, в нескольких шагах от меня стояло величественное создание. – Пресловутый стрелец в один момент начал посылать государю челобитные, направить его в Сибирь, и повторял это не смотря на сотни отказов и других приказов. Когда ему дали добро, группа казаков-исследователей отправилась в путь. Они должны были сделать стоянку, хотя бы на Лене, но перешли на дальний восток. Он шёл не просто основать поселение там, где волки срать боятся. Он точно знал пункт прибытия. Он шёл сюда. Чита, Якутск, это всё лишь побочные эффекты его путешествия, так как многие годы, он грезил во снах и наяву центром земли. Маленькое кочевое бурятское племя, которое почему-то изменило свой образ жизни и осело здесь. В холодных и суровых краях. Четыреста лет назад. Когда земля переходила в третье измерение. Когда все врата были нараспашку открыты, а каналы разбухли от энергии. Здешние шаманы покланялись земным божествам. Архангелам, во главе с Михаилом, Эштару, Шерану и богине Герее. Бекетов отличался от остальных своей дипломатичностью и всегда опирался на неё нежели на войско и меч, но здесь он претерпел изменения. Староста и шаманы отказали землепроходцам в гостеприимстве, и он приказал применить силу. Мужчины, женщины, дети, старики. Всё племя было убито. Обряд сорвался. Архангелы, что собираются в единый коллективный разум и внимают помощи каждого, кто просит в этот недобрый час не услышали молитв поднизших. Зато Пётр открыл врата. Вернул истинный облик и силу древнейшим из существующих на земле. Здесь, в сопках, он возвёл алтарь для служения поднизших. Для их связи с иными измерениями и живущими в них. А когда он решил посвятить в это избранных поднизших они попросту испугались. Один его облик повергал простых людей в ужас. Будь то простые крестьяне, солдаты или церковники. Его окрестили демоном, отлучили от церкви, под предлогом его якобы связью с местными язычниками. Убили, разорвали собаками, а останки сожгли, чтобы ни одна душа под луной не смогла увидеть даже его изменённых костей. Но врата уже были открыты, со всех измерений на землю потекли новые древние, чужеродные энергии. Зачастую опасные, смертельные для поднизших. Некоторые из посвященных что смогли выжить и передать знания потомкам организовали некий культ. С помощью наднизших и подвысших, что имели связь через космические каналы, они посылали свои молитвы. Хотя не молитвы то были. Требования. Если те шаманы, что не знали цивилизации, просили лишь защиты детей, домов, воды и пищи, эти хотели власти и знаний, что недозволены глазу поднизших. Спустя несколько столетий, не без вмешательств посвящённых сюда стали ссылать декабристов. Революционеров. Самих бунтовщиков было с гулькин член. К ним примыкали те, кто желали отправиться к центру земли, к вратам, к алтарю, чтобы обменять свою человеческую поднизшую душу на древнюю, могущественную. Чтобы принести плоть в жертву, в обмен на древние знания или даже обычные богатства. Плевать им было на царя, свободы, права каких-то трудяг. Они готовы были лишиться всех привилегий и в качестве уголовников отправиться сюда. Ради одной ночи перехода земли в четвёртое измерение. Большинство заклинаний было утеряно, извращено. Переданные через сломанный телефон, они потеряли всякий изначальный смысл и функциональный вид. Приверженцы культа тыкали пальцем в небо, да приносили бесполезные жертвы. Кормили мертвоедов и живоедов, так как думали, что те посланники древних богов. И когда четвёртое измерение настигло землю, они просто отдали её центр. Формулировки их желаний были настолько тупы и приземисты, что в иных измерениях не нашлось ничего похожего. Они просто убили себя, тем потоком энергии что взывали. Убили эту землю и всё живое на ней. Отравили всякое проявление земных энергий. Потому земля то больше здесь не даёт всходов, и не держит застройки. Она больше не принадлежит поднизшим. А значит и для их жизни не годится.

Я внимательно слушал всё, что говорил Антон. Как всегда. Только в этот раз я не мог его перебить. Ведь если раньше он заикался, запинался и не всегда мог чётко выразить свою мысль, сейчас он нёс информацию не просто в уши. Он высекал её на сером веществе внутри черепушки поднизшего. Простого человека, что не знает о каналах, космических вибрациях, архангелах. Когда он говорил, всё вокруг затихало. Половицы не смели скрипеть, ставни не смели стучать под напором ветра. Воздух разрядился, как перед грозой или бурей что будет бросать крыши на автомобили и вырывать деревья из земли. Но я не был бы не собой, если бы не потешил своё любопытство. Если бы не задал глупый вопрос поднизшей твари этому существу, что решило поселиться в теле моего друга.

– Ты прочёл это в книгах, что Андрей тебе дал?

– Нет. Я знал это. Всегда. Просто не было подходящего момента вспомнить. Этот мозг так удобно утроен. Ты помнишь и знаешь только то, что нужно. Болезненные, страшные воспоминания и сюжеты он просто относит настолько далеко, насколько это возможно. А теперь он изменился. И всё что происходило и произойдёт внутри него. И его разрывает от этого. Нет, мне не больно от этого. Я использую маленькие человеческие хитрости, чтобы забываться. Даже сейчас. Я рассказал тебе всё это, просто потому, что хотел. Если ты не поймёшь меня, то хотя-бы постараешься. Я не виню тебя в том в том, что ты не знаешь.

– Да я, как вас всех послушаю, так выясняется, что я вообще дурак.

– Десять тысяч книг дурак не прочитает. – Антон улыбнулся и моргнул своими внутренними веками. Выражение его лица, чтобы с ним не делала его природа, какие бы чудовищные начала его не терзали, оставалось неизменным.

Я видел тот лес. Я слышал тех существ, что в нём обитали, Я трогал эту безжизненную землю, предназначенную для внеземных созданий. Отравленную и болезную для нас. Плодородную и вольготную для них. Я сказал себе очень давно – победа или смерть. Но в данный момент я был жив. Я пытался противостоять существу, что никогда не знал раньше, и что выходит за рамки моего скупого понимания. Но всё, что я знал – это помощь. Помощь тем, кто нуждается. Помощь тем, кто слаб.

– Если ты вернёшься домой, твои изменения обернуться вспять? Ты станешь Антоном Цупсманом обратно? Тем что пишет книги и сдаёт цветной металл? Тем что, пьёт каждый день и на всякие укоры утверждает, что Уинстон Черчилль выпивал литр виски в день и оставался в здравом уме. Можно вернуть всё как было? Ты ведь зришь сквозь время и можешь дать ответ на этот вопрос.

– Конечно можно, – сказал Антон и подошёл ко мне так близко, что упёрся своим ледяным лбом, в мой. Было ли это страшно? Очень. Я знал, что не смогу направить оружие в сторону этого человека, пусть он уже и не является им. Я знал, что скорее всего погибну, если вступлю в хватку с этим существом, с какой бы силой я не бился. Но я не мог противиться воле извне. Весь мой страх и неприязнь к этому чужеродному существу, что осквернило и испортило человеческое тело, перерос в восхищение. Я был рад прикоснуться к столь величественному созданию, что превосходит меня в миллионы раз по силе и разуму, но тем не менее, говорит со мной. Общается на равных. Помнит меня.

– Но зачем? – он резко отодвинулся, сделав шаг назад и сощурил свои жёлтые змеиные глаза.

– Вы с Андреем собираетесь закрыть врата?

Брови Антона поползли вверх, и он скривил рот так, будто съел лимон, а потом начал смеяться. Раскатисто, хрипло, лающе. На местный манер.

– Мы? – спросил он после непродолжительного приступа смеха. Он обошёл комнату вокруг, остановился позади меня и положил на мои плечи свои руки. Меня передернуло от этого прикосновения. Они были мертвецки ледяные и очень тяжёлые. Со своими новыми силами, он бы, наверное, мог оторвать мне голову так же легко, как открутить крышку от бутылки. – С Андреем? Это он тебе сказал?

– Если я правильно его понял. Он сегодня не в лучшем состоянии.

Ругаясь себе под нос, Антон ушёл на кухню, поднял с пола стул и принёс мне. Я осторожно сел, а Антон уселся на полу напротив, сложив ноги по-турецки и закурил.

– Знаешь, что меня особенно бесит. Я так любил курить, а теперь это не приносит былого удовольствия. Будто просто карандаш во рту держу. Хорошо хоть от бухла не отворотило. Андрей говорил тебе, как собирается закрыть портал?

– Не говорил. Только твердил об иных измерениях, об Арктуре, Орионе, Гиперборее, о космических вибрациях, показывал какие-то графики космической активности. Если бы я услышал это в любой другой день, до сегодняшнего, счёл бы его сумасшедшим. Да я и сейчас так считаю. Я вернулся сюда за тобой. Я думал эти местные убьют тебя, но теперь вижу, что ты за себя постоять можешь.

– Спасибо, братан. Я был бы рад, если бы ты остался, но переход в пятое измерение начнётся со дня на день и тебе лучше быть как можно дальше от этого места. Дома. В ебурге. Шататься по плотинке, пить уральского мастера и снимать девчонок. У тебя ведь отпуск. Я помню. Могу я попросить тебя об услуге?

– Конечно.

– У тебя ведь есть ключи от моей квартиры. Забери компьютер. Там есть некоторые записи, если будет время, объедини их в какой-нибудь сборник и выложи в сеть. Цену не завышай, но и бесплатно не раздавай.

– Ты так говоришь, будто собрался умирать.

– Такого я постараюсь избежать, но не знаю будет ли возможность у меня заняться этим самому.

– А что мне сказать всем друзьям? Что мне сказать твоей матери и бабушке? Что мне сказать себе? Что ты превратился в ящерицу и ушёл от цивилизации жить в доме без сортира? Нет. – мой отказ очень удивил Антона. Он видимо не ожидал что кто-то смеет перечить ему в этом облике. Его стоит боятся и я боялся. Но я либо достучусь до самого Антона, либо буду убит этим созданием на месте. Третьего варианта нет. Я наклонился вперёд и приготовился отбиваться стулом в случае нападения, но его не последовало. Антон просто сидел, курил разглядывая полы и ухмылялся сам себе.

– Скоро утро. Собирайся. Если оденешься и очки не будешь снимать, то никто и внимания не обратит. Вернёшься домой и сам сделаешь свой сборник. Сам сдашь все свои алюминиевые банки. Сам будешь жить в своей квартире. Я не шучу! Прекрати улыбаться. – я вскочил так резко, что стул упал, нарушив предрассветную тишину и звонко, как колокол загремел на деревянных половицах. Я принялся сваливать все вещи, что мог нащупать в темноте в одну кучу. Затем подскочил в этому надвысшему существу, схватил за руки и поднял с пола. А Антон всё смеялся неизвестно чему. Наверное, моим жалким попыткам остановить его. Я хотел напялить на до жути изменённое нечеловеческой сутью тело ветровку, но движением одной руки он оттолкнул меня с такой силой, что я снеся опрокинутый мною же стул, проехался на своей спине до входа в кухню. Больно мне не было. Было жутко от невероятной силы. От того какой злобой вспыхнули жёлтые глаза. Зрачки вновь вытянулись в чёрную нитку. Спина выгнулась, выставляя вверх уродливые острые лопатки. Руки изогнулись в тех местах, в каких у людей не было и не может быть суставов. В два прыжка оно добралось до меня. Именно оно. От человеческого облика ни осталось уже ничего. Но тут осторожно тронуло за плечо и обеспокоенно спросило:

– Я не хотел. Прости пожалуйста. Ты в порядке?

– Больше так не делай.

– Не буду. – закивало существо.

Дверь скрипнула, в сени просочился грязный утренний свет.

– Антоха! Ты дома? – послышался голос Андрея, и он вошёл в комнату. Он явно не ожидал увидеть здесь меня. Он растерялся на секунду и кажется забыл зачем пришёл. – Привет, Женя. – с неестественной вежливостью выдавил он. От безумия, что настигло его ночью, не осталось и следа. На меня глядел самый обыкновенный деревенский мужик, которого я повстречал в первый день. Будто не было никакого разговора. Будто не знал он никаких таинств вселенной, а просто вышел по воду.

– Мы можем тебя проводить до федералки, если хочешь.

Я посмотрел на Андрея, на Антона и в двери. Я дожил до утра. Значит третий вариант у меня всё же есть.

Глава 6. Аллопеция, зуд, появление чешуи.

Станция болотная, 10 июля, 1824г.

«Зима для нас, будто не кончалась. Снегом заметало всё и нам приходилось откапывать себе выход из дома. В ту ночь, когда случился пожар и ураган, погибли все. К нам не заходил городовой. Мы были отрезаны от внешнего мира толщей снега. Первая откопалась Мария. От неё я узнала, что наших мужей больше нет. В живых не осталось ни одного мужчины. Ни заключенных, ни их тюремщиков, ни полицаев, ни военных. Эти месяцы были очень тяжелы. Холодам не было конца и края, пища и вода заканчивались, а в округе не было ни одного животного. Мы таяли снег, чтобы пить. Мы кололи дрова, чтобы топить печи. Мы остались совсем одни. Все оставили нас. Забыли. Но тоски по мужьям и дому не испытывала ни одна из нас. Когда мы отрыли все заваленные снегом дома и смогли собраться. Когда сняли тулупы шубы и шали. Ни одна из нас даже не вскрикнула. Мне самой было некогда прихорашиваться перед зеркалом. Но когда я увидела остальных, я была уверена, что мы выглядим одинаково. Руки не только огрубели от труда, но и покрылись такой же кожей, что и моего мужа. Мы ухаживали друг за другом. Когда кто-то терял зрение или страдал лихорадкой. Когда я сама была слепа, мне уже не было страшно. Я знала, что с моими глазами происходит тоже, что и у моих подруг. И когда я прозрею, я стану видеть не только лучше. Мне больше не понадобятся свечи по ночам, и я с лёгкостью смогу пройти всё поселение в туман.»

– Спасибо, но я хочу остаться и помочь вам. – выпалил я. Оба моему заявлению не обрадовались. И возможно, я бы прочувствовал их недовольство на себе, если бы до всех нас не донёсся женский крик. Он прозвучал на улице совсем рядом, и мы незамедлительно повалили на двор.

В середине улицы, недалеко от колодца стоял забрызганный грязью УАЗИК. Женщина, которая кричала, и мужчина лежали на земле. Вова стоял над ними с сайгой и прижимал мужчину ногой к земле. Настя, как всегда босая, рылась внутри машины выкидывая на дорогу сумки. Она сорвала чётки в зеркала и стала вертеть их в руках, разглядывая на солнце, будто бы нашла драгоценные камни. Она показала их Вове, но тот лишь отмахнулся. Я хотел было подняться над забором и прекратить то, что происходило, но Андрей и Антон крепко держали меня за руки.

Был ещё третий. Ему, судя по всему, удалось убежать от преследователей. Они возвращались со стороны сопок и пятиэтажек, вымотанные и запыхавшиеся.

– Парнишка то спортсмен. – сказал Миша. Он остановился, почти поравнявшись с забором. Он с неприязнью глянул на банки, расставленные Антоном, и плюнул на калитку.

– В лесу ему до обеда не дожить. – крикнул в ответ Вова.

Это была семья. Наверное, ехали с дачи или на отдых. Самые обыкновенные. Не богатые. Отец был крепкий мужик. По военному остриженный. В горке. Чуть дальше от него валялся Макаров. Не моя травматическая пукалка, а нормальное оружие, которое не спасло ни его ни его семью.

– Может вы оставите тачку. Нам нужно на чём-то ездить в город, – везя тяжёлые сумки и оставляя борозды на грязи, Анастасия подошла к Мише. – Эта вместительная, неприметная, как раз подходит для наших дел.

– Разберемся без барахольщицы. – Миша оттолкнул девушку со своего пути.

Женщина уже не кричала. Она тихо плакала. Мужчина лежал молча и глядел на своё оружие, до которого ему не дотянуться.

– Да лан, Мих. Она права. Скоро у нас будет прибавление. А сюда приблудятся дай боги раза два в месяц. Эти для кого?

– Бабу пристрели и метрвоедам, заколебала визжать. – протянул Вова.

– Нет! Живоеду обоих. Нужно, чтобы к переходу он был откормлен и здоров. – чётко сказал Миша.

– Пожалуйста. Не трогайте их. Заберите всё. – мужчина решился подать голос. Он шкрябал пальцами по земле и отплёвывал грязь. Я не мог на это смотреть и не мог ничего сделать. Выбеги я, словил бы пулю лицом или грудью. И отправился бы к мертвоеду. Или ещё какой-нибудь немыслимой твари на корм.

– Ты ведь можешь это остановить? – задал я вопрос Антону.

– Он не может, – ответил за него Андрей. – Как вы кормите своих животных. Кто-то коров и свиней, кто-то любимого пёсика, кто-то экзотичную змею. Так и они. Заботятся о тех, кого привели в этот мир.

Антон не смотрел. Ни на меня или Андрея, не в щелку старого забора на разворачивающееся зверство. Его внутренние веки плотно сомкнулись на глазах. Хотел бы я знать, что творилось в его голове в этот момент. Сожалел ли он хоть немного о судьбе тех людей. Или от человека в нём осталась лишь речь, да немного оболочки.

Михаил, отдышавшись, дошёл до машины и полез за руль. Остальные мужчины, потащили жертв по тропе к лесу. Когда вокруг не осталось никого кроме нас, я оббежал забор, перешёл дорогу и снова, на корточках, вдоль чужих оградок последовал за убийцами. Антон и Андрей зашипели мне в след. Они велели возвращаться. Наконец, не выдержал Антон. Он молниеносно нагнал меня, и Андрей просто вынужден был присоединиться.

Мы не видели, но отчётливо слышали похитителей. Точнее жертв. Они кряхтели, пытались звать на помощь. Я хоть и старался идти как можно тише, не смотря на весь мой армейский опыт, не мог конкурировать с Антоном. Он то-ли вовсе не имел веса, то ли знал куда ступать, так, что не чвакала даже грязь. Его новое строение тела и скелета, позволяли легко балансировать на одной точке или маленьком камне, очень долго и быстро перемещаться на карачках, так называемым гусиным шагом, который ненавидят все, от школьников на физкультуре до спецназовцев.

В этот раз Андрей шёл позади всех. Он вытряхивал из своих карманов остатки семечек, в дар лесу, приговаривая защитить его.

Мы достигли той точки, где наши простые хвойные деревца и вековые сосны, сменялись уродливыми костяными корягами. Насмешливыми пародиями на земные растения. Обоняния коснулась омерзительная вонь. Слащавый запах тухлятины. Настолько резкий, что я и Андрей стали невольно оглядываться вокруг в поисках его источника. Надежда на то, что это была разлагающаяся белка исчезла, когда я увидел в меньше двадцати сантиметрах от себя мужскую туфлю. Квадратноносую, старомодную, но не старую. Она была словно пропущена через мясорубку. Вся разорванная, покрытая зловонной желтовато-серой слизью. А рядом. В то, что я увидел рядом я не хотел верить. Я говорил себе, что это корневище одного их тех угловатых неправильных деревьев. Что это обломок мусора. Но это было не так. Ещё в десяти сантиметрах от обуви лежал фрагмент кости. Человеческой. Не обглоданный. Отполированный до белизны. Он лежал прямо передо мной. Перед моим лицом. Меня не пугают мертвецы. Я видел аварии, в которых машина превращает своего пассажира в груду мяса, прыгунов с крышь, ожоги до девяноста процентов. Но все они были чем-то посредственным. Все они были трагедией. А эта кость была животным ужасом, который разливается словно яд по венам и лишает всякой способности к разумном мышлению и самоконтролю.

Не знаю, что бы я сделал, не отвлеки меня новый звук. Прогремел выстрел. Кроны зашумели, птицы сорвались с веток. Где-то вдалеке испуганно взвыл пёс. Отчаянный рёв разнёсся по лесу. Он сокрыл остальные звуки, и я, перешагнув через кости рванулся вперёд. Туда, где листва и земные возвышения не могли меня спрятать. Где есть только камни, да голые стволы чужих деревьев переплетаются в ужасные геометрические узоры. Я спрятался за одним из таких. Прижался к стволу. Он был настолько гладкий и влажный, что напоминал тело с содранной кожей. Даже смотреть на него было отвратительно, не то, что касаться. Женщина лежала на камнях раскинув руки и ноги как морская звезда. Крови было совсем немного. Я её даже не видел. Лишь чувствовал её запах вперемешку с порохом. Вова стоял над убитой. Остальные держали в четыре руки мужчину. Я никогда не был женат. Но если бы я нашёл на свете человека, с которым бы связал себя таким узами, а потом увидел бы его смерть от рук подобных ублюдков, рассудка во мне бы точно не осталось. Я бы рвал их плоть голыми руками и плевать, что бы стало со мной после.

Бедняга забился в руках мучителей. Они уронили его на землю, а он, схватив камень, бросился на Вову.

Я всегда презирал людей, что тупо наблюдают за злом и насилием. Особенно тех, кто любит запечатлеть подобные моменты, но сегодня я сам достал телефон, опёрся на дерево, чтобы не дрожали руки и стал снимать. Это был единственный способ помочь, если не этим людям, то другим. Это будет моё доказательство. Мой билет из сумасшедших в свидетели одного из многих тяжких чудовищных преступлений. Я смогу показать лица тех, кто виновен в смертях людей, которые до сих пор висят в сводках как без вести пропавшие. Всех тех, кого до сих пор ждут дома дети, родители, жёны и мужья.

Ему удалось выбить из рук оружие. Его тащили за руки и за ноги. На нём рвали одежду, били, царапали, выдирали волосы, но он намертво вцепился в Вовино горло. Он уже не чувствовал собственной боли. Всё, что у него осталось это ярость. И всю её он вложил в свои руки, что сомкнулись на чужой шее.

Я смотрел через экран своего телефона и не сразу заметил, что остальные изверги в спешке покинули каменную поляну. Остались только мы трое и то, что обратило деревенских в бегство. Я мельком увидел это так же, через камеру, а затем уронил телефон на камни. Тот же запах, что исходил он невидимого существа, напавшего на нас здесь же неделю назад. Неимоверная гадкая вонь. Громкое дыхание. Звуки, что не издаёт ни одно земное существо. Оно скользило между голых деревьев и почти сливалось с ними по цвету.

Как сказал мне Антон, человеческий мозг – удивительная штука. Он стирает те воспоминания, что могут навредить его владельцу. Он сглаживает злость, притупляет ненависть, прячет страх далеко-далеко в чулан. Уже после того, как я покинул лес, я не мог бы описать этого зверя, а сейчас, когда пытаюсь рассказать, пытаюсь и заставляю свой мозг вернуть хоть каплю воспоминаний, но он противиться. Я лишь помню, что оно, размерами и формой напоминало корову. Стройные когтистые лапы. Массивное тулово. Всё покрытое желтушной кожей в язвах и нарывах. С огромными наростами вдоль позвоночника. Не толстое, а просто здоровое. Покрытое мышцами и жилами там, где у рождённых на земле существ их не бывает. Морду твари, я хоть убивай, не могу вспомнить. Знаю лишь, что пасть её смогла запросто сомкнуться на спине здорового мужика. Поднять его над землёй, одним лишь усилием шеи, и перекусить хребет. Она вырывала куски плоти и жадно глотала, не жуя вместе с одеждой. Вова в тот момент пришёл в себя и начал отползать в мою сторону. Гадкое существо, что в считанные секунды поглотила целого человека и теперь лишь срыгивала кости. Тварь повернула морду и пошла в сторону новой жертвы – Вовы. А значит и в мою. Плохой пример привёл Андрей, когда сравнил их с нашими животными. Даже самый опасный хищник, будь то волк или тигр, вскормленный и взращённый человеком, не нападёт на своего хозяина без причины. Этому же было плевать, сколько Вова привёл сюда жертв и сколько скормил ему человечины со своей руки. Он вгрызся в него, разрывая грудину. Разделил на две половины того, кто приносил ему столько жертв все эти годы.

Я уже слышал и видел, что местные жители не люди, но теперь узрел неоспоримые аргументы. Останки, казалось бы, двух заурядных мужчин были разными. Один человек. Второй нет. Кровь Вовы была скудной и походила на масло. Заместо костей – хрящи. Хрящи повсюду. Вот почему их руки и ноги так неестественно гнулись, а фигуры были такими монструозными. Зверюга в предвкушении оглядывала два истерзанных тела. На них ещё оставалось много мяса, и она не могла решить с чего начать. Она любопытно махала огромным, равным длине туловища хвостом, а потом ударила им о землю, подбросив мелкие камушки. Повернула свою голову в сторону дерева. Ко мне.

Задержав дыхание, я присел и подобрал телефон с земли. Если я умру, никто не увидит доказательств. Никто не узнает об этих ужасах, и они останутся безнаказанными.

Пока я решался на рывок, зловонное дыхание приближалось к моему лицу. Я сжал кулаки, оттолкнулся от земли и тут же упал прямо рожей на камни, споткнувшись о хвост чудовища. Оно опередило меня. Обхитрило. Я перевернулся на спину. Я выглядел, наверное, как жалкий клоп сучащий лапками, в глазах внеземного существа. Я бросался камнями и полз. Я не собирался опускать эти свои лапки, чтобы передо мною не стояло, но оно отвернулось от меня. Потеряло интерес. Оно услышало незнакомую мне, но знакомую ему, гулкую речь. Отрывистые рычащие слова, похожие на гром, выстрел или падение чего-то очень тяжелого с очень большой высоты на асфальт. Говорил Антон. Я мельком увидел его, когда перевернулся уже на ноги, чтобы бежать. Он стоял с вытянутой вперёд рукой, а это существо, поджав свои тонкие ноги, приклонилось перед ним и тыкалось затылком в ладонь. Точно кошка ластится.

Я засмотрелся. Замедлился. Отвлёкся. Моя глупость сыграла со мной злую шутку. Я мог бы пробежать уже метров триста, но я, как замороженный пялился. И теперь, хищный монстр, боднул Антона в грудь, отбросив с пути и понёсся ко мне.

Проносилась ли у меня перед глазами вся жизнь, когда когтистая конечность занеслась над моей головой, а зловонная пасть разверзлась, закрывая весь свет вокруг? Точно нет. Лишь воспалённые клыки, вонь и ужас. А ещё вопрос, пугающий меня больше, чем само чудище. Почему я не видел его в первый раз? Почему тогда, его будто скрывала завеса. Как если бы я и оно находились в разных плоскостях. Тоже самое случилось и с его первой жертвой. Вова видел зверя, а бедняга лишь озирался, ориентируясь на звуки. Вопрос остался для меня тогда без ответа. Я выставил руку перед собой и она попала прямо в пасть. Упёрлась кулаком в нёбо, а локтем в язык. Я думал моя рука лопнет. Разлетится кровавыми осколками костей. Но эта мразь разжала челюсть и завыла оглушительным воем. Одной рукой держа за загривок, другой за хвост, её оттаскивал от меня Антон. Крича что-то, то на нашем, на русском, то на чужом языке.

Он сказал мне бежать, но я не убежал. Я бросил его тогда. Неделю назад. Один на один с тем исчадием ада. Больше такого не повториться. Я подхватил палку с земли и со всей дури вонзил в пасть твари, так, что один конец оставался у меня в руке, внутри пасти. А другой вышел насквозь через макушку.

Ледяная маслянистая кровь полилась с морды на мою руку, пачкая одежду. Гадина забилась в агонии, а Антон. Всё ещё удерживая её за один из костяных выступов, припал к ране ртом и принялся жадно пить то подобие крови, что вытекало из тела. К горлу моему подступила желчь и зажал рот и нос руками, чтобы не начать блевать прямо там.

Я думал, что всё позади. Ужас и угроза рухнула, сотрясая камни, но нет. Зверь из тех тёмных и зловещих измерений, что был повержен поднизшим, не самое страшное, с чем можно здесь повстречаться.

Я не мог провести аналогию, между тем, что делал Антон, и тем, что мы убиваем животных ради пищи и меха. Мы сливаем кровь, разделываем туши, замораживаем и отправляем на прилавки магазинов. Мы, кажется, называем себя гуманными. А они, судя по всему, такими понятиями не оперируют.

Из кустов к нам выполз Андрей.

– Немедленно прекрати! – прикрикнул он на Антона. Он сделал шаг вперёд. Хотел оттащить Цупсмана от туши, но тот взглянул на него с такой яростью, что он едва не поскользнувшись на камнях, отскочил за мою спину.

– Ты ещё не готов, поглощать так много, – пробормотал он еле слышно. – Нам пора.

Я не помню, сколько ещё мы там пробыли, и как долго продолжалcя омерзительный пир Антона. Третьи сутки без сна давали о себе знать. Глаза закрывались сами собой. Слова и фразы пролетали мимо, а суть даже самых простых вопросов мне было не уловить. Я уже не чувствовал страха. Эмоции от пережитого в лесу были тусклые. Сердце не колотилось, руки не тряслись. Общая отупленность не давала мне до конца осознать всё увиденное. Всё, чего я хотел – это лечь и проспать часов двадцать. Наплевав на всякую опасность.

Я несколько раз дремал прямо на ходу, по пути в дом Андрея, а когда мы сели за стол, и он предложил мне поесть, я просто отключился. Ужасные образы прошедших дней тревожили мой сон, но я был настолько вымотан, что не вспомнил при пробуждении не один из них.

За окном была глубокая ночь. Я проснулся на стареньком диване Андрея, пропахшим куревом, пищей и старостью. А разбудил меня женский смех, больше похожий на гогот.

Меня он не волновал. Первым делом я схватился за телефон, чтобы проверить то, что заснял и не обнаружил в галерее никаких видео. Я не мог забыть нажать кнопку. Кто-то нарочно стёр именно их, оставив все остальные данные.

Я вскочил и пошёл на звуки голосов. У Андрея был просто огромный дом. Огромные сени, заваленные всяким хламом. Три комнаты, кухня, чуланы, несуразные коридоры, не законченная пристройка. И всё было заставлено постсоветской и советской мебелью, в виде шкафов, сервантов, венских стульев и стенок-горок. Коробки с книгами, газетами и журналами. Какие-то тумбочки без дверок, со сломанными ножками, ящики, банки, разобранное трюмо. Причём, побывав почти во всех помещениях, я так и не нашёл комнаты, где Андрей ведал мне легенды и показывал записи. Видимо она была закрыта, а дверь спрятана за кучей барахла.

Идя на голоса, я открыл очередную комнату и обнаружил там весьма любопытную компанию. Антон, Тихон и его сожительница Алёна, сидели на грязном старом ковре. Запотевшая бутыль сэма, три рюмки, переполненная банка, окурки из которой вываливались на пол. Я комнате стояло непроглядное облако сигаретного дыма. Все трое были полуголыми. Антон лежал головой на коленях Алёны, а ноги в свою очередь забросил на пьянчугу Тихона. Их приплюснутые, отёкшие рожи, искажённые смехом и опьянением, вытянулись при виде меня. Алёна поспешила прикрыть свою обвисшую, большую грудь, усыпанную мелкими прыщиками и пятнами, футболкой.

Мне было плевать, чем они тут занимаются. Меня интересовало только одно:

– Кто трогал мой телефон?

Антон молча пожал плечами. Алёна обнажила свои жёлтые мелкие зубы и протянула:

– Женя, выпей с нами.

– Спасибо, я не хочу.

– Да не мороси. Падай рядом! – махнул мне Тихон.

– А где Андрей?

– Кажется, пошёл спать. Где-то час назад. Может, ты свой телефон в лесу потерял? – спросил Антон. Сейчас он был максимально похож на себя. Пьяный, в компании каких-то люмпенов. Из-за тусклой жёлтой лампы и кумара чешуя и деформации были совсем не видны.

– Я его не терял. Кое-что с него пропало.

– Мы точно не трогали! – мотнула головой Алёна. – Ты, либо выпей, либо не стой над душой.

– Что ты пристала к человеку! Не хочет – не надо! Нам больше достанется! – оборвал её Тихон.

– Не кричи на меня.

– Заткнитесь оба! – рявкнул Антон и его собутыльники притихли, втянув головы в плечи. Он поднялся на ноги и вывел меня в коридор.

– Ты что-то снимал? – спросил он.

– Да.

– Это Андрей, – Антон перешёл на шёпот, наклонившись к самому моему уху и обдав меня перегаром. – Я ему не доверяю. С самого начала превращения, он носится вокруг меня, контролируя каждый шаг. Это можно! Это нельзя! Этого меньше, а этого больше! Этот жалкий поднизший, прочитав пару писаний возомнил себя самым умным. Думает, что знает всё об иных измерениях и каналах на землю. Считает, что ему удастся то, чего не могли даже ваши шаманы, что охраняли врата. Потому, я и хочу, чтобы ты уехал отсюда. Он знает о твоей всеобъемлющей любви помогать жаждущим и страждущим.

– Я в состоянии понять, кому стоит помогать, а кому нет. В данный момент я хочу помочь тебе. Твои изменения… Они, немного…

– Пугают? Я страшный? По-твоему?

– Ты красавчик, Антоха. Без шуток. На сколько я могу судить о красоте мужчин, ты десять из десяти. Глаза немного пугают, но большинство сочтёт это за модные линзы. Серьезно. А ещё ты теперь не дрищ.

– Спасибо, – Антон расплылся в дурацкой улыбке. Он был пьян просто в сопли. – Именно от своего лучшего и единственного друга я хотел услышать это. Потому, что, когда я впервые увидел себя в зеркале после временной слепоты, я чуть не обосрался.

Антон вернулся к возлияниям, а я остался посреди душного коридора. Три комнаты, коридоры, кухня, недостроенное помещение были пустыми. Я пытался вспомнить, как попал и как покинул ту комнату с забитыми окнами, в которую впервые привёл меня Андрей. Зашли мы в неё с улицы, а вот выходил я точно по узким душным коридорам.

Я направился к сеням, остановился в длинном проходе что вёл к выходу и кухне. Никаких дверей или люков в подпол я не заметил. Только раскладушку, приставленную к стене и накрытую махровым выцветшим полотенцем со слонами. Я слегка сдвинул её и обнаружил толстую деревянную дверь. Такие тяжело выбить, в отличии от новомодных евродверей. В моей квартире такая осталась только в ванной комнате. Собирался поменять её в этом году, но теперь, в этом году, моя главная задача – выжить. Ремонт, думают, обождёт. Я дернул дверь со всей силы. В первый раз её что-то затормозило. Во второй, я вырвал старый шпингалет из стены. Я нашёл её, а в ней и Андрея. Он наводил порядок среди разбросанных книг и смятых бумаг. Расправлял сбитые в грязный ком страницы и бережно укладывал на стол. Пока не вломился я. Андрюха потянулся за кочергой, но не взял её. Не замахнулся.

– Прости. Я могу починить. Прямо сейчас.

– Не бери в голову Дверь – чисто символическая защита. Сюда может проникнуть только человек. Везде стоят ловушки.

– Я правда не хотел ничего ломать. Я зашёл-то, собственно, спросить. Ты, случайно, не брал мой телефон?

– А пошто мне твой телефон? – переспросил Андрей.

– Я заснял смерть двоих людей. Если быть точнее, то человек там один. Ту тварь. Из леса, как она называется?

– Живоед? – уточнил Андрей. – И фото исчезли?

– Видео. Да исчезли. – если, когда я вошёл, старался сыграть под дурачка, то теперь я сменил свой тон на угрожающий. Андрей, хоть и выглядит матёро, на самом деле, до смерти напуган. Тем что здесь происходило все эти годы. Тем, что твориться сейчас. Он боится Антона, меня, своих односельчан. Боится того, что знает, и того, что собирается сделать.

– Боже наш! Боже! Я должен был быть рядом. Если бы ты сказал мне, я бы спрятал телефон. Я бы не отходил от тебя! Я виноват. Я опять ошибся. Опять, в том же месте. – начал распинаться Андрей, ухватившись за волосы и бегая туда-сюда, по маленькой комнатушке.

– Успокойся! О чём ты говоришь? – мне вновь захотелось дать ему оплеуху. Чтобы он прекратил прикрывать зад своими неуместными стенаниями.

– Антон. Он оставался с тобой наедине. Я не углядел. Я понимаю Женя, он был твоим другом многие годы, и будь я на твоём месте, я был бы на его стороне. Когда земля находится в позиции перехода в новое измерение, надвысших существ влечёт к источнику космической энергии. Как если бы река сменила течение, чтобы разливаться не от русла, а обратно к нему. Я знал это. Читал. Я перелопатил столько книг и документов в поисках ответов, как мне прекратить бесконечные убийства, которыми кормятся мои земляки. Но я, понятие не имел кого и где искать. Дракорептилоиды не помнят себя в человеческих телах. И я решил выставить старый дом своей бабки в аренду, надеясь найти среди заинтересовавшихся, того кто мне нужен. Когда Антон написал мне, что видел мой дом в своём сне я сразу всё понял. Я нашёл и прочёл одну из его книг. С первых страниц мне стало ясно, что всё произведение – отголоски воспоминания из тех тёмных злачных измерений. Можно писать очень страшные истории, не выходя из дома. Но у него совсем другие эмоции. Не просто монстры, вампиры или маньяки. Там первородный ужас, читать который, не жутко, а омерзительно. Мы с ним договорились, и я стал ждать. Я ждал его как ману небесную. Дракорептилоид необходим для обряда закрытия главного портала. Чтобы всё вернулось на круги своя. Что бы Эштар, Шеран и Архангелы побеждали, а если один бой, обернётся для них поражением, то на землю проскочат две-три твари, а не две-три сотни. Чтобы земля эта вновь заплодоносила. А вы приехали вдвоём. Я видел фото Антона. Как говорят у нас, в Забайкалье, полупидор в полукедах. Но с ним приехал ты. А я, когда тебя увидел, сразу подумал либо вояка, либо мент. При тебе я сразу не мог всё вывалить. А ещё Кольцовские амулеты, целый килограмм! А Антоха, он как будто всегда знал, как ими пользоваться. Это, видимо, заложено у них, вместе с низменными умениями. Тайком от тебя я посвящал его во все аспекты и помогал с превращением. Приносил ему особую пищу. Читал мантры, чтобы подготовить и открыть тело всем силам дракоретилоидной души. Восполнил все пробелы. А он, просто кинул меня. Едва он начал видеть хоть каплю света новыми глазами. Окреп в своей новой сущности, он забыл о боли, с которой я помогал ему бороться. Он отказался помочь мне с закрытием портала. Он просто спросил: А зачем мне это?

– Это в его репертуаре. – я решил перебить очередной поток исповеди Андрея. Я ему не верил. И Антону тоже. Здесь ничему нельзя верить. Даже собственным чувствам и глазам. Кто-то из-них удалил все мои доказательства. А может это было коллективным решением. Я, скорее всего, этого не смогу узнать.

– Он был таким безучастным, но в тоже время любопытным. Особенно до информации что могла помочь ему с книгой А стоило ему только вкусить ту плоть, что поедал он в другой жизни. Узнать всё, что я и мои предки собирали годами. Он просто отказался. Сначала отмалчивался, отмахивался. А как получил всё что надо, так сразу ответил – нет. Ему плевать на поднизших. На людей.

– Он отказался помочь закрыть портал? – уточнил я, потому, что не совсем улавливал суть того, что требовалось Андрею от Антона в любом его виде. Ни в первой беседе. Ни во второй.

– Да. И скажу больше, в ночь перехода он хочет призвать сюда ещё больше тварей. Всех мастей. Отдать эту землю им. А думаешь они ограничатся этим? – Андрей не мог перейти на крик, его бы услышали во всём доме. Поэтому он шипел, как озлобленная кошка. Он попытался схватить меня за футболку, чтобы придать своим словам вес, но я сбросил его руки, отошёл к двери и встал в стойку. Пусть считает меня варваром. Агрессивным и тупым, раз я не могу поверить в его безумные истории. Мне на это плевать.

– Думаешь, хватит им пары гектаров в жопе мира? Они будут расселяться. Забирать жизнь из земли, иссушать земли, сгнаивать посевы губить животных. Людей! Замещать души детей. Спариваться с ничего не ведающими мужчина и женщинами, чтобы порождать ублюдков, лишённых всякого человеческого. Даже наша жестокость не сравниваться с их. Люди убивают, когда что-то да чувствуют. Ненависть, страх, ревность, жадность, извращённая страсть. Блядь, да люди даже ради развлечения друг друга крошат. А они… Просто так. Уничтожение ради ничего. Чтобы везде было как у них. Бескрайние вселенные, наполненные лишь ужасом и тьмой.

– А причём тут мой телефон?

Мой вопрос обескуражил Андрея. Он изливал мне душу. Он пугал концом света, вырождением человеческой расы. Но я не повёлся. Я боялся. Я совру, если после всех ночей в этом месте скажу, что не боюсь. Пару раз от ужаса я чуть не потерял рассудок. Но кроме меня, в тот момент, об этому никому знать не нужно было. Даже сейчас. Меня пугает Андрей. Да, на вид он меньше и слабее. Но чем обладает и что может выкинуть в любую секунду, я не знал. Мои сила и подготовка были бесполезны при встрече с подъямышами, Антоном, живоедом, или как они его там называют. Вся муштра, все марш-броски, пистолет за поясом. Ничего бы не спасло меня от гибели.

– Твой телефон? Это то, что тебя сейчас волнует? – после долгой пазуы встрепенулся Андрей. – Может он просто затупил? Или ты сам случайно удалил?

– Исключено.

– И ты думаешь на меня?

– Придержи коней. Я тебя ни в чём не обвинял, просто спросил не брал ли ты.

– Я тебе поклясться могу. Я твою марцефайку в глаза не видел и руками не трогал. Если кто и мог это сделать – то это Антон. Ему не в радость будет. Им не в радость будет то, что на весь мир покажешь, что на самом деле происходит здесь и помешаешь его планам. А ты с ним уже говорил?

– Нет. – соврал я. Мне было интересно, на что ещё пойдёт Андрей. Но он не спешил вновь хватать меня за одежду и говорить без умолку.

Пройдясь по комнате, он сел на стул. Глаза его бегали, разглядывая потолок и стены.

– Не говори. Неизвестно какая реакция у него будет. Он очень силён.

– Я знаю. Он толкнул меня, и я пролетел через всю комнату. Я вешу девяносто килограмм, а он швырнул меня словно мячик.

– Если ты не заметил, то он уже не тот дрищ, с которым ты сюда приехал. Я не знаю, что дальше делать. Я уже ничего не успею предпринять. Портал разверзнется. Для земли наступит пятое измерение. И что оно принесёт я не знаю. Я не буду ручаться за всю планету. Я лишь хотел помочь своей деревне. Но и этого не смог. Они убьют меня. Сегодня, завтра. А может в ночь перехода. Я уже не жилец, Женя. А вот ты ещё можешь уехать. Просто знай, кого следует остерегаться. И что вы не одни под луной. Что все мы, никакой не венец природы.

– Ну уеду я. Ну убьют тебя. И что дальше? Я буду озираться, когда выношу мусор, а души детей, которые могут у меня быть похитит какая-то мразь из другого измерения? Ты ни за что не ручаешься. Ты начал это, так будь добр закончи. Ты единственный человек среди них и дожил до.. сколько тебе сейчас? Ты мой ровесник. Двадцать шесть? Двадцать семь? За все эти годы, тебя не скормили ни одной твари. Ни убили. Ни забрали твой дом. Ты даже план продумал. Андрюха, я не уйду. Я хочу спасти своего друга. Ты свою малую родину. В чём заключается суть закрытия этого портала? Танцы с бубнами? Жертвоприношения?

– Ну не совсем, – как-то неуверенно протянул Андрей. – Жертв не нужно. Танцев тоже. К ночи перехода земли из измерение в измерение, шаманы готовились заранее. C рассветом они раскладывали защиту. Одну из них я дал тебе. В определённом порядке и месте. С закатом начинались молитвы к Эштару, Шерану и Архангелам. Чувствуя приближение энергии, все иные твари, что обитали в округе начинали бесноваться. Нападали на людей. Поэтому всем жители, кроме шаманов, запирались в своих домах на целые сутки и так же защищали жилища. В самом ритуале нужно было участие надвысшего существа. Молитвами, заклинаниями они направляли силу дракорептилоида на сужение космического канала. И всё это лишь теория. На деле, они ни разу не закрывали его. Они были все убиты…

– Да, Бекетовым, я уже в курсе.

– Ну раз в курсе, значит ты понимаешь на сколько это мероприятие провально.

– Ну, ты ведь знаешь, что делать? Заклинания? Защита?

– Знаю. А вот насчёт защиты… Её у меня меньше половины. Зато у Антона есть всё.

– Что за защита? Железка, что ты дал мне?

– Это не железка! Я говорил тебе!

– Прости. Столько информации за эти сутки. Два раза чуть не убили! И как я мог забыть!

– Не психуй! Это не железка, как ты выразился, а специальный сплав, заряженный мантрами. Только вот у меня остались ржавые да поломанные. А у друга твоего все есть. КФСки.

– Пластиковая лабуда для развода идиотов? Ты серьезно сейчас?

– Если не умеешь пользоваться определённой вещью, это ещё не значит, что она для идиотов. Они созданы по тем же самым древним заветам, только с помощью современных технологий. Слои металлов тоньше. Сверху пластик. Удобная и красивая форма.

– Так этот Кольцов, что, шаман?

– Ах, нет. Он дракорептилоид. Просто не знает об этом. Человеческий мозг не может вместить эту информацию. Он действует по наитию, так же как твой друг. Только Антону являлись жуткие сюжеты его книг, а Кольцову технология создания защиты. Он сам толком не знает, что на самом деле создал, вот и продаёт как панацею от всех болезней и чакроочиститель. А Антон понял. Он срезал острые углы, которые рассеивают энергию и защитил дом от всех существ. Кроме себя и поднизших, разумеется. Наши вибрации настолько низки и примитивны, что мы просто не попадаем под диапазон их действия. Если бы я мог. Если бы ты мог заполучить их все. Антон твой друг. Он не воспринимает мои слова. И это понятно. Он меня не знает и не доверяет мне. Я бы тоже не доверял. Но ты. Ты знаешь его много лет. Ты для него не пустое место, ведь ты его друг.

Я согласно кивнул. Я сам предложил это. Сам воодушевил Андрея. Вот только на что? Что он, что Антон говорили складно. И даже при учёте того, во что превратился Антон за последние трое суток, мой мозг отдавал предпочтения ему.

Из дома выходить мне настрого запретили, да и сам я не жаждал встречи с местными и шатаний в непроглядной мгле, полной опасностей. Андрей так и сказал. Ночью за порог ни ногой. Если приспичит, то в сенях есть ведро. А ещё наказал не есть ничего. Особенно стряпню бабы Гали и дичь, что могут предложить местные. Об этом он мог предупредить и раньше, ведь в первый день и нажрался невесть чего от пуза и теперь оставалось только гадать, мясо какой твари или вовсе человеческое там было. Но если думать о таком слишком много, то не долго поехать крышей. Я пошатался ещё немного между мебели, пахшей старостью и пылью. Включил китайский пухлый телевизор, которому было не меньше двадцати лет. Изображение на нём рябило цветными полосками, звук прерывался тишиной, треском и шорохами, но это хоть как-то отвлекало от общей нагнетающей и тревожной обстановки. Где-то в лесу выли собаки. В комнате, в конце коридора всё чаще звенели рюмки. Пьяное гоготание, возня, скрип половиц, шипение рябящего телевизора. Всё это вновь усыпило меня. В этот раз до утра.

Для человека, не спавшего трое суток, а потом продрыхшего, не считая перерывов часов шестнадцать, я чувствовал себя чрезмерно бодро.

Я встал в одиннадцать, что очень поздно для деревни. Для обычной. Но здесь не нужно доить коров, кормить свиней или курей. Полоть грядки.

Если забыть о том, что я чуть не был сожран живьём зверем, название и морду которого я даже не мог запомнить. Забыть о пожирателях помоев. О местных жителях, что заманивают и убивают людей целыми семьями. То это утро могло быть просто прекрасным. Впервые за всё моё пребывание здесь, не моросил дождь. На горизонте, где заканчивались плотные серые тучи, виднелась полоска ясного голубого неба. Мы сидели на старых облезлых табуретках с расшатанными ножками, за столом с клетчатой клеёнкой и ели запеканку из вчерашних макарон, что приготовил Андрей. За неё можно было не беспокоится. Я сам видел, как он вскрывал вчера магазинную пачку, а из добавок там был только химический бульонный кубик.

Андрей всё время заговорчески поглядывал на меня, ожидая, что я начну склонять Антона к помощи. Антон же сидел, поставив одну ногу на стул так, что опирался подбородком на колено. Вчерашние возлияния едва ли могли навредить ему. Но по старой привычке, он хлебал воду из банки, курил и ел мелкими кусочками с большими перерывами. Чтобы «прижилось», как он обычно говорил. Иногда он напивался так, что на утро, ел суп по одной ложке в час и лежал как труп, периодически обнимаясь с тазиком. Это были весёлые времена. Ведь тогда он был обычным парнем с уралмаша, без чешуи и жёлтых глаз.

– Сейчас водочки бы и салату. С зелёным луком прямо с грядки. – Андрей решил нарушить тишину своей глупой обыденной фразой. В любой другой раз, я был бы рад этому предложению, но не сейчас. Сейчас я сидел как на иголках. Пялился в холодные слипшиеся макароны и гадал, кто может напасть на меня в следующую секунду.

– А я бы арбуза навернул. – сказал я, чтобы хоть как-то поддержать эту беседу.

– Жека арбуз обожает, – оживился Антон. – А я вот не понимаю его смысла. Это же вода с сахаром. А стоит как крыло от самолёта. Только рожу пачкать.

– Ну всё мужики! – Андрей хлопнул в ладоши и вскочил со стула. – Так и сделаем. Что мы, рыжие что-ль? В конце концов, вдруг последний день живём.

– Не последний, а крайний. – по привычке поправил я, а потом понял, всю абсурдность своей реплики.

Антон захохотал и нам тоже пришлось. Если древнее враждебное существо из немыслимого измерения сочло твою фразу смешной, значит так оно и есть.

Андрей засеменил. Собрал по всем карманам смятые сторублёвые купюры. Надел спортивный костюм. Я был уверен, что он принадлежал какому-нибудь ныне мёртвому парню. Китайская подделка какого-то модного бренда. Штаны и рукава были слишком длины для Андрея. Кое-где виднелись старые застиранные пятна солярки. Андрей ей точно не пользуется.

– Я на попутке до райцентра. Антон, ты будешь нашу хлебать или вашу?

– Я буду ту, на которую скидываться не надо.

Андрей ещё немного помялся в дверях, всячески подмигивая мне и кривя рот, а затем вышел. Мы могли видеть в окно, как он пошёл вверх по Ленина, к старым путям.

Для того, кто одним глазом смотрит в прошлое, а другим в будущее, Антон был слишком спокоен. Будто не был в курсе, что мы собираемся его грабить.

Я достал свой телефон. Ни связи, ни интернета не было, поэтому я просто пялился на рабочий стол, открывал галерею, настройки, калькулятор. Что угодно, лишь бы изобразить занятость.

– Как думаешь, кто займёт наше место на блошке? – спросил Антон.

Я отложил телефон.

– Никто. Даже если ты не собираешься возвращаться, Я то всё ещё там буду жить.

– Да ладно. Ты всегда говорил, что это занятие для пенсионеров, цыган и малолетних неформалов.

– Я всегда говорил, что хожу с тобой исключительно для того, чтобы познакомиться со странной девчонкой-херкой что скупает старые книжки под двадцать рублей.

– Обязательно ходи на блошку, вплоть до ноября. Можешь распродать всё моё барахло.

– Ты что-то видишь одним своим глазом?

– Шоколадным! – Антон стукнул по столу и заржал. Нет. Если отвернуться и не смотреть, это сто процентов Антон. Тот которым он был всегда. Всё время. Мы скинули всю посуду в таз и оставили откисать.

– А может попаримся сегодня?

Да я был двумя руками за любое времяпрепровождения, если оно не было связано с убийствами, жертвоприношениями и лесом.

Баня у Андрея была добротная. Скорее всего построенная отцом или дедом. Да только он за ней совершенно не ухаживал. Всё покрылось плесенью паутиной с дохлыми пауками, толстым слоем пыли и грязи. Вёдра и тазики проржавели. Поленницы у Андрея не было. Дрова просто валялись по всему двору. Рубку я доверил Антону. С его новорождённой силой, он переколол всё за десять минут. Я даже не успел подмести всю грязь и смыть кипятком из чайника мхи и грибковые наросты. Антон сказал, что ему эти грибы нужны. Он срезал их и сложил в полиэтиленовый пакетик. На мои уговоры выбросить их, он ответил, что они ядовиты только для таких как я.

– Грибы вообще не для людей растут. То, что вы считаете, что всё что здесь растёт, течёт, бегает, плавает и летает для вас – это исключительна ваша самонадеянность и эгоцентризм. Но с грибами нихера подобного! Коровы, свиньи, мёд. Жрите не обляпайтесь. Но не грибочки. Шампиньоны, белые, подосиновики, маслята или мухоморы с псилобицинами. Это не для вас. Но вы кушаете. Одни чтобы глюки ловить, другие чтобы поджелудку кончить. А разум вам только затем, чтобы, что внутрь не влезло на топливо пустить.

– Да, мы такие. – ответил я.

В какой-то момент я перестал отвлекать Антона и выдумывать темы. Я просто говорил со своим другом, о том о чём думал или что видел. Как обычно. Мы подготовили дрова облили стены и пол кипятком. Натаскали воды из колодца. Антон ударился в свою любимую тему альтернативной истории, чтобы было бы если бы в первой мировой войне Российская империя примкнула к тройственному союзу, вместо Антанты. Тут его было не заткнуть. А просто кивать было недостаточно. Нужно было поддерживать или же оспаривать всё, что он скажет. Однажды, два года назад, мы чуть не подрались. Из-за Пруссии. Да, из-за государства, которого нет уже как сто лет. Наконец, он созрел для похода к бабе Гале. Я, для виду, разлёгся в старом кресле на веранде с одним из Андреевских фолиантов, и едва хлопнула калитка, я как малолетний вор соседской дички полез по задворкам, через колючку, помои и торчащие арматуры. Весь свой путь я молился, и не о том, что меня застанет Антон, а о том, чтобы не повстречаться ни с кем в этой зловонной тьме. Чтобы оглохнуть и не слышать их шуршания, чавканья, кряхтения. Не чувствовать колыхания воздуха, создаваемого их больными телами. Не выронить пистолет, снимая на бегу с предохранителя, когда спины коснётся чужая конечность. И не испустить дух, заглянув в эти затянутые бельмами сосущие дыры, что они зовут глазами.

Я ввалился во двор, сломав пару гнилых досок в заборе, упал на землю и направил во тьму пистолет. Погибшие кусты затряслись. Я не видел никого, но точно знал – они ждут меня там, не решаясь переступать защиту.

Я решил начать с банок, расставленных по периметру. Я думал это будет легко. Но когда я засунул руку в первую, с кусками тины в цветущей воде и не смог спустя пары секунд нащупать дно в полуторалитровой банке – я взвизгнул. Если кто из вас колол порося или косвенно принимал в этом участье, вы поймёте, что это за был звук. Верещание тупого животного, которое своим маленьким мозгом поняло, что это конец. Я выдернул руку словно из кипятка и несколько секунд мне казалось, что она осталась там. А я размахиваю культей, пытаясь почувствовать холод ветра. Я перевернул все банки, собрал кфски вместе с землей в футболку, рванул к крыльцу. Оставшиеся нужно было вырыть из земли. Они были не глубоко. Нужно было только чуть погрузить пальцы в вязкую почву, которая как трясина засасывала мои руки по локти. Твари, что поджидали меня за забором залились скулящим воем. Они, кажется, начали драться между собой, кусаться. Их верещание, благо, заглушало моё. Я тоже вопил, когда упирался ногами, падал в грязь, пытаясь вытащить свои увязшие конечности.

– Пошли нахуй отсюда! Пошли нахуй от меня! – закричал я в темноту, как ненормальный и это подействовало. В следующий миг я уже стоял во дворе Андрея. Я бежал так быстро, что не мог теперь вдохнуть без обжигающей боли в груди. На пять метров вокруг всё освещал железнодорожный фонарь, закреплённый под окошком чердака. С одной стороны, он успокаивал, давая поддельное чувство безопасности, пока ты стоишь под лучами искусственного света. С другой, он делал тебя слепым. Ограничивал твою жизнь пятью шагами вперёд, влево и вправо. А за линией света не было ничего. Всепоглощающая тьма, наполненная жадными агонизирующими воплями. Только ступишь в неё и больше не увидишь ни света, ни домов, ни лиц друзей. Я стоял возле чугунной ванны прижимая награбленное к своему животу. Андрей сказал сложить всё сюда. В грязную стоячую дождевую воду, поверхность которой была выстлана ковром гнилых листьев, тины и дохлой мошкары. Сначала, я был готов сделать это. Меня в тот момент не волновало ничего, кроме животного страха смерти. Желания забиться поближе к огню, и чтобы с трёх сторон меня окружали прочные стены. Хорошо бы ещё автомат в руки, или хотя-бы палку с огнём. А потом, сквозь ужас и низменные инстинкты выживания, начали пробиваться мысли. Мысли человека. Я не доверял Андрею. Пускай он был единственным человеком во всей округе. Да хоть последним на земле. Я накрыл ванну брезентом, а кфски, завернув в свою футболку, зарыл у крыльца, и сдвинул на прикоп старое кресло. Застегнул куртку на голом теле, уселся под фонарь и снова взял книгу в руки. Можно ли было верить в то, что я не двигался с этого места? Я бы себе не поверил. Меня всего била мелкая дрожь. Я с трудом разлеплял страницы, склеенные плесенью и грязью. Я глядел в написанное и буквы плясали перед глазами. Живот скрутило. Тьма пожирала несчастные лучи фонаря, сокращая весь мой мир до драного кресла. И не знаю, что со мной стало бы, оставайся я ещё хоть минуту один. До меня донеслось пьяное пение Тихона. Вопли, смех, музыка на севших динамиках телефона и урчание автомобильного двигателя. Я сунул книжку под сидение, встал ногами на кресло, направил фонарь вперёд и подбежал к забору. В этот момент я почувствовал себя ребёнком, что сидел с фонариком под одеялом и ждал, когда мама с папой вернуться из гостей и прогонят всех монстров, что поджидают за диваном или в куче одежды на стуле. Ржавая четвёрка с шумом съехала по насыпи. Кажется, подвеска долбанулась раза три или четыре. Одна рабочая фара осветила толпу местных. Антон, Тихон, Алёна, Настя, Миша и прочие, чьи имена я ещё не знал. Из четвёрки вывалило трое парней азиатской наружности. И две молоденькие девушки. Парни балагурили на своём. Гремели стеклом в пакете. Девушки, уже изрядно поддатые танцевали у капота. С ними был Андрей. Он вылез из машины в самом весёлом настроении, пока не увидел сизый дым, валящий из трубы над баней. Он посмотрел на меня с жутко обречённым видом, а я был счастлив. Счастлив, что больше не один сторожу эту границу нормального человеческого мира. Все завалились во двор. Мы с Антоном вытащили из дома стол, на котором расставили с десяток бутылок обычной дешёвой водки и сивухи бабы Гали в пластике. Неспелый арбуз, зелёный лук. Пироги, опять же, от местной самогонщицы. Дичь, приготовленная на огне. Это блюдо вызывало особенное отвращение и требует отдельного описания. Мясо дичи, даже если вы не охотник, вы всегда узнаете. Оно отличается от магазинной свинины, говядины, домашней крольчатины. Оно грубое, со специфическим привкусом. При жизни оно не жрало комбикорм и добавки. Оно не жирело на радость фермерам. Оно бегало, пряталось, охотилось. А это мясо, будь оно и приготовлено на огне, с аппетитной зажаристой корочкой, вызывало тошноту. Запах тины и болота, перебивал аромат костра, структура была не волокнистой, а однородной. Казалось, что оно давно сгнило, но видимо это, казалось, только мне. Гости хватали его прямо руками, клали на лаваш, поливали кетчупом и отправляли в рот. Парни, с которыми приехал Андрей были азербайджанцами, приехавшими на заработки. Незнание языка и акцент стирался по мере опустошения бутылок. Алик, Ислом и Гера, так звали парней. Девушек звали Аня и Катя, обе откуда-то из-под Романовки. Андрей познакомился с ними в придорожной кафешке. Предложил отдых на природе. Водочка, шашлычок. Скольких парней и девчонок они ещё так заманили. Алик и Гера спорили баранина или оленина, переспрашивали, точно ли не свинина. Ох если бы представляли они охочую до людской плоти сволочь, уродливую, всю в язвах. Андрей отвёл меня в сторону, под предлогом помощи с дровами.

– Забрал?

– Забрал.

– Молодец, Жека. Ты моя-то! – Андрей пытался изображать веселье и возбуждение от всего этого праздника, но панику было не скрыть ни тостами, ни танцами с деревенскими девахами, ни рюмкой водки. – Помнишь, что я говорил? Ешь и пей только то, что я купил. Следи, чтобы не подлили. В баню не ходи. Сделай вид, что нажрался и пошёл прилечь. Не вмешивайся, чтобы не увидел. Чтобы не случилось. Не пытайся никого спасти и не говори с ними ни о чём!

– Ребятам хана, да? И ты привёз их сюда? – спросил я. Я знал, ответ – да. Но мне было интересно, что чувствует Андрей в этот момент. Когда братается с этими парнями, лапает девок. Наполняет их рюмки. Фотографирует. Показывает, где помыть руки. Провожает до туалета. А потом он сделает вид, что набрался, приляжет на свой пропёрданный диван и будет игнорировать их крики о помощи.

– Да, привёз. Думаешь мне это доставляет удовольствие? Я этих людей каждую ночь в кошмарах вижу. Каждого, что привёл я. И каждого, кого не успел развернуть. Но это мой крест. Я и так вызываю подозрение. Надо усыпить их бдительность. Пусть сегодня они нарезвятся вдоволь. Нам самим с тобой надо не стать кормом мертвоедов, а потом уже думать о других. Я не только за бухлом да людьми ездил. Я посмотрел космические прогнозы. У нас двое суток.

– Думаю, ты мог уехать отсюда.

– Ты тупой? Мозги свои к подворотничку в армии пришил?

– А ты про армию не говори, если не служил. – я схватил Андрея за грудки и ударил бы. Ударил. За всё. За армию, за бедных людей, на смерти которых он закрывал глаза. За трёп о спасении мира. Тщедушный трусливый колхозник, что ищет себе оправдания и винит всех вокруг, вздумал потешаться надо мной и моей работой.

– Мои родители здесь жизнь положили. Знаешь, я их похоронил, а в ту же ночь могилы мертвоеды разрыли. В девяностые, отец сюда возил мужиков, капусту воровать. Знаешь, зарплаты не платили, а семью кормить надо. Вот они садились и ехали. Думали поле ограбят, детей накормят. А нет тут никакого поля и никакой капусты. А мать всю жизнь света белого не видела. Сидела в книжках в тех, искала способ, как врата закрыть. А на улицу выйти боялась Местные человеческую бабу увидали бы, утащили бы и насиловали бы, чтобы рожала тела без душ для их выродков из иных миров. И после этого я должен был всё бросить и уехать?

Я почувствовал резкое покалывание в спине. Будто кусок льда положили между лопаток.

– Вы чё пацаны? – спросил Антон. Он удерживал меня и Андрея от драки. Просто наложив свою мертвецки ледяную тяжёлую лапу.

– Он не доливает! – сказал я, завидя, что Андрей просто впал в ступор выпучив глаза и наша конспирация трещала по швам. – Себе полную льёт, а нам кому по половине, кому по двадцать.

– Ща дольём!

Антон закинул мне руку на плечо и оставив Андрея мы вернулись к столу. Всем налили. Девчонки просили прибавить музыку. Аня, одна из приезжих, уселась ко мне на колени и со словами:

– Ты какой-то грустный! – влила мне рюмку в рот. Я не видел из какой бутылки было налито. На вкус всё одна спиртяга.

Из открытых дверей четырки гремела басистая музыка. Местные горланили что-то на своём нечеловеческом языке, заставляя скулить одичавших собак, подъямышей, мертвоедов и живоедов. Алик, Ислом и Гера не понимали языка, на своё счастье и думали, что это народная застольная песенка. А они обращались к древнейшим спящим во мраке других измерений кровожадным богам. Алёна и Настя танцевали с ними. Вытягивали на середину, кормили и поили, а те и рады были разомлеть в женском внимании и потерять всякую бдительность.

– Жора! – стукнул по столу, рядом с моей рукой Миша. – Я рад, что ты с нами.

– Женя. – я напрягся. Сжав кулаки, был готов к нападению, но его не последовало. Мы наполнили рюмки. Выпили. Я закусил дешёвой крахмальной сосиской с пером зелёного лука.

– Благодарю. – поклонился мне убийца и похититель несчастных людей.

Некогда было вглядываться в тьму, изыскивая там силуэты хищных тварей. Воспоминания размазались, как краска, на которую разлили воду. Клянусь, это была бы отличная пьянка, если бы не была пиром чудовищ. Водка притупляла страх. Чурки трещали в печи, дым разбавлял сырой могильный воздух. Под странные песнопения я начал притопывать ногой. Эйфория. Вот что со мной происходило. Мне больше не хотелось убежать. Ужас и отвращение перед этими существами притупились. Хотелось смотреть на них. Петь с ними, танцевать, пить.

Ко мне подошёл Алик и спросил:

– Дашь пострелять по бутылкам?

Я был против. Против стрельбы в нетрезвом состоянии. Против того, что кто-то будет трогать мои вещи, тем более оружие.

– Соблюдай ТБ.

– Да ты угараешь?! Мы просто по бутылкам постреляем. Девчонок поучим. Это же травмат.

– Извини. Будем трезвыми – постреляем. А сейчас – нет. Сам не буду и тебе дам. – я ответил максимально серьёзно и тактично, но, к сожалению, это не работает. Никогда не работает.

– Ты чё, ебать!? Ты не мент случаем?

– Я солдат Российской Федерации. Вопросы? – я поднялся со своей табуретки. Алик нависал надо мной, а мне, обычно не нравится, когда незнакомые люди лезут в рожу и нарушают личное пространство. А сейчас. В состоянии, в котором я прибывал, я был подвержен всем эмоциям на свете. Я был готов смеяться и радоваться как ребёнок, любой глупости. И, естественно, готов бы подорваться драться, скажи мне хоть одно неугодное слово.

Алик крикнул что-то на своём. А как известно, не прилично разговаривать при третьем лице на незнакомом языке. И следующим, что я сделал, дал ему в рожу. Я никогда прежде не начинал драку первым. Я всегда старался разрешить конфликт диалогом. Ведь нам для того нам и даны речь и немного ума, чтобы говорить, а не махать культями. Я давал сдачи, но не нападал. А сегодня, сейчас, в эту ночь, разум бросил вожжи и ушёл на перекур. Дамы завизжали. Наши, точнее местные парни не сразу поняли, что случилось. Зато Гера и Ислом подскочили. Алик бросился мне в ноги и попытался уронить на землю, двое других, начали хватать за одежду, пытаться заломить руки. И тут случилось то, что со мною никогда не случалось. В моей жизни было не мало мордобоя. Я никогда не начинал, но всегда заканчивал. Те, кого я называл товарищами оставляли меня. Иногда один на один. Чаще с толпой, что запинывает тебя в дворовой арке. Таил ли я на них обиду? Никогда. Распускал слухи об этом поступке? Нет. Я только для себя ищу наказания. Для других всегда ищу оправдания. Глупо и неразумно злиться на чужие поступки. Не по-мужски жаловаться, что тебя бросили и ты получил пиздюлей за свои глупости. Но всё это было до сегодняшнего дня. Всё это было на Урале, в Подмосковье, в приморье. А сейчас была ночь на станции Аянской. Сейчас я нанёс удар первым. И меня поддержала целая толпа. Миша, Антон, прочие мужики, чьих имён я не запомнил. Девахи. Все они знали меня меньше недели. Все они мне не доверяли. Все они пришли сюда из неизведанных миров, один вид которых, свёл бы поднизшего человека с ума.

Геру и Ислома оттащили. Алик получил такой смачный пинок, что даже подпрыгнул над землёй. Миша спросил меня:

– Порядок?

Я кивал. Отошёл в сторону, разрядил пистолет и бросил на кресло. Даже если кто-то возьмёт его, вреда точно никому не принесёт. В это время, наших гостей успокоили. Вновь заиграла музыка. Пьяные вопли, смех, кто-то опрокинул стол. Катю облили алкоголем и ей пришлось снять футболку. А в это время, каждый подходил ко мне, хлопал по плечу и спрашивал всё ли нормально.

Андрей начал прикладывать голову на стол. Все тормошили его, уговаривали ещё выпить. Но он очень хорошо прикидывался пьяным. Мы, с Аликом и Мишей отнесли его в дом. Уложили на диван. Я на всякий случай принёс ведро. Весь стол был уже сметён под чистую. Кто-то пару раз бегал блевать. Музыка резко оборвалась, но хозяина машины это не заботило. Он показывал всем, как одной рукой подкидывает полено, на котором мы рубили дрова.

Миша сказал Алику, что у него сел аккумулятор, предложил достать и отнести к себе зарядить. Я понял, что это – конец. Но никак до меня не доходило, что я в этом участвую. Я ведь мог шепнуть им на ухо, чтобы бежали без оглядки. Показать знаками. Записку подсунуть. Но нет. Я просто веселился и бездействовал. А потом мы ещё выпили. Точно помню, что мне наливали не из заводской стеклотары, а из пластика. То, что настрого запретил употреблять Андрей.

Мы разделись до гола. Аня с Катей противились и стеснялись, но когда Настя и Алёна скинули бельё, сдались и тоже обнажились. На улице было холодно и они стали жаться к нам, по пути в баню. Ко мне прилипла Настя. Она обвивала меня своими грязными ногами, а я был слишком пьян, чтобы счесть это гадким. Пару бутылок Антон закинул в тазик с холодной водой и оставил снаружи, чтобы не нагревались. Девушкам было горячо на деревянных лавках, они лезли к нам на колени. От жары и пара тело млело, а мозги плавились. Я хохотал с идиотских историй Тихона, о том, как он однажды купил новые кроссовки, благополучно забыл о них, а когда увидел в сенях, решил, что Алёна привела любовника и сломал её нос.

Мне и остальным людям становилось невыносимо жарко. Парни сидели с багровыми лицами и превозмогали нестерпимую обжигающую духоту. Аня и Катя обтирали лица полотенцами и просились на улицу. Зато местные все оставались такими же синюшно-бледными. Даже губы и щёки не поменяли своего оттенка.

Миша плеснул воды на камни. Воды из местного колодца, и я понял, почему Андрей так испугался предложения попариться. Это был тот же злорожденный туман, от той же воды, только теперь горячий. В густом и едком как дым, пару, когда я попытался разглядеть хотя-бы собственные ноги, начал видеть их лица. Настоящие. Не внешность несчастных бездушных мясных костюмов. И я благодарил господа, что был пьян. Холодная чешуйчатая кожа, оттенков от светлого голубого, до тёмно-зелёного. Скользкая и гадкая. Я сжимал зубы до боли, когда кто-то из них касался меня. Руки доставали почти до пола, и не руки то были. Бескостные щупальца, с длинными, угловатыми, словно ветки мёртвых деревьев пальцами. Острые как шипы наросты, там, где у человека должны быть суставы и сочленения. Пальцы на всех конечностях срослись полупрозрачными перепонками. Туловища, обвитые грубыми, толстыми рубцами, как канатами. Выпирающие рёбра, выпуклости, отвратительных форм в тех местах, где у нас органы. Вместо сосков – зияющие присоски. Десятки присосок. И они шевелились. Втягивали отравляющий, вонючий пар. Огромные толстые хвосты. У самого основания размером почти со всю задницу и постепенно утончающиеся в острый конец. Шлёпающиеся на пол при движении. Заставляющие хлипкие деревянные лавки вибрировать. Они все отличались. Размерами, цветом, количеством конечностей и их расположением. У Тихон и Алёны было по две, как у людей, у кого-то, из лопаток, росли два дополнительных уродливых щупальца. Головы – безухие, с засаленными волосами, которые слипались и походили на маленькие жгутики. Рты. Глядя на Антона и Мишу я вспомнил слова про монстров о ста ртах. Ими были испещрены все лица до самого основания шеи. С десяток. Когда они открывались, то будто сливались в одну кровосущую пасть. Круглые, большие, с тонкими, почти незаметными губами, полные острых клыков. У Тихона, Алёны и остальных, рот был один. Только располагался он вертикально. От кончика подбородка, до середины лба, зияла щель полная острых зубов. Угловатые, тяжёлые скулы. Носы с плоскими спинками. Глаза. Стеклянные, холодные и жёлтые. Со зрачками-нитками. Внутренние вертикальные веки. А сколько их было. По две по три пары на одном лице. На щеках или же там, где должны брови. Одни ясные и озлобленные. Другие затуманенные, почти без зрачка. У Антона было семь. Один на переносице остальные шесть по бокам. Когда он подходил ко мне, через толщу пара, что-то говорил, предлагал выпить или просто стоял рядом, уставившись всеми семью зенками, я боялся пошевелиться. В попытках заглянуть в каждый, я едва не терял сознание. Лавка уезжала из-под ног. Не были эти твари и лишены половых признаков. Но смотреть на них было болезненно и противно. Гектокотиль —щупальцеобразный отросток у тех что были мужскими особями. Весьма большие, в сравнение с мужским достоинством человека. Но повода для зависти там не было. Лишь липкий страх, что так можно изувечить тело мужчины, сотворённое по образу и подобию божьему. Женское лоно, так же было обезображено патологическими присосками. Грудь не выступала вовсе. Только зазубренные торчащие рёбра.

Я давил в себе крик ужаса. Я старался смыть с лица мертвенный испуг этой подосланной водой из лохани. Кажется, это всё видел один только я. Гости с затуманенными пьяными глазами лишь метались от жара и мямлили что-то нечленораздельное.

От духоты и жары кружилась голова и я едва держался в сидячем положении. Я выскабливался из того состояния немого помешательства и трепета, что вызвал у меня натуральный вид моих собутыльников. Все эти хвосты, рты, соски, щупальца и жгутики, что касались меня, мелькали перед глазами. Я, казалось, больше никогда не увижу здоровое и нормальное тело человека, каким оно должно быть. Но среди этого едва ли антропоморфного ада чудовищ, я увидел живое, красное от пекла, человеческое тело. Женское. С земными формами. То была Аня. Она кричала до хрипоты и слёз. Просила открыть дверь.

– Я дышать не могу! Открывайте! – она топала ногами и создавал ещё больший обжигающий ветер.

– Осторожнее, там собаки. – произнёс Миша, раскрывая все свои пасти, а после всеми ими он ухмыльнулся.

Я упал бы, не будь плотно прижат к лавке. У меня на коленях сидела Настя. Красные воспалённые присоски на её щупальцеобразных руках и груди, прилипали ко мне. Влажные и ледяные чешуйчатые бёдра холодили мои распаренные ноги. А её грузный хвост обвивал меня за спину и живот.

Дверь в баню приоткрыли. Пар повалил наружу. Ночная прохлада тонкой струйкой подула мне в лицо и немного привела в чувства. Глоток воздуха, чёткая картинка. Все вновь обрели свои человеческие лица. Один рот, две руки и ноги, белые груди и задницы. Но ощущения остались. Я продолжал чувствовать хвосты, щупальца, чешуйки.

Нагая Аня, задыхаясь, выскочила на двор, и Миша закрыл дверь. Перемешал угли в печи, долил воды. Прежде чем пар повалил с новой силой, я услышал пронизитильный женский визг снаружи. А за ним последовали хлюпанья, чавканье и болезный жуткий скулёж. Это были подъямыши, что сбежались собирать объедки под нашим столом. Алик, Гера и Ислом подскочили со своих мест, качаясь от перегрева, и хватаясь за разгорячённые деревянные стенки.

– Я же сказал, собаки. – Миша задвинул массивную щеколду и загородил дверь.

Парни не могли его не оттолкнуть, не ударить. Они едва стояли на своих ногах, кашляли, тёрли лица. Каждое их движение опаляло им кожу, принося боль. Я же сидел смирно, почти не двигался, сохраняя свой теплообмен. К тому же, ледяные тела чудовищ, что прилегали ко мне со всех сторон, отлично охлаждали.

Кто-то плеснул новую порцию воды, и баня наполнилась паром, вновь смыв с химер человеческое обличие. Теперь не только для меня. Они тоже их увидели. И они кричали. Бились в ужасе, колотя по разбухшим от горячей влаги доскам. А эти бесы обступали их со всех сторон. Подкрадывались на полу согнутых, почти как лягушки или насекомые, везя за собой поганые хвосты.

Фосфорицирующие вспышки, блуждавшие в густой пелене, слепили меня. Я мог только слышать, как бедняги хрипят, молят о помощи и стонут. Они молили о помощи меня. Того, кто не ждёт когда попросят, а просто помогает. Но не в этот раз. Я не раскрывал рта, чтобы не обжечь глотку. Я зажмурился, так как глаза разъедало горячим паром.

– Не бойся, – прошептала мне на ухо Настя и я почуял её холодное дыхание, с запахом болотной тины, плесени и перегара. Из пары десятков пастей. – Посмотри на меня, Женя из Петербурга.

– Он из Екатеринбурга. – поправил её Антон. Я приоткрыл один глаз и сквозь жгучий пар разглядел Антона и Настю. Своими мощными фигурами они загораживали всё происходящее у дверей. Я слышал лишь удары и визги. Я пытался заглянуть за их спины. Но они мотали хвостами, закрывая обзор. Настя приблизилась и положила свой хвост между моих ног. Он был такой же неестественный и безобразный на получеловеческом теле как и у остальных, но движения его не были лишены женской грации. Она аккуратно клала его, а не била им об пол.

– Посмотри на неё. Тебе она нравится? – спросил Антон.

Я неуверенно кивнул, боясь, что мой отрицательный ответ повлечёт за собой мою смерть.

– Очень скоро, ты сможешь стать таким же! – Настя улыбнулась своей пастью. Та походила на зубастый полумесяц. – Если снимешь ту штуку со своей шеи и дашь всей силе космоса войти в твоё тело.

– Заткнись! – гаркнул Антон. Все рты его раскрылись и резко сжались. – Это, чтобы ты знала, лучший представитель поднизших. И даже если он останется последним человеком на земле, он не уронит достоинство всего своего вида.

– Ты преувеличиваешь. – выдавил я, хватая раскалённый густой воздух ртом.

– Не смотри туда. Смотри сюда. Она красивая? – спросил Антон.

– Я не могу судить по своим меркам поднизших. Но, когда она была в обычном обличии… Она… У неё красивая фигура.

– А сейчас, что? Не смотри как невежественный человек. Смотри как художник.

– Я не художник. Я рисую боевые листки. – я снова закрыл глаза, чтобы их не жгло. Пока я просто сидел я ещё мог стерпеть температуру. Но когда приходилось отвечать на вопросы и думать, я тоже почувствовал нехватку воздуха. И каждым словом и движением, я обжигал самого себя.

– А ещё машины, и голых баб. Ты художник. Я-то знаю. Так скажи нам, ты не боишься? Тебе нравится, то, что ты видишь?

Два ледяных хвоста коснулись моих ног, рук, спины, живота и лица. Они плавали в воздухе и на коже. Рисовали узоры на моём теле. Дверь, кажется, сломали в драке. Миша захлопнул её снова, притянув задвижку, но отрезвляющий спасительный поток воздуха успел ворваться в помещение. Я утёр лицо полотенцем. Думал, озарение, граничащее с сумасшествием, уйдёт, но нет. Мой лучший друг всё ещё оставался обладателем крокодильего хвоста, семи глаз и с десятка пастей, а вполне миловидная девушка, улыбалась вертикальной пастью и пыталась ласкать меня своими щупальцами.

Страшно было только смотреть. Чувствовать и слушать было сносно, даже вполне приятно. Каждый раз, когда я моргал, картинка становилась менее ужасающей.

– Мне любопытно, – признался я спустя несколько секунд. – Страшно любопытно.

Антон опустился на банную лавку, громко стукнув по дереву хвостом и наложил свою лапу мне на плечо. Что делала Настя? Она начала творить что-то невообразимое всеми своими мерзкими и неземными чреслами. Хвост, пасть, щупальца, лапы, присоски. Все они касались меня. Трогали и ласкали, а я метался между удовольствием и ужасом.

– Не смотри на них. Я знаю, здесь слишком жарко и мало кислорода для человека, но осталось совсем немного.

Я вцепился в размокшее дерево одной рукой, а другой в чешуйчатую ногу Антона. Настя или чудовище что произрастало в ней, насадилась на меня своей пастью. Я начал задыхаться. Чёртово тело отзывалось, хотело, было довольно. Но мозги, те в которых остался разум, противились, молили меня оттолкнуть тварь. Сбросить с себя. Прекратить её прикосновения, какими бы приятными они не были. Жалкие мозги. Отравленные горячим мороком и бухлом, созданным не человеческой рукой и не по человеческим рецептам. В них была заложена установка, которую зовут совестью. Она то и билась в агонии, когда я сам глядел на эти чужеродные облики и сменял страх на восторг. Когда подавался вперёд навстречу Настиной пасти. Расслаблял мышцы под прикосновения хвостов и присосок. Таково было решение моего разума. Провалиться в ощущения плоти. Исключить из эфира все крики, удары и рычания, оставив только знакомую речь.

– Прости меня. – сказал Антон.

– Не совсем подходящий момент. – прошипел я готовый излиться в пасть монстра.

– Ты достаточно видел и пережил в свои года. Я должен был оградить тебя от этих знаний. Ты постоянно помогал мне и заботился…

– Не беда. Я не боюсь того, что вижу. Я просто не понимаю и это меня пугает. Но если хочешь помочь, скажи хоть название того создания, которому я сейчас кончу прямо в пасть.

– Настя жрица Гипербореи. Не открывай глаза. Просто получай удовольствие. И не двигайся с места, пока я не скажу.

Я молча кивнул. Кончик чужого хвоста щекотал мою шею. Я, кажется сдирал чешую с колена Антона, пока Настя, погружала в свою клыкастую зияющую расщелину на лице мою плоть. Я запустил пальцы в её волосы-жгутики и сделал как мне велели. Получал удовольствие.

Последний стоны стихли. Ветер распахнул двери, выгнал злоточащий пар, перевернул тазы с водой. Я не открывал глаз, мне запретили смотреть.

Я держался одной рукой за талию Насти, чтобы оставаться на месте. Другой я схватил Антона, скорее всего за хвост, потому, что он зашипел, не то как кошка, не то, как змея.

– Отпусти. – рявкнул он. Подошёл к распахнутым настиж и бьющимся от ветра дверям бани и гортано запел на каком-то жутком языке, походившим на животные звуки.

– Аахва. Аахва. Викрити. Йоджна. Энам ахам. Уттама.

Я смог разобрать только эти отдельные слова. Настя тоже порывалась к остальным, но Антон приказал ей остаться:

– Упанишады.

Подъямыши, что орудовали на оставленных нами объедках, и ведре с чье-то рвотой, противно скуля разбегались. В бане стало холодно, совсем как на улице. Я набрался смелости открыть глаза и оглядел пустую парилку. Настя, что должна была остаться со мной исчезла. Разгорячённое мокрое тело невероятно мерзло. За дверью раздавалась отвратительная какофония криков, рычания, чавканья, сюрпанья и незнакомой речи. Эта речь и этот язык был не похож ни на что. Когда говоришь с иностранцем или слышишь песню на чужом языке – тебе любопытно. Ты пытаешься наслаждаться мелодией, хоть и не понимаешь слов. Ты улавливаешь и сравниваешь фонетику, звуки. А если бы кто-то из вас услышал этот язык, то уверяю, вы впали в ступор. Вы бы не захотели никогда больше слышать ничего подобного. На таком языке не поют песен, не пишут книг и не говорят о любви. Он годиться лишь для призыва чего-то тёмного и злого из самых невероятных, неведомых и недоступных человеку глубин.

Холод сковывал тело, а вся моя одежда была снаружи. Я стал ломиться в дверь, но она была чем-то подпёрта с другой стороны. Я слышал их, а они, несомненно, слышали меня, но игнорировали. Я подхватил эмалированный таз и стал колотить им по деревянной двери. Мягкое и влажное дерево крошилось и расползалось от ударов. Я был уверен, что будь это обычная дверь в обычной бане, то я бы не сломал её. А здесь, после воздействия паров этой болотной болезной воды и паров, что впитали весь яд и скверну далёких измерений, она легко разбилась с пяти ударов. Я просунул руку в выдолбленное мной отверстие, скинул крючок со сничек, отбросил лом, которым подперли дверь и вышел на двор.

Лампочка в бане была единственным слабым источником света, но и при ней я мог понять, что здесь происходило что-то ужасное. Гнилая земля была изрыта лапами и когтями, словно трактором. Стол и стулья валялись перевернутые. Дверь уличного сортира была сорвана с петель. И кровь. Повсюду были её разводы, пятна и смазанные следы. Кого бы я не слышал здесь – все они разбежались, от шума, что я наделал, выламывая дверь. Только ледяной влажный ветер не давал мне впасть в панику или оцепенение. Я принялся искать свою одежду, но не нашёл даже трусов. Я помнил, что перед заходом в парилку мы всё побросали на стулья, но сейчас не осталось даже какого-нибудь носка. Кресло, на которое я клал свой пистолет и под которым закопал КФСки вовсе исчезло. Скорее всего, оно валялось где-то неподалёку. Двери были заперты, ставни закрыты. Я стучал в них. Бросался камнями, но Андрей либо крепко спал, либо вовсе ушёл из дома. Пальцы ног уже начало сводить от холода. Без телефона, фонарика, пистолета и даже белья я стоял посреди темноты в самом жутком месте, что может расположиться в нашей стране. Я подобрал пару камней, отломал ножку от стула, и с таким набором первобытной самообороны бросился бежать вниз по улице Ленина. Я решил отправиться к единственному жителю этого места, который не вызывал у меня приступов ужаса, тошноты и который не совершал при мне ни одного гнусного дела. К Тихону. Этот конченный пьянчуга, казался мне наиболее очеловеченным, несмотря на то что сегодня я увидел истинный облик его сущности.

Окна его дома, с моего последнего визита, кажется, ушли в землю на добрых десять сантиметров, а не прошло и двух суток, и я не был уверен, что смогу пролезть туда не застряв.

Света не было, на удары никто не отвечал, но ставен у Тихона вовсе не было, поэтому я решил влезть в его дом, чтобы хоть немного согреться и одеться.

Я выбрал треснутое окно, заклеенное скотчем, под которым скопился нехилый слой чёрной грязи. Я стукнул по нему и часть стекла вывалилась без звона и осколков. Тут я, признаюсь, пожалел, что сдавал физо на тройку и любил вкусно поесть. Я ободрал до крови все бока и пузо, пока пролезал в это отверстие, но это были пустяки, ведь я, наконец оказался в тепле и сухости. Нашарив выключатель, я врубил свет и прямо перед собой увидел совершенно незнакомого парня с кочергой в руках. Я был настолько пьян, напуган и оторван от реальности, что не заметил чужого присутствия. Я выправился, прикрылся двумя руками и уставился на мальчишку. Это был подросток лет шестнадцати. Обычный. Испуганный до смерти, но нормальный. Без каких-либо признаков вырождения или изменения, коим подвергались тела местных.

– Прости, если напугал. Пожалуйста, если тебя не затруднит, можешь принести мне что-нибудь надеть. – попросил я.

Паренёк продолжал стоять с кочергой в вытянутых руках и глазами на выкат.

– Где Алёна и Тихон? – спросил он, все ещё угрожая мне прутом.

– Тоже самое хотел спросить у тебя. Ты ведь в их доме, а насколько мне известно, они живут тут одни.

– Ты кто?

– Я Женя, из Екатеринбурга. Это такой город на Урале, не путай с Санкт-Петербургом. Протянул бы руку, да с голым хером это как-то не культурно.

– Стой здесь. – сказал мальчишка. Он удалился в другую комнату и быстро вернулся с семейными выцветшими трусами, серой вытянутой майкой, трико в катышка т парой сланцев. Он бросил мне одежду, а сам сел на диван сжимая кочергу. Я оделся и протянул ему руку для пожатия.

– Арсений, – представился он, но руки в ответ не подал – Вы из полиции?

– Нет. Я из армии.

– Я так и подумал. У вас прическа как у военного. А ещё вы нормальный.

– Я в этом не уверен.

– Я имею ввиду, что вы на человека похожи. Ни как все вокруг. Они, будто из фильма ужасов сбежали.

– Ты тоже так считаешь?

Мальчишка кивнул.

– Как ты сюда попал?

Арсений замялся. Сильнее сжал кочергу, шмыгнул носом и вновь заговорил:

– Мы с родителями ехали в Тунгокочен, к тётке с дядькой на серебряную свадьбу. Навигатор затупил и вырубился. Мы купили карту на заправке, но батя в ней разобраться не мог. Решили съехать сюда спросить дорогу. Я вышел отлить в кусты, а батька спрашивал дорогу у такого белобрысого бугая. Потом вышла толпа, маму с папой заставили выйти из машины. У них ружьё было. Я в лес убежал. Я испугался. – глаза мальчика покраснели и налились слезами. – Вы не видели моих родителей?

– К сожалению видел. – ответил я. Я уже сообщал людям о смерти. Детям, жёнам, родителям, друзьям. Но этот раз давался мне тяжело.

– Они живы?

Я мотнул головой. Я хотел подойти к парню, успокоить, но тот соскочил и заорал:

– Двинешься, я тебе башку размозжу!

– Хорошо. Успокойся. Я на месте. Я не шевелюсь. Я тебе скажу, я видел как твои родители умерли. И скажу, что это страшно. И они не первые кто погиб здесь. Это куча народу. Я видел всё, но не мог помочь. Если бы я попытался, то тоже умер бы. Прости, что говорю это тебе. Но времени на скорбь у нас нет. Они гнались за тобой тогда.

– Я знаю! – крикнул Арсений. Из глаз парня полились слёзы. Он сдерживал их как мог. С помощью злости. Руки дрожали, кочерга норовила упасть. – Я убежал в лес. Я слышал, что за мной идут, и я бежал, пока они не отстали. Спрятался в овраге и сидел там несколько часов. Потом меня нашли Алёна и Тихон. Они привели меня сюда. Сказали не выходить и ждать их. Что они помогут мне уехать и найти родителей, а ты говоришь, что их нет в живых.

– Именно так. Я видел всё своими глазами. И Тихон был там.

– Тихон тоже видел, как умерли мама и папа?

– Не совсем. Он видел куда их вели и зачем. Твои родители не первые, кто погиб здесь. До них были сотни людей.

– Тихон мне соврал? – перебил меня Арсений. Его страх, недоверие, паника. Всё это было понятно. Но мне нужно было его содействие. Я сходил с ума от увиденного. От того, что не могу никому помочь, ничего изменить. От того, что всё меняется вокруг меня с бешенной скоростью. Что все истины и знания летят в тартарары. Что враги не за границей. Не строят дзоты и не вооружают армии, ни кичатся дронами, ядерной мощью, не показывают на голубых экранах системы самонаведения. Установки земля-воздух не помогут моему городу и моей стране. Здесь нужно земля-неведомые тёмные измерения. А наше оружие, карты, манёвры и политика не важнее комка дерьма в лапках навозного жука.

Я не нашёл ответа для Арсения. Я не хотел вываливать своё безумие на подростка, который ещё не до конца осознал, что остался сиротой.

Он сделал шаг вперёд, занося кочергу над головой., но решимости не было ни в лице, ни в руках. Не знаю, увернулся бы я или всё же получил этот удар, но нас отвлек шум. Гул. Будто от огромного промышленного двигателя. Стёкла задребезжали. В местах, где были трещины, от вибрации начал отлипать старый скотч. Одна из трещин разошлась и стекло двумя кусками выпало из рамы на пол и разлетелось на мелкие осколки. Сильнейший порыв ветра ворвался в комнату, вместе с песком и грязью, едва не сбив меня с ног. Весь хлам, бутылки, банки, всё со звоном посыпалось вниз. Шифер, ставни, листы стали, стёкла, всё звенело, трещало, скрежетало и билось, с оглушающим грохотом. Этот звук вытеснил всё из головы. Сжал её в тисках отвратительной какофонии. Пугающей и опасной. Потому, что такой грохот может предвещать только самые страшные вещи.

Арсений закрыл уши ладонями и согнулся над упавшей кочергой в три погибели. Я прижался к стене, чтобы не упасть, и чтобы меня не зацепило летящим в окно мусором или куском стекла.

– Это, что ураган? – крикнул мне Арсений через всю комнату.

– Я не знаю. – крикнул я, не зная, был ли услышан мой ответ. Ветер стих так же резко, как и начался. Вся четвероногая тварь, заливалась воем, где-то на окраинах. Я вылез через пустую раму на улицу. Ступни кровили и липли к холодной земле и резине шлепанцев. Я, видимо, прошёлся по битому стеклу, но даже боли не почувствовал. Я прибывал в состоянии, которое, даже после стольких лет не могу описать. Боль, холод, страх, тошнота, ощущение зловоний исходящих из здешней земли, опьянение, щипания ветра на коже. Все мои чувства в тот момент отключились. Кроме одного. Зуд и жжение в области шеи. Там, где висел оберег Андрея. Кусок железа на грязном грубом шнурке мешал, душил, раздражал. Мне хотелось сорвать его и бросить в грязь, под ноги. Но очередной порыв ветра, срывающий калитки и гнущий деревья до земли, привёл меня в чувства. Снимать эту вещь нельзя. Не потому, что так наказал Андрей. Не потому, что она, якобы, защищает меня от злых сил. Просто потому, что она возвращает меня раз за разом к реальности. К осознанию того, что я человек из плоти и крови.

– Что происходит? Что со мной происходит?! – я крикнул во тьму, разрываемую шквальными порывами ветра. Урагана. Я рухнул прямо на задницу, возле забора и вцепился в трухлявые доски руками, боясь, что этот ветер унесёт меня. Меня весом в девяносто килограмм. Поднимет как грязную обёртку, закрутит и отбросит туда, где не светит солнце.

Я увидел, как Арсений вылезает из окна со своей гочергой и стал скорее оглядывать запущенный двор Тихона в поисках какой-нибудь палки или другого оружия. А он прошёл мимо меня, будто не заметил. Я окликнул его несколько раз, но очередной порыв ветра уносил мой голос в сторону. Зверьё смолкло, заглушив последний скулёж. Я посмотрел поверх забора, парень шёл по вверх по улице, к отчуждённым пятиэтажкам. Я побежал за ним. Я не знал, что двигало мною в тот момент. Очередной порыв альтруизма или любопытство. Я ворвался в его убежище голым и сообщил о смерти родителей. Я всё видел, всё знал и не смог предотвратить тех страшных событий. Вспоминая это сейчас, я прихожу в ужас. И я не двинулся бы с места. Я предпочёл бы зарыться в землю и не помогать больше никому. Не пытаться никого спасти и что-либо изменить. Но это сейчас. Когда я сижу и заставляю себя рассказать обо всём, что я повидал в том злосчастном году. Но тогда. На той станции. В июле две тысячи шестнадцатого, я просто побежал за несчастным подростком, который, словно под эгидой тех тёмных космических сил шёл невесть куда. Я едва мог догнать его, не смотря на-то, что я бежал, а он просто шёл уверенным и быстрым шагом. Ни прикрывал лицо от урагана, что бросался песком и с лёгкостью отрывал сгнившие обветшалые крыши с домов. Вихрь дул мне в то в спину, подгоняя шаг. То в лицо, заставляя замедляться и закрываться. Но ни ураган, ни холод, ни боль, ни страх, не заставили бы меня тогда отказаться этой затеи. Бросить свихнувшегося пацана и спасать себя.

Я нагнал его возле пятиэтажек. Мне пришлось замедлить шаг, потому что я знал что кроется за этими замшелыми разбитыми стенами. Помнил ту гадкую вонь, ступор, ощущение того как сердце падает в пятки с высоты девятиэтажного дома. Как воздух застревает в горле. Как разум и душа в унисон вопят бежать без оглядки, с воплями и визгами, что не пристало издавать мужчине. Как уродливые силуэты копошаться в дырах окошек.

Но Арсению было на это на плевать и когда я зажимал руками глаза, рот и нос, чтобы эти скверные испарения ни коснулись слизистой, он молча повернул, почти у самого подъездного крыльца, налево. Мои слова и крики не возымели эффекта и мне пришлось схватить парня за шиворот и резко развернуть. И то, что я увидел, заставило меня разжать руку и отскочить от него, как от огня. Ни одна болезнь. Ни одно вещество. Ничто не может так исказить человеческий облик. Лицо его было почти фиолетовым, как у висельника или удушенного. Вены на шее и голове вздулись, а в разрезах глаз я видел только мутные белки с полопавшимися капиллярами. Губы немо шевелились, будто бы он говорил без конца, но из глотки вырывался лишь хриплый свист и шипение. Ни секунды не задерживаясь, он развернулся и продолжил свой путь:

Дойти до проклятых пятиэтажек и не трухнуть. Побороть отвращение, вонь, ужас, что проникает под кожу рядом с этим местом. Повернуть налево и идти вдоль уродливых скал, чьи уклоны и обрывы, подобны клыкам чудовища. Идти и не смотреть на эти безобразные, немыслимые узоры. Не давать воображению дорисовать и без того невыносимую картину. И если хватит духу, то свернуть у подъёма в сопку. Подъём не слишком крутой, но заросший бурьяном. Трудности предавал шквальный ветер, отрывавший болезные веточки, бросавший с отвесов камни и куски земли.

Чем выше мы поднимались, тем хуже становилась погода. К ветру, который оглушал и царапал лицо, присоединился дождь. Но не тот дождь, к которому мы, поднизшие привыкли. Этот дождь не поливает урожаи. Ему не будут радоваться дети, прыгая в лужах. Он не пах свежестью и озоном. Нет. Это была зловонная, мутная, будто из прогнившей бочки влага. Что, оседая на коже, оставляла свой запах тины и плесени.

А мы продолжали идти. Завороженный, порабощённый неведомой тягой Арсений и влекомый собственной самонадеянностью я.

Я вспомнил слова Антона. О его видениях и снах. О том, как они ведут, подсказывают, предостерегают. О том, как они не дают сосредоточится ни на чём другом. И я начал вспоминать эту дорогу. Узнавать. Без понятия куда ведёт она, я видел её во снах, которые безответственно забыл, как и сотни прочих. Знал каждый уголок, каждый поворот, каждый пень, лужу, торчащий из земли корень. Знал, когда остановиться, что не получить слетевшим сверху камнем по голове. Где торчит острый камень, прикрытый мхом.

Тропа становилась уже, подъём всё круче. Чахлая растительность совсем исчезла, оголив серые камни. Скользкие от дождя, слизи и плесени. Ноги в рваных сланцах Тихона норовили соскальзывать, ударяться об острые края скалистой дороги.

Вдалеке, на самой вершине сопки, забрезжил свет. Холодная недобрая фосфоресценция. Какую можно наблюдать над топями, болтами и свежими могилами. Ветер усилился. Закручивался в маленькие смерчи и не оставлял попыток свернуть мне шею, сбросив со скользких камней вниз. Такие же зеленоватые как тот свет, ненормальные молнии резали непроглядно черное небо, ослепляли вспышками. Им было плевать на оглушающие раскаты грома, большие походившие на рык огромного и жуткого зверя. А грому, в свою очередь не было дела до молнии. Они не шли друг за другом, как принято. Они гремели и сверкали, когда им заблагорассудиться. Я старался не смотреть, боясь сойти с ума от этой противоестественной картины.

Арсений продолжал лезть выше, по почти отвесным выступам. И мне казалось, он вот-вот соврётся вниз, от очередного порыва ветра. В мои планы не входило свернуть себе шею, но любопытство и какая-то неведомая мне сила, что тянула и звала за собой, заставила меня немного подняться, уцепившись за мокрый склизкий камень и взглянуть куда же нас привела эта бесноватая ночь.

На небольшом сглаженном участке, на вершине сопки, не было не единого деревца или куста. Вся земля была выжжена до черна, и лишь небольшие болотистые лужи пенились от урагана и ливня. Над этой испорченной почвой стелились зловонные испарения, вперемешку со злачным свечением.

А в то, что я увидел после, я до сих пор не могу поверить. Я хотел бы, что бы это было дурным сновидением. Галлюцинацией. Чем угодно, только не правдой. Но, к моему сожалению, всё это было реальнее, чем что-либо прежде увиденное мною. Чудовища, в людской коже, чьи истинные очертания я видел краешком глаза, сквозь туманную дымку бесновались. Прыгали, кричали, кобенились в припадочной пляске. Они кружили вокруг своего богомерзкого алтаря – куба, с неровными острыми выступами, сделанного из костей им подобных монструозных существ. Всё вокруг, под их ногами было залито кровью. Тела тех троих бедняг, прямо рядом с отвратительным празднеством, терзали те чудовищные звери, с которыми мне довелось повстречаться в лесу. Сквозь зеленоватый туман, я мог видеть их настоящие щупальцеобразные конечности, оставляющие за собой склизкий слез. До пояса, они все ещё оставались для моих глаз людьми.

Прежде чем Арсений полностью забрался на вершину, они заметили его. Заверещали, запрыгали. Тихон подбежал к подростку и протянул ему руку. Я же прижался к камням, чтобы не выдать своё присутствие.

К краю подлетел Миша, потянул парня на себя. Они стали о чём то спорить, но из-за ветра и их странного говора, я мог понять только отдельные слова и фразы.

– Не нужно его убивать! Он подходит. – Алёна тоже подскочила к спорящим мужчинам, обвивала шею мальчишки своими руками – щупальцами. А тот, как безвольный телок клонился то одному, то к другому, то к третьей. Кто потянет. И совершенно не понимал, что сейчас они решают его судьбу.

– Он слишком взрослый! А ещё мы прикончили его родителей! Лучше скормим его живоеду. У нас есть те девки.

– Это требует времени! И не факт, что они смогут выносить сущность.

– Переход вот-вот наступит! Разумеется, они смогут! Космические силы помогут им! А если пацан не выдержит, то тело иссушиться вместе с нашим братом. К тому же, нам нужна жертва.

– Родить дитя, это тебе не посрать сходить!

– Да блять! Всесильные дракорептилоиды помогите! Он сам пришёл сюда. Взгляни, он в благодатном трансе! Он нашёл канал и тот привёл его сюда!

– Меня кто-то звал? – Антон, плясавший в это время ногами на костяном алтаре, в ту же секунду сделал прыжок длиной в метра полтора не меньше и оказался за спиной Тихона.

– Твою мать! Не делай так! Это жутковато!

– Ты тысячелетний Арктурианец пожирающий и разрушающий измерения, в теле колхозного ханыги. Тебе не может быть жутковато! – протяжно, по слогам прокричал Миша. – Антоха, скажи, что действеннее? Пытаться произвести замещение души в почти зрелом поднизшем, исполненным злобой и жаждой мести, или же провести зачатие в столь благоговейную космическую погоду. Я не стану жертвовать ни одной из поднизших женщин.

– А нам и не надо жертвовать женщинами. О, наш надвысший господин! Позвольте сказать, – заискивающе прошипела Алёна. – У нас есть поднизший, чьей кровью мы смажем врата. И он как нельзя кстати прячется за тем обрывом. – Алёна резко повернулась и указала пальцем в мою сторону.

Я поскользнулся на проклятом мхе и едва не сорвался вниз. Сердце упало в пятки. Лёгкие сжались. Если не они, то вероятно страх убил бы меня в ту минуту.

Все повернулись и уставились в мою сторону. Хоть я и сидел за каменистой стеной, я чувствовал взгляды их жёлтых животных глаз на своей спине.

– Чего ты вцепилась в щегла! Убери свои культяпки!

– А ты что, приревновал?

Тихон с Алёной принялись стырить и толкать друг друга. Наконец, Тихон получил пощёчину, Алёна прямой удар в нос и меня, на секунду отпустило. Я думал все обо мне забыли, но Антон и Миша, оставив драчливую парочку устремились к утёсу. Если бы я мог слиться с камнями или мхом, как это делают ящерки-хамелеоны. Если бы мог тогда исчезнуть. Испариться.

За обе руки меня втащили наверх, и зелёная дымка обволокла мои ноги. В нос ударил резкий запах крови и зловоние шкур тех тварей, что обгладывали человечьи останки. Зверьё ощетинилось, оскалилось и зарычало в мою сторону.

– А ну заткнитесь! – не своим голосом заорал я и они, скуля, вернулись к костям.

– Ты точно поднизший? – ухмыльнувшись спросил меня Миша.

– Командный голос – он один. Для зверей, для людей, для неведомых космических сволочей. – выпалил я. Была не была. Я не справлюсь с такой толпой космического отребья и с их четвероногими слугами. Я буду драться. Буду рвать. Я сдохну, но сделаю это достойно. И постараюсь прихватить с собой столько, сколько смогу. Падать им в ноги и молить о пощаде я даже физически не смогу.

– Эй Тихон! Хорош! – Миша пошёл отнимать взбешённого Тихона от его хрупкой пассии.

Антон толкнул Арсения впереди себя и тот, словно ведомый на поводке пошёл к алтарю. Он уже вовсе не реагировал ни на свет, ни на шум, ни на сбивающий с ног шторм. Казалось, у него нет больше ни воли, ни разума. Только тело, задача которого была, оказаться здесь. У алтаря. Я вспомнил деревню и то, как дед учил меня рубить кур. Если взять птицу под лапы, она автоматически вытягивает шею. И тогда остаётся только отсечь её топором. Она не знает ни страха, ни сожалений. Она просто кладёт голову под лезвие. Так и Арсений. Он больше не сирота, что узнал о гибели родителей. Он не хочет убежать, не хочет отомстить. Он садиться на алтарь и болтает ногами, ожидая момента, чтобы протянуть шею как курица. Девчонки с райцентра, охваченные безумием, танцевали, пели и обнимали местных, не вдумываясь в свою будущую участь. Все они запинались о кости тех парней, с которыми недавно пили с одной бутылки, делили баню, и травили задушевные истории. То смешные, то грустные. Запинались о них, словно о мусор. Не оборачивались. Продолжали своё веселье.

Антон положил мне свою руку на плечо. Она была тяжелее чем обычно. Я знал, что не прежняя рука – это вовсе. Склизкое щупальце, лишённое костей, покрытое грубой чешуйчатой кожей.

Это больше не мой друг. Это больше не писатель, пьяница, любитель авантюр и сбора цветного металла. Всё что я знал. Всё, что уважал – умерло. Тварь из иного измерения полностью вытеснила его и заполнила пустоты разума и сердца.

Я перехватил гадкий отросток, скинул с плеча и схватил эту тварь за горло.

– Ты дракорептилоид. Надвысшее что-то там, что хвостом сотрясает вселенные. Но я не протяну тебе голову на отсечение. – я резко отпустил шею и хотел побежать обратно к краю скалы. Я действительно решил сброситься вниз. Разбиться о камни. Стать месивом из крови, костей и кишок, но не стать частью грязного отвратительного ритуала. Но чёртово щупальце обвило мою руку, словно змея.

– Кто сказал, что нужно отрубать голову? Я про головы не говорил. Эй! – Антон повернулся к своей толпе. – Кто-то говорил про головы?

Ему не ответили. Они просто продолжали свои пляски и песнопения, да гладили по холке монстров, что охочи до человеческой плоти.

– Нужно лишь миллилитров двадцать. Это ровно столько же. Сколько берут на анализ в поликлинике. Никто тебя не убьёт. Я не позволю. Твоё участие в моей жизни было предсказано видением много лет назад. И я не думаю, что оно пророчило этот итог. Нет. Я знаю… Знаю… – Антон резко замер. Отпустил меня, вытянулся, запрокинул голову к небу и развёл руки. Небо в очередной раз разрезали вспышки, а гром не унимаясь раскатывался, утихал и вновь раскатывался. Ветер гнул меня к земле. Все взглянули на Антона и побежали к алтарю. Даже Тихон и Алёна оставили свою семейную разборку. Невольные пленники, сидели на алтаре. Две девушки с райцентра и подросток Арсений. Они тоже воодушевлённо задирали головы к небу и глядели своими незрячими глазами ввысь.

– Нужно приступать! – крикнул кто-то.

– Тащи этого поднизшего сюда. Каналы открыты!

– Идём. Я всегда верил тебе. Беспрекословно. Что бы ты не говорил. Твоя очередь. Если не хочешь подходить ближе к вратам, то не нужно.

Я не уверенно протянул руку. Я думал Антон потащит меня к алтарю. Думал, оглушит своим огромным чудовищным хвостом. Поэтому я расставил ноги пошире и упёрся, что было мощи в вязкую почву. Я, в отличии от Арсения и тех девушек был в полном сознании. Мог сопротивляться и не собирался позволить покорно вести себя на убой. Но нет. Он укусил меня. Его и без всяких космических вмешательств зубы, были кривыми, а сейчас, в меня будто воткнули колючую проволоку. Я взвизгнул. Не столько от боли, сколько от неожиданности.

Ох уж все эти трактаты о том, как пропускать или игнорировать боль. Как побороть страх перед ней, и любой другой. Всё это звучит весьма убедительно, а если прочитаете парочку книг как я, то тоже возомните себя неуязвимыми. Все мы, так или и иначе пытаемся изменить свои чувства и инстинкты. Спецура готовит себя к пыткам. Террористы, к примеру, готовятся к самоподрыву в общественном месте. Даже сопливая школьница может убедить себя, искромсать руки из-за любви к такому же безусому юнцу. Мы говорим друг другу: «Просто расслабься.» «Не смотри вниз.» «Это как комарик укусит.» Мы намеренно готовим себя к боли и страху и не спроста. Мы снимаем и смотрим фильмы ужасов. Нарочито смеёмся, когда какой-нибудь мутант с пилой нападает на тупицу-героя. Приучаем себя, равно как дрессируем собак. Заглушаем крики индустриальным шумом, как лошадям завязывают глаза, чтобы те перешли охваченное огнём поле. Животные, хоть с нами и одного вида. Имеют те же кости, кишки и мясо, но никогда не будут щекотать себе нервы. При опасности они будут прятаться в норы или на вершинах деревьев. Не будут пугать своё потомство страшными сказками. Не будут в брачный период приглашать самку поглядеть новенький триллер. Не ходят они в комнаты страха и хоррор-квесты, где наряженный актёр будет пытаться заставить тебя описать штаны. И вот, теперь, мы, готовые бесстрашные идиоты, которым начхать на темному и высоту. Только высота эта – полутораметровый гараж, а тьма – выключенный ночник в спальне. Но повстречавшись лицом к лицу с подобным, с истиной тьмой. С врагом, что не просто говорит на другом языке, и занимает другую территорию, а тем, что не из плоти и крови, а из слизи, щупалец и отравляющих испарений. Заглянув за краешек небосвода и увидев там неведомых тварей, враждебные смердящие измерения, Испытав ни боль от удара по роже. Испугавшись не киношного монстра, бешенной собаки, обвала рубля или резкого звука, что разорвал механические шумы и тупую ублюдскую музыку. Вот тогда, вы обосрётесь. И я обосрался. Я не был к такому готов. Марш-броски, разбор автомата, гимны по утрам. Всё это воодушевляет не больше, чем рюмка водки для храбрости, и только таких придурков как я. И если вы готовили себя иными методами. Иными технологиями и другими трактатами. Поздравляю вас. Вы как и я валяетесь в ледяном поту, прибитый невидимыми гвоздями, а все ваши силы направлены на то, чтобы не забыть как дышать, да качать кровь. Глотаете едкую фосфоресцирующую дымку и надеетесь на то, что просто останетесь в живых.

Антон, хотя нет. Антоном Цупсманом назвать ту тварь, что проявило свой лик в этой мгле, у меня не поворачивался язык. От моего друга осталось лишь выражение лица, изуродованного семью кислотными глазами и пастью до самой груди. Манера движений, но не рук, а щупалец. А его, пусть и не всегда светлый разум, был потерян.

Так вот, существо, схаркнуло мою кровь из укуса на их уродливую костяную святыню, где местные уродцы уже устроили оргию с двумя несчастными девками из райцентра. А те, на своё счастье не понимали, что происходит. Ведь если бы на секунду они вышли из этого гипнотического состояния и увидели бы эти щупальца, пасти, хвосты и отростки, на своих телах, у них бы сердца остановились. Арсений, что до этого просто сидел, болтая ногами, как дурачок, встал на середину и вскинул руки, к терзаемому грозой ураганом небу.

Те мужчины, которых видимо не выбрали для соития, взялись за своих чудовищных животных. Оттащили их от останков человечины на тот же алтарь и вскрыли им глотки. Полилась не кровь. Непонятная вязко-маслянная жидкость, почти чёрного цвета. Её зловоние донеслось даже до меня, хотя я валялся в добрых метрах трёх. Почти у самого обрыва склона.

Кровь их смешали с моей на алтаре. Валялись в ней, как свиньи в грязи, беспорядочно мазали друг друга руками. Заливали прямо в рты несчастным девчонкам. Я не мог больше выносить этого скверного зрелища. Прямо в центр их костяной святыни ударила молния. Я видел, как молнии бьют в деревья, антенны, столбы. Но это был не просто электрический разряд. Это был толстый светящийся и пульсирующий столб энергии, которой разрядилось беснующееся небо. И удар его длился не мгновение. А несколько секунд. Словно лазерный луч из фантастического фильма. Но я точно был не в фантастическом фильме. Я задыхался от гнилостных испарений и напрочь разряженного вокруг воздуха. Я был оглушён какофонией, стенающей вокруг природы. Ослеплён порывами ветра, что несли песок и куски грязи с такой скоростью, что могли вонзиться в кожу.

То, что раньше было Антоном, носилось вокруг кровавой оргии, вскидывало руки, орало не знакомые мне слова и молотило хвостом по земле с такой силой, что она вибрировала. Это давалось ему тяжело. Существо едва держалось на своих ногах. То и дело падало. Задыхалось. И на последнем дыхании, выдав очередное послание к неведомому измерению, рухнуло во весь рост. Столб света потух. Истончился до тонкой ниточки и исчез во тьме. Это очень взволновало тварей, они перекрикивались и задирали свои головёнки вверх.

Миша, только что предававшийся утехам с одной из деревенских девушек, откинул ту на алтарь, подскочил к упавшему чудовищу и поднял рукой, за один из наростов на спине. Я посчитал что это достаточно больно, хотя даже отдалённо не смыслил в анатомии этих уродов.

– Ты же сказал, у тебя достаточно сил! – Миша тряс обессиленное тело требуя ответа и вопил. – Андрон сказал, что ты один из сильнейших! Пиздабол. – Миша бросил его назад, на землю, как мешок с дерьмом. И пошёл прямо. Прямо ко мне. Меня, конечно скрывал густой слой мглы, парящий над землёй, но зрение этих тварей позволяло им видеть куда больше, чем людское.

– Куда направился, паскуда Орионская?! – тело Антона приподнялось на локтях. – Усомнился в моей мощи? Усомнился, блядь, в своём господине, дракорептилоиде, властителе измерений?

Он остановился возле самых моих ног. И я не стану кичиться, что победил бы с ним в схватке. Я человек. Пусть я силён и здоров, но по меркам людей. А по меркам этих тварей, что зовут весь мой род поднизшими, я не опаснее таракана.

– Ты чё там базаришь? – чужеродное убожество, что звалось человеческим именем Михаил развернулось, позабыв, на счастье, про меня.

Антон поднялся с земли. Да, в этот момент, даже сквозь этот ядовитый смог, я увидел ни пасти, ни жёлтые глаза, и не чешуйчатое тело. Я снова увидел своего друга, которого знал много лет.

– Базарят бабки на базаре, а я говорю. Ом амарани, дхеванти ей сооха!

Изданный на последнем дыхании крик, вновь поверг погоду в безумие. Ветер усилился. Теперь он не просто вздымал пыль и клонил деревья. Он вырывал их из земли, закручивал и бросал на скалистые сопки. Превращал песчинки в стену пыли, что сбила бы человека с ног. Слабый электрический разряд разросся вновь. Миша устремился обратно, а я просто воспользовавшись моментом покатился к обрыву.

Луч сверкал позади. Ветер проносил над моей головой вырванные деревца и кустики. И бросал о камни. А я лишился сандалией, и способности здраво мыслить. Все страхи, которые только могли существовать одолевали меня. Каждый раскат грома и порыв ветра приносил мне всё новую боль тревоги. Тело совсем отказывалось слушаться, и мгновениями мне казалось, что я вовсе сломал позвоночник во время падения и теперь навсегда останусь недвижимым калекой. Буря несла воду, землю, камни. Уже и под меня начало подмывать и я решил подняться. Сделай я это чуть быстрее, мне бы перерезало горло. Меня резко вернуло назад. Острые камни ударили по затылку. Шею пронзила боль, и я не знал, течёт по ней то-ли дождевая вода, то-ли кровь. Я схватился за горло пальцами, стал драть кожу и лишь спустя несколько секунд понял, что оберег Андрея – железка на нитке, зацепился за корни и едва не задушил меня. Я рванул, порвал нитку и бросился вниз. Босыми изрезанными ногами я бежал по камням, скользил по тропе. Иногда меня несло течение грязи и камней. Подъём показался мне невероятно долгим. Будто длился несколько часов. До подножия сопки я добрался минут за пять. Так мне казалось. Майка и трико Тихона были насквозь пропитаны водой, грязью и моей кровью. Оказавшись на ровной и плоской земле, я встал на четвереньки. Чтобы отдышаться и почувствовать твёрдую опору. Но стоило мне только коснуться руками земли, как она задрожала. Всё вокруг содрогнулось, даже мои внутренности. Здоровый булыжник сорвался вниз, в полуметре от меня. А за ним полетела шрапнель из мелких камушков, воды, комьев грязи и веток. Я оцепенел на секунду и тупо пялился на сопку, пытаясь понять, дрожит ли она в самом деле или дело в моих глазах. А потом я услышал шум, будто бурная река протекала совсем рядом. Но рек здесь не было. Мне хватило половины секунды, чтобы забыть про изрезанные босые ноги, обитель подъямшей и ту жуткую вонь, что может свести с ума. И тогда я бросился бежать без оглядки, стараясь не думать, как скоро меня настигнет поток селя, сошедшего с гор. Гром, молнии, треск вырываемых с корнем деревьев, грохот камней о стены домов. Я знал, что лавина грязи и камней сносит всё позади и скоро погребёт под собой и меня, если я хоть на мгновение вспомню про свои страхи.

В темноте, которую разрывали только беспорядочные молнии, я увидел огонь. Не свет, ни фонарь, а именно пламя. Огромное полыхающие. Тошнотворные запахи этой земли перебил едкий дым.

– Пожар! – крикнул я в пустоту и поток сбил меня с ног.

Есть мерзкий запах сырости, а есть приятный. Я знаком с одни из таких. Когда заходишь с мороза в квартиру, а мама постирала бельё. Стиральные машины тогда были другие, нужно было самому наливать, менять и сливать воду. И вот этот запах горячей воды, мокрого белья и стирального порошка. Что его отличает от подвальной и могильной сырости? Вряд-ли всё дело в порошке. Именно в такой ностальгический аромат, превратилась вся окружающая меня вонь. А я стоял у себя дома, в одной из квартир пятиэтажки на Восточной. Пятилетний мальчик, что виновато глядит под ноги, на грязь и снег, что притащил с улицы, и треплет полы цигейковой шубы. А вот уже здоровенный девятнадцатилетний лоб валяется на свежевымытом казарменном полу. Его только что ударили по голове табуреткой. Словно диафильм, мой мозг крутил движущиеся картинки. Школа номер пять, поезда, Приморье, чьи-то дни рождения на квартирах, дачах и в рыгаловках, леса Карелии, метели на Тикси, электричка до Арзамаса, выпускной альбом, драки у пивнух. Но были и такие изображения, которые не вписывались в общую картину. Словно их вырезали из другой плёнки и грубо вклеили. Существа, похожие на голых болезных собак, растаскивающие помойное ведро, что я только что высыпал в мусоропровод. Незнакомый седой мужчина, который то выступает на публике с кучей бумажек, то расчерчивает прямоугольники на бумаге, окружая их формулами и неизвестными символами, то обложившись, созданными изделиями, запирает себя в доме выбрасывая ключи и ломая ручки от окон. Темнота, светящиеся облачка газа, вязкая слизь и незнакомые грибы, выращенные на отравляющей и смертельной для поднизших плесени. Бескрайние степи, ушедшие в землю избы, угрюмые люди в старомодных одеждах, передвигающиеся на конях. Деревянная церковь, священнослужители и разъярённые, обезумевшие псы, раздирающие чью-то свежую плоть. Старорусские буковицы на пожелтевшей бересте. Тела расстрелянных заключенных, сваленные в ямы и мертвоедов, дожидающихся, когда надзиратели присыплют тела песком с хлоркой и разойдутся по баракам. Пустое выжженое место, на котором возводится костяной алтарь. Руками старцев и молодцев. Лес позади хиреет, вырубается. Меняются строители, но не их чудовищные материалы.

Могучие деревья, теряют свои пышные кроны. Скрючиваются, гибнут, поддаются уродливым метаморфозам.

Просёлочная дорога, что годами гниёт и мокнет, от непрекращающихся дождей. По ней редко снуют запряжённые лошадьми телеги, проходят отряды солдат. С топорами, копьями, мечами, автоматами. Гнилую землю убирают измождённые каторжники. Вглядываются в лес глазами, исполненными ужаса. Умирают прямо на проложенных ими же шпалах. На их смену приходят молодые парни и девушки. В ватниках вместо дырявой робы. С котелками и гитарами в руках, вместо кандалов. Но радость на розовощёких лицах рабочей молодёжи сменяется мертвенным страхом, стоит провести им здесь смену. Одни умирают без всякой на то причины, другим суждено стать пищей для живоеда и прочей твари, обитающей в глубинах лесов. Третьим везёт вернуться домой, с значком от партии в кармане, и неизгладимыми воспоминаниями, что не дают спать по ночам и не заглушаются водкой и таблетками от докторов. По новеньким рельсам носятся поезда. Станционный смотритель – молодой и высокий парень в синей куртке не распаковав даже вещи убивает свою беременную жену, а затем себя, прогулявшись по окрестностям. Последний поезд, без остановки проносится мимо. Покосившийся и покрывшийся мхом столб с вывеской «станция Пролетарская», сносят, но нового: «станция Аянская» не ставят. Машины сворачивают на проклятую дорогу и не возвращаются больше. Двое проходят по шпалам. Один из них я. Второй Антон. Рельсы и шпалы зарастают травой, уходят в землю, пока вновь не превращаются в месиво земли с водой. И никто из уехавших и ушедших не выходит обратно, чтобы убраться прочь. Гадкие мокрые хвосты бьют по каменистой, растрескавшейся земле. Самые невозможные создания носятся в непроглядной тьме, терзаемой молниями. Щупальца, бездонные пасти, перепончатые крылья, размерами с грузовики. Лица людей, что бьются в агонии, пытаясь добраться до злополучной станции. Космическая погода в реальном времени. Диаграммы и графики. Усатый казак, обезумевший от идеи перехода в третье измерение. Изнуряющий себя поисками места и грезящий алтарём из костей, без сна и пищи, глядит на старинную карту русских губерний и стоянок кочевников. Глаза его желтеют и ему приходится надвигать на них меховую шапку, чтобы никто не заметил этого недуга.

Старый шаман бурят, весь в крови, сжимает амулет, такой-же, какой был у меня. Шепчет молитву в кулак и умирает. Люди с факелами идут по городам. Старым и новым. Среди небоскребов и неоновых вывесок. Среди деревянных халуп и рынков. Маленькая однушка, в бывшем общежитии на уралмаше. Повсюду хлам, алюминиевые банки, кучи скомканной одежды. На стенке, в толстом слое пыли стоит фотография в черной рамке с полосой. Лица не разглядеть, как это бывает во сне. За столом книжкой сидит существо. С огромным толстым хвостом. Покрытое чешуёй. С пропастью вместо носа, пастью, простирающейся через всю шею и кончающейся между ключиц. С намётками крыльев, на уродливых выступах лопаток. С двойными веками, жёлтыми глазами и знакомым до боли лицом, потерявшем в своём превращении всякий человеческий облик. Яркий белый свет монитора слепил и не давал разглядеть, что смотрит, что делает, зачем стучит по клавиатуре этот монстр. Я одновременно наблюдал со стороны, и был там. Внутри каждого увиденного. Смотрел его глазами. Был сразу в прошлом и будущем. И это не вызывало ни тревоги, ни страха, ни удивления. Наоборот. Было спокойно. Как тогда, когда я стоял в прихожей, в цигейковой шубе и с грязью на валенках и вдыхал запах стираного мокрого белья.

А потом я шёл среди толпы с горящим факелом. Тряпка, смоченная бензином и намотанная на заготовку для ножки стола. Пожилой мужчина, со смурным лицом в глубоких морщинах, что набились сажей от факелов, повернулся ко мне, заглянул в глаза с толикой напряжения и спросил:

– Сынок, ты моя, совсем ополоумел?

Глава 7. Отращивание хвоста

Станция Болотная, 10 июля, 1824 год.

«Зрение и кожа лишь малая доля изменений. После недолгих, но очень мучительных болей, изменилось моё тело. То, что раньше давалось мне с большим трудом. Та мужская тяжёлая работа, на которую у меня уходил почти весь день, стала непринуждённой. Снести охапку дров, расчистить снег, натаскать воды. Всё это стало не сложнее, чем застелить постель. Ходить стало легче. Дышать стало свободнее. И разум. Он был так светел и ясен. Это не связано с образованностью. Я училась грамоте и счёту в школе, при женском монастыре. Но это едва ли сравниться с теми знаниями, что посеяли в моей голове боги. Именно боги. Их много. И они не всепрощающие. И вы неправильно им молитесь. Я узнала, как правильно, но не произнесла с тех пор ни одной молитвы. Наши боги, слышат и видят нас всегда и везде. Им не нужны никакие формальности.

Когда последний снег сошёл, мы отправились к алтарю, что возвели наши покойные мужья. Мы не нашли их останков, но воздали им должные почести. Поднизшие, что величали их преступниками, убийцами и отступниками, не способны слышать и видеть полную картину. Они даже не поняли, как перешли в четвёртое измерение. Многие хотят, чтобы так и оставалось. Всех устраивает то, что мы забыты. Но такое положение вещей не продлиться вечно. Наши дети, что родились, вскоре, после наступления весны — изменят это. Но сейчас они слишком малы и хотят есть. Пища поднизших не годится для них. Земля и воздух недостаточно хороши для них. Но мы делаем всё, что возможно. Но мы откроем каналы для нужных энергий. Мы делаем это каждый день. Вы видели Дарью? Она единственная, кто осталась прежней. Слабой и слепой. Многие хотели накормить её плотью своих детей, но я не разрешила. Пусть она поднизшая. Пусть муж её не сотворил ни одного обряда и не проводил энергии. Но она не испугалась. Она поддерживала нас, когда мы были больны и слепы. Ухаживала за нами. И она любит наших детей несмотря на то, что они не похожи на человеческих отпрысков. Она моя подруга, а вы нет. Мужчины, с которыми вы прибыли сюда, станут сосудами, для наших мужей. Они узрят прошлое одним глазом, будущее другим, а настоящее третьим. Они сотрясут плиты, развернут реки, нальют моря и сопроводят землю в следующее измерение. А вы, хоть и поднизшая, но всё же женщина, поймёте меня. Мои дети голодны. И когда вы отложите перо, они с удовольствием вкусят вашу плоть.

Из записи со слов Татьяны Днепровской, жены каторжника, бывшего офицера царской армии Фёдора Днепровского.»

Станция Аянская, 20 июля, 2016 г.

И тут мой фильм закончился. Чернота, мрак, дым, жгущий лёгкие. Всевозможные голоса, шум воды, двигателей, сирены, крики. Я бы тоже закричал, если бы мой рот не бы набит грязью. Всё тело болело, будто в меня бросали камни несколько часов. В грудь упиралось что-то твёрдое, а на спину опускались удары. Наконец из моего горла выпал комок песка с липкой грязью. Я сделал долгожданный вдох, и от переизбытка кислорода моя голова закружилась. Я начал падать, словно в какую-то бездну и вскрикнул. Но бездна оказалась слишком близко и была металлическим полом, в полуметре от меня. Я стёр песок, залепивший глаза и разглядел слабоосвещённый салон УАЗИка-таблетки. Всё двоилось и кружилось, как будто бы я сидел на какой-то карусели, без возможности слезть и увидев четыре лица, я завопил. Нет. Лица эти были совершенно обычные. Пара глаз, нос и рот скрытые респираторами. Но я представил, что могло быть под эти респираторами. Пасти о сотни клыков. Сосущие пропасти, наросты, щупальца. И я орал, пока не получил звонкую пощёчину, а потом ещё раз. Когда вся моя рожа уже горела пламенем, я смог отличить монструозные физиономии, что мне привиделись от обычных человеческих лиц.

Женщина-фельдшер, в синей форменной куртке, низенькая, полная в чёрном от копоти респираторе и мужик пожарный. Крепкий, высокий бурят. Именно он то и бил меня по лицу, а до этого по спине, чтобы выбить из меня ком грязи застрявший в горле. Фельдшер поила меня водой, натягивала на руку манжетку тонометра, надевала пусльоксиметр на все пальцы, протирала многочисленные ссадины и порезы. Я понимал, что это нормальные люди и они хотят мне помочь и пока медики болтали о своём, крича названия не понятных лекарств и считая пострадавших, пока пожарные переговаривались по рации матом, я был спокоен. Но стоило хоть кому-то из них обратится ко мне, я начинал вопить и издавать нечленораздельные звуки.

«Что произошло? Как себя чувствуешь?»

Казалось бы, такие простые вопросы. Но как только я слышал их, как только пытался вспомнить все события и последовательно их рассказать, меня охватывала паника и безумие. Погрёбший меня под собой поток грязи, костяной алтарь, богомерзкую пляску чудовищ, их жертвоприношения, ритуалы, лучи, что призваны разрушить, сгноить и превратить землю в зловонное токсичное болото. Растерзанные тела, кровь тварей и людей, смешанная костлявым уродливым пальцем. Я всё это видел, я всё это знал, но словно животное, я мог извергать лишь непонятные никому звуки.

Бурят-пожарный поспешил к своей бригаде. Женщина вывела меня на воздух, придерживая за плечи и усадила на край машины. Рассвет застилал столб грязно-белого дыма. Этот столб – всё, что осталось от дома Андрея. Баня, двор, сам дом, всё представляло собой горку тлеющих чёрных поленьев. Вода из пожарных шлангов, превратила и без того размытую дорогу в речку. Андрей был в доме. Все мои вещи, деньги, документы и телефон были там. Я хотел сказать об этом, но язык опять не слушался и всё, что слышала моя спасительница – мычание.

– Молчи. Просто помолчи. Дыши воздухом.

Я стал тыкать пальцем в место пожарища.

– Всё в порядке. Все живы. А вещи дело наживное. – она хлопала меня по руке и сжимала ладонь своими холодными пальцами, прося сжать в ответ.

Я повиновался. Все живы. Она сказала, что все живы. Но она, пиздец, как не права. Она не видела, что вчера было. Только за один день здесь насчитывалось пять трупов. Жестоко убитых, истерзанных, и навсегда преданных забвению. Никто не найдёт их. Семью сочтут жертвами аварии, девушек – жертвами маньяка. Троих парней-мигрантов и вовсе не подадут в розыск. Ведь именно этого и добиваются твари из иных измерений. Запутать нас. Запугать бандитами, взяточниками, нечестными чинушами, насильниками. Ведь куда охотнее мы поверим в новость об очередной поножовщине, или о семейке алкоголиков, что сгубили себя и детей, и будем качать головами и причитать о том, как же дурна наша власть, и как же много в нашей стране люмпенов. Чем поверить в то, что твой сосед жрец гипербореи, творит куда большее зло, чем пьянчуга, поколотивший своего собутыльника.

Дым рассеивался. Последствия сошедшего оползня едва ли навредили и без то запущенной станции. Разруха – осталась разрухой. Вини в ней катаклизмы, вини местные власти, вини всех кого угодно, кроме самого себя. Спасай себя.

Мой здравый смысл не вытеснил панику. Он вступил с ней в симбиоз. Не издавай звериных звуков. Кажись нормальным. Не говори, что видел.

Я потерял свои документы. За это меня в армии по голове не погладят. Лучше сказать, что я сам дурак и выстирал их в стиральной машине. В армии любят, когда ты дурак. А спасатели и медики, любят, когда у тебя осмысленный взгляд, давление в норме и нет трупных пятен.

Пожарные сворачивали рукава. Спускали респираторы на шеи и курили у тлеющих развалин Андреева жилища. Медики курили чуть дальше, возле своих машин. Поисково-спасательный отряд гражданских, в штатском и дешёвых одинаковых кепках курили, не отрываясь от работы. Сердобольные бабы уже спорили о том, какими вещами и кто, будет помогать погорельцам.

Фельдшер, избавила меня от своих вопросов. Он пошла к отряду добровольцев и позвала с собой двоих мужчин. К этому моменту, моя голова перестала кружится. В глазах не двоилось и я смог узнать обоих. Первым был Андрей. На нём были те же спортивные штаны, что которых мы уложили его спать. Руки были перемотаны белым бинтом, торс и лицо были покрыты волдырями, ресницы и брови напрочь сгорели, остался лишь густой ёжик на затылке. От обезболивающих, он был веселее и болтливее, чем обычно. Я не слышал, но видел, что рот его не закрывался, а руки жестикулировали, заставляя бинты сползать и крошиться.

Второй, его собеседник – мужчина в годах. Плотный, но не толстый, с клочками седины на смуглом морщинистом лице в налёте копоти. Горка с китайского рынка, резиновые сапоги, измятая кепка. Я видел его впервые, но лицо было невыносимо знакомо. Возможно, все провинциальные пенсионеры на одно лицо, но этого я точно видел. Именно он справлялся о том, не полоумный ли я, в тех причудливых, бессознательных воспоминаниях, похожих на сны или же предсмертные видения. Он вёл ту толпу с зажжёнными факелами.

– Ваш друг в шоке. – затараторила фельдшер. При всём её миниатюрном телосложении, она была весьма бойкая и очень громкая. Она походила на такую маленькую породистую собачку, что заводят себе селебы. Размером не больше детского горшка, зато своим лаем можем построить свору овчарок.

– Ваш товарищ в шоке, это от нехватки кислорода. Вы его не донимайте, он сам заговорит через пару часов. Госпитализировать будем? Это его документы? Были в кармане. – она сунула в обожжённое лицо Андрея мокрый мятый паспорт без обложки.

– Конечно! – воскликнул Андрей. Его мимика всегда была очень активной, из-за ожогов, она стала чуть скуднее, но он старался и у него получалось. – Госпитализировать не надо!

– Мне нужно сделать запись. Агаповский Тихон Алексеевич, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года рождения.

– Точно так.

– Родственники есть? Он сам не подпишет отказ от госпитализации.

В трико Тихона, что я нагло позаимствовал оказался его паспорт. Счастливая случайность? Или документы оказались в кармане уже после того, как я захлебнулся в сошедшем оползне. Где сам Тихон? Где все, что были на вершине сопок? Со мной редко случаются такие вещи. Я не нахожу денег на улице, не выигрываю в лотерее, не получаю бесплатных сертификатов, пицц или скидочных карточек. Мне не ставили автоматы в универе. Я не успеваю запрыгнуть в последний автобус. Я не скажу, что я неудачник. Не скажу, что я оказываюсь в нужном месте в нужное время. У меня ровно столько белых полос, сколько чёрных. Я опаздываю, я получаю выговоры, я лишаюсь премий.

– А он сам разве не может? – спросил Андрей. В этот момент он походил на уличного кота, что ластился бы к ногам фельдшера выпрашивая ласку или кусок чего-нибудь съестного.

– А у вас брали кровь на алкоголь? – парировала она.

– Ваши коллеги брали. – сказал пожилой мужчина.

– Тихон Алексеевич, вы проедете с нами в больницу? – спросила она меня.

Мой язык, наконец, был отпущен той немотой. Разум взял вверх над всеми эмоциями и страхами.

– Я в поряде. Спасибо вам за всё. Вы просто ангелы в белых халатах! Думаю, тут ещё найдётся кому помочь. – я чиркнул закорючку на листке отказа, забрал паспорт Тихона и встал рядом со своими мнимыми товарищами. Я должен разобраться во всём до конца. А на больничной койке этого не сделаешь.

Фельдшер дала мне моток бинта и пузырёк зелёнки, чтобы я обработал свои порезы, закрыла двери «таблетки» и уселась на пассажирское кресло рядом с водителем.

Пожарные окопали место возгорания. Проще говоря – забросали землёй тлеющее дерево, что осталось от дома Андрея. Пенсионер, что был с Андреем, отправил своих, помочь вытолкать машины, завязшие в местной грязи.

Те слова, что я с полной уверенностью и спокойствием сказал фельдшеру, дались мне тяжело. Теперь снова хотелось выть волком. Кричать. Возможно бросаться какашками, как это делают обезьяны. Но я просто сел на землю. Я и так был весь в грязи, к тому же, всё тело жутко ныло. Тысячи порезов саднило. Руки и спину тянуло, ноги вовсе отказывались двигаться. Хотелось просто лечь и глядеть в затянутое дымом и грозовыми тучами небо. Дым рассеивался. Тучи наступали, будто зная, что то, что здесь происходит не должно освещаться солнцем.

– Сынок, ты моя-то ничего не сломал? – склонился ко мне старик. От этой фразы, что я слышал раньше, меня словно током ударило. Я не знаю этого человека. Не видел, не слышал, не имело общих знакомых. Пытаясь напрячь извилины, чтобы вспомнить тот причудливый видеоряд, я испытывал лишь боль, головокружение и тошноту.

– Всё сгорело! – Андрей сменил свою маску позитива. Он снова был в отчаянии. – Все записи, что мои родители и их родители собирали годами. Ничего не осталось. Я знаю! Это они всё сожгли!

– Тихо! – прикрикнул басом мой новый знакомый. – Что толку с них? Я этой макулатурой печь топлю и зад подтираю. Никому ещё она ни знаний, ни ума не дала. Ты моя, ка чувствуешь-та себя? – обратился он ко мне и опять проглотил язык. Тоже смурное и встревоженное выражение лица. Та же местная манера коверкать слова и терять окончания. Я молча принялся рассматривать его. На наличие изменений в костях, мышцах и глазах. Принюхивался. Но ничего не нашёл. Это был самый обычный человек. Без искаженного иными влияниями скелетом. Замутнённые годами карие глаза. Запах дешёвых сигарет и бензина.

– На фоксе он! Да? – засуетился Андрей. – Ты молодца. Ты Тихон, пока что.

– А где сам Тихон? – дар речи окончательно вернулся ко мне. Я, наверное, мог рассказать что угодно. Даже вспомнить школьную программу, если бы меня спросили. Но стоило мне подумать о тех ужасах что я видел, воздух выбивало из лёгких, словно ударом в солнечное сплетение, а язык разбухал во рту и становился неповоротливым, как у пьяного.

– Тебе интересно, где Тихон? Эти твари спалили мой дом! Дом, который ещё мой дед строил! Всё сожгли! Вся рожа сгорела! КФСки, что ты принёс сгорели! У меня даже трусов нет! А тебе интересна судьба этой мрази? Что ты делал, когда я ушёл спать? Ты пошёл с ними в баню?

– Угомони блатное сердце! – дед своим грозным командным голосом заставил Андрея осечься. – Без трусов не останешься. Зачем втянул в это чужака? Сам виноват! А кафески твои!

– КФСки. – поправил Андрей. – Корректоры функционального состояния.

– Срал на я на это функциональное состояние. Их создатель ничем не отличается от местных душегубов. У тебя же были нормальные амулеты. Старые? Что остались ещё с тех времён.

– Да! – Андрей постучал себя по голой красной от ожогов груди. – Ещё один у него. Он у тебя?

Андрей орал на меня, а я не люблю, когда на меня орут где-то за пределами службы. Ему повезло, что вокруг было слишком много народу, а я едва ли мог пошевелиться без боли.

Я потянулся к шее и вспомнил, что чёртов амулет едва не удушил меня, прежде чем я поврал веревку и бросил его где-то в сопках. Я огладил через майку свой алюминиевый смертник, и Андрей не стал вдаваться в подробности. Он был слишком занят оправданиями перед стариком.

– Надо уходить. – оглядевшись по сторонам сказал старик и окликнул свой отряд. Они быстро погрузились в УАЗИки и легковушки. Пожарные тоже свернулись, когда остатки дома Андрея перестали тлеть.

Слова всё ещё тяжело давались мне. Я просто слушал беседу Андрея и старика. Последнего звали Петром Семеновичем, как я понял из их разговора. Он упрекал Андрея в том, что втянул в «их дело» чужака, не следовал инструкциям. Мы были втроём в уазике, и я лежал позади, делая вид что сплю. Я был весьма убедителен, со всеми своими травмами.

– Откуда мне было знать, что он притащиться вместе с надвысшим? Семёныч. Он уехал. А потом обратно вернулся. Как муха на говно! Этот надвысший его кореш!

– Ты объяснил ему, что от его кореша ничего не осталось?

– Объяснил. Семёныч. Всё не так просто. Нельзя просто сказать человеку, что твой друг, которого ты чуть-ли не с детства знаешь чудовище из иного измерения. Такие вещи не вываливают на неокрепшую голову.

– Психолог, твою мать нашёлся! Он ещё и вояка! Нам тут военных не хватало!

– Я сейчас обновлю космическую погоду…

– Что мне твоя погода, в этой твоей мигалке! Я сам чувствую, что пиздец наступает. Без ваших этих погод и картинок! Идиот никчёмный! К чему твоя самодеятельность привела?! Пожарные с райцентра приехали. Ославят теперь на всю округу! Надвысшего след простыл! Он должен был помочь тебе с обрядом закрытия врат. Он должен был ни с кем из местных не общаться! Такой же, как твой отец. Самонадеянный идиот! Сгубил себя и мою сестру.

– Мой отец не идиот! – злился Андрей. – Поди Семёныч сам, и скажи этой твари что делать! Он тебе хвостом так съездит, что до китайской границы лететь будешь! Ты видел превращения, а я о них только читал. Занимают от одного месяца! Брехня! Он первые три дня подыхал, а потом покрылся рыбьей кожей и вымахал на пятнадцать сантиметров. Был глиста в корсете, а теперь кулак с мою голову.

– Тебя с ним не кулачные бои вести просили. А убедить в том, что ты друг. Чтобы он тебя слушался! Всё Андрюша. Шуточки скончались! Теперь делать будем по-моему. – Семёныч круто повернул и я едва удержался, чтобы не летать по всему салону.

– Вояку не трогай. Возьмём его с собой. Он мужик нормальный. Да и нам лишние руки всегда нужны.

– Вот пока ты думаешь, что у тебя руки лишние – так и будешь жить!

Мы резко остановились. Андрей помог мне вылезти из машины. Боль уменьшилась. Лишь слегка тянуло мышцы при резких движениях, да саднило порезы. У Петра Семёновича был добротный деревянный дом. Не такой, какие стояли на станции. Массивный брус, смазанный от плесени и сырости блестел. На выкрашенных голубой краской окнах стояли герани. Теплицы, огород, маленькая банька и скважина в центре двора.

Овчарка на цепи залилась безумным лаем, стоило нам заехать в ворота. Цепь гремела, собака металась.

– А ну цыц! – рявкнул Семёныч и та скрылась в будке, продолжая нервно рычать.

– Животина вас ещё месяц на дух переносить не будет. Пока вся гадость не выйдет.

В сенях резко пахло кошкой, а в самом доме, было уютно, но грязно. Ковры и дорожки в песке. Много горшков с цветами, старая мебель, накрытая вязанными салфетками, мой любимый стол книжка, заставленный коробками и книгами. Игрушки, детский велосипед, школьные учебники. Куча обуви и тапочек. В доме проживало ни один и не два человека. Женщина в годах бросилась встречать нас, но Пётр приказал её собрать внуков и идти к соседке. Без лишних сантиментов, она немедленно оделась сама, одела троих детей. Мальчиков школьников и девочку, едва научившуюся ходить. Вместе они быстро покинули дом.

– Как твоё настоящее имя, сынок? – обратился старик ко мне впервые как мы приехали.

– Женя. Из Екатеринбурга.

– Ну, Женя из Петербурга, что ты видел?

– Я из Екатеринбурга. – поправил я. С первого взгляда, Пётр показался мне деятельным и серьёзным мужиком. Держит гражданский поисковой отряд, глава большой семьи. Когда надо прикрикнет. Когда не надо, играет роль мудрого старика, что поможет советом. Но было в нём что-то странное. Не паника, которую он скрывал ото всех, чтобы оставаться лидером. Не резкость в выражениях. Может быть, агрессивная упертость и совершенное не приятие того, что он может быть не прав. Чтобы в нём не скрывалось, меня это напрягало.

– Видел что?

Я раскрыл рот, но продолжал молчать. Я видел всё. Безумную пляску, кровь, богомерзкий алтарь, лики чудовищ. Их оргии и жертвоприношения. Их кровожадность, даже по отношению к своим собратьям. И я заставил себя говорить. Я начал, и не мог остановиться. Я кричал. Я держался за стул, чтобы ни кого не поранить и не размахивать руками. Я чувствовал, как задыхался от потока слов и как горело моё лицо. Старик принёс мне литровую банку воду и выпил её залпом. Нормальную воду. Не из чистейшего ключа, но точно не пропитавшуюся тленом и гнилью, как на станции. Просто воду.

– Успокойся сынок. Ты понимаешь, что об этом нельзя говорить направо и налево? – спросил он.

– Я служу в армии. Я понимаю. – ответил я.

– Бывал в боевых точках?

– Пока нет.

– Здесь, конечно, не армия, а я тебе не командир, но скажи, ты хочешь убить тех существ?

Я тянул с ответом. Я хотел никогда не встречать тех тварей. Дослужиться до пенсии, покататься по стране по бесплатным проездным. Я не служу богу войны. Я охраняю от него свою страну и себя. Я никогда бы не попросился на войну, но если бы приказали, я пошёл не раздумывая.

– Если нет, то мой сын отвезёт тебя в Романовку. Там мой старый товарищ в паспортном столе работает, поможет тебе восстановить документы. И сядешь на поезд. Вернёшься в Ленинград. А если да. Добро пожаловать в гражданский поисково-спасательный отряд Петра Легатова.

– Я из Свердловска. – чётко повторил я. – Что от меня требуется?

– Вот это наш человек! – воскликнул Пётр. – Мужик! Два раза просить не надо!

Мне дали чистую одежду. Китайские камуфляжные штаны, серую футболку в катышках и измазанную мазутой джинсовку. Всё было в пору, кроме куртки. Семёныч сказал, что это одежда его старшего сына, а он не такой плотный.

Мы сели за стол. Андрей разлил нам щи из почерневшей от нагара кастрюли. У меня не было аппетита. Я лишь хлебал воду. Мне давали сначала банки, а потом плюнули и поставили на стол пятилитровую канистру. Андрей всё стенал, за свои записи, больше, чем за то, что остался без трусов.

– Херня всё это! Вон у меня их сколько. – Пётр указал на коробки и Андрей бросился к ним, развалив бумаги по полу. Пётр не так радел за документацию. Многие бумаги были изрисованы фломастерами. Все они лежали в полном беспорядке. Не было никакой каталогизации, какую вёл Андрей. Я уселся рядом с Андреем и выудил жёлтый листок с детским рисунком на чистой стороне. На лицевой же были печатные подчёркивания и надпись «протокол» остальное было заполнено расплывшейся синей ручкой.

«Протокол №312. Семнадцатое декабря тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Запись со слов Легатова Петра Семёновича, Курякина Дениса Павловича, Легатовой Альбины Семёновны, Сидорова Михаила Игоревича. Ангарского Владимира Олеговича и пр. На территории станции Пролетарской пропали восемь человек за декабрь. Шесть за ноябрь. Девять за октябрь. Среди пропавших несовершеннолетние граждане СССР, а также заключенные, отбывающие исправительный срок на руднике «Пять лет победы». Копии заявлении в милицию о пропаже прилагаются. Пропавших и/или их тела найти не удалось. Со слов местных жителей и участкового Авдотьева Фёдора Фёдоровича, в лесополосе были замечены странные звуки, запахи, и животные, принадлежность которых лесничий определить не смог. Нами сотрудниками КГБ. Соломоновым Ленинидом Ильичом и Павлицкой Александрой Богдановной был произведён опрос очевидцев и осмотр места происшествия. Были найдены останки растений и животных, поражённых неизвестными химикатами. Так же был обнаружен крайне едкий и опасный туман, что вызвал у сотрудников, участкового и двух местных жителей признаки отравления: повышение давления, тошноту, затруднённое дыхание, зрительные и слуховые галлюцинации. Направлено на дальнейшее рассмотрение и принятие решение. Семнадцатое декабря. Одна тысяча девятьсот шестьдесят девятый год. Соломонов Л.И. Павлицкая А.Б.»

– КГБ? – спросил я у Петра, тряхнул листом.

– Можешь с ней в нужник сходить.

– Они занимались этим пятьдесят лет назад? Они были на той станции. И вы были с ними. – я переместился с пола, где Андрей сортировал бумажки бормоча себе под нос, за стол. К Семёнычу.

– Был. Сестра моя была. И будущий муж её. Мы все тогда на Пролетарской станции жили. Я самый старший был – двадцать один год. Приехали к нам двое, тоже со Свердловска. В шубах, с ксивами. Побегайку искали, политического. Враг народа. А враги то не там были. А мой отец тогда пропал. Ушёл с мужиками на охоту и неделю неслуха не духа. Все от них пропажи скрывали. Дед с бабкой в первую очередь. Бабка в обкоме состояла. Дед председатель. Боялись, чёрт знает чего. Мол подумают на них. Исключат. Посадят. А я, сестрёнка, приятель её, и наш участковый, парниша молодой, только со школы милиции, в лес то их и сводили. Останки растений и людей! Написали! Там они такое увидели, что в штаны наложили! Мужик то нормальный был. Всё записывал. А баба та всё за беглеца переживала. Уезжать хотела. Они нам разобраться пообещали. А потом им телеграмма пришла и свалили они. Да только разбираться не стал никто. Бумажка эта – всё что осталось. Участкового через три дня перевели, а участок сгорел. Мой отец с охотниками ещё спустя неделю вернулся. Из семи человек – четверо. И все седые. Прямо как ты сегодня, губами шлёпают как рыбы, глаза на выкат, бешенные, а сказать ничего не могут. Только мычат да кричат. Один спустя два дня помер. Сердечко остановилось. Второй, отец Денискин. Андреев дед с ума сошёл. Дом поджёг. Жена с детями в чём мать родила на мороз успели выскочить. Сам сгорел. Третий в себя пришёл. Разговаривать начал. Да только тоже странный стал. Всю жизнь водку жрал да бабу свою колотил. А тут весь правильный стал. Капли в рот не берёт. Жену пальцем не трогает. И на работу не опаздывает. А как оттаяло, никому не слова не сказав, взял ружьё и в лес ушёл. На совсем. Батька мой в себя так и не пришёл. Сначала всё как прежде было, а через полгода на работу ходить перестал. В комнате закрылся и никого не пускал. Я в Романковку уехал, документы в техникум подал, вернулся, а он повесился на дворе прямо. Бабка с дедом вещи собрали и в Жировку, вместе с матушкой. Я с ними, а сестра отказалась. Любовь у ней мол. Ну мать ей и сказала: либо в Жировку, либо знаться больше не будем. – Семёнович громко бросил ложку в пустую тарелку. Перешагнул через валяющегося среди бумаг Андрея и принёс из сеней запотевший пузырь браги. Молча налил две рюмки и мне пришлось выпить. Он мне всё же душу излил.

– Власти так и не помогли, выходит? – спросил я очевидное.

– А сам как думаешь? Сами власти всё это и допустили. Давно ещё. До советов. Да Царей. Центр земли тут. А в центре всегда всякая шваль трётся. Будь то чего угодно центр.

– Оно верно! – кивнул я. – Андрей ваш племянник, как я понял?

– Да. Альбинкин сын. Видишь, он прибуряченый слегка?

Я отрицательно помотал головой.

– По женской линии у нас предки Эвенки были. Шаманы. Они знали как врата закрывать. Как с архангелами общаться. Понимаешь?

– Андрей рассказывал.

– Трепло. Ты, сынок, главное амулет не снимай. Отец с дедом их никогда не носили. А мать с бабкой не снимали никогда. Потому и до старости дожили, и естественной смертью померли. Мать ещё и на родину вернулась. Дочку простила.

– У вас большая семья. – как бы невзначай бросил я.

– Да. Три сына, две дочери. Четыре внука. Трое со мной живут. Одна дочка в Читу уехала. Давно уже. Ей за сорок. Внук взрослый. Она у нас первая была. Я её единственную во всё это посвящать не стал. После девятого в техникум в город послал. Чтобы выучилась, семью завела.

– А остальные?

– А остальных мы после тридцати уже завели. И им я решил всю правду рассказать. Признаюсь. Отец я хреновый.

– Мне сравнивать не с чем. Но не думаю, что вы плохой отец.

И я понял, что меня в нём напрягало. Не упорство. Умение залезть в голову. Достать оттуда мозг и словно мозаику собрать так, как угодно ему. Не упрямая правота. А упрямое желание пойти по головам. И он не просто рассказал правду своим детям. Он создал армию. Сампопополняющуюся и бесконечно преданную ему, в чём я убедился в следующую минуту. Собака на дворе вновь залилась лаем, когда заехала машина и в дом не разуваясь вошло шестеро мужчин и трое женщин. Некоторые мои одногодки, некоторые чуть младше. Они обняли отца или кем он ещё им там приходился, почти не обращая внимания на меня и Андрея или же бросая пренебрежительные взгляды. Налили себе щей, расставили рюмки и молча принялись есть, гремя ложками, ожидая приказа.

– Нашли что-нибудь? – спросил Пётр и наперебой ему стали отвечать. Сошедший оползень смёл все следы, не дав им ни шанса, но они поубивали нескольких подъямышей. Подъямышей. Едва ли обременённых сознанием пожирателей отходов, которые хоть и напугали меня до усрачки, ни причинили мне не капли вреда.

– Подъямыши не опасны для человека. – сказал я и они услышали. Все, как один уставились на меня, словно я тоже принадлежал роду тех инопланетных монстров.

– Кто это, бать? – спросил один из мужчин.

– Это Женя. Друг Андрея. – ответил Пётр. Я видел, как они закатили глаза.

Пётр сменил добрую отеческую улыбку на поджатые губы и сведённые злобой брови. От ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда.

– Женя в моём отряде. Он новенький, так что помогайте и объясняйте. Женя. Это мои дети. Никита, Лёша, Володя и Наташа. Это мои невестки: Олеся и Валя. Это мой зять: Толя и мой внук: Кирилл. Все наелись, ребята?

– Где Катя и Аня? – спросила Наташа, молодая девушка с огрубевшим обветренным лицом и криво остриженными соломенными волосами. – Мы не нашли их.

– Мы тоже.

– Ты сказал, что они будут целы и невредимы. И ты сказал. – крикнула она Андрею, что зарылся в бумажках.

– Я не говорил такого. Я попросил их поехать с Андреем и разузнать обстановку. Они согласились. Я не ручался за их безопасность. Они сами за неё отвечали.

– Они живые люди, а не приманки.

– Не повышать голос на отца! – ещё удар. Тарелки снова подпрыгнули, и Наташа проглотила все слова в сторону отца. – Я повторю вопрос: все наелись?

– Да, папа. – зазвенели голоса. Все на одно обветренное деревенское лицо. Что парни, что девушки. И все беспрекословно послушны.

– В бане есть горячая вода, если кому-то нужно. К девяти отряд должен быть собран. Кто поедет со мной, Женей и Андреем, пусть выгонит машину.

Андрей повернулся и выпучил глаза на Петра, будто тот сказал или сделал что-то невообразимое.

– Какой отряд? Ещё рано! – он вскочил с пола, принялся толкать в лицо Петра свой телефон – единственное, что ему удалось спасти из пожара.

– Солнечные ветра не достигли максимальной скорости. Посмотри на погоду, посмотри на колебания.

Пётр не просто не желал смотреть. Он выхватил телефон из рук и с размаху запустил в стену.

– Погода! Ветра! Я не метеоролог! И ты тоже!

– Мы не закроем врата! Выслушай! Он ещё не на пике силы. Он набирает её вместе с расширяющимся каналом. Заклинание просто не подействует и всё будет напрасно!

– Подействует! Он вызвал шторм и схождение селя. Не знаю, что ты делал, пока горел твой дом, но буря дошла до самой Читы. Линии поотрывало. Света всю ночь не было. У нас три дома без крыш осталось. Погибли девчонки наши. Которых я под твою ответственность разрешил взять.

Голова всё ещё была не ясная. Страх за свою жизнь, за свою службу, за всех этих людей, за то, что произошло, происходит и будет происходить. Я внимательно слушал ругань Семёныча и Андрея, а мой сердце колотилось с такой силой, что заглушало голоса.

– Аня и Катя? Вы о них говорите? Они не погибли. По крайней мере, я видел их живыми, перед тем как начался оползень.

– Живыми? – Пётр тут же потерял интерес к пререканиям с Андреем и схватил меня за плечи. – Что они с ними сделали?

– Они. Все мы. Были одурманены чем-то. Я не уверен, что происходило, но думаю, они участвовали в каком-то извращённом обряде с зачатием от тех тварей.

– Зачатием? – он почти бросил меня обратно на стул и вернулся к Андрею, что собирал обломки своего телефона по полу. – Ты позволил им изнасиловать их? Лучше скажи мне что они мертвы. Скажи мне, что они не превратились в одних из них? Скажи, что они не носят новое поколение этой мрази?

– Меня опоили и подожгли в собственном доме! Мне было не до защиты чести этих шалав! – крикнул Андрей и Семёныч тут же наградил его такой звонкой пощёчиной, что от звука шлепка задребезжала посуда. Андрей, что пытался драться со мной и убить меня, вдруг превратился в жалкого визжащего сосунка. Он даже не смел дать сдачи, а растянулся на грязном ковре, закрывая голову руками.

Он вёл себя точно так же со своими соседями. Пресмыкался перед этими чудовищами.

Я вскочил с места и оттащил старика, когда тот хотел пнуть Андрея ногой.

– Отставить! – речь вернулась ко мне. Мой голос больше не дрожал и не срывался. – Вы что, малолетки за школой? Ваша драка последнее, что сейчас нужно!

Андрей снова ощетинился.

– Не лезь!

А вот старик, наоборот. Немного успокоился, отошёл к столу потирая кулак.

– Вот! Вот как нужно себя вести. А не ныть, как баба, что трусы последние сгорели. Женя, иди с моими в ДК. Собирайте молодежь. Только подождите, чтобы хорошенько поднабрались для храбрости.

– Есть. – ответил я.

Не знаю, что подействовало меня. Семёнович со своими праведными речами. То, что всё увиденное мной перестало биться о черепную коробку. Но мне действительно захотелось всё это прекратить не разбираясь. К чёрту бумажки и графики космической погоды. К чёрту КФСки. Взять и выкорчевать этих тварей, как гнилое бревно. И больше некому будет заманивать несчастные семьи и одиноких путников в их тёмные зловонные леса.

Я не знал ни времени, ни числа месяца. Но дело шло к вечеру. Грязно розовые тучи морили закат. Солнце не пробивалось и не грело, от чего на улице было зябко и влажно.

Андрей всё тыкал пальцем по разбитому экрану телефона, плетясь за мной. Семёныч дал мне поллитровку брусничной настойки. Для храбрости. Мы долго шли по размытым улицам, выискивая островки асфальта, чтобы не промочить ноги. Нам встретилось несколько машин и нормального вида людей. Только собаки боязливо облаивали нас и прятались за заборами. Единственное кирпичное здание – дом культуры. Выгоревшая вывеска, ещё советского периода. Разбитое крыльцо, осыпающийся фасад, заколоченные окна и двери. Напротив, Ларёк с такой же потрёпанной вывеской «Магазин Восток. Вино, Водка, Хлеб.» Всё что нужно человеку в одной маленькой жестяной будке. Родня Семёныча уже была там. Между ларьком и ДК. Они ещё с десяток молодых парней и девушек сидели на ступенях, лавочках, корточках, и подстеленных картонках. Они бегали к ларьку, разбивались на маленькие группки. Завидев неместных, парни поднялись со своих насиженных мест и направились к нам.

Самый молодой из Легатовых – Кирилл, засеменил к местным.

– Это моего деда коллеги. Они сегодня нам помогать будут.

Мы обменялись недоверчивыми рукопожатиями. Я дал хлебнуть им настойки. Мне дали полторашку пива с сорванной этикеткой. Пиво было выдохшимся и кислило. Они все были не старше двадцати двух и Андрей, почувствовал своё возрастное превосходство снова начал быковать.

– Говорят, ты видел, как эти чудища Аньку с Катькой оприходовали? – спросил меня Саша. Лысый высокий парнишка, которому я бы и не дал восемнадцати.

– Видел.

– И как?

– Ты бы в штаны наложил.

– Ты откуда такой дерзкий? Из Романовки? Из Читы?

– Я из Екатеринбурга.

– А это где? Под Москвой? Ты москвич?

Я тяжело вздохнул, выменял свою настойку обратно на пиво и выпил. Но точно не для храбрости, а для того, чтобы не начать образовательную потасовку.

– Это Урал.

– А Урал. Я тоже один раз видел. Девка у нас была – Машка. Давалка местная. Пропала она как-то, дня на два, а потом вернулась. Ну, тобишь, ничего необычного для неё. Потом бабки стали поговаривать, что она залетела. А девка она была огонь. Дойки огромные, жопа. На мордашку тоже ничего. А тут вся серая стала. Лопатки их спины как ножи торчали. Вся скукожилась, ноги как у кузнечика. И живот у неё рос, ни как у всех баб. Не девять месяцев, а уже через четыре на лоб лез. Она из дома выходить перестала, а потом Легатовские девки её позвали гадать, каникулы – это зимние были. Порубили её на куски и возле станции бросили. Два года они к нам носа не совали.

– И зачем ты мне всё это рассказал? – спросил я.

– Как зачем? Аньку с Катькой теперь тоже самое ждёт, а они же не виноваты. Ты же с Урала. Умный. Можно же этот процесс как-то развернуть?

Умным для этого паренька, показался бы даже столб. Но его мысль о том, что процесс можно обратить поселилась в моей голове. Если они прибывают по космическим каналам, захватывая человека, значит и обратно по этим каналам могут уйти.

На улице темнело и когда продавщица закрыла ларёк, мы все двинулись к месту сбора.

Я отозвал Андрея из толпы и предложил выпить.

– Спасибо. Я хочу быть в здравом уме. И тебе бы не помешало. Ты разве не понимаешь, в какую мясорубку мы сейчас попадём?

– Вообще-то представляю. Я много общался с настоящими боевыми офицерами. С теми, кто был в Афганистане, в Чечне. Они все говорили, что самому на войну проситься не надо, но, если позовут.

– Женя, очнись! Это не война. Это не чеченцы. Это надвысшие существа из пятого измерения. А у нас даже нет танков.

– Ты знаешь, как провести обряд, чтобы закрыть портал. А что-нибудь о том, чтобы вернуть этих тварей обратно и освободить человеческие тела ты знаешь?

– Тело не живёт без мозга. Без сознания. А когда они попадают в тела, то плотно оплетают его. Отныне их сознания одно целое. Можно защитить себя от захвата. Но если оно проникло в тебя, то назад дороги нет. Теперь ты принадлежишь им.

Пока молодняк заливался пивасом у ларька, старшее поколение тоже не отставало. Из каждого двора доносился запах шашлыка и звон стеклотары. Это было торжество. Какой-то совершенно незнакомый мужик сунул мне пластиковую тарелку с жаренными кусками мяса и пластиковую рюмку водки. Водку я выпил, а шашлык отдал, вертящемуся под ногами мальчишке. Я действительно хотел есть, но любой вид пищи вызывал у меня тошноту и расплывчатые воспоминания о поедании плоти чудовища прошлой ночью.

Семёныч назначил нескольких мужиков водителями, остальным же было приказано есть пить и веселиться. Я несколько раз пытался попросить телефон, но мне сказали, что после вчерашней бури связи нет. Вышку починят только в понедельник утром, а сегодня суббота. Я уже смутно мог представить сколько я нахожусь здесь. Неделя? Две?

В половине десятого пьянства начали сворачиваться. К дому Легатовых съехалось несколько машин. Два УАЗика, две нивы, потрёпанный пробокс и шестёрка, которую мы заводили с толкача. Семёныч определил меня в Ниву к молодёжи, чтобы я вдохновлял их своим армейским духом и голосом. Только шестеро были вооружены. У самого Петра была Сайга. А больше, кроме охотчниьих ружей и карабинов, ничего не было. Люди складывали в багажник вилы и лопаты. Металлические трубы, биты, деревянные доски с гвоздями. Толя – зять Легатова вынес из сарая охапку ножек для стульев, мешок тряпок и канистру бензина. Мне показалось, что я уже где-то видел эти ножки, но думать было некогда.

Не останавливаться, чтобы не случилось и не выходить без приказа. Так сказал Легатов. У каждой машины был свой командир и одним из них назначили меня.

Я делал всё, как мне сказали. Заражал людей своим боевым духом. Рассказывал парнишкам в машине как правильно надевать РХБЗ и про красные глаза в гуще леса, что видел во время своего второго наряда внеочереди. А они слушали меня с полураскрытми ртами на тупых лицах. Я отпивал из бутылки слишком часто. Живот то и дело скручивало, приступы тошноты, головокружения, быстрого сердцебиения. Я не чувствовал такого страха как вчера, но всё же эти симптомы преследовали меня до самых путей. Легатов приказал всем спешиваться с колёс на ноги. Проехать дальше не давали поваленные деревья, ямы до верху, наполненные цветущей водой и вязкая грязь, которая пыталась засосать ноги, по самые бёдра. Разгребать последствия этого катаклизма вряд ли пришлют технику. Таких сёл и деревень по всей нашей стране хватает. А их даже не населяют кровожадные чудовища из иных измерений.

Возможно, когда солнце сможет пробиться в эту долину, оно иссушит котлованы и болота. Пройти пешком оставалось, где-то чуть больше полукилометра. Мы шли по той же дороге, по которой я впервые попал сюда. Я фотографировал отвесные пологи сопок, а Антон зачитывал мне отрывки своих черновиков. Я попытался вспомнить его лицо. Его нормальное лицо, без жёлтых глаз с двойным веком, и зеленоватого блеска кожи. Но не мог. Не находил его ни в одном воспоминании. Будто он всегда был таким, а я упорно этого не видел. Мы передавали друг другу ножки табуреток с тряпками, обмакивали в бензин и поджигали. Только количества факелов не хватало, чтобы рассеять всю тьму этого места.

На станции было так же тихо, как и в первый раз, когда я сюда вошёл. Я приказал идти не по центру, а справа и слева и Пётр радостно кивнул мне. Мы создавали очень много шума, но на мои уши всё равно давила зловещая тишина. Кто-то из сыновей Легатова вскрикнул что-то, бросил бутылку во двор Тихона и поднёс факел к забору. Двор, дом и весь окружающий его хлам вспыхнул словно спичка.

И люди ликовали. Поднимая свои лучины над головами, к небу. Это были люди из двадцать первого века. Образованные. Умасленные хоть слабым, но прогрессом. Но они торжествовали словно кучка неграмотного сброда из средневековья, на сожжении ведьмы или какого-нибудь учёного. С такой же обуявшей их безумной радостью, они сожгли какое-нибудь НИИ, а потом пожарили бы на его углях мяса и запили водкой.

Теперь света было достаточно, чтобы увидеть, как из-за всех домов, из-за всех гиблых кустов, промеж каждого забора к нам подбираются они. Их звери. Уродливые, ни похожие ни на одно земное существо. Одни были крупные, постозные, другие размером и очертаниями походили на собак. Возможно, много поколений назад они ими и были. Пока инопланетное нечто не поразило их примитивное животное сознание. Серо-каменистого цвета шкуры, покрытые выболевшими ямами, язвами и гноем. На некоторых ещё оставались клочки свалявшейся шерсти. А в воспаленных дырах, что некогда были глазницами, светились красные точки глаз. И их были не по паре. У некоторых насчитывалось до десятка. Эти органы прорывались на их мордах, видимо сами собой, оставляя уродливые шрамы.

Я опустил взгляд, чтобы не встречаться с этими красными недобрыми огоньками хищных глаз и увидел, как наши ноги обволакивает зловонный смрад земных испарений. Он медленно просачивался сквозь рыхлую почву, принося с собой холодящую сырость и запах плесени, от которого кружилась голова и открывался болезненный кашель.

Паника витала в воздухе и вот-вот готова была обрушиться на наше жалкое ополчение. И вот, первый не выдержал. Он сбросил двадцать седьмого Ижа с плеча и выстрелил в темноту. Это послужило неким сигналом старта. Все, у кого было оружие принялись палить по кустам. Ориентируясь по красным огонькам глаз. Те, у кого из оружия были только палки, вилы и трубы, заметались. Вой оглушил нас и они, лишённые всякого ориентира, выбегали вперёд, забегали обратно, крутились вокруг своей оси. Кто-то махнул факелом и зажёг волосы впереди стоящего. Паника рухнула на их головы и зверьё почуяло её. На отряд слева от нас бросилась одна крупная тварь и куча мелких шавок. Они не рычали не лаяли, они издавали какие-то отвратительные звуки за гранью описания и восприятия. Одно скажу, что услышав их, хотелось оторвать себе уши. Воткнуть что-нибудь острое себе в перепонки, чтобы больше никогда не слышать ничего подобного.

Так как мой отряд состоял из совсем зелёных мальчишек, до них общее безумие ещё не докатилось. Они стояли в оцепенении от ужаса, который парализовал меня в первый раз.

Смрад плесени еле давал вздохнуть. Я натянул футболку на лицо и крикнул:

– Закрыть лица!

Мой приказ был выполнен немедленно. Каждое моё слово приводилось в действие. Прижаться к забору, держать огонь перед собой, бежать.

Первое попадание принадлежало Легатову. Голова существа, нёсшегося на него, разлетелась и покрыла его зловонной кашей инопланетных внутренностей, цвет которых я не мог различить в темноте, но был уверен, что на земле такого оттенка нет и быть не должно.

– Пошли! Вперёд! – Семёныч подхватил ИЖа, ружьё возле чужой оторванной руки и сунул мне. Приклад был весь в крови и соплях монстра, но я схватил его, прижал к себе. Проверил патроны.

Мы добрались до колодца, вдалеке уже полыхал дом Насти. И весь её сэконд-хэнд снятых с мертвецов вещей чадил, пробивая слёзы из глаз. По мимо тварей было то, во что нельзя было просто выстрелить или проткнуть прутом. Шквальный ветер, ослепляющий дождь, что тушил пожары, оставленные нами. Я был так сосредоточен, что не заметил, как мой отряд выбрался вперёд. Почти к самым пятиэтажкам. Я не заметил, как все вокруг закрывают лица рукавами, ладонями или просто утыкают нос в плечо. Некоторых даже рвало. Я втянул воздух полной грудью, но чувствовал лишь нотки гари и дыма. Сырость больше не действовала на меня. Я дышал совершенно свободно, но некогда было искать этому объяснений. Из забитых окон на первом этаже и подъезда повалили, пожалуй, самые отвратительные, хоть и не самые опасные твари – подъямыши.

Они выползали из своей крепости осторожно и боялись нас не меньше, чем мы их, но продолжали идти. Будто-бы кто-то приказывал им, так же как мы с Легатовым, заставляли людей двигаться дальше и бросаться на зубы и когти чудовищ.

– Жги эту тварь!

И все Легатовы, кроме деда пошли в атаку. Его сыновья и дочери. Он кивнул мне, что бы я сделал тоже самое, а сам остался на расстоянии, чтобы отстреливать подъямышей. Но у меня было только два патрона.

Наташа и Кирилл – самые младшие резво добрались до самого подъезда, когда с последнего этажа на них вылилось помойное ведро. Облезлые, собакоподобные тела развернулись, они позабыли приказ и сейчас их волновал только голод, который утолялся лишь мусором и отходами. Они облепили ли их со всех сторон. Я лишь мог слышать их крики. Дед слегка растерялся, очередной приказ застрял в его горле.

И я решил потратить первый. Подъямыш отлетел от выстрела на добрых два метра, но было уже поздно. Я не мог разглядеть даже тел или крови в помойной луже.

Легатов едва удерживал трясущимися руками сайгу. Я обернулся на очередной рёв. Дождь затушил почти все факелы и горящие лачуги. Все ушли вперёд. Мою спину никто не прикрывал, я вглядывался в темноту, пока не увидел, как две мелких шавки вцепились в Андрея, что пропустил всю толпу впереди, стараясь держаться либо в её центре, либо позади.

– Сзади! – крикнул я Семёнычу. Он был ближе и патронов у него было больше, чем у меня. Но он неторопливо развернувшись просто смотрел, как рвут плоть его племянника. Я развернулся, прицелился, отстрелил одну, а ко второй подскочил и всадил приклад ей промеж глаз. Кровь Андрея смешалась с кровью тварей. Огромные рваные раны на ногах и правой руке зияли. Он выл. Не просто кричал, а выл от боли, корчась на земле.

– Отзови пару человек, нужно отнести его к машине. – крикнул я всё его ещё стоявшему в неком трансе Петру.

– Нас и так осталось слишком мало. Чем он лучше других парней, что полегли там. Поди и посмотри, сколько трупов поглощает эта чёртова земля.

– Ты сам… – простонал Андрей. – Сам, затеял это… – он хватал воздух ртом, корчась и вертясь по земле, стараясь занять наименее болезненное положение. – Я говорил, что рано.

– Что ты делал? Где твой факел? Ты всё это время прятался за спинами? Даже женщины шли в атаку, а ты крысился под заборами?

– Сейчас не время для выяснения отношений! – прошипел я. Я подхватил Андрея, чтобы стащить с дороги в более безопасное и просматриваемое со всех сторон место, и это оказалось не так просто, как я думал. Он визжал, будто я режу его ножом и впивался мне пальцами в плечи так, будто хочет проделать в них дырки. Легатов даже не помогал мне. Он тащился сзади, но слава богу, держал свой карабин наготове.

Подъямыши не нападали первыми. Они боялись громких звуков, огня и вообще всего, кроме наших отходов. Они лишь не очень умело защищались, поэтому мы имели преимущество. Легатов подозвал старшего – Никиту и велел забрать у меня ружьё, пока я буду тащить Андрея к алтарю.

– Умоляю. Не трогайте. Не трогайте. – он повторял только это, будто забыл все слова.

– Нет смысла нести его в сопки. Он умрёт. – сказал Никита.

Я весь был в его крови. А она была очень липкой. Вся земля вокруг. Его одежду можно было выжимать.

– Слишком большая кровопотеря.

– Ты зря на медбрата учишься? Перевяжи его.

– Чем, папа? Грязным носком? С него крови как с барана!

Пока они спорили, а я пытался зажимать кровоточащие раны. Андрей на несколько секунд затих. Перестал крутиться и кричать. Он вытащил из-за пазухи окровавленные кусочки бумаги и протянул мне.

– Это заклинание. Ом дзе ом эвана, лито гера лито герия. Лито космо, лито космия, Джеван ом соха, джеван де соха. Амень! Амень! Амень! Молитесь Иштару и Шерану, молитесь Архангелу Михаилу. Для обряда нужно шесть шаманов. Трое обходят алтарь по часовой стрелке, трое против. Трое, что идут по часовой читают заклинание слева направо, те что против – справа на лево. – слова давались ему с большим трудом. На губах пузырилась кровь, а лицо синело. Он говорил с закрытыми глазами. Легатовы прекратили свою перепалку и тоже склонились над ним.

– Заклинание в общей сложности читается двенадцать раз, ровно столько, сколь делается оборотов вокруг алтаря. На каждом из шаманов должен быть защитный амулет, потому что как только вы начнёте, на вас начнётся атака со всех каналов. Когда шесть кругов будет пройдено шаманы разворачиваются в противоположные стороны, но читают заклинания так же. Тогда же, когда шаманы перестраиваются сила надвысшего обращается на вашу сторону. Голова и хвост дракорептилоида должны лежать на алтаре. И после первых шести кругов, они поджигаются. Столб дыма должен быть направлен в центр открывшегося канала. На двенадцатом кругу останки тушатся, а портал сужается до состояния того, что через него не способна проникнуть даже молекула из иного измерения. – Андрей взял паузу чтобы отдышаться и продолжил говорить, но я не слушал. Я смял листок с его заклинанием и бросил в грязь, которая тут же потопила его. Пока Пётр и его сын Никита склонились, внимая последним словам Андрея, я нащупал ружьё, приваленное к забору. И пусть в патронниках было пусто, я не дам никому из них отрезать голову моему другу. Моему лучшему другу. Моему некровному брату. Человеку ли, дракорептилоиду ли, ни разу, не бросившему меня в беде. Который, будучи дрищём с худыми ручонками, бросался в драки против толпы, что запинывала меня за клубом. Который брал на себя административную ответственность за распитие алкоголя в общественном месте, чтобы у меня не было проблем на службе. Который доносил меня пьяного до дома. Который всегда выбирал страшненькую из двух подруг, с которыми мы знакомились. Человеку, который свято верил в то, что его видения свели нас вместе. Человеку, который не боялся ходить с серьгами и длинными волосами по Уралмашу.

Андрей притих в очередной раз. Мы все ждали от него хоть слово, хоть жалкий болезненный стон. Его грудь вздымалась всё реже, будто бы он медленно засыпал. Кровь из ран больше не пульсировала и стекала не струями, а редкими каплями.

Пётр провёл рукой по его лицу, закрыв глаза. Слишком рано. Я был уверен, Андрей ещё жив, просто потерял сознание.

– У нас будет шесть человек? Ты, я, Женя, Лёшка, Володька. Толя жив?

Никита отрицательно мотнул головой.

– Он не говорил, что среди шаманов не может быть женщин. Есть же шаманки. Олеська жива? Валя? Собери мне ещё троих человек. Быстро! Женя. Ты… Женя? Ты куда пошёл?

На этот вопрос у меня ответа не было. Я просто пятился назад, прижимая к себе ружье без патронов.

– Я думаю, нужно больше шестерых, чтобы отрубить голову дракорептилоиду, это сильная тварь, папа. – сказал Никита, и резко напрягся, глядя на меня.

Они подзывали меня, словно пёсика. Сначала. Потом Пётр не выдержал и рявкнул:

– Стоять!

– Я не твой солдат. А ты не мой командир. – ответил я и направил бесполезное дуло на старика.

– Сынок, ты моя, совсем ополоумел?

Эта фраза прозвучала громче беснующегося грозового неба. Я вспомнил свой сон. Сон, когда я задыхался погребённый сошедшей с сопок грязью. Старика Легатова, охваченную жаждой убийства толпу с нелепыми факелами. Смазанная сюрреалистичная картина. Калейдоскоп невозможных событий. В которых я не должен принимать участие. Которые походят на пьяные сны или же малобюджетные триллеры. Фантасмагорические видения, существа, звуки, запахи, цвета. Реальность, граничащая с полным бредом, а границы осыпаются в чёрную бездну.

– Женя, вернись к нам, немедленно! – приказал Легатов, но я опять проигнорировал его.

– Никто из вас, деревенщин, не отрежет от моего друга ни головы, ни хвоста! Только попробуйте!

– Это больше не твой друг, идиот! Это даже уже не человек! – прокричал Семёныч, но его аргументы не имели веса. Мне было действительно плевать. Человек он или нет, он был тем, кем был все эти годы, за которые ни разу меня не подвёл.

Я сделал ещё несколько шагов назад, а потом ещё, пока не потерял из вида Легатовых, погибающего Андрея и забор, за которым они прятались. Я сталкивался спинами с подъямышами, но те лишь боязливо отскакивали, ожидая моей атаки. А я не атаковал. Они не нападают на людей, но могут смертельно напугать. Так сказал мне Андрей. Они боятся людей, так же как люди боятся их.

От моего отряда осталось четыре человека, во главе с лысым Саней. Малолеткой, что был весь облит кровью подъямышей. В одной руке факел, в другой арматура. Я вдохновил их слишком сильно. Без слов, они заметили, как я двигаюсь к входу в подъезд, не трогая и не проявляя агрессии к монстрам, а те проявляли свою солидарность в ответ. И они, прижав руки к туловищу, стали двигаться так же, как я.

Я не должен был пользоваться этим своим положением. И я до сих пор корю себя за то, что сказал тогда мальчишкам:

– Охранять вход. Ото всех. Не нападать первыми. Просто держать!

Они послушались меня. Без единого нарекания, прижавшись друг к другу, они встали на защиту разбитого подъездного крыльца без двери. Они всё ещё закрывали носы и рты футболками.

Я побежал вверх по лестницам без перилл. Я натыкался на разбухшие от влаги, незапертые двери, из которых доносилась жуткая вонь. Я удерживал равновесие, когда скользил на покрытых слизью и помоями ступенях. Я давил своими ногами тараканов и прочих насекомых, что в ужасе покидали своё пристанище. Мухи, врезались мне в лицо.

Я преодолел все пять этажей и взял секунду, чтобы перевести дух. Облокотится на склизкую стену, дать глазам привыкнуть в темноте. У меня всё получалось. Сердце перестало биться в глотке. Грудь больше не сковывало спазмом. Теперь нужно было опустошить голову и придумать, что делать дальше. Как защитить от Легатовых дракорептилоида, который и без того могущественное существо, сотрясающее тектонические плиты хвостом и всякое такое. Я понимал их. Понимал их боль за всех погибших здесь людей. За растерзанных, за ненайденных, за сгинувших. Но дело было в том, что мой друг не имел к этому отношения. Он не заманивал на станцию женщин, мужчин, детей и целые семьи на верную смерть, все эти годы. Он просто оказался не в том месте, не в то время. Прямо как Бекетов. Его влекли открытия, его влекла беспокойная душа.

Я помнил, как дурно пахло в этом подъезде. Как слезились глаза от вони, когда я вошёл сюда впервые. Сейчас этот раздражитель притупился. Это был не более чем просто грязный подъезд. Но внезапно моих ноздрей коснулся дым. Кто забросил в окно камень, обмотанный горящей тряпкой. За ним прилетел ещё один, прямо в метре от моей ноги, а следом бутылка. Осколки полетели во все стороны, включая мои ноги. Пламя растекалось вместе с жидкостью. Прилипало к ступеням, стенам и гачам моих штанов.

Я хотел, было, начать тушить огонь руками, но меня опередил здоровенный зелёный блестящий хвост. Толстый и длинный, занимавший почти всю лестничную площадку. В один взмах он сбил пламя с моих ног, и я лишь отделался лёгким испугом и ощущением, что мне на ноги уронили рояль. Я качнулся, запнулся за чёртов хвост и едва не упал головой вниз, на ступени, прежде чем меня втащила в квартиру пара рук.

В коридоре было темно. По стенам разрослась плесень и мягкий мох. Я моргал, пытаясь отбить вспышку огня и дать глазам снова видеть в темноте. В смог разглядеть комнаты, заросшие грязью и грибком. С выломанными дверьми. Влагу на полу. И пару жёлтых глаз с кошачьими зрачками, которые смотрели на меня с ужасом.

Я отшатнулся от этого взгляда. Разве может подобное существо испытывать страх? Знакомо ли оно с этим чувством вообще, или это отголоски ещё бьющегося человеческого сознания? И как вообще это может испугать поднизший?

– Ты… – он не мог закончить предложение, будто слова застряли у него в горле.

– Я, – чётко ответил я, просто чтобы не стоять в этой напрягающей тишине. – Антон… Или как тебя теперь называть? Они идут убивать тебя. Им нужны твои голова и хвост!

– Я в курсе, как закрывается центральный канал. И да, моё имя всё ещё Антон, но как ты… Почему? Нет Женя. Тебя не должно здесь быть! Почему ты здесь? – он закричал на меня так, что, казалось, стены затряслись.

– Я не знал как канал закрывается! У меня нет твоего зрения один глаз в прошлое, другой в будущее! Надо валить. Пошли! – не знаю, тронулся ли я тогда умом или огромное количество адреналина, блокировало всякий страх и логику, я просто схватил его за чешуйчатую лапу и потащил обратно в подъезд, и он даже сделал несколько послушных шагов, прежде чем вырваться из моей хватки.

– Да что за мания у тебя помогать всем и вся, когда тебя не просили?!

– Ну вот такой уж я уродился! Сам же говорил, про свои вещие сны! А если ищешь шахту будь готов, что либо свернёшь там шею, либо найдешь золото!

– Надо будет записать это.

– Сомневаюсь, что ты вообще сможешь что-либо писать, если мы сейчас не уберёмся отсюда.

– Переход в пятое измерение вот-вот состоится. Как я могу уйти?

– С каких пор ты начал думать о долге? Ты всегда считал, что никому ничего не должен! Ты от армии косил и ни работал практически ни дня! – я точно обезумел. Я стоял и отчитывал тварь, которая может размазать меня в лепёшку одним пальцем.

– Я и сейчас так считаю. Я не должен. Я хочу быть здесь. С каждым днём я наливаюсь силами всех измерений. Всей вселенной. Я чувствую, как рождаются и сгорают звёзды. Я наполнен яростью и страстью каждого высшего существа в каждом из измерений, в каждой минуте, в каждой плоскости. Я могу говорить с каждым из них. Я вдохновлён! Постоянно!

Мне больше нечем было крыть. Возвращение на уралмаш не стояло в одном ряду с безграничной властью и силой космоса.

Я оказался в комнате, слабо освященной портативным ночником, стоявшем на подоконнике и служившим мнимой целью. Это был полый светильник с плавающей внутри густой жидкостью, какие продавали на рынках, в магазинчиках «тысяча мелочей» или «всё для дома». Было очень умно поставить его туда, особенно когда ты надвысшее существо способное видеть в темноте без каких-либо вспомогательных средств. Я бы так и поступил, и я догадывался чья это была идея.

Когда мои глаза, наконец привыкли, я смог разглядеть Мишу, Серёгу, Тихона и Арсения. Я узнал их с первого взгляда, но не мог понять в каком обличии вижу их. В человеческом или же в истинном. В ином. В том виде, что вызывал лишь ужас. Но я точно мог сказать, что там же где человеческие руки и ноги я видел щупальца, где должна пара глаз, их было три, четыре или шесть. Что рот был то на шее, то в его привычном месте. Количество зубов менялось, но не смущало. Особенно после того, что своей, казалось бы, хищной кровожадной пастью, способной лишь на убийство делала Настя. Она бросилась ко мне на шею и прижала к себе. Я почувствовал, как её холодный хвост обвивается вокруг моих щиколоток. И она впервые правильно назвала мой родной город. Кроме тех, кого я знал лично было ещё девять существ, которые, в виду своего полного превращения не показывались на улице при чужаках. А также Аня и Катя. Девушки из Жировки. Они выглядели, как и вчера. Как обычные человеческие женщины. Только в затуманенных всё тем же трансом глазах был какой-то недобрый инородный блеск. Остальные же стояли, прижавшись вдоль стен. Только Тихон сидел под самым окном, в том месте, где когда-то была батарея. Его голова была уложена между колен.

– Алёна! – звал он надрывно. Я с трудом понимал его речь. Но имя я слышал чётко. – Моя Алёна. Прости меня, Алёна. – он вскочил на ноги. Его хвост был несколько короче, чем у остальных. Он кровоточил. На конечностях среди чешуек виднелись запёкшиеся раны.

– Я убью их. Каждого! Я тебя убью! – Тихон едва ли попытался бросится на меня. Одним змахом хвоста, Антон вернул его обратно в угол. Остальные навалились, чтобы удержать.

– Её уже не вернёшь.

– Успокойся.

– Оставь её в четвертом измерении. Грядёт пятое.

– Зачем здесь этот поднизший? – спросил Миша и я пожал плечами. Я и сам не знал, зачем я здесь. Он долго смотрел на меня, а потом вернул всё своё внимание Тихону.

Я не видел, что случилось с Алёной и кто убил её. Контакт с высшими обошёл стороной мой отряд.

Антон и Настя единственные, кто не успокаивал Тихона. Они стояли рядом со мной, а их хвосты лежали у меня на спине.

– Сколько их осталось? – спросила Настя.

– Я не знаю. И я… я не собираюсь помогать вам убивать людей! – повернулся я к Антону и перешёл на шёпот, хотя, это, наверное, было бесполезно, в окружении тех, кто слышит музыку звёзд. – Я не на вашей стороне! И не на их! Я на стороне того, чтобы твоя голова и хвост оставались приделанными к твоему туловищу.

– Тебя никто не заставляет. Я буду рад, если ты уйдёшь как можно дальше сюда. Я буду рад, если будешь восседать на троне из костей древнейших поверженных и осколков планет рядом со мной. Но если ты захочешь вернуться к ним, ты скорее всего погибнешь. Я не убью тебя, а вот они убьют. – сказал Антон и я вспомнил это выражение лица. С ним он уговаривал меня собирать поваленные ураганами дорожные знаки на металлолом. С этим лицом он уверял меня, что я не буду блевать от пива с самбукой. И я соглашался. Только трон из костей, далеко не пиво с самбукой и не алюминий.

И я сомневался с ответом. Я действительно не мог решить, на стороне людей я, или чудовищ. Я был на стороне своего друга. А он, по печальному стечению обстоятельств был чудовищем. И ни хвост, ни кожа рептилии, ни лишние глаза, ни пасть вместо рта, не могли отменить факта нашей многолетней дружбы.

Я боялся дать ответ тогда, и сейчас я боюсь этого ответа ещё больше. Я серьёзно хотел предать человечество в тот момент. Быть может я измотал себя бесконечным стремлением помочь всем, и даже тем, кто меня не просил. И мой эгоизм включился как защитный механизм любого живого существа. Но и тогда и сейчас я врал себе и ненавидел себя за честный ответ.

Лава-лампу снесло очередной бутылкой с зажигательной смесью. И темнота, к которой я едва успел привыкнуть, была разрушена горячим пламенем.

Мы все бросились в смежную комнату напротив. Все кроме Тихона. Бутылка прилетела прямо в него, и языки пламени оградили его от остальных.

Всё происходило в полной тишине. Ни один из них не издавал ни звука, но действия были слаженные и быстрые. Они не просто могли передавать чувства эмоции по каналам. Они обладали чем-то вроде коллективного разума.

Миша с ноги выбил доски, коими было забито маленькое окошко. Оно выходило прямо на уродливый отвес сопки, что я сравнивал с пастью. Он позволил Антону пройти первым и затем прыгнул сам, они вскарабкались с лёгкостью ящериц наверх. Затем, на подоконник помогли взобраться женщинам. Они были очень слабы, метаморфозы только начали захватывать организм и лишили его всяческих сил. Но в человеческой утробе уже развивались химеры. Плоды той отвратительной кровавой оргии в ночь перед неизбежным наступлением нового измерения.

Настя была первой кто открыл рот. Я единственный, для кого требовались слова, а не передача мыслей на расстоянии. Она приказала мне залезть на её спину.

– Я вешаю девяносто килограмм.

– В истинном облике мой вес больше, чем у Луны. Так что забирайся.

– Даже в далёких измерениях у девушек мания считать себя толстыми? – спросил я. Не знаю, что сподвигло меня выдать такую глупость. Моя крыша, точно поехала после всего увиденного, но Настю рассмешила моя фраза. Она улыбалась своей вертикальной пастью, а я видел ту девичью улыбку, которую она подарила мне при первой встрече. Я обнял её со спины, прильнув в липкой влажной холодной коже. Андрей говорил, что Жрецов Гипербореи можно узнать по отвратительному запаху, но от Насти не исходило ничего, что можно было назвать зловонием. Она пахло землёй после дождя. Статикой грозы.

Я уткнулся лицом в её спину, между лопаток. Ветер и дождь норовили сорвать меня, как засохший лист с дерева. Бросить вниз. Утопить в грязи, расхлестать о камни. Я припал к земле и вцепился в неё, как только мы оказались на вершине. Большая часть чудовищ во главе с Серёгой пошла к крутому спуску, ожидать деревенское скопище. Настя повела беременных в глубь истощённого леса, обвив их шеи щупальцами, словно защищая от ветра и дождя.

Капли откровенно били меня по лицу, не давай распахнуть веки. Гром заглушал всякие звуки и крики. Я не видел откуда взялась кровь на алтаре и кому она принадлежала. В свете молнии она была просто чёрной. Антон носился вокруг алтаря, его рот шевелился, но голос терялся в какофоническом рёве природы.

Михаил отгонял деревенских, взбиравшихся на вершину. Он бил их хвостом. Бил щупальцами и те отлетали, как тряпичный куклы.

У меня заложило уши и я оглох вовсе. Кровь стучала в висках, уши заложило, будто бы меня резко опустили на самый глубокий коридор рудника. Или бросили на дно океана с камнем на шее. Ядовитого света молния била в алтарь, мерцая и ослепляя. Земля норовила сбросить меня. Раскинувшись, как морская звезда, я хватался за рыхлую почву, так словно, если я отпущу её меня просто унесёт в стратосферу. Я верил, что ещё секунда и земля вытечет сквозь пальцы. Меня оторвёт и забросит в пустоту. Но я был придавлен обратно. Пригвождён чем-то тяжелым. И теперь мне казалось, что я останусь под этим весом навсегда. По моей спине растекалась горячая жидкость. Руки проваливались в болотистую грязь. Я поднялся из последних сил над туманом и понял, что на моей спине лежит труп Миши. Жестокий блеск потух во всех его глазах. Белая пленка затянула их. Из уродливой груди торчала толстая труба. Хвост подёргивался в посмертной судороге. Жалкие три монстра защищали алтарь от оттеснившей их назад деревенщины. Из многочисленной семьи Легатовых я увидел только старика. Ни сыновей, ни дочерей. И он тоже увидел меня. Бросив свою жалкую армию с факелами из табуретных ножек, он направился ко мне, находу заряжая патроны в свой карабин. На моей стороне был туман. Я уже продумал, что, если упаду на землю, плотное облако испарений скроет меня и даст немного времени. Останется сбить его с ног, отобрать оружие. Но мой отличный план разрушился о чудовищного звучания свист.

Легатов обернулся к алтарю, на которым во весь рост стоял Антон. Все его глаза сверкали ненавистью. Зрачки вытянулись в нитки, а полу раскрытая пасть обнажала десяток острых зубов. За спиной развернулись два перепончатых грязно коричневого цвета крыла, с которых стекала слизь.

– Голова, щупальца и хвост. Кажется, ты хотел их позаимствовать? Давай. Попробуй отними!

– Гадкая тварь. – Легатов позабыв про меня направил ствол ружья на Антона. Я не был уверен, что его можно застрелить. Для надвысшего дракорептилоида, что восседает на троне из костей и осколков взорвавшихся планет и взмахом хвоста создаёт космические бури, наверняка нужен калибр по крупнее, чем на кабана.

Но что, если можно. Мишу проткнули самой обыкновенной трубой. Его не спасла толстая шкура, щупальца и пасть о сотни клыков. Оглушенный, полу ослепший от дождя и вспышек молний, я шарил руками в поисках камня, палки, хоть чего-нибудь, чем можно было бы оглушить Легатова, но не находил ничего. Я наблюдал за движениями его пальцев и пусть я был глух, я знал, что раздался щелчок и за ним последует раскатистый выстрел. Двумя руками я обхватил трубу, торчащую из груди убитого чудовища, наступил на тело ногой и вытащил её. Плоть создания, оказалась на редкость податливой и не коченела после смерти, как человеческая.

Я не слышал выстрела. Я увидел вспышку и то как летит отстреленная гильза. Я перехватил трубу по удобнее и ударил Легатова по голове.

Я продолжаю день за днём и год за годом обманывать себя, что хотел лишь оглушить его. Что мои ослабленные руки едва ли могли удержать ту трубу. Но я точно помню, что вложил всю силу, что осталась. И голова лопнула как упавший арбуз.

Это воспоминание меркнет. Искажается. Смывается едким отравленным дождём. Но я знаю, что сделал.

Труба выскользнула из рук. Грязнозелёный мутный луч струился и пульсировал в центре алтаря, где стоял Антон. Я не видел его. Я не видел Легатова, чьё тело обволокло туманом. Ужасный гул, что резал перепонки, шквал сбивающий с ног и голос твердящий бежать.

Я не знаю кому он принадлежал. Я не знаю звучал ли он в воздухе или в моей голове. Но я точно знал спуск. Будто ходил по нему каждый день, с момента первых шагов. Мимо брошенных факелов, мимо тел. Перепрыгивая корни, ямы и скользкие лужи. Крутой поворот, пологий спуск. Пара пней. Камни, что падают на голову. Две пятиэтажки. Горящий хаты, колодец, поросшие сухой травой рельсы, синяя нива, чуть тронутая коррозией. Мигалки патруля.

Двое молодых инспекторов не на шутку перепугались, когда на их просьбу предъявить документы, я просто открыл дверь и выпал на дорогу без чувств. Они решили, что я был пьян вхлам или под наркотиками. Мне на самом деле было плевать что они решили.

Глава 8. Изменение сознания.

Я приходил в себя мучительно долго. Я спал, кажется, по шестнадцать часов в сутки, прерываясь на жидкий больничный суп без мяса, кашу на воде и разбавленный компот. Я слушал беседы стариков в палате о давлении и простатите. Мой диагноз звучал так: Множественные ушибы мягких тканей, перелом третьего и четвёртого ребра справа, закрытые переломы пяточных костей. Закрытый перелом левого лучезапястного сустава. Сотрясение мозга первой степени. И отравление угарным газом в результате пожара.

Меня перевели из ЦРБ в военный госпиталь в Чите в конце недели. Там я узнал, что за вождение в нетрезвом виде меня лишили прав и приговорили к штрафу в десять тысяч рублей. Ко мне заходили мужчины и женщины в одноразовых халатах поверх формы и пару человек в штатском. Они задавали разные вопросы, ответ на которые был всегда один: во время ежегодного отпуска, предоставляемого военнослужащему, я ушёл в запой. Ничего не помню, но вину свою признаю и готов нести ответственность. Ещё через неделю меня перевезли на Урал. Пяточные кости срослись неправильно. И наши уральские военные светилы, хаяли на чём свет стоит, дальневосточных лекарей. Мне ломали и снова сращивали кости четыре месяца. Военный суд откладывали и откладывали. Посетители перестали приходить ко мне, за исключением матери. Она уверяла меня, что всё образуется. Что штрафы не критичны и что я легко найду работу на гражданке. За два дня до выписки ко мне пришла бабушка Антона. Обычно, она была весьма импульсивной старушкой, и я думал, что она переломает мне ещё какие-нибудь кости, но лишь обсудила со мной новости и пригласила на поминки. От неё я узнал, что Антон числиться среди погибших при пожаре, возникшем в результате стихийного бедствия и схождения оползя на станции Аянской.

После выписки меня отправили в Уктусский санаторий поправлять здоровье. Пить минералочку и заниматься лечебной физкультурой. Затем был суд, где все как один зарекались, какой я трудоголик. Из армии меня не выгнали. Через два года я заключил ещё один контракт на три. А потом ещё один.

Екатеринбург, 22 мая, 2021 г.

Каждое утро я просыпался в шесть утра и шёл на службу. Стоял в нарядах, ездил на учения, пил водку, не пропускал дней рождений, скидывался на роды и похороны, ходил на новогодние корпоративы. Я съехался с одной девушкой. Она была немного похожа на Настю, в её человеческом облике, но спустя год мы расстались, и я был этому рад. Основной причиной нашего расставания была водка. Много водки. Я пил каждый день. Я начинал ещё с утра. Вместо кофе к бутерброду. Затем на работе в обед. По рюмахе с мужиками или же в одно лицо, запиравшись в кабинете или служебной машине. И пол литра на ночь. Для сна. Потому что стоило бы мне закрыть глаза трезвым, факелы, кровавые ритуалы и убийства крутились словно на повторе в моей голове. Луч болезного приносящего лишь зло и смерть зелёного света забирал моего лучшего друга. Деревенский старик деспот, что по трупам своих сыновей и дочерей взошёл на вершину сопки, стреляет в то, что за гранью его понимания. Костяной трон. Плесень. Грибок. Мрак. Ссохшиеся деревья. Чужие измерения, холодные и жестокие.

Алкоголь стал терять так необходимый мне эффект на первом году последнего моего контракта. Я пил водку как воду. Я не пьянел, а воспоминания становились всё ярче и реалистичнее. Я прятал их как мог. Я пытался выдать их за сцены из триллера. За кошмарные сны. Однажды я выставил помойной ведро в коридор и оставил дверь распахнутой на всю ночь. На утро ведро было пустым, и я не мог врать себе, что это не подъямыши. Соседи ненавидели меня за это. Они скандалили, даже вызывали полицию, но те лишь смеялись на их заявление, что я неправильно выношу мусор. Они думали, что я прикармливаю уличных собак в нашем подъезде, но это были не собаки. Я прекрасно знал, что это не собаки. Моё отношение к видениям медленно менялось. Я не боялся их самих. Я терпеть не мог себя, за те решения, которые принимал в них. Тогда я и заставил себя записать всё. От начала до конца. Чтобы понять, где я ошибся. Где оступился. Когда изменил своим принципам.

В две тысячи двадцать первом году моя мать отвела меня в больницу. Она хотела лечить меня от алкоголизма. Но никто не поставил мне диагноза – алкоголик. Мне делали УЗИ и брали кровь на анализы. Я был полностью здоров, но врачей всё же смущали мои пожелтевшие склеры. Ни гепатита, ни цирроза выявлено не было и меня с моими жёлтыми глазами отправили к окулистам. Но я не пошёл. Не пошёл даже тогда, когда проснулся однажды утром и не мог разглядеть своих рук. Я был напуган ровно час. Часа мне хватило, чтобы понять, что это временное вяление. Что-то внутри меня подсказывало, не обращаться к врачам, а просто лежать и ждать. За слепотой пришла лихорадка. На ощупь, еле волоча собственные ноги я передвигался по квартире. Я то лежал в ледяной ванне, то заворачивался во все одеяла и простыни, что смог найти. Я не брал трубку. Я не открывал двери, как бы в них не долбились. Я побоялся посмотреть в зеркало, когда зрение вернулось ко мне. Оно было куда лучше моего прежнего. Мне было комфортно как в темноте, так и на свету. Мне не нужно было больше поворачивать головы, чтобы разглядеть что-то слева или справа. Кости ещё ломило, когда я решился покинуть свою квартиру. Я взял комплект ключей Антона, надел куртку, чтобы закрывала руки, которые потеряли цвет человеческой кожи и тёмные очки. Я доехал на метро до Уралмаша, прошёлся по дворам и вот, спустя несколько лет, я вновь оказался в квартире своего друга. Вся стенка была завалена алюминиевыми банками из-под пива и энергетиков. На верхней полке среди книг стояла фотография в рамке с чёрной полоской. Я вынул её и сунул между книгами. Это фото для покойников. Для тех, чьи кости были оплаканы и зарыты под крестом или гранитным памятником. А Антона не зарывали. Его кости нигде не лежат. Я был уверен, что он сидит на своём костяном троне, среди иных измерений и сотрясает нашу планету своим хвостом. Он устремляет один глаз в прошлое, другой в будущее. Поглощает своей пастью плоть низших существ и в целом не тужит. Я видел это в своих видениях, стоило им только дать волю и перестать с ними бороться и заливать спиртом.

Я сделал то, о чём он меня просил. Я выложил его книгу в открытый доступ. За двести девятнадцать рублей. А потом, написал, перечитал и отредактировал все свои воспоминания. Им я цены не присвоил. Грош цена мемуарам того, кто предал свои идеалы. Кто помогал всем, даже если не просили, а потом просто решил остановиться. Ведь возможно в тот момент, кому-то реально нужна была его помощь. Я перестал себя ненавидеть за содеянное. Корить и поедать. Я проиграл всю долбанную войну, на которую меня не призывали. Я писал несколько суток подряд. Изредка выходя в магазин и сообщая знакомым, что жив и здоров. Когда я закончил последнюю главу и уснул, то увидел заросшую сухой полынью железную дорогу. Отвесные скалы с причудливыми геометрическими формами. Сопки и обугленные хаты с просевшими фундаментами. Мне не нужно было не времени, ни карт, ни навигаторов, чтобы знать, куда ведут эти сны.

Я взял две полторашки уральского мастера, лапшу и билет на поезд Москва-Чита. Попутчики и проводники брезгливо поглядывали на мои жёлтые глаза, убеждая себя, что я болен гепатитом, циррозом или другой заразой, напрочь игнорируя их свечение. А я не надевал для них очков. Не натягивал рукава по самые пальцы и не пытался больше содрать чешую ножом или картофелечисткой, как делал это в самом начале, заметив изменения. Я перестал увечить себя и полностью отдался новым чувствам, мыслям и воспоминаниям. Ностальгической тоске по временам, где я не был, измерениям, которые ещё не наступили или давно сменились. На безымянной станции под Читой, где мы стояли всего две, минуты я сошёл и пересел на попутки.

Станция Аянская, 1 июня, 2021 г.

Железная дорога совсем ушла в землю. Среди земли и гниющих опавших листьев, я мог видеть редкие фрагмент рельсов и шпал. Увядшая трава по пояс редела, срезы сопок образовывали яму, в которой лежала станция. Чёрные от копоти дома, по самые окна ушедшие в почву. Размытая, крестом лежащая просёлочная дорога. И запах. Сырости. Но не тот, что вызывает тошноту. А влажной древесины, зачинающегося дождя, прорвавшейся трубы с кипятком в подвале. Убогие не восстановленные после пожаров дома, глядели на меня своими пустыми разбитыми окошками. Но деревня не казалось брошенной и мёртвой, как в первый раз. Она была наполнена звуками, запахами, шорохами, а самое главное чувствами. Тишина в эфире, которая не давала мне покоя, которое будила потерянность и одиночество, глушилась яркими болезненными видениями, прорвалась яростью, страстью, ненавистью, радостью, любовью, торжеством и безумием, от которого мне было на удивление спокойно.

У разбитого колодца, полностью заросшего мхом, играли двое детей. Не человеческих детей. Их щупальца, глаза, чешуйки и причудливая форма костей не были такими уродливыми, как у людей, чьё сознание подвергалось паразитизму из иных измерений. Они смотрелись гармонично, угрожающе и восхитительно. Их тела не ломались, не изувечивались. Их тела сформировались из семени иного измерения.

Ещё пара таких поколений, и Орион, Аркутр, Сириус, Жрецы гипербореи и даже лишенные рассудка звери, станут ужасающими и немыслимо прекрасными в истинном обличии.

На скамье у сгоревшего забора, сидело две лордозно изогнутые женщины. С островыспуающими лопатками и суставами. Неестественно изогнутыми ногами, выболевшей чешуёй и не до конца прорвавшимися сквозь кожу, дополнительными глазами.

Это не приносило им боли или беспокойство. Они громко гоготали и быстро разговаривали, но мне обязательно было их слышать. Я чувствовал их эмоции и мне самому становилось так же весело, а потом я почувствовал возмущение. Они подбежали активно замахи мне руками и закричали:

– Ты Женя? Женя из Петербурга?

Меня это не задело. Я на самом деле был из очень далёкого измерения, но по привычке ответил:

– Я Женя из Екатеринбурга.

– Наконец-то! Тебя уже все заждались!