# Паблик [Публичная]

Анна Кимова

Я – Елена Платоновна Маяковская, паблик-ин-ло. Мне двадцать семь лет, и я вот уже в который раз стала первой. Советницей номер один в Авксóме по вопросам публичной юриспруденции. Ко мне несут свои тайны, свои невероятные замыслы и самые низменные мысли. Я каждый раз нахожу решения и, находя их, получаю моральное удовлетворение. Я получаю моральное удовлетворение. Получаю, сказала… Что, Леночка? Ты стала плохо себя слышать? Сказано – получаешь, значит, получаешь. …Как же они все меня достали. Полные моральные уроды, которые привыкли называть белое черным, а черное – золотым. В моем мире их всегда было слишком много. Они и сделали меня той, кто я есть…Дата написания: 15 октября 2021г.

Дисклэймер:

В этой книге вымышленными являются не только все персонажи и события, но и сама книга.

## 1.

– Знаешь, Лен, что мне в тебе всегда больше всего нравилось?.. То, что ты никогда не стоишь на месте. Ты всегда развиваешься. А это главное в жизни. Вот кем ты была еще каких-нибудь десять лет назад? Банальной публичной личностью? Ну да, с незаконченным юридическим образованием, конечно, но уж кому-кому, а не тебе рассказывать, как в наших кругах люди образование получают. Но ты сделала себя сама. Да, диплом не получила, но ты нашла выход! Вначале стала юристом-философом. А это уже новый уровень юриспруденции. И, казалось бы, надо было остановиться, ведь именно ты придумала этот термин, так сказать, ввела его в оборот. Это сейчас юрофилов развелось как собак недорезаных, а ты-то стала первопроходцем, сказала новое слово.

– Нерезаных, Инжира. Нерезаных собак.

– Ой, я тебя умоляю!

– Ты же по передатчику вещаешь, Инжиру́ль.

– Какая разница, главное, смысл ясен… Но тебя надо знать. Всего через несколько лет ты уже была юриспрактиком. И это из философов! Таких переходов вообще единицы. Тебе по факту уже даже стал не нужен диплом. И вот, наконец, теперь ты паблик-ин-ло (прим.: public in law, англ. – публичный в законе). И это всего за какой-то косой десяток лет! Я, правда, просто преклоняюсь перед тобой. Ты не только неиссякаемый фонтан идей, но еще и настоящий профессионал по части того, как их вшить людишкам в котелки. Именно поэтому я и здесь.

Инжира смотрела на меня своими большими коровьими глазами. Ее большие коровьи губы, наконец, сомкнулись. В этот момент я думала только о том, как бы они снова не пришли в движение. Каждый раз, когда это происходило, я не могла отвести от ее губ глаз, как ни пыталась. Вначале я пробовала себя уговаривать, что так пялиться на клиента неприлично. Но уговоры никогда не помогали. Тогда я начинала щипать себя за ноги, но тоже без эффекта: мой взгляд все равно оставался приклеенным к ее говорилке. Вроде надо было уже давно привыкнуть, ведь я знала Индиру Равилевну Полухáмскую еще до того, как она переименовалась сначала в Инжиру Равилевну, а потом и в Инжиру Равиолевну. То есть полжизни. Но сил не было. К такому не привыкают.

И вот рот заговорил снова. Я мысленно вспотела от предвкушения, слишком уж хорошо ее знала…

– Не смотри на меня так смущенно, Лен, не думай, я не преувеличиваю. Ты – гений. Это ведь ты подарила мне «Инжиру», просветила деревенщину, что имя – это наше все. Сколько мы с тобой знаем этих Зой, Клав и Матрён, ставших Анжеликами, Джульеттами и Эвелинами? Или, наоборот, Маш, Даш и Наташ, переименовавшихся в Анфис, Фёкл и Степанид… А я такая одна. И меня каждая людишка знает. Вначале мы с тобой имя новое создали, затем программу действий составили, а уж потом и отчество подкорректировали. Тогда-то все и заработало! Как будто ты мне карму подчистила, а не паспортные данные! Сколько у нас балаганов о еде в Авксóме ежедневно проходит? Во-от! Молчишь, киваешь! Как собак недорезаных. А Инжиру знают все. И это только благодаря тебе. Но я не могу просто сидеть и смотреть тебе в рот. Мне тоже надо подтягиваться на новый уровень.

Подумалось, что это еще был вопрос, кто из нас кому смотрел в рот. Точнее, на рот… Я сидела с самым тупым из всех своих выражений, но Инжире казалось, что это было смущением. Хорошо. Я посмотрела в зеркало за ее спиной. Мне надо было увидеть себя со стороны. Раз именно это выражение лица так хорошо отрабатывает, в следующий раз надо будет использовать точно такое же.

– Балаган о еде – это уже не актуально. Сейчас люди такие темы для людишек придумывают, что меня просто зависть берет. Ты слышала, сколько бабок срубили Регина Дубина и Коля Обездоля за прошлый сезон их балагана?

– Это слухи.

– Да, слушай, мне бы даже десятой части такой суммы хватило. Времена меняются. Зарабатывать, просто промывая мозги, уже никому не удается. Честным трудом теперь нормальными суммами не разжиться. Людишки стали до того примитивными, что им трудно что-то промыть. Там пусто, не с чем работать. Да и тупо балаганы уже никого не развлекают. Дожили… Мы теперь должны перед ними плясать, каждый раз придумывать что-нибудь новенькое! И я вот подумала, что хоть мне уже и не двадцать лет, как всем этим новоиспеченным звездам, но все же для меня тоже пришла пора что-то менять. Пока не поздно. И в этот раз я к тебе не за советом, а с идеей.

– То есть все же за советом?

– Не поняла?

Куда уж тебе, подумала я. Но вслух сказала другое.

– Идея, может, у тебя и есть, но что с ней делать, ты не знаешь. Поэтому пришла ко мне.

– Ах, в этом смысле? Да, Лен, тут ты права. Без тебя как без рук.

– Ладно, давай, выкладывай.

– Я считаю, что хватит мне быть Полухамской. Меня всегда эта приставка к фамилии как-то немного удручала. «Полу»… Как будто «недо».

– И какие у тебя мысли? Хочешь стать Хáмской?

– Честно говоря, Лен, да. Думаю, что сейчас как раз самое время. Это будет очень современно. Я останусь эксклюзивной, но при этом перейду на другой уровень. Поэтому балаган о еде надо закрывать. И начинать новый проект, соответствующий имени. Я хочу писáть.

Я решила пошутить:

– Та-ак… Ты уверена? Может, лучше пи́сать? Такого балагана у нас еще не было. И с фамилией будет очень сочетаться.

Не тут-то было… Инжира восприняла мою шутку вполне серьезно:

– Возможно. Эта идея меня тоже посещала. Тема, конечно, отпад, но будет проблема с разнообразием сюжетов. Вначале это, конечно, хайпанёт, тут и к бабке ходить не надо, но скоро наскучит. А вот если начать писáть, то у меня уже есть кое-какие мысли. Я усвоила все, чему ты меня учила: здесь тоже будет нужно имя, название. Предлагаю сделать ставку сразу на первый роман. Нужно, чтобы это была атомная бомба. И у меня есть шикарная идея.

Такая же шикарная, как и все твои идеи, подумала я. У меня засосало не только под ложечкой.

– Но здесь есть одна загвоздка законодательного характера. Без тебя, Лен, никак не обойтись.

Я напряглась всем телом. Похоже, что королева эпатажа в этот раз решила превзойти даже саму себя. Мало ей было в прямом эфире появляться в лифчике с чашками из консервированных патиссонов, провозглашая лозунг: «Чтобы трахать чемпионов – кушай больше патиссонов!». Или в новогоднем видеопоздравлении принимать ванну, наполненную красной икрой, приговаривая: «Пусть мы не профессора, есть зато у нас икра!». Или готовить торт медовик прямо на животе у абсолютно голого самца-осеменителя, чьи деликатесы скрывались от глаз зрителей под шапкой из взбитых сливок. И это опять же в прямом эфире под названием «Медовик-налоговик».

В эту минуту я бросила все силы на контроль над собственной мимикой. Нельзя было выдать Инжире ни намека на реальные мысли. Здесь начинала брезжить перспектива скандала года, и, как ни было печально браться за очередную скверную работенку, раз на горизонте замаячил солидный дивиденд, делать было нечего.

– Говори.

– Я хочу назвать первую книгу «Хий».

Теперь меня бросило уже во вполне себе осязаемый пот. По шее потекла мерзкая холодная капля.

– Ты же знаешь, что в Авксоме это слово к употреблению запрещено.

– Знаю. Но ты ведь паблик-ин-ло, посоветуй, как быть. Неужели мы с тобой и здесь что-нибудь не сообразим?

– Мы с тобой?

– Ну извини, неправильно выразилась. Ты.

– Так выражайся правильно. «Мы с тобой» на хлеб не намажешь. А если я и решусь ввязаться в такой проект, то в плане дохода должна быть очень мотивирована. Тебе следует понимать, что это из ряда вон выходящий случай. На кону может стоять даже вопрос моей репутации.

– Лен, хоть убей меня, но я не считаю, что все так уж серьезно. Ну запрещенное слово, тоже мне трагедия! В конце концов, все мы знаем, что законы пишутся для того, чтобы кто-то нашел, как их обойти. У нас же многое нельзя, что в конечном счете можно. Просто нашелся какой-то фанатик из лингвору́сов, поборник антиматерщины, который протащил запрет на самый верх. Даже не верится, что ему удалось это сделать. Как там вообще на такое согласились? Они ведь давно ни за чем не следят, а тут вдруг раз – и вплоть до лишения.

– Ну ты же должна понимать, что им там наверху надо раздать всем сестрам по серьгам. Для достижения псевдобаланса. Вот они и кинули партии лингворусов эту кость. По факту все говорили, говорят и будут говорить. Но то – речь. А ты предлагаешь вывести такое на обложку книги. Это совсем другое дело.

– Зато ты представляешь, сколько бабок прилетит в случае удачи? Ну, «Хий», Боже, какая трагедия! Был же этот, как его, ну писатель, еще жил недавно… Гоголь-моголь, по-моему… Он же тоже написал сродни этому. «Вий» вроде называется… «Хий», «Вий», почти и разницы-то нет. Неужели нельзя это как-то с точки зрения философской юриспруденции в рамки закона подтянуть?

– Подтянуть можно что угодно и куда угодно. Весь вопрос, какими силами и что ты получишь на выходе. Не проще назвать книгу, например, «Слово из трех букв»? Или «Х» многоточие «Й»? Всем же будет ясно, что имелось в виду. Зато в плане закона трудно будет придраться, особенно если мы с тобой это предварительно согласуем с Авксом-Цензурой. У меня там сейчас как раз есть подходящие люди с современным мышлением.

– Нет, это опять будет полумера. Тогда мне надо оставаться Полухамской. Если уж начинать новую жизнь, то нужно, чтобы всё с чистого листа. И сразу с размахом.

– «Хий» – это будет скандал. Даже, возможно, суд. Ты будешь готова в случае самого неблагоприятного исхода два года просидеть на изоляции? И к тому же роман к тиражу не допустят. Ты, конечно, потом за счет других книг наверстаешь, но все же хорошенько все взвесь. Не девочка уже, на изоляции сидеть. Это новомодные двадцатилетки себе такое могут позволить. Им два года на изоляции с правом гаджетов – это что две недели на больничном. У них же реальная жизнь в телефоне. Но ты-то старой закваски.

– В принципе на изоляцию тоже можно… Если только с правом стриптизеров. Без телефона, конечно, будет трудно, но жить можно. А вот без мальчиков…

– Думаю, это решаемо. Одно право точно отстоим. А если удастся, то получишь оба. Мне надо мою монографию по юрофилии поднять, тогда я тебе точнее смогу сказать, что можно будет придумать. А как тебе такая мысль: пишем «Вий», букву «В» зачеркиваем, и над ней ставим букву «Х». А?

– Слушай, а это идея! Мне нравится. Я же говорю, что ты гений! Тогда без суда, без изоляции?

– Спорный вопрос. Смотря какого принципала от лингворусов назначат. Но при любых раскладах в этом случае доказать, что «я – не я», будет уже гораздо проще, так что стоит попробовать.

## 2.

Как же они все меня достали. Полные моральные уроды, которые привыкли называть белое черным, а черное – золотым. В моем мире их всегда было слишком много. Они и сделали меня той, кто я есть.

Еще в юности я осознала, что на амбициях большинства человеческих особей можно не просто зарабатывать, а сколотить целое состояние. Понимание такой простой истины пришло ко мне еще в те времена, когда разные дяди и тети гостили в нашем доме, приводя с собой своих тупоголовых детишек, а я сидела либо за одним столом со взрослыми, либо в своей комнате с малолетними отпрысками лучших умов. И даже не могу сказать, что для меня было более мучительным, слушать выступления больших по росту и положению, но не по уму людей или развлекать их потомков.

Большинство дядь неприкрыто льстили отцу. Некоторые из них вели длинные задушевные разговоры о том, как сделать этот мир лучше, очистить его от скверны. Мне тогда было десять, но я запомнила, как же наивно и смешно это звучало. Те, что были попрагматичнее, обсуждали более насущные дела – как отстоять свое право на власть, войти в большой бизнес и при этом остаться в живых. Отец всех выслушивал, кивал и соглашался. Таким я его и запомнила: мастером создавать впечатление, что он друг для всех и каждого. Он давал всем выговориться, а сам предпочитал помалкивать. Но большинство принимало его молчание за хороший знак: «Платон Макарыч молчит, кивает и доброжелательно улыбается. Значит, он на нашей стороне. Дело в шляпе!» – думали все эти олухи. А я смотрела на отца и понимала, что хочу быть как он.

Женщины не допускались до разговоров мужей и обычно удалялись на пленэр, ну а если по-простому, то потрепаться и перетереть все сплетни до состояния пара. Эту общину всегда возглавляла мать. Татьяна Моисеевна брала кур под свое крыло и отводила их в отсек с официальным названием «женское крыло», между нами же мы называли его «курятником» – комнаты с выходом в сад, где они часами кудахтали. Так все гости были убеждены, что деловые посиделки у Платона Макарыча всегда наилучшим образом организованы. Детишки играют в яслях с Леночкой, мужчины ворочают своими большими делами отдельно от жен, а женщины тем временем заняты именно тем, для чего они и были созданы: говоря официально – невинными женскими шалостями, а по-простому – всякой фигней.

Куры были в восторге, ведь им не приходилось сидеть за «скучными деловыми столами» или смотреть за детишками, многие из которых уже изрядно обрыдли своим мамашам. Женщины были предоставлены сами себе, а точнее моей матери. Уж она-то знала доподлинно, чем их занять! Пленэры были разнообразны и ни один из них не походил на другой. Татьяна Моисеевна могла устроить костюмообмен, когда новомодным только что привезенным из разных мест мира шмоткам подбирались новые хозяйки. Это было вроде аукциона одежды, но мать никогда не брала ни с кого денег. Она отдавала все «от чистого сердца». Татьяна Моисеевна читала им лекции по живописи раннего импрессионизма или ставила актуальное кино. Вместе они слушали и обсуждали музыкальные новинки, или мать скармливала им последние сплетни. Она могла устроить СПА-сеанс или вечер кройки и шитья. А один раз я своими глазами видела, как она провела для них мастер-класс по приготовлению настоящего итальянского ужина. Помню, это тогда только входило в моду. В конце вся компания ела какие-то блюда с замысловатыми итальянскими названиями, а мать раздарила товаркам наборы специй, салфеток из флорентийского хлопка и еще какие-то мелочи.

Так проходил любой из пленэров. Он всегда заканчивался подарками. Правда, через какое-то время мать могла попросить взамен какую-нибудь мелочь. Как правило, это была услуга информационного характера. Ведь все происходящее в курятнике оставалось строго внутри его стен. Мужья ничего не знали о подарках, и Татьяна Моисеевна внимательно следила за тем, чтобы куры об этом не раскудахтали. В своих сумочках они увозили восвояси только мелочи, которые могли туда поместиться. Подарки же покрупнее забирались в другие дни или доставлялись водителем в то время, когда дорогих мужей не было дома. Мать всегда говорила об этом с непосредственностью: «Узнают – запретят нам собираться, ведь главный мужской порок – это гордость. Как так, Татьяна Моисеевна салфеточку подарила?! А ну-ка иди возвращай!.. Им же, мужьям, невдомек, что у Татьяны Моисеевны этих салфеточек целая гора пропадает. Мне же все всё дарят, и дарят, и дарят. А тебе, Олечка, за такой салфеточкой надо будет ехать в Милан. Так что бери, не стесняйся. А муж и знать не будет. Мы же женщины, нам нельзя запрещать шалить».

Я тем временем играла с детишками, если, конечно, гости приводили их с собой. Барби или железная дорога, мягкие игрушки или первый импортный конструктор, это зависело от состава семян. С пестиками, правда, обычно было интереснее, чем с тычинками. Многие из последних так до сих пор и играют в куклы, меня же это никогда не привлекало. А вот некоторые пестики, особенно те, кто был постарше, действительно представляли определенный интерес. Тогда-то я и поняла, что девочке особо не нужны девочки, так, разве что в качестве источников информации, то есть заработка. В десять лет, собирая конструктор, я присматривалась к нескольким кандидатам; в двенадцать с ними целовалась; начиная с пятнадцати, мы уже очень хорошо проводили время. Иногда я стала обгонять собственную мать по коэффициенту полезного действия новостей, которые приносила отцу – некоторые сыновья оказывались даже более болтливыми, чем их родительницы. Как же нам было хорошо такими вечерами, когда после отъезда гостей мы собирались все вместе, и выяснялось, что нам с мамой удалось раздобыть для отца что-то действительно важное…

В семнадцать лет жить стало совсем интересно. Папа устроил меня в юридический универ… Я быстро просекла, что все, чему там учат, навряд ли пригодится в жизни. Оттуда я вынесла один урок, самый главный – не надо ничему учиться, надо учить: никого не слушай, а делай так, чтобы слушали тебя.

Помню, в те дни одним из моих любовников стал Паша Пресмыкайлов. Малыш был неплох, вот только до папочки ему было как до Китая: его отец держал в своих руках контрольный пакет акций главного авксомского информационного центра. Тогда-то я и устроила так, чтобы сын познакомил меня с главным дебилизатором наших дней. Так в мою жизнь и вошла моя первая и последняя любовь, самый важный наставник после моего собственного отца: Игорь Константинович Пресс, мужчина не до мозга костей, а до мозга. Именно он научил меня тому, что «как корабль назовешь, так оно и поплывет». Еще в юности Игорь оставил от своей неблагозвучной фамилии только первую часть и, как бы это невероятно не звучало, его жизнь сразу начала меняться. Пока все его родственники ходили под кем-то, он прокладывал себе дорогу наверх, уничтожая конкурентов, как будто и впрямь был пресс-машиной. Уже в тридцать семь лет он стал главой крупнейшего в городе инфохолдинга «Транс-Восприятие номер один» известного всем под сокращенным названием «ТВ1», а в тридцать девять сменил своего сына в моей постели.

Я с детства хорошо усваивала материал, так что мне хватило года отношений, чтобы научиться у Игоря главному. Он любил говорить: «Зачем тебе учиться? С твоими мозгами тебе надо больше трахаться». В этом, как и во всем остальном, что говорил Игорь Пресс, с ним было трудно не согласиться… И вот однажды я подумала: зачем мне тратить еще три года на походы в универ, если этим временем можно распорядиться с большей пользой?

В те годы было модно покупать дипломы. Я же решила, что неоконченное образование может сослужить мне лучшую службу, чем купленный диплом. Тогда я обратилась к Игорю. Так на свет появился новый термин – «балаган». Игорь был в восторге и от меня, и от моей идеи. «Балаган Лены Маяковской» захлестнул наш город как цунами.

Вначале я учила тому, как «бороться за свои права» и «отстаивать свои интересы». Потом давала советы на тему: как правильно использовать термин «закон, что дышло». А в конце первого сезона, когда уже стала известной личностью, заявила во всеуслышание, что бросила университет после второго курса, не имею диплома и не собираюсь им обзаводиться за ненадобностью, ведь для того, чтобы помогать людям, одной корочки недостаточно. Для этого нужно понимать, как все работает в реальной жизни и иметь мозги. Тогда я предложила ввести в оборот новый термин – «юрист-философ» и создать спецкомиссию, которая аттестовывала бы людей, получающих профильное образование не просто диплома ради, а реально созданных для этой профессии, пусть и не обладающих корочкой. Так я и стала первым в мире юрофилом и открыла центр подготовки таких специалистов. Когда в результате мне все удалось, Игорь хохотал как псих на поминках. Он был в таком восторге, что даже перестал меня хотеть. А я продолжала его любить. Тогда-то у нас с ним и начались проблемы.

Какое-то время он еще помогал мне. Не знаю отчего, по старой дружбе или балагана ради. А они теперь стали плодиться как тараканы в квартире маргинала. Вслед за балаганом Маяковской появились десятки подобных предприятий, правда, гораздо менее успешных. Но мне все равно стало тесно в этой авксомской коробочке, где уже так многие успели надышать. Пришло понимание, что нужно укрупняться. Тогда Лена Маяковская сделалась юристом-практиком. Я закрыла свой балаган, сняла мини-юбку, стерла с лица ярко-оранжевую помаду и убрала из речи слова-паразиты.

Лена Маяковская превратилась в Елену Маяк, надела очки, белую сорочку и строгий костюм от Шанель. Она стала ездить по юридическим конференциям и выступать в качестве спикера, пропуская мимо ушей выпады всех этих замшелых партизан-законников. В конце концов, за словом в карман Леночка никогда не лезла, и многим сторонникам «истинного права», так называемого «подлинного закона», тут же не по-детски прилетало. Елена Маяк не оставляла камня на камне на их аргументах. «Истинное право» она называла пережитком прошлого и опиумом для народа; предлагала прекратить профанацию и заменить этот термин на «Право ради истины». «Подлинный закон» она именовала не иначе как «закон с подлянкой», «преступление против человечества», и была воинственно настроена в пользу упразднения этого понятия и его замены на гораздо более подходящий для нужд гуманитарного общества термин «Закон во благо закона». Вскоре выпады партизан стали постепенно сходить на нет, их сменили эпизодические упреки в подмене понятий и спекуляции терминами. Но и по этой части критики госпожи Маяк, моральные старички вскоре были вынуждены склеить ласты. В их закостенелых головах никак не укладывалось, как же так вышло, что эта молоденькая дрянь со всеми ее перевернутыми умозаключениями может так ловко посадить их со всей им свойственной дореволюционной моралью в лужу. А ведь все было просто как дважды два: мезозоям в школе не давали уроков логики. А зря! Иначе старичьё бы знало, что схоластика – наука наук. Пожалуй, логика – это вообще единственный предмет, который стоит изучать, чтобы однажды не пришлось признать свою профнепригодность.

Так я переросла балаганный уровень и стала профи с большой буквы. Преданные фанатики «истинной веры», конечно, продолжали докучать мне всякими инсинуациями, не понимая самого главного: чем больше они обо мне говорили, тем больше я могла позволить себе молчать. В такие моменты я всегда вспоминала отца и всех его гостей. Фактически теперь мои недруги делали за меня всю работу. Чтобы имя Елены Маяк продолжало приносить достойный ежемесячный доход, мне теперь всего-то и требовалось, что пару раз в месяц выбраться в свет, приняв какое-либо из многочисленных приглашений клиентов поприсутствовать на их мероприятиях. Мне даже не требовалось выступать, просто приехать, почтить своим вниманием. В остальное время информационные центры не смолкали о Елене Маяк и без моего участия. Но все же новая ниша не удовлетворяла меня до конца. Игорь окончательно ушел из моей жизни, и я должна была заполнить образовавшуюся пустоту, ведь мне было только двадцать четыре.

Тогда я вспомнила о Паше Пресмыкайлове. С того момента как Леночка променяла сыночка на отца, прошло шесть лет. Малыш подрос. Он женился на хорошей партии, и та родила ему малыша. Так у малыша появился собственный малыш, и Паша Пресмы́к, как все его называли в универе, стал Пашей Папашей.

Хоть он никогда не хватал звезд с неба, все же в нем было несколько полезных качеств. Первое: весьма приятная наружность; второе: дар никогда не перечить отцу, примером чего стала и наша с ним история; третье: чрезвычайно полезная способность подстраиваться под любые обстоятельства. Поэтому несмотря на то, что Игорь никогда не помогал сыну с продвижением, считая своего отпрыска неподходящим субъектом для его, Игоря, жестокого мира, Паше удалось устроить свою жизнь самостоятельно. Никто не ожидал такого поворота, но этот симпатичный тюфячок ну очень удачно вышел замуж, а точнее женился. Когда же на свет появился Павел Пресмыкайлов младший, Паша Папаша сделался таким образцовым отцом, что его пассия, представительница внушительного юридического клана, на радостях уговорила своего папулю подарить мужу одно из их предприятий, «КАЮК» – Консолидированную авксомскую юридическую коллегию.

Как я и думала, Паша был настолько счастлив и доволен жизнью, как это часто бывает с дураками, что давно меня простил, при встрече расцеловал и улыбался во все тридцать два, а точнее двадцать восемь, ведь зубы мудрости у него так и не отросли. Я тоже улыбалась во всё, что выстроилось рядком после брекетов, слушала экстатические бредни в исполнении синдрома начинающего отцовства, часто и подолгу кивала и большей частью молчала, чтобы случайно не сморозить чего-нибудь из откровенного. Он оценил мою лояльность, чуткость и внимательность к его делам, в конце разговора горячо пожал мне руку, резюмировал, что я всегда умела быть настоящим другом и… согласился обсудить возможность поработать вместе, несмотря на отсутствие у меня юридического образования… Что ж, будьте уверены, мы поработали…


Я – Елена Платоновна Маяковская, паблик-ин-ло. Мне двадцать семь лет, и я вот уже в который раз стала первой. Советницей номер один в Авксоме по вопросам публичной юриспруденции. Ко мне несут свои тайны, свои невероятные замыслы и самые низменные мысли. Я каждый раз нахожу решения и, находя их, получаю моральное удовлетворение. Я получаю моральное удовлетворение. Получаю, сказала… Что, Леночка? Ты стала плохо себя слышать? Сказано – получаешь, значит, получаешь.

Как же они все меня достали. Полные моральные уроды, которые привыкли называть белое черным, а черное – золотым. В моем мире их всегда было слишком много. Они и сделали меня той, кто я есть.

## 3.

– Елена Платоновна, проходите! Игорь Константинович вас ждет.

В моей голове зазвучали слова отца: «Чтобы найти выход – сделай выдох». Я выдохнула. Легче не стало. Что ж, пути назад все равно нет. Сейчас я зайду в кабинет и увижу его. И… встану в бойцовскую стойку Лены Маяк. Ты же знаешь, Леночка, что если это потребуется для дела, то ты и Игорю съездишь наотмашь по сонной. Ты сможешь, Ленок. Сказано – сможешь, значит, сможешь.

Он сидел в кресле с жесткой деревянной спинкой, поднятой в максимальное верхнее положение. Да, похоже, за три года, что мы не виделись, Игорь не утратил своих привычек. Он, черт возьми, был в форме.

Я вспомнила, как однажды спросила его, почему он всегда сидит как на мачту натянутый. Игорь ответил:

– Чтобы быть успешным – надо быть здоровым.

– И как же твое здоровье связано с тем, что тебя натянули на мачту?

– Эх, несмышленыш… Я в строю двадцать четыре на семь, из которых четырнадцать на семь я сижу. Моя мачта сидела, сидит и будет сидеть во главе ТВ1 еще долгие годы. Она будет греть сиденье генерального даже тогда, когда все мои замы, развалившиеся в своих креслах как матросы после опохмела и мечтающие меня подсидеть, отправятся к Нептуну кормить рыб. Потому что осанка – это признак долголетия. И характера.»

О-о да, он все еще был в форме. Пара глаз-маслин, черных как самые черные из его дел, встретилась с моими глазами, стоило мне появиться на пороге кабинета. Сердце в груди замерло. Леночку Маяк пригвоздила к дверям самая убийственная сила природы – архимозг. Он сидел в своем дурацком деревянном кресле как на мачту натянутый и буравил меня своим пронзительным взглядом. Человек, гений которого был для меня непревзойденным и по сей день. Но вместо того, чтобы думать, как я должна буду впервые превзойти его, я рассматривала роскошный Бриони, сидящий на его обладателе как влитой. Игорь нисколько не изменился: он выглядел элегантно и просто, без пафоса. Будто пошел в первый попавшийся магазин и купил второй подвернувшийся костюм. Я же знала наверняка, что он забрал его у портного после двух примерок и финальной подгонки. Да, Пресс остался прежним… Но и я, похоже, не изменилась. Передо мной сидел самый желанный в мире мужчина. Снова в ушах зазвенели слова отца. «Чтобы найти выход – сделай выдох». Я выдохнула. Опять без эффекта…

– Кого я вижу! Три лета, три зимы? Ну здравствуй, Ленок-электрошок!

– Шело́м!

Игорь поцокал языком по нёбу:

– Запрещенный прием. Пусть наши предки спят спокойно. Имя им – «вечность». А мы-то с тобой пока еще здесь, в насущном дне.

– Вот-вот. И в этом насущном дне меня зовут Елена Платоновна Маяковская. Всякие там Ле́нки и Ленки́ остались в прошлом. А, значит, и и́м имя «вечность».

Игорь улыбнулся самой люциферской из всех своих улыбок. Он внимательно смотрел исподлобья.

– То есть ты мне предлагаешь называть тебя Еленой Платоновной? И что, даже по старой дружбе исключения не сделаешь?

– Сделаю. Тебе позволено называть меня просто Еленой.

Он улыбнулся шире.

– Что ж, я это запомню. И обязательно зачту тебе как-нибудь, когда будет удобный случай.

– Уж не забудь. Так я присяду?

Он медленно опустил веки, а затем так же медленно поднял их снова.

– Так и хочется пригласить тебя присесть ко мне на коленки, но ты, вероятно, по делу. А жаль!

– Ага, – сказала я, садясь в кресло напротив него.

– Ага – по делу, или ага – жаль?

Я заглянула в самые дебри его глаз и, немного помолчав, сказала:

– Что-то в воздухе запахло сказкой… Игорь Константинович, выключайте мылодраму, она уже три года как перестала со мной работать.

Игорь рассмеялся, а затем резко посерьезнел.

– Просто, Еленочка, ты стала слишком взрослая. Излишне солидная. Куда деваться бедному мужику, если он в твоем присутствии только об одном и думает, как бы не оплошать.

– Может, Игорь Константинович, это вам только кажется? Зачем судить обо всех мужиках по себе?

– Причем здесь я, мой котик. Это всего лишь общая картина. Набросал ее тебе для лучшего понимания. В порядке бесплатной консультации. Как в старые добрые времена, так сказать. Меня ведь никогда не покидает чувство сопричастности к жизням тех, кого я когда-то вскормил.

– Ой, как приятно! А я думала, ты скажешь: «кого я когда-то отымел».

– Фу, как грубо! Ты же знаешь, милок, я на дух не перевариваю такую безвкусицу. Оттого мы с тобой и разошлись.

– Я думала, что мы с тобой разошлись оттого, что я для тебя стала слишком старой. Твоя категория – до девятнадцати и младше. А уж двадцать пять плюс так вообще унизительно.

– Что ты, зайчик, дело не в этом. До девятнадцати и младше – это, конечно, всегда целесообразно. Но в случае с тобой я бы вполне мог сделать исключение. Подобное ведь тянется к подобному. Просто ты переросла все границы. А это не располагает ни к флирту, ни к чему-то более приятному. Мылодрама, как ты выразилась, с тобой возможна только в одной форме: ожидания, когда мужику намылят шею. А это не то, к чему он стремится в жизни, пойми. Даже если он полный кретин. А я к их числу никогда не относился.

Теперь он смотрел без намека на интерес. На меня был устремлен циничный взгляд человека, который включил хронометр, отсчитывающий отведенные на мой визит секунды. Когда они истекут, Игорь без тени сомнения закроет за мной дверь. Настало время действовать. У меня в запасе был только один выстрел, которым я должна была угодить прямиком в циферблат. Только если секундомер остановится, я смогу включить свой счетчик. Или – проигрыш. Раз и навсегда. Лена, прекращай мечтать о нем, он вычеркнул тебя из своей жизни. Значит, ты тоже должна это сделать.

– Скажи мне, Игорь, я когда-нибудь заходила на твою территорию?

В его глазах мелькнула искра задора, бровь слегка дернулась, но в следующую секунду эмоции уже были стерты.

– Ты для этого слишком умна. А ум в тебе все же превалирует над нахрапом. По крайней мере, до сих пор превалировал.

– Ты – мастер не отвечать на поставленные вопросы. Но тебе придется ответить.

– Не бери меня на пушку, рыбка. Боеприпасов не хватит.

– Зачем мне это? Сам ведь знаешь, что пушка – не главное оружие. Так все же ответь.

– Хорошо. Я не против, если ты решишь, что мы играем по твоим правилам. Нет, солнышко, ты никогда не заходила на мою территорию. Потому что прекрасно знаешь, что делать это – себе дороже.

– Хорошо, что ты признал этот маленький ничего не значащий фактик. Итак, я на твою – не заходила. Тогда почему ты заходишь на мою?

Он сделал недоуменный вид.

– О чем ты, ласточка? В этом болоте есть что-то твое?

– Да, Игорь, и ты прекрасно это знаешь.

– Как я могу знать то, чего нет. Это, радость, все твои иллюзии.

– Так вот о нахрапе… Ты же меня знаешь. Лучше, чем кто бы то ни было. Знаешь, как мне трудно сдерживать этот нахрап. Знаешь, что случается каждый раз, когда он все же вырывается из-под контроля. Я побеждаю. Всегда. Зачем нам с тобой воевать? Не будет ли проще для нас обоих, если ты просто признаешь факт, что часть акватории твоего болота уже давно освоена мною?

– Птичка, тебя слегка занесло…

– Нет, Игорь. Ты можешь продолжать делать вид, что ничего не происходит. Отшучиваться, называть меня издевательскими обозначениями…

– Ласковыми именами, куколка!

– … но это не изменит расстановки сил на шахматной доске. Не тот случай. Если ты сейчас не остановишься, то мне придется объявить тебе войну. Чем она кончится – одному богу известно…

– Не произноси имени Господа всуе. Тем более, что из твоих уст это звучит сверхъестественно. Отдает дьявольщиной…

– … возможно, победа останется за тобой. Но могу победить и я. Или мы просто уничтожим друг друга. Неужели тебе так сложно усмирить свою гордыню? Ведь ты все прекрасно понимаешь.

Он, наконец, замолчал. Тогда я выстрелила второй раз.

– Оставь свою затею с робоженщинами.

– Может, сразу попросишь отписать тебе пол земного шара?

– Не руби сук, на котором сидишь, Игорь. В конечном счете этот замысел и тебе не пойдет на пользу.

– Елена Платоновна, тебя заносит. И сильно теперь уже. Учи своих недоделок из авксомской коллегии, с ними у тебя выходит. Папу с мамой, если получится. Своих мальчиков – фаворитов-наездников. Но не забывай, всему, что ты знаешь, тебя научил я. Не думай, что ты меня переросла. То, о чем ты сегодня думаешь, когда-то давно было задумано мною. Если я по доброте душевной и позволяю тебе развлекаться, то это не значит, что моя душа добра безгранично.

Он на миг замолчал.

– Войну ты мне объявишь?! Лучше с озоновыми дырами повоюй. Или с летоисчислением. В обоих этих случаях у тебя будет меньше шансов, что пупок развяжется.

– Идея с робоженщинами – это ящик Пандоры. Даже ты не в состоянии справиться с теми последствиями, которые могут наступить, если этот ящик открыть. Я знаю, ты думаешь, что на твой век тебе хватит сил, чтобы удержать все под контролем, а дальше – хоть трава не расти. Но что, если в этот раз ты просчитаешься?

– Оборот «что, если» оставь для паблик-ло клиентуры. На них это производит впечатление. В моем лексиконе таких оборотов нет.

– И какие же в твоем?

– Знаешь, как я в студенческие годы сдавал экзамены? Приходил на очередную сессию после ночной попойки, в голове звенело, глаза слипались. А какая-нибудь дежурная зубрилка подходила ко мне и спрашивала, готов я или нет. Когда я говорил, что не готов, она бросала на меня взгляд свысока. Сочувствующий такой. В нем одновременно отражались презрение и жалость. А потом спрашивала: «Игорь, а как же ты сдавать собираешься?». Так вот я всегда отвечал одно и то же: «Что-нибудь придумаю».

Он умолк и жестко посмотрел на меня.

– И всегда придумывал. Сначала на экзаменах, а потом и в жизни. Всегда. А где сейчас эти зубрилки? Со всеми их заученными знаниями… Которые абсолютно неприспособленны к жизни.

– А куда ты денешь многочисленных фотомоделей, которые тебя до сих пор неплохо кормили?

– Не надо выдавать желаемое за действительное, Ленок. Это я их кормил. Все они – пшик, пустое место. Гонору – вагон, а пользы как от козла молока. Давно надо было разогнать всё это безмозглое стадо.

– Игорь, восемьдесят процентов из них – мои клиенты.

– Прими мои соболезнования. И да, можешь выслать письменную благодарность. Не обязательно, приурочивая к праздникам. Я рад сделать для тебя что-нибудь приятное круглый год.

Я вскочила с места.

– Игорь, оставь свой юмор. Вчера ко мне явилась Ольга Позёркина, а точнее, влетела в приемную как ураган. Она несколько минут металась по кабинету и истошно орала, пока я не начала сквозь ее ор разбирать слова. Не догадываешься, о чем я?

– А что тут догадываться? Позёркина стала первой. Но скоро это коснется и всех остальных.

– Так ты все подтверждаешь? Игорь, если ты, и правда, собрался воплотить в жизнь этот проект, то ты просто сумасшедший! Ольга Позёркина, Аглая Мала́я, Тося Нимфе́мбл – это же клиентура уровня топ-20! Самые удойные из самых убойных! Ты хочешь оставить меня без заработка? Хорошо, ну ладно я… А кто следующий? Ведь если запустить этот процесс, то фотомоделями он не ограничится. За ними потянутся Эвелина Слабопоющая, Федор Актёрик, Ирина Балерина. Пирамида рухнет! Ты понимаешь, что сравняешь с землей весь псевдокультурный пласт? Не боишься, что сам ляжешь под его обломками?

– Не боись, Электрошок! Шквал пройдет наискосок.

Я не удержалась и рявкнула.

– Игорь! Прекрати этот фарс!

Его голос прозвучал так зловеще тихо, что я тут же пришла в себя:

– Фарс?

Он медленно поднимался из кресла. Непроизвольно я слегка попятилась назад.

– Это второе слово после «Бога», которое для тебя заказано.

Он смотрел с угрозой. Я похолодела.

– Елена Маяк – это и есть фарс. А я – Бог. Не просто местный божок. Я – главный авксомский Творец. Не забывай. Я создал тебя по образу своему и подобию, но не стоит заблуждаться, что ты поэтому стала мне равной. Читай Библию. Вспомни, что стало с созданиями, которые посчитали себя уподобившимися своему создателю. И не повторяй их ошибок.

Он медленно надвигался на меня, а я смотрела на него взглядом загипнотизированного кролика. Мои ноги приросли к полу. Игорь подошел вплотную.

– Я наделил тебя теми чертами, которые посчитал нужными. Тем, к чему ты была наиболее склонна. Мы с тобой очень похожи, мне всегда это нравилось. Ты мне подобна, это да, но ты лишь мой образ. Тебе, Лена, никогда не будет дано узнать, что именно содержится внутри.

Он поцеловал меня. Я онемела от страха и возбуждения. Мое сердце бешено заколотилось. Когда Игорь отстранился, он сгреб своей огромной пятерней мои волосы и оттянул их назад. Я стояла молча, не издавая ни звука. Глаза мои расширились, на шее заколыхалась маленькая жилка.

– Не пытайся играть против меня. Я просто отключу тебя от питания, поняла? Мне это не доставит удовольствия. Изгонять своих детей из Эдема всегда неприятно. Но если возникнет такая необходимость, я не стану размышлять.

Он провел свободной рукой по моей щеке. Я почувствовала, как Игорь постепенно ослабил хватку. К корням волос прилила кровь, от них побежало тепло, спускаясь вниз пьянящей волной. Оно потекло по шее, затем ниже и вот, уже достигло живота.

– Лучше делай то, чему научилась лучше всего: играть на моем поле. Я позволил тебе думать, что часть его принадлежит тебе…

Растопыренной ладонью Игорь схватил меня между ног. Он сжал пальцы.

– Но ты зазналась… – Пресс смотрел с желанием. – А зазнаек надо или уничтожать, или ставить на место. С тобой я предпочитаю сделать второе. На первый раз.

Рывком он прижал меня к стене. Я смотрела в упор, как это делает кролик, смотрящий в пасть удава, который собирается его поглотить. Удав принялся поглощать меня…


…

– Все же ты – одно из лучших моих творений, котёнок, – сказал Игорь, когда все кончилось. – Поэтому ты у меня на особом счету.

Он вытерся салфетками, застегнул ширинку и сел обратно в кресло.

– Тебе всего-то и надо, что помнить, кто в доме хозяин. И радоваться, что тебе позволяют в нем жить.

Он умолк. Я продолжала стоять возле стены. Коленки мои слегка дрожали.

– Все твои клиенты – только на первый взгляд твои, мой малыш. Тебе просто давали такую возможность – думать, что кто-то из них твой клиент. Они – пешки, а, значит, не могут быть ничьими клиентами. Это лишь фигуры на шахматной доске, как ты выразилась, нужные лишь пока длится игра, для которой они предназначены. Но сейчас настало время для новой партии. И потребность в них всех отпала. Что ты дрожишь как осиновый листок? Радуйся, что ты пока не входишь в их число. А если будешь хорошо себя вести, то и не войдешь.

Я подняла на него взгляд. По моей правой щеке потекла горячая слеза.

– Я даю тебе еще один шанс. На новую партию. В которой ты будешь не одним из игроков, а организатором. Ведь выигрывает не тот, кто победил, а тот, кто решает, кто победит. Вы, несмышленые, до сих пор этого не понимаете. Даже ты, ангелочек.

Слеза покатилась по второй моей щеке.

– Хватит распускать нюни, а то я разозлюсь и передумаю.

– Я понимаю, что ты хочешь мне предложить… Это мерзко.

– Не смеши меня. Твоя шкура для тебя все равно дороже всего. К тому же тебе не впервой.

Он умолк. Я вытерла слезы. Игорь бросил на меня мимолетный взгляд и снова заговорил:

– Я знаю твое реальное к ним отношение. При первой возможности сотрешь их с лица.

– Дело не в моем отношении. Дело в том, что я должна буду отказаться от своих слов, рискнуть репутацией. В жизни каждого человека должны быть какие-то принципы, какая-то мораль…

– Главное здесь слово – «какие-то». Аморальная мораль – это тоже мораль, моя детка.

– То, что ты хочешь от меня, выходит за пределы даже самой аморальной морали.

– Значит, ты снова будешь первооткрывательницей. Ты же это обожаешь – пройти там, где еще не ступала нога человека. Но решать тебе. Или ты становишься флагманом моего нового проекта, его главным рупором, или идешь в расход вместе со всеми своими клиентами, коллегами и коллегиями. Даю тебе один день на размышление. Завтра вечером сообщишь лично, я буду на своей подавксо́мной вилле. Буду ждать, карамелька, с нетерпением ждать.

В его глазах снова мелькнула искра вожделения. Но он резко моргнул.

– А пока пошла вон.

## 4.

Я никогда не испытывала такого унижения. Он навалился на меня огромным весом своей пресс-машины, нажал на кнопку и начал сдавливать. Чем сильнее он сжимал меня в тисках, тем большее удовольствие я испытывала. Игорь уничтожал меня, вырывал с корнями гордость, дробил на осколки все мое существо, но чем более жестоко его действия отзывались в моей сжимающейся от боли душе, тем ближе я подходила к черте максимального физического удовольствия. Это было парадоксально: ужасная душевная боль отзывалась упоительной сладостью в теле. Он снова полностью овладел мною.

Мысль об этом отозвалась во мне приступом тахикардии. Сердце колотилось так, словно я вот уже сутки бежала марафон. Я задумалась. Делать было нечего. Он снова прав: для меня такое не впервой. Сколько раз в жизни я меняла друзей на врагов, когда того требовали обстоятельства? Если вдуматься, кто есть друг и кто есть враг, когда в мире давно стерты четкие границы всему? Да, это теория Альберта Э. по версии Елены Маяк: все в мире относительно настолько, что даже не зависит от точки наблюдения. Я на этом собаку съела. Но почему на этот раз мне так противно? Уж не потому ли, что я просто не хочу признаваться самой себе в том, что Игорь снова сделал меня по полной программе? В тот самый момент, когда я себе надумала, что сама вот-вот его сделаю…

Думай, Лена, думай. Весь сыр-бор из-за робоженщин. Может, Игорь прав, и это не так опасно, как мне кажется? Нет, все именно настолько опасно. Думается мне, что это начало конца устоявшегося мира … Я вспомнила вчерашний разговор с Ольгой Позёркиной…

… – Ты прикинь, Лен, прихожу я на съемки, а дверь в студию закрыта. Я подумала еще про себя, что они тут, видимо, совсем офигели. Я́ пришла, а у них там ни хрена не готово! Где такое свинство видано? Оля Позёркина в жизни никого не ждала больше двух минут, не то, чтобы прийти на сессию и уткнуться в закрытую дверь! Ну я давай кричать, ломиться, естественно, бить ногами. Ну ты понимаешь мое состояние… Короче я им там показала кузькину мать… Так что ты думаешь? Фонд презрения! Ни одна собака не отозвалась.

Ольга продолжала сновать по кабинету туда-сюда.

– Я еще молчу о предыстории этого безобразия… Как они вместо моего счастливого семнадцатого этажа поселили меня на шестнадцатом, как моему Наполеону Бонапарту вместо его любимых консервов из новозеландского тунца навалили какого-то левого норвежского лосося, как маска для сна была не из атла́са, а из бархата и еще куча всяких мелких пакостей… Как в таких условиях вообще можно нормально настроиться на работу? Тут даже кокаин не помогает!

Ольга подошла к столу, налила себе минералки и попыталась влить в себя жидкость, но у нее плохо выходило. Стекло клацало о ее бело-голубые зубы, изрядная часть жидкости проливалась на ковер.

– Кароч… Звоню я, значит, своему агенту, сходу не по-детски на него, значит, наезжаю, чтобы сразу было ясно, кто тут главный, а он мне, знаешь, что говорит, Лен? – Ольга вылупилась на меня взглядом истерички. – Что мой контракт аннулирован, а сессию в данный момент уже отрабатывает другая модель.

– Подожди, Оля, не горячись. Объясни нормально, как другая, если им нужно было твое лицо?

– А так! Глу́цис сказал, что вместо меня с ними теперь работает какая-то модель-робоженщина. Я вначале подумала, что этот старый хрен шутит и просто решил меня позлить, но потом по его тону поняла, что он был абсолютно серьезен. Эти уроды из Стар-Моделс аннулировали мой контракт под предлогом того, что я регулярно нарушаю технологическую дисциплину, что б им, сволочам, пусто было… Они сами-то поняли, что имели в виду? Технологическая дисциплина! Что это за термин такой новый?!

– Не отвлекайся. Нарушаешь технологическую дисциплину и …

– И поэтому они на совете директоров приняли решение о том, что с сегодняшнего дня начинают сотрудничество с дочкой холдинга «Транс-Восприятие номер один», с агентством по внегендерному внедрению. Если коротко «ВиВиМо́удел». Я эту тему зазырила и просто обалдела! Этот вивимоудел предлагает агентствам в аренду оборудование. А именно роботизированные человекообразные устройства, похожие на реальных людей, которые могут выполнять весь спектр команд для позирования фотографу в качестве модели. Понимаешь??? Весь спектр! Эти ублюдки хотят сказать, что их ублюдская кукла-робот сможет заменить на площадке саму Ольгу Позёркину? Они там вконец, что ли, себе мозги кокосом изнюхали?

– Так, подожди, подожди… «Транс-Восприятие один», говоришь…

– Ну да!

– А что модель, она, значит, уже на площадке?

– Так я тебе об этом и говорю, Лен! Это же дискриминация личности! Я уже молчу о нарушениях норм публичного права. Если мы найдем доказательства того, что они меня так вот без предупреждения слили, да еще и, заменив на какую-то куклу, так мы с тобой их так прижмем, что они до конца дней будут мне безакционные дивиденды выплачивать!

– Значит, эта робоженщина, которую они взяли с сегодняшнего дня в аренду, у нее что, твое лицо?

– Видимо! Мы ведь часть материала уже отсняли, так что им не было смысла заваривать эту кашу сейчас, в разгар проекта, если бы у них не было моего лица. Они могли замутить все после завершения съемок.

– Понятно. Ты поезжай пока к себе. Я соберу информацию и подумаю, как мы будем действовать. Ты права, у нас все карты на руках, это одиозный случай дискредитации прав публичной личности. Но надо подумать, как разыграть эту комбинацию с наибольшей выгодой. Я дам тебе знать…


…

Я легла в ванну, наполненную угольной водой. Ее содержимое вздрогнуло, приняло меня в себя и сомкнулось. Когда черная топь превратилась в гладь, я запрокинула голову и посмотрела в зеркальный потолок. Цвет воды снова напомнил об Игоре. Мне требовалось очищение, уголь был как нельзя кстати. Чтобы стать белоснежной, всегда нужно сначала испачкаться, иначе конечный эффект никого не впечатлит… Я думала, что, принимая свой любимый сорбент, мне, как всегда, станет легче. Но сегодня я испытывала противоположные чувства: будто купалась в Игоре, а он еще сильнее в меня проникал. Мысль об этом снова привела меня в состояние возбуждения. Моя рука потянулась туда, где еще недавно побывал он. Завтра мы увидимся снова…


… По полу разлились черные лужицы. Да, сегодня Леночка хорошо отдохнула, принимая ванну… Называется, абстрагировалась от мыслей об Игоре!..

Я вспомнила, как еще два дня назад выстраивала в своей голове образ нашего с ним разговора, какие аргументы готовила и какими вескими они мне в тот момент казались. Я была уверена, что положу его на лопатки, как никогда и ни в чем в жизни. А в итоге он меня отымел…


… После ухода Позёркиной я сделала несколько звонков. Только тогда у меня в голове сложилась полная картина. В своей безгалстучной беседе с гендиром модельного конгломерата Стар-Моделс, Игорь Константинович Пресс предложил последнему замутить маленькую революцию. Иннокентий Валентинович Бессонный уже давно жаловался Игорю на то, что сложившаяся в течение последних десяти лет система взаимоотношений между агентством и его контрактниками (и, в особенности, контрактницами) доводит его до белого каления. Вроде как агентство – это всесильный хозяин, а контрактники – лишь работники по найму, но зачастую все было наоборот. Становясь известными, модели обзаводились рекламодателями, влиятельными покровителями и просто фанатами, в результате чего начинали понукать хозяином, диктуя свои правила и требуя повышенных гонораров. Самые зловредные из них – контрактницы из топ-5 во главе с профессиональной истеричкой Позёркиной, в последние годы настолько зажрались, что Кеша даже перестал нормально спать. Едва ли не каждую ночь Иннокентию звонили его замы и сообщали, что кто-то из «физкульт-привет пятёрки» опять что-то отчубучил. Из трубки доносилось: «Иннокентий Валентинович, физкульт-привет!». И Кеша сразу понимал, о чем пойдет речь.

Игорь рассказал о своем давнем замысле – робоженщинах. Он собирался в ближайшее время его опробовать, тем более что прототипы себя неплохо показали. В случае успеха он хотел найти своей идее более широкое применение.

Сам Иннокентий Валентинович и его сын Валя входили в число любителей посещать деловые посиделки Платона Макарыча Маяковского, так что с Валей я была знакома давно и глубоко. А поскольку тот от всего сердца любил «играть со мной в конструктор» и при этом был один из самых болтливых пестиков, то нетрудно догадаться, откуда после нескольких телефонных звонков в моем распоряжении оказалась подробная сводка разговора между его отцом и Игорем Прессом.

Игорь посоветовал Иннокентию нанести первый удар по Позёркиной. Это должно было снять спесь с оставшихся физкульт-приветниц. Пресс предвидел два варианта развития событий: либо Бессонный впоследствии заменит на робоженщин всю пятерку, либо на примере Позеркиной ее участницы поумнеют и присмиреют. На создание четырех робоженщин с лицами Малой, Нимфембл, Авксом-Блоцкой и Звездуновой ему потребовалось бы полтора месяца, так как Игорь не хотел форсировать переход на промышленные масштабы производства. Сначала надо было запустить процесс, а уж потом налаживать конвейер. Но при удачном запуске проект можно было доработать до кайфа за каких-нибудь три-четыре месяца, и тогда замена неугодных контрактниц занимала бы всего каких-то два-три дня. Таким образом, сроки проектов агентства не сдвигались, а их эффективность возрастала в разы: стоимость аренды одной модели-робоженщины за сессию составляла десятую часть от стоимости гонорара реальной модели-дивы.

Сначала Бессонный сомневался. Скандал с Позёркиной стал бы слишком громким событием, и в случае провала проекта это грозило бы агентству колоссальными убытками. Но когда Пресс показал ему прототип, и Иннокентий самолично узрел его возможности, он сдался. Началась документальная подготовка.

Оценив весь расклад, я быстро раскумекала, как мне стоило действовать. Это был реальный шанс на то, чтобы заставить Игоря потесниться на авксомском информационном троне. Ставка Пресса, безусловно, была на внезапность. Их с Бессонным операция застала публичное сообщество врасплох. Но он допустил один просчет: влез в зону моих интересов, забыв о том, что вопросы юриспруденции – это мой конек. Я тоже собиралась действовать быстро. Пока в распоряжении Игоря было всего несколько прототипов. Произвести количество, достаточное для завершения всех ныне действующих проектов Стар-Моделс, можно было не раньше трех месяцев. За это время я должна успеть капитально разворошить этот муравейник.

Четыре звонка – и более пятидесяти фотомоделей уровня топ-100 скоро будут в курсе: над ними навис дамоклов меч потери работы, ведь Стар-Моделс расторгает контракты в одностороннем порядке, заменяя моделей на некие роботизированные человекообразные устройства. Еще один звонок – и на штаб-квартиру Стар-Моделс скоро обрушится медийный шквал: более десятка независимых информационных агентств устроят осаду возле их здания. Последние два звонка – и «КАЮК», «Консолидированная авксомская юридическая коллегия», в лице двух (помимо меня) самых значимых его членов, тоже были в курсе дела. Что ж, Ленок, ты поработала на славу! Тебе потребовалось каких-то пять минут, чтобы спустить контрреволюционный рычаг. А революционеру номер один – Игорю Константиновичу Прессу – теперь придется считаться с твоим мнением… Сколько он готовил свою операцию? Месяц, год, десятилетие? А ты справилась за пять минут. Садись, Леночка, пять!


… Как же я заблуждалась. Думала, что, явившись к нему на следующий день, буду диктовать свои условия, ведь он загнан в угол: пресса беснуется, фотодивы на баррикадах, а над ним повисла туча в виде судебного процесса если не века, то десятилетия. Но я просчиталась: Игорь подготовился к нашей встрече лучше моего. Для этого ему, наверное, даже не пришлось никому звонить. Пресс заранее знал, что у меня ничего не выйдет, ведь стоит ему взяться за меня, и весь мой план растворится в его энергетике. Он снова повернул время вспять и теперь будет использовать его в своих интересах. А я, разворошив муравейник, в конечном счете обратила все против себя, ведь, принимая условия Игоря Пресса, я должна буду принять на себя агрессию каждого отдельного муравья. А вместе они сила.

Все мои теперь уже бывшие клиенты, коллеги… Друзья, а точнее сказать подельники… Теперь мы станем поделывать наши делишки по отдельности друг от друга – наши дороги навсегда разойдутся.

Мне стоит радоваться, ведь я всегда считала себя выше толпы и хотела схлестнуться с достойным соперником. И вот, наконец, возможность. Играть на одном поле с таким, как Игорь, стать соратниками. Но возможно ли это? Сможем ли мы бежать в одной упряжке? Ведь однажды из этого уже ничего не вышло…

Эх, Лена, Лена, какая же ты глупенькая! Одна упряжка? Как ты могла вообразить такое? У Игоря и в мыслях нет играть с тобой на равных. Он всегда выражал свои мысли предельно четко, и этот раз не стал исключением: он – Бог, а ты лишь его творение. Ты никогда не станешь ему равной. Ну что ж, Господь Авксома, пусть так. Быть отброшенной на обочину жизни все равно не для меня. Я не знаю, блефовал Пресс или говорил правду, но мне и не нужно это знать. Я инстинктивно чувствую, что он силен. Игорь сильнее меня. Я просто это знаю. Без доказательств и объяснений.

Мне не пришлось долго думать. Без сомнений, теперь я ненавидела его. При этом ко мне впервые пришло осознание всего масштаба силы, которая была в нем заключена. Я не могла противиться ей, по крайней мере, пока. У меня не было иного пути, кроме как подчиниться.

## 5.

– Елена Платоновна, теперь прошу вас высказаться.

Я встала. Моя плюгавая оппонентша недоуменно огляделась по сторонам, открыла рот, чтобы что-то сказать судье, но та не дала ей этого сделать:

– Жалобщик, сядьте. Свою позицию вы изложили. Теперь очередь стороны уклониста.

Она села. Тогда вступила я:

– Уважаемый суд, рассмотрев заявление жалобщика, а также подробно ознакомившись с материалами дела, я прихожу к выводу о том, что ее требования не только необоснованны, но даже аморальны. Жалобщик, пользуясь громким именем моего клиента, хочет создать прецедент, а это уже просто выходит за рамки морали. С моей точки зрения мораль – это столп, на котором зиждется все наше общество, и покушение на сложившиеся его устои равнозначно преступлению против общества, против человека. Варфоломей Иванович Мя́сник – не просто врач. Позволю себе заметить, это доктор с большой буквы. Интересы пациента для него всегда стояли во главе угла, что он неоднократно демонстрировал в прямом эфире, проявляя самоотверженную любовь к ремеслу и беззаветную ему преданность. Конечно, у всех случаются ошибки, но не зря в наш оборот плотно вошли такие мудрые высказывания, как «человеку свойственно ошибаться» и «не ошибается только тот, кто ничего не делает». А ведь врачебная практика это вам не какая-нибудь теория. Это мы с вами можем себе позволить рассуждать об эфемерных материях, философствовать, так сказать, теоретизировать. А врач – это человек дела, летописец реальности. Его задача – спасать жизни, а фундаментом этого процесса является искреннее, неподдельное желание помогать людям.

Я бросила взгляд на плюгавую. Она смотрела на меня, разинув рот. Так и хотелось сказать: «Закрой рот, муха залетит!». Но я сдержалась и лишь едва заметно ухмыльнулась.

– Теперь что касается жалобщика. Она обратилась к многоуважаемому Варфоломею Ивановичу со вполне рядовой проблемой: вирусные бородавки на поверхности стопы. Подчеркиваю: жалобщица пришла к светилу авксомской медицины, к величине кожной науки нашего города с такой мелочью. К нему идут с саркомой, а она с бородавками пришла. Это раз. Но наш почтенный корифей не открестился от страждущей, ведь лечить людей – это его долг, серьезность заболевания пациента для него не главное, он – альтруист, он не гонится за славой. Помогать, значит, помогать! Варфоломей Иванович взялся за дело рьяно, со страстью, как и привык это делать всю свою жизнь. В прямом эфире, на глазах у миллионов зрителей он применил к жалобщице типичный метод, один из распространенных в практике, уместный при данном заболевании и принятый сообществом хирургов-кожеведов. Никаких экспериментов он не ставил. Это два. Он сработал профессионально, жалобщик была признательна доктору, даже расчувствовалась в прямом эфире. Он, кстати, стал одним из наиболее кассовых в сезоне и жалобщик, наконец-то, получила минуту славы, что, видимо, и являлось ее итоговой целью. Это три.

Я сделала паузу, чтобы еще раз насладиться выражением лица плюгавой.

– И вот спустя год после трансляции жалобщик подает этот удивительный по своему бесстыдству иск, в котором обвиняет многоуважаемого Варфоломея Ивановича чуть ли не во всех смертных грехах! Он-де мясник не по фамилии, а по своей сути. Кстати, такие заявления тоже не добавляют доверия к жалобщику. Ведь человек не выбирает себе фамилию, она дается ему от рождения… Он-де не предупредил ее о последствиях, хотя о каких последствиях он должен был предупреждать, если сам о них не знал? Он-де не врач, а дилетант и не может называться кожеведом, раз не знает о последствиях банальной операции. На это у меня тоже припасен аргумент: даже самому знающему врачу не дано знать об индивидуальных особенностях организма каждого своего пациента. Это жалобщик должна была перед операцией предупредить доктора о таких последствиях. Из-за них не только ухудшилось ее здоровье, из-за них возникли проблемы в жизни большого специалиста, который сейчас, вместо того чтобы помогать людям, вынужден сидеть в зале судебного заседания. Я уже не говорю о тени, брошенной на его репутацию.

Я посмотрела на судью. Она сидела с невозмутимым видом.

– Подвожу итоги. Первое. Аргумент жалобщика об альтернативных методах лечения является несостоятельным, так как метод, примененный к ней, считается в подобных случаях рекомендуемым. Ее утверждение о необходимости индивидуального подхода к каждому пациенту также не вызывает доверия, ведь система научных парадигм и методологий лечения, годами формируемая медсообществом, существует неспроста. Лучшие умы медицины не спят ночами не только, чтобы сделать методы лечения более совершенными, но и чтобы при этом докторам не приходилось каждый раз изобретать велосипед. Второе. Аргумент жалобщика о том, что площадь раны, возникшей в результате операции, была неадекватна характеру заболевания, также не может быть принят судом в расчет. Во-первых, жалобщик не имеет медицинского образования. Она профан в данной области и не может рассуждать о том, как следует проводить оперативные вмешательства. Во-вторых, в деле отсутствуют нотариально заверенные материалы, которые фиксировали бы объем кожного поражения до и после операции, так что сделать выводы об адекватности оперативного вмешательства не представляется возможным. Третье. Появление повторных бородавок на поверхности рубца спустя шесть месяцев после операции не свидетельствует о профессиональной несостоятельности хирурга: этот аргумент со стороны жалобщика также не выдерживает критики. Такое случается. Иммунная система пациента не всегда срабатывает, и хирург не может повлиять на данный процесс. Он и так сделал все, что мог – вместо одного сантиметра кожного покрова иссек десять, чтобы бородавки уж наверняка больше не появились. Но они, к сожалению, возникли. Однако, хирург не Господь Бог, он не может ручаться за иммунитет пациента. Четвертое. Аморальное поведение жалобщика в части ее желания воспользоваться чередой возникших случайностей, обусловленных индивидуальными особенностями организма, повлекших ухудшение ее здоровья, воспользоваться в корыстных целях, на мой взгляд, нельзя оставлять безнаказанным. Жалобщик хочет нажиться на моем клиенте, пытается втоптать в грязь его доброе имя. Прошу суд не оставаться равнодушным к данному акту дискредитации публичной личности, квалифицировать данный процесс как равносостязательный и применить к жалобщику меры пресечения, принятые для подобного рода процессов.

Судья помолчала. Она перевела взгляд на плюгавую и сказала ей:

– Жалобщик, ваши контраргументы.

Доходяга поднялась с места. Голос ее дрожал.

– Ваша честь, прошу меня извинить, я несколько шокирована речью уклониста, целиком и полностью состоявшей из демагогии. Напротив, свою доказательную базу я выстроила на вполне конкретных фактах, но уклонист перевернула все с ног на голову. Неужели наша судебная система работает именно так? И вы позволите назвать белое черным, а черное – белым?

– У вас есть что добавить по существу дела?

– А разве я не по существу добавляю? Больше всего в прозвучавшей речи мне понравилось, цитата: «человеку свойственно ошибаться». Это истина. Но на что нам закон, если он не встает на защиту того, чьи интересы ущемлены в результате врачебной ошибки? Врач – не банальная профессия, от его ошибки зависит качество жизни пациента, поэтому он должен нести за них ответственность. Паблик-ин-ло заявляет, что уклонист отрезал мне на стопе кусок ткани в десять раз больший, чем следовало во избежание рецидива. Тем не менее он наступил. Вопрос: раз возможен рецидив, зачем было отрезать в десять раз больше? Это ли не является аргументом в пользу моего утверждения, что уклонист – мясник не по фамилии, а по своей сути?.. Паблик-ин-ло ссылается на то, что в деле отсутствуют нотариально заверенные материалы картины до операции и после нее. Вопрос: вы перед каждой операцией ходите к нотариусу? Зачем нужно подтверждение, если пабли-ин-ло сама признает, что хирург отрезал в десять раз больше? Ведь, говоря, что «человеку свойственно ошибаться», она тем самым подтверждает, что ошибка была. И потом никак не могу понять… причем здесь нотариус, если все зафиксировано в прямом эфире… Паблик-ин-ло заявляет, что хирург не предупредил меня о последствиях, потому что сам о них не знал. Вопрос: неосведомленность хирурга о возможных последствиях операции – признак профессионализма? Это первая операция в его практике? Разве не ясно, что если вырезать прямо под опорной костью стопы кусок ткани размером со спичечный коробок, то человек долго не сможет ходить? Мне же при этом обещали, что все придет в норму через пару недель, поэтому я и согласилась… Паблик-ин-ло заявляет, что ко мне был применен оптимальный метод – иссечение лазером. При этом она ссылается на документ института имени Курвиле́нко, в котором говорится об оптимальности этого метода. Таким образом, она в качестве доказательства использует внутренний документ той организации, которую представляет. А судья этот документ принимает. Вопрос: суд считает эту бумагу допустимым доказательством?.. Паблик-ин-ло заявляет, что нельзя принимать в расчет наличие альтернативных путей лечения. Но я выяснила, что вирусные бородавки поддаются лечению лучевым способом, который абсолютно безболезнен и не оставляет никаких следов. Вопрос: хирургической практики уклониста было недостаточно, чтобы оценить ущерб от операции и назначить иной способ лечения? Сравнивая два метода: первый, после которого у пациента образуется глубокая рана, а через несколько месяцев на том же месте опять появляются бородавки, и второй, после которого не наступает вообще никаких последствий и бородавки исчезают навсегда – какой из них является более предпочтительным? Но паблик-ин-ло сваливает все на мое здоровье, которое, между прочим, до злосчастной операции было в порядке. Она говорит об индивидуальных особенностях моего организма. Каких именно? Не припомню, чтобы в материалах дела были какие-то данные о наличии у меня таких особенностей. Может, она хочет сказать, что если бы ей сделали такую операцию, то она через три недели стала бы бегать как козочка?

– Жалобщица, или говорите по существу, или я больше не дам вам слова. Здесь судебное разбирательство, а не бытовая разборка.

– Прошу прощения! То, что можно Елене Платоновне – нельзя простым смертным. Она может фабриковать нелепые обвинения, а я не имею права называть вещи своими именами. Мой главный аргумент в данном процессе – огромная рана, несовместимая с возможностью нормально ходить – теперь обращен против меня самой. Выясняется следующее: я ходила на костылях спустя год после операции потому, что просто рана расположена в таком месте. Она не зарастала, потому что на нее опирались. Вопрос: по какому поводу мы все здесь собрались? Кто мне эту рану нанес? Происходящее можно описать одним предложением: «Вода мокрая потому, что она вода, а вода она потому, что мокрая». Но это уже не важно… Важно, что у меня индивидуальные особенности. Их, и в самом деле, две. Борьба за справедливость и поиск правды. Как выяснилось, они очень мешают жить. Ведь, решив поискать правды и справедливости, я угодила в гораздо больший переплет, чем когда попала под нож хирурга-мясника.

– Жалобщица, достаточно! Вы не сообщили суду ничего нового, а лишь повторили изложенные ранее факты. Все они давно изучены судом и учтены. Елена Платоновна, вам есть что добавить?

– Нет, уважаемый суд. Кроме того, что, на мой взгляд, авксомская система урезонивания дофигаумных – одна из самых совершенных в мире. Уверена, что исход данного процесса будет полностью соответствовать мировым стандартам. У меня все.

– Что ж, тогда я оглашаю решение. Жалобщица, что вы стоите как истукан, суд вас выслушал, займите свое место.

Доходяга села. Судья обратила свой взор на бумагу, лежащую перед ее глазами.

– Рассмотрев материалы дела по заявлению Умнóвой Валерии Валерьевны, агроинженера колхоза «Мира и добра», к Мясник Варфоломею Ивановичу, хирургу-кожеведу института имени Курвиленко, суд решил: метод, примененный к лечению у жалобщика вирусных бородавок стопы одобрен сообществом хирургов-кожеведов, а, значит, является допустимым. Сделать вывод об адекватности объема, примененного к жалобщику оперативного вмешательства, не представляется возможным, так как отсутствуют данные о первичном объеме кожного поражения, зафиксированные должным образом. Требования жалобщика в части затрат на лечение подтверждения в ходе судебного разбирательства не нашли: данных о том, что затраты были произведены на объективное лечение нет. Требования жалобщика в части компенсации морального вреда в размере, указанном в заявлении, обратно пропорциональны объему ответственности, которую жалобщик обязан понести за попытку создания судебного прецедента. Жалобщик, как проигравшая в равносостязательном процессе сторона, обязан выплатить данную сумму уклонисту в счет морального вреда, который был ему нанесен вследствие участия в данном процессе.

Судья подняла глаза на плюгавую.

– Сторонам все понятно?

Доходяга встала с места:

– Повторите так, чтобы хоть что-то можно было понять.

– Вы, жалобщик, участвовали в равносостязательном процессе. Это означает, что и вам, и стороне уклониста были даны абсолютно равные возможности для доказательства правильности своей позиции. Вы – проиграли. Поэтому груз расходов в полном объеме ложится на вас. Вы обязаны выплатить уклонисту весь объем заявленных вами требований, то есть ту сумму, которую указали в заявлении. Сколько там миллионов? Не помню, ну посмотрите, в решении будет указано. Срок исполнения вновь возникших обязательств – двадцать четыре часа, с двадцать пятого часа пойдут пени, по пять процентов от общей заявленной суммы за каждый час просрочки. Реквизиты для оплаты также будут указаны в решении. Дело закрыто.

Судья ударила молоточком. Доходяга застыла на месте.

## 6.

Когда я входила в здание с надписью «Система урезонивания дофигаумных» над входом, мысли в моей голове путались. Надо было настроиться на процесс, хотя, что, собственно, было на него настраиваться? Все ясно как белый день. Сегодня здесь, в одном из авксомских судов, я защищала интересы известного в городе хирурга-кожеведа, заведующего кожным институтом имени Курвиленко и автора одного из наиболее популярных балаганов о медицине «Скажу – как отрежу». Дело было простенькое как три тугрика, да еще и жалобщица попалась больно умная. Она излучала такую уверенность в собственной правоте, что было одно удовольствие за ней наблюдать. С точки зрения закона аргументы у нее и впрямь были железные, но ее наивные убеждения, что в системе урезонивания кто-то еще обращает внимание на закон, не просто веселили, но даже немного обескураживали. Ну ведь над входом тебе табличку повесили, дура, только и оставалось, что прочитать внимательно, так нет же, она упрямо падала в яму под названием «защита своих прав». И вот сегодня намечалась развязка, при которой она доскребет до самого центра земли своим уже изрядно ободранным задом. Поразительно, что на этом свете еще не перевелись умственно отсталые, которым до сих пор невдомек как работает система. Хотя куда ей, в ее колхозе «Добра и мира»… Мало того, что они там, видимо, все глубоко на анаше, так, похоже, еще и за пределы ограждения ни разу не выползали. Так и сидят за забором и целыми днями курят. Отсюда и все их добро – они просто никогда не бывали в реальном мире. Из этого вытекало только одно умозаключение: с оппонентшей мне повезло, и расправиться с ней будет совсем нетрудно. Так что было не так уж страшно, что я никак не могла сконцентрироваться на предстоящем процессе. Все мои думы были устремлены за пределы здания, ведь после суда меня ждала встреча с Игорем…

И все же я попыталась сосредоточиться. Итак, Леночка, попробуй отвлечься и подумай о деле. Я стала вспоминать его подробности.

Варфоломей Иванович Чеку́шка был личность незаурядная. Он долго ходил в институте имени Курвиленко в лаборантах, но это странным образом не помешало его стремительному взлету, когда пришло время. Большой любитель выпить, спортсмен-налейболист, он был балагур и юморист, а поэтому душой любой ординаторской. Сверхъестественная способность водить дружбу со всеми и вся и непостижимый запас продукции алкопромышленного комплекса делали его любимцем дядь, тёть, бабушек, и дедушек. Он был всеобще бесконфликтен и широко многоклановен. Подковерные игры не только никогда не интересовали Варфоломея Ивановича, но даже будто бы растворялись в нем как капля в пол-литре. Он гасил дрязги объемом своего оптимизма. Главными целями его жизни были хорошенько выпить, потравить анекдоты и весело провести время на работе, по возможности не работая.

Однажды его приметила одна из ключевых фигур в институте. Большой человек смекнул, что в условиях тотального недоверия всех ко всем трудно выбрать лучшую кандидатуру на пост медиа-образа института. Что нужно зрителям? Запоминающаяся внешность, искрометный юмор и неподдельный оптимизм, которого всем сейчас так не хватает. А в этом алкаше-верзиле последнего было хоть отбавляй. Что нужно большому человеку? Благодарность по гроб жизни, преданность и клановая толерантность. Всего этого можно было добиться одним взмахом дирижерской палочки. Варфоломей Иванович был назначен бессменным медиа-образом института Курвиленко.

Однако, возникал ряд загвоздок. Как известно на свете нет идеала, и в каждом конкретном случае возникают свои подводные камни. Первой проблемой, причем не самой острой, было беспробудное пьянство новоиспеченной звезды. Но кто у нас на ТВ не пьет? Не пьет, так нюхает, не нюхает, так булки раздвигает, все не без греха. Большие люди к этому давно привыкли, такая у них работа. Второй проблемой, уже посерьезнее, стало его тотальное незнание профессии. Немудрено, ведь Варфоломей Иванович никогда не был хирургом. Он пятнадцать лет оттрубил лаборантом. Но и это было не самое страшное. На то ведь оно и транс-восприятие, что с его помощью любую информацию можно исказить до той смысловой ипостаси, какую и требуется вложить в умы зрителей. Так что имиджмейкеры, сценаристы и психоправы и с этой проблемой в основном справлялись. Но возникло третье затруднение, открывшееся только после того, как процесс уже был запущен. Варфоломей Иванович настолько проникся хирургией, что это превратилось в его страсть на грани с болезнью. Оказалось, что его хлебом не корми, а дай что-нибудь отрезать. А так как у нас в транс-восприятии фамилия делает личность, Варфоломея Ивановича быстро переименовали. Так он и стал мясником.

Институт Курвиленко – контора небедная, так что возникавшие периодически проблемы, связанные с излишним рвением главного их тв-хирурга, обычно решались без лишнего шума, а его разрывающий все шаблоны балаган о медицине, особенностью которого было то, что В. И. проводил хирургические манипуляции непосредственно в прямом эфире, приносил большим людям из института достойную прибыль. Но иногда Варфоломея Ивановича все же немного заносило. Так произошло и в случае с плюгавой.

Выпуск балагана «Скажу – как отрежу» на тему «Бородавку в отставку» стал одним из самый рейтинговых за последнее время. Выбирая жертв выпуска, Варфоломей Иванович кинул клич в зрительский зал, и вскоре на сцене в шеренгу выстроились десять человек. Одной из них и стала плюгавая – женщина лет сорока пяти. Накануне съемки ее отправили из колхоза в столицу, чтобы закупить оборудование для обработки агрокультур. В гостинице, где она остановилась, ее приметил коллектор, всучивший бесплатный билет на балаган одного из лучших врачей Авксома. Похоже, что доходяга была ни в зуб ногой, что такое балаган. Видимо, колхоз находился где-то за чертой цивилизации, и у них там не было передатчиков, другого объяснения я не нахожу. Кто в наше время может не знать, что такое «балаган»?

Плюгавая по простоте душевной стала отвечать на вопросы Варфоломея Ивановича, сообщила, что у нее действительно есть на стопе небольшие бородавки и что они вроде даже немного побаливают и иногда мешают ей ходить, но она, работая в полях по двенадцать часов на дню, и ни к такому привыкла, так что не придавала этой проблеме большого значения. Она долго рассказывала о жизни в колхозе, восторженно распиналась о любви к своей работе, единстве человека, природы и животных и прочей пурге в этом роде, сорвала аплодисменты зала и остановила на себе выбор нашего спиртуоза. Он предложил облегчить ее страдания, сообщив, что проблема не стоит и выеденного яйца, что он прооперирует колхозницу прямо в эфире, и через три недели та будет бегать по своим необъятным полям как алкаш за опохмелкой. Но доходяга оказалась кремень-бабой. Она не хотела обременять светилу своими малозначительными проблемами и отказывалась до последнего. На протяжении битых десяти минут ее уговаривали всем залом. Решающим аргументом стало высказывание гения хирургии о том, что каждый патриот, не щадящий живота своего ради блага родины, обязан заботиться о своем здоровье, ведь именно от этого в конечном счете и зависят его успехи на ниве нашего общего дела – возвеличивания русской земли. Причем я готова поставить на кон свой лучший остров в Карибском море, что он верил в каждое слово, которое в тот момент произносил. Наш бухалтер так и остался большим добряком. Ну а то, что руки у него растут из соседнего вино-водочного, это уж дело второстепенное. Главное, чтобы человек был хороший.

Варфоломей Иванович уложил плюгавую на кушетку, взял в руки лазер, попросил дать крупный план и поставленным движением истинного любителя своего дела оттяпал бабенке жирный кусман прямо под косточкой. Доходяга лежала котелком вниз и была под анестезией, поэтому она пребывала в полном неведении о том, что величина авксомской хирургии сотворил с ее ногой. После операции Мясник обработал рану, наложил бинт, так что счастливая обладательница варфоломеевской печати смогла насладиться зрелищем только при первой перевязке, то есть уже у себя в колхозе.

В своем заявлении в суд она постаралась на славу. История ее злоключений заняла десять листов убористого шрифта. Вкратце она выглядела так: четыре месяца доходяга в основном прыгала на одной ноге. На пятый – сквозь ярко-розовую рубцеватую кожу проступили подружки-бородавки. На шестой – под тонким слоем новой кожи возник волдырь, и горемыка стала ходить на ребре стопы. Восьмой месяц ознаменовался выходом на поверхность сосудистой сетки. Десятый – появлением трофической язвы. Двенадцатый – хождением на костылях. В институте Курвиленко, куда она обратилась через полгода после операции, ошибки в действиях хирурга не усмотрели и посоветовали плюгавой мазать рану мазями. Она ходила по каким-то врачам, а в результате ее повторно прооперировали, что и решило проблему. Оказалось, что из-за манипуляций нашей хиропьяни, по краям раны образовался жесткий рубец, стянувший травмированный участок кольцом. Это сдавливало рану и вызывало постоянные разрывы. Как только рубец срезали, проблема разрешилась. Но плюгавая не угомонилась. Года физических мук ей показалось недостаточно. Она решила, что раз даже такой никчемный специалист, как Варфоломей Иванович может называться доктором, то она-то уж точно сможет. Доходяга решила заделаться врачом и начала лечить систему. А система к лечению не восприимчива.

Я посмотрела на часы. Было пора подниматься в зал.


…

По окончании заседания я вышла на свежий воздух и снова ощутила прилив возбуждения. Скоро. Осталось всего несколько часов, и я снова увижу Игоря. Чем кончится наша встреча? Одному богу известно… Только ему… Игорю.


…

– Что замерла? Подойди ближе.

Я снова вросла в пол. Игорь смотрел на меня своими буравами. Из его подмышек выглядывали головы двух девиц. Видимо, они едва начали, вода в джакузи еще не успела подняться высоко. Это давало мне возможность разглядеть все детали: и подробности тел проституток, и то, что Игорь был на взводе.

Он скомандовал:

– Раздевайся, залезай к нам.

Я отрицательно покачала головой.

– Да, куколка, да.

Ноги снова приросли к полу, и я продолжала стоять на том же месте.

– Не заставляй меня повторять. Или ты предпочитаешь небольшую ротацию? – Он посмотрел зловеще. – В соседней комнате трое парней. Горячих, все как ты любишь. Да к тому же я и сам еще кое-что могу.

Он рявкнул:

– Залезай, я сказал!

Дрожащими руками я скинула платье и медленно подошла к джакузи. Постояв несколько секунд, шагнула в воду и опустилась на дно напротив него. Игорь взялся за мою голову и потянул ниже. Я поддалась, но тут же из горла вырвался всхлип, мои губы задрожали. Я не смогла… Леночка Маяк сидела на карачках перед возбужденной плотью главного божества ее жизни и глухо рыдала.

– Пошли прочь! – крикнул он проституткам.

Они быстро вылезли из джакузи и удалились. Игорь взял меня за подбородок.

– Значит, любишь меня… Со сколькими мужиками и бабами ты занималась групповухой, а? Признавайся. Мне ты можешь сказать.

Я дернула головой, что есть мочи. Пальцы Игоря впились в кожу с еще большей силой. Я вскрикнула, теперь уже от боли, и снова попыталась вырваться. Но он привлек меня к себе настолько близко, что глаза его теперь были всего в паре сантиметров от моих.

– Что же тебя так оскорбило в этот раз? – Он смотрел на меня с выражением сильного вожделения. – То, что это теперь предлагаю сделать я?

Он поцеловал меня.

– Хочешь эксклюзива? Будет тебе эксклюзив, не ной. Ты послушная девочка, так и быть не отдам тебя парням. Моя дрянь…

Он снова поцеловал меня.

– Моя самая любимая дрянь…

## 7.

– Леночка, проходи скорее, у нас эфир скоро начнется.

– Нет, я сегодня не в настроении для эфира.

– То есть как?

Лопáтник побледнел. Он выпучил на меня свои глаза, не обремененные интеллектом, и просто тупо смотрел. Все как обычно.

– Андрей, давай без сцен. Я не настроена. Ты что-нибудь придумаешь, ты же душка.

Я погладила его по плечу. Рот эфирщика слегка приоткрылся, он собирался что-то сказать, но я его опередила:

– Давай, давай, не кипишуй. Даже не думай начинать. Это бесполезно.

– Лен, но как же? Это же наш сегодняшний гвоздь программы!

– Ничего. В крышку этого гроба можно вбить и какой-нибудь другой гвоздь. Все равно балаган скоро прикроют. Так что не волнуйся за свою задницу, никаких предъяв от начальства не будет.

– Закроют? Откуда ты знаешь?

– Знаю.

Он задумался.

– Бли-ин, Ленок, раз ты говоришь, значит, это точно так… Ты всегда все знаешь.

Лопатник резко выдохнул и косо на меня посмотрел.

– Ладно. Уговорила. Давай тогда просто несколько слов. В записи. Мы тогда в эфир ее пустим.

Я нахмурилась.

– Ну, пожалуйста, Ленок! – он смотрел умоляюще. – Прикрой мой зад! Я ведь никогда не остаюсь в долгу, ты же знаешь!

Я удрученно вздохнула.

– Пли-и-и-з!

Губы Андрея приняли форму прямоугольника, и на меня посмотрели его редкие мелкие зубки. Он был так трогательно гадок.

– Хорошо. Только быстро!

Лопатник подпрыгнул на месте и препротивно взвизгнул. Я улыбнулась. Этот маленький уродец всегда меня смешил.

– Я мигом пришлю оператора и говоруна. Ты только никуда не уходи.

Андрей побежал по коридору.

– А кто сегодня говорун?

Его голос прозвучал уже из-за угла:

– Как всегда на праздничных. Глянц Кайфка.

Я подпрыгнула и села на колонку, стоящую в углу коридора. Из головы не лезло наше вчерашнее с Игорем… Даже не знаю, как это назвать. Свидание? Встреча? Совещание? Саммит большой двойки в обстановке непрекращающегося интима? И как ему всегда удавалось решать судьбу завтрашнего дня, вершить будущее прямо в процессе совокупления? Обычно этим женщины занимаются, правда, у них определенная схема. Сначала мужчина трахает женщину, а потом женщина не остается в долгу и трахает ему мозги. Так было испокон веков. Расплата наступает, это неизбежно. Бедный мужик, как правило, потом очень сожалеет о том, что банальный секс в очередной раз стоил ему так дорого, но инстинкт берет свое и все повторяется снова. Так было, так есть и так будет всегда. Но в случае с Игорем все по-другому. Он – главтрах, причем и физический, и моральный. Он имеет всех и вся и не имеет за это никаких неприятных последствий. Я ни разу не слышала, чтобы кому-то из женщин, мужчин или существ среднего рода когда-либо удалось не остаться перед ним в долгу.

Что ж, вчера в перерывах между нашей агонией, он обрисовал свой план. Мне было отведено особое место. Игорь понимал, что лучше меня кандидатуры ему не найти, наверное, потому и воспылал снова страстью. Но мне все равно.

Тебе, Леночка, все равно, поняла? Пусть всё будет как есть. Пока. Посмотрим, что будет дальше.

Я должна была приступать незамедлительно, поэтому отменила сегодняшний эфир. Ну а небольшое видеоинтервью, всего пара ничего не значащих вопросов и ответов – это не проблема. Пусть будет, для истории. Мои последние слова в уходящей эпохе… А завтра – новый день, новая Лена; Елена Платоновна Маяковская. Да, имя останется то же. Но вот мир уже никогда не станет прежним. Сегодня надо будет выпить, ведь завтра я сделаю первое официальное обращение в качестве директора застеколья «Авксомские будни», на котором и обрисую в общих чертах, как теперь будет выглядеть новый мир.

– Елена Платоновна, приветствую!

Глянц Кайфка взял мою руку и поцеловал ее. Я отвлеклась от своих мыслей.

– Привет-привет, Федуня!

Я поцеловала его в щеку. Он кинул озорной взгляд и сказал:

– Думал, что ты меня сегодня осчастливишь возможностью поработать с тобой на прямом эфире, это ведь всегда – одно удовольствие!

Я рассмеялась.

– Давай, давай, лепи горбатого! Это у тебя получается лучше всего.

В ответ Кайфка улыбнулся.

– Я немного тороплюсь, Федь, так что извини, нет времени поболтать. Начнем?

– Конечно.

Он обратился к оператору, стоявшему чуть на отдалении. Он разговаривал с молодым парнем, который возился с постановкой света в зале напротив.

– Давай начинать.

Мы прошли в зал. Молодой све́тик (прим.: название профессии осветителя, употребляемое среди своих) сделал знак своим людям и мне в лицо ударил слепящий поток. Я услышала голос оператора.

– Три, два, один, поехали!

Глянц Кайфка обворожительно улыбнулся.

– Итак, сегодня мне предоставлена возможность задать Елене Платоновне Маяковской несколько очень животрепещущих вопросов.

Он повернулся ко мне лицом. Оператор сместился и взял другой ракурс.

– Леночка, вы сегодня обворожительны!

Я улыбнулась.

– Только сегодня? Поосторожнее, Глянц, женщину ведь так легко обидеть в момент наивысшей ее уязвимости, когда ей делают комплименты!

Мы засмеялись.

– Что вы, Леночка, как вы могли такое подумать? Вы прекрасны, как всегда! Я лишь имел в виду, что сегодня, в международный день любви, вы особенно обворожительны. По-другому и быть не может, ведь вы – женщина, а женщина – это и есть любовь!

– О-о, Глянц, как это мило! Вы – поэт!

Он засмеялся.

– Поэт центрального вещания… Все же вернемся к нашей теме. Вам всегда задают много вопросов, вы давно привыкли. И каждый раз это очень важные вопросы, они о политике, о праве, о правах. Но я сегодня вас приятно удивлю. Нашим многочисленным зрителям очень интересно, кто же такая Елена Маяковская не только как общественный деятель, но и как женщина. Сегодняшний праздник, наконец, дает мне возможность: я хочу задать вам вопросы о любви.

Ах ты пес смердящий, подумала я. Если бы знала, куда ты клонишь, то не согласилась бы. Но вслух сказала другое.

– Обещаю, что буду откровенной.

– Что для вас любовь, Елена Платоновна?

– О-о, этот вопрос не из простых. Любовь повсюду, она витает вокруг нас, и она всегда очень разная. Приведу пример. Любовь к работе – это преданность своему делу, профессии, которую я выбрала для того, чтобы отдать свою жизнь служению людям. Любовь к родине – это отождествление себя и места, где я родилась и живу, места, которое навсегда останется в моем сердце. Любовь к себе – это радость успехам, тому, что я не зря пришла на этот свет, что делаю важное дело во благо своей страны. Всё это разные вещи, но все они – любовь.

– Красиво! Но мне кажется, что нашим зрителям будет интересно услышать, что вы думаете о романтической ее составляющей. У вас есть любимый мужчина? Хотели бы вы провести этот день с ним? Как именно? Что для вас было бы идеальным днем любви?

Кобелина пятнистая, подумала я. Не дал мне слиться с темы, а ведь как я завернула, сама от себя не ожидала! Но мой рот настолько привык произносить даже самую неправдоподобную ложь, что оно как-то само собой вышло. Вот что значит профессионализм…

– Ну какая женщина не захочет провести день любви со своим любимым! Конечно, Глянц, с ним, с единственным и неповторимым…

Сейчас я тебе отвечу, бобик, так отвечу, что тебе мало не покажется! А потом остановлю съемку и влеплю тебе затрещину, чтобы впредь неповадно было соваться к Елене Маяковской!

– И я представляю себе это так: вечер наедине с любимым человеком, горящий в камине огонь, легкий и изысканный ужин, бокал самого дорогого шампанского… и икра… Не смотрите на меня так, я ведь русская, а какие же мы русские без шампанского и икры…


…

В курилку я влетела запыхавшаяся и злая. Этот засранец Федос Глянцев, или как его там, капитально вывел меня из себя. Я рвала и метала! С какой стати он полез ко мне со своими расспросами о мужиках? Такого раньше себе никто не позволял. Похоже, что паренек забыл, кто я такая. Да еще выяснилось, что запись уходила прямо в эфир, и я уже никак не могла повлиять на ее содержание. В тот момент, когда я собиралась послать говоруна к чертям собачьим, он встал так, чтобы лицо не попадало в кадр, и произнес одними губами: «Прямой эфир!». Я остолбенела. Мне адски захотелось съездить ему по морде. Еле сдержалась. А зря, рейтинг бы зашкалил. Это было бы даже круче, чем «шампанское и икра»… Но Елене Платоновне Маяковской по положению не подобает вести себя как базарной бабе. Пришлось сдержаться.

В курительном зале было пусто. Дрожащей рукой я вытащила пачку сигарет и тут вдруг услышала голос, который доносился до меня из-за угла. Кто-то стоял в дальнем закутке и разговаривал по телефону.

– Да, прикинь, так и сказала: я, говорит, русская, а какие мы русские без икры и шампанского!

Я замерла на месте.

– Не представляешь, как мне захотелось подойти и врезать ей прямо по бесстыжей моське! Русская она, ты понял! Из-за таких вот русских нас в мире никто не уважает. Она такая же русская, как я – китаец.

Он немного помолчал. Видимо, теперь высказывался его собеседник.

– И все ей всегда сходит с рук! Как так? Что бы она не сморозила, какую бы мерзость не отколола, всегда хеппи-энд! Ведь все знают, что шкура ободранная, там же и клейма уже негде ставить. Мир окончательно сдвинулся…

Я стояла не шелохнувшись. Тело мое налилось перцем. Чего только я не слышала о себе в жизни, и мне всегда это было безразлично. Но почему-то сейчас я почувствовала, как во мне поднимается ярость. Все вы мастера открывать варежки, пока некому дать вам сдачи! Как же я захотела посмотреть на его реакцию, когда он меня увидит… Вот это будет удовольствие! Сегодняшний день не пройдет зря и, раз с глянцевым не удалось, врежу этому, хоть какое-то облегчение… Наверное, услышанное стало последней каплей, слишком уж нервная у меня в последнее время жизнь.

В этот момент из-за угла вышел парень. В первую же секунду он увидел меня и резко замер. Это был тот самый молоденький светик.

– Я тебе перезвоню.

Он убрал телефон в задний карман джинсов. В движениях парня не было ни намека на страх или растерянность. Он завел руки за спину, выпятил грудь вперед и уставился на меня взглядом полным презрения и ненависти. Постояв так с полминуты, он сплюнул в сторону. На лице светика заходили желваки. Он медленно направился к выходу и, проходя мимо, толкнул меня в плечо. От неожиданности я отлетела к самой стене, вскинула голову, посмотрела на дверь, но он к тому моменту уже скрылся. Я сползла по стене вниз, растянула ноги по полу и зарыдала.

## 8.

– Игорь Константинович, вам слово.

– Нет уж, дамы и господа, сейчас пришло время дать слово другому человеку. Сегодня мы с вами станем свидетелями, не побоюсь этого слова, знакового события. События, которое повлияет на многое и многих. Оно изменит жизнь к лучшему. Я приглашаю на эту сцену директора нового проекта нашего холдинга «Транс-Восприятие номер один». Проект этот – застеколье под названием «Авксомские будни», а имя человека, назначенного его директором, вам давно известно, но его деятельность, начиная с сегодняшнего дня, удивит многих из здесь присутствующих. Итак, прошу любить и жаловать, на сцене – самый инновационный человек современности, Елена Платоновна Маяковская!

Раздался звук аплодисментов. Я прошла к микрофону, бросила взгляд на Пресса. Игорь выглядел так, как и требовалось Богу. Он смотрел на меня, смыкал и размыкал ладони. На секунду я подумала о том, что однажды окажусь аккурат между ними, и тогда он раздавит меня. Но это будет не сейчас. Сегодня я еще поживу.

– Приветствую вас, дамы и господа! Итак, у нас сегодня очень интересные новости. На протяжении последних шести месяцев все силы большой и дружной команды агентства ТВ1 были брошены на подготовку этого грандиозного мероприятия, свидетелями которого вы сегодня станете. Многочисленная группа психоправов и социографов уже более года занималась сбором данных общественного мнения и пришла к неутешительным выводам: авксомские балаганы изжили себя как вид. Рейтинги опустились ниже черты бедности, интерес публики практически деморализован. В результате на самом высшем уровне было принято решение о закрытии балаганного формата. С завтрашнего дня ни один из балаганов выходить в эфир больше не будет.

В зале послышались возмущенные возгласы. Я выставила перед собой руку.

– Прошу, к порядку! Я только начала. Поскольку населению необходима культурная пища, было решено запустить проект, вобравший в себя все стандарты нового времени, современного мышления. Этот проект объединит под своей сенью всех нас, сплотит в достижении светлой и прекрасной цели: массового культурного воздействия. Мы больше не можем жить в состоянии разрозненности. Мы должны доносить информацию до сознания не только отдельных лиц, но и общества в целом. Нам необходимо переходить на следующий уровень: влияние на массовое сознание без ограничений и препон, исключая всякие случайности и неправильные трактовки. Что такое балаганный уровень? Это границы. Каждый творец рассчитывает лишь на определенную целевую аудиторию. Проект, о котором сейчас пойдет речь – это консолидированная система культурного воздействия на массы, которые уже давно изголодались по инновационной информации. Мы не в древнем Риме, где народу нужны только хлеб и зрелища. Мы поднялись на вершину пирамиды Маслоу, во главе угла у людей давно стоят интеллектуальные ценности и мы с вами, как представители информационного блока, просто обязаны удовлетворить этот социальный запрос. В конце концов это наш священный долг. Поэтому нами был создан проект, не имеющий аналогов в мире. Он называется застеколье «Авксомские будни» и ваш покорный слуга назначена его директором. Поговорим об этом поподробнее. Что такое застеколье? Это новейший формат донесения информации до массового сознания посредством зрительской сопричастности двадцать четыре на семь. Каждый творец будет находиться в эфире в постоянном режиме, и зритель сможет участвовать в его жизни любыми интересующими его способами – визуально, голосовым образом, тактильно.

Из зала раздались выкрики.

– Это дискриминация! А как же свобода частной жизни?

– К порядку! Я еще не закончила. Общедоступным способом участия для зрителя останется только визуальный. Он будет абсолютно бесплатный, но лимитированный. После выхода зрителя за предел лимита – услуга станет платной. Тарифы уже согласованны, вы сможете с ними ознакомиться по окончании пресс-конференции. Голосовой и тактильный способы участия будут доступны только избранным зрителям на конкурсной основе и также будут небесплатны. По нашим предварительным подсчетам прибыль творцов увеличится в десять раз, а затраты существенно сократятся.

Из зала снова выкрикнули:

– Другое дело! С этого и надо было начинать.

Я про себя хмыкнула.

– Таким образом, трансляция будет вестись в непрерывном режиме, отсюда и название проекта – застеколье «Авксомские будни», где застеколье – это реальность, к которой зритель будет сопричастен, будто он просто выглянул в окно и увидел происходящее на улице. Он может лишь наблюдать, может открыть окно и что-то сказать, а может одеться, выйти на улицу и стать участником. Только главными героями событий будут наши творцы. Таким образом мы даем возможность зрителю приблизиться к ним, почувствовать себя такими же, прикоснуться к жизни творцов. Эта мотивационная мера по предварительным данным приведет к колоссальному подъему зрительского интереса. Теперь вторая новость. В рамках подготовки этого масштабного проекта нами было принято решение о введении нового подхода к работе. Игорь Константинович Пресс, генеральный директор холдинга «Транс-Восприятие номер один», запустил пилотный проект под названием «Внегендерное внедрение». Вы уже слышали о первом его применении. Об этом сейчас много говорится в СМИ. Так вот мне как главному в нашем городе паблик-ин-ло специалисту поручено дать оценку данному событию. Но прежде, чем делиться с вами своими выводами, я хотела бы презентовать данный проект. Прошу внимание на плоскость.

За моей спиной возник объемный участок света прямоугольной формы, висящий прямо в воздухе. Его не перебивало другое освещение и за ним не было видно никаких предметов. Самовид увеличивался в размере до тех пор, пока не растянулся почти на всю площадь стены за моей спиной. Тогда на нем возникло изображение. Вначале это были кадры с производства опытной модели – куклы, наполовину состоящей из металлического каркаса, наполовину уже покрытой оболочкой. Далее в кадре возникла картина первых испытаний. Полностью обнаженная кукла занималась на беговой дорожке, а оператор посылал ей команды. Движения робоженщины то прерывались как у робота, то становились плавными и естественными. Тогда они напоминали человеческие. Позже началась демонстрация фотосессии готового прототипа с лицом Ольги Позёркиной. Модель в точности выполняла указания фотографа и дивно смотрелась в кадре. В конце фотограф попросил ее выполнить элемент из художественной гимнастики. Робоженщина выгнула спину, осталась стоять на одной ноге, а вторую отвела назад, подняла за спиной, вытянула в шпагате вдоль позвоночника и взялась за нее рукой. Гибкость и грация, с которой она это проделала, вызвали шквал удивленных вздохов, прокатившийся по залу.

– Как видите, дамы и господа, к этому трудно что-либо добавить, но я все же постараюсь. Опытный образец решено для начала внедрить в самую нестабильную из культурных сфер – модельную. Эту отрасль уже давно поглотил хаос. Модели уровня топ-50 запрашивают за свои услуги запредельные гонорары, нарушают контрактные условия и в целом создают в отрасли неблагоприятный психологический климат, а порой так вообще атмосферу, несовместимую с нормальной работой. Их неадекватное поведение зачастую приводит к срыву съемок, а нестабильная психика служит причиной постоянных задержек сроков реализации проектов. Все эти обстоятельства не идут на пользу делу. Страдают все: работодатели, заказчики, сотрудники съемочной бригады. Сегодня я хотела бы прокомментировать сложившуюся ситуацию на конкретном примере госпожи Позеркиной, которая вот уже несколько дней не сходит с плоскостей передатчиков. Она обратилась ко мне в день расторжения контракта с просьбой встать на защиту ее прав. Дамы и господа, всем вам известно, как я отношусь к своим профессиональным обязанностям. Для меня интересы личности стоят превыше всего. Но я никогда не предъявляла огульных обвинений. Для того чтобы выяснить, на чьей стороне правда, нужен подробный разбор всех фактов и обстоятельств. Я взяла паузу, воздержалась от комментариев относительно происходящего, потому что мне нужно было изучить позиции обеих сторон. Вот что мне удалось выяснить: на протяжении трех месяцев госпожа Позеркина нарушала технологическую дисциплину в общей сложности шестьдесят четыре раза, то есть более двадцати раз в месяц. Это приводило к сбою производственного процесса, но работодатель проявлял чудеса терпения. Госпожа Позеркина являлась на съемки как в нетрезвом состоянии, так и под воздействием наркотических средств. Она опаздывала на съемки на четыре, а иногда и на шесть часов. Напомню присутствующим, что каждый съемочный час стоит немалых денег. Пять раз за текущий период она полностью срывала съемки, не имея уважительной причины. При этом за каждый съемочный день госпожа Позеркина получала гонорар, положенный ей по контракту, а объем финансовых потерь, возникший по ее вине, в полном объеме списывался за счет средств ее работодателя. Все это документально подтверждается. Несколько дней назад, после инцидента с употреблением госпожой Позеркиной наркотических и психотропных веществ в прямом эфире балагана Регины Дубины и Коли Обездоли «Мы вам покажем», совет директоров модельного агентства Стар-Моделс, ее работодателя, собрался на экстренное совещание и принял решение расторгнуть с ней контракт на основании подпункта триста четыре пункта две тысячи сто сорок пять действующего контракта: «нарушение технологической дисциплины и аморальное поведение». Изучив позиции сторон, я, как ведущий авксомский паблик-ин-ло специалист, убедилась в законности данного решения. С нарушением технологической дисциплины здесь все ясно. Теперь взглянем на моральную составляющую этого дела. С одной стороны, у нас контрактница с измененной психикой, истерическими наклонностями, страдающая алкогольной и наркотической зависимостями, скандалистка, дебоширка, аморальный тип личности. Единственное ее преимущество – это внешность, но не кажется ли вам, дамы и господа, что этого недостаточно для того, чтобы получать такие гонорары? Тем более что безнравственный образ жизни, который госпожа Позеркина ведет все последнее время, не лучшим образом сказывается и на внешности. Такими темпами от этого преимущества скоро тоже ничего не останется. Теперь взглянем, что у нас с другой стороны: работница с идентичной внешностью, но не имеющая ни одного из вышеперечисленных недостатков. Дамы и господа, у вас остаются сомнения, кого из них принимать на работу? И с точки зрения закона, и с моральной стороны решение Стар-Моделс обоснованно, я его поддерживаю. Как паблик-ин-ло и как директор застеколья «Авксомские будни». Я буду отстаивать интересы компаний Стар-Моделс и «ВиВиМоудел – внегендерное внедрение» до тех пор, пока не изменится сам подход к работе внутри нашего холдинга. Информационное поле должно очистится от скверны в лице таких его представителей, как госпожа Позеркина и иже с ней. К публичным людям нашей страны должно, наконец, прийти понимание: чтобы носить это гордое звание, вы должны показывать своей аудитории пример образцового поведения и высочайшего морального облика. Иначе информационное поле перестанет в вас нуждаться и вас заменят на более достойных.

Я окинула зал долгим и внимательным взглядом.

– Трудно переоценить важность темы, поднятой сегодня в рамках данной пресс-конференции. Это повод для всех нас задуматься о жизни, задать себе ряд вопросов: что сделал я для людей, для своих зрителей? Достоин ли я места в новых реалиях, а если нет, то, что мне нужно изменить в себе, чтобы стать достойным? Всем нам надо провести откровенный разговор с самими собой, вырасти, стать лучше, профессиональнее. Только тогда наша общая цель – поднять общество на новый культурный уровень – будет достигнута. Ваш покорный слуга знает, о чем говорит, ведь я решила начать с себя. Нас с Ольгой Позеркиной объединяет история длительных профессиональных взаимоотношений. Она была одним из ключевых клиентов, чьи интересы я представляла. Но, подробно ознакомившись с материалами дела, я переосмыслила наши отношения и поняла, что не могу выступать на ее стороне, так как не имею на это морального права. Мы должны идти вперед, а для этого иногда требуется переосмысление. Поэтому сегодня я здесь, в команде Игоря Константиновича Пресса. Это взвешенное решение и я прошу всех присутствующих никогда не забывать об этом.

В зале прозвучали аплодисменты, обрывочные крики «ура!». Я подумала, что пиарщики Игоря и здесь сработали на славу. Ведь среди присутствующих не было ни одной собаки, которая по собственной воле согласилась бы мне сейчас аплодировать.

– Вопросы от прессы. Февраль Знаменский, «Авксомский коммерсант». Елена Платоновна, что помешает вам теперь, при наличии такой возможности, заменить на роботов всех неугодных конгломерату ТВ1 людей? Не считаете ли вы, что это первый шаг в преисподнюю?

С места встал Игорь.

– Елена Платоновна сегодня не отвечает на вопросы прессы.

– Но это же пресс-конференция! Она не может пройти без ответов на вопросы прессы…

– К сожалению мы сегодня выбились из временно́го графика, Елена Платоновна была красноречива, как никогда, поэтому просим нас извинить. Сформулируйте ваши вопросы в письменном виде, мы на них ответим. На данный момент конференция закончена.

Он встал, подошел ко мне, сделал жест рукой в сторону кулис, и мы покинули сцену.

## 9.

– Марат, ну что с тобой?

Я поднял глаза. Света смотрела с вопросом.

– Только не надо говорить, что ничего не произошло. Я же чувствую, ты сегодня как не от мира сего. Что случилось?

– Почему все женщины всегда требуют объяснений?

– Не знаю как насчет всех женщин, но я ничего не требую. Просто спрашиваю.

– Называй это как хочешь, по факту ничего не изменится. Вам всегда надо, чтобы перед вами отчитывались.

Она встала и посмотрела на меня с укором.

– Не понимаю, почему ты за весь женский пол срываешься на мне… По-моему, я никогда тебя не обременяла. Раз ты не в духе, не буду навязываться.

Света пошла по направлению к выходу.

– Куда ты?

В ответ тишина. Я вздохнул. И правда, причем здесь она? В том, что я вот уже второй день не могу выкинуть из головы сцену в курилке, нет никакой вины Светы. Я пошел за ней. Она стояла, нагнувшись, и надевала вторую кроссовку. Я встал напротив. Она выпрямилась и молча посмотрела мне в глаза.

– Не уходи… – начал я, но Света прервала меня.

– Послушай, Марат, давай все проясним. Я знаю, что ты мне нравишься больше, чем я тебе. У нас с тобой все не как у людей. Это я хотела встречаться, я предложила к тебе переехать, я держусь за эти отношения, но… Ты не можешь обвинить меня в том, что я когда-то вела себя как типичная в твоем понимании женщина: под кожу не лезу, отчетов не прошу, претензий не предъявляю и ничего не требую. Я просто хотела попробовать, а вдруг у нас с тобой что-нибудь получится? Ты мне нравишься, Марат. Мне никто и никогда не нравился так, как ты. Вот в чем вся беда. Ты видишь это и считаешь, что дело в шляпе. Или тебе просто все равно. И то, и другое – плохо.

Она помолчала.

– Я пойду.

Эх, Марат, Марат! Ну что ты за человек? Обними ее, останови, она ведь хорошая… Самая хорошая из всех, кто у тебя был. Но я мешкал. Света уловила это и потянулась к двери. Я схватил ее за руку, притянул к себе, обнял за талию.

– Нет. Не хочу, чтобы ты уходила.

– Неправда, Марат. Тебе все равно. Я же вижу. Хватит обманывать себя. И меня. Лучше я уйду сейчас. Потом мне будет гораздо труднее это сделать.

– Мне не все равно.

Она посмотрела на меня в упор. Я увидел, как в ее глазах заблестели слезы. Света отвернулась и прижала руку к лицу.

– Ну что ты, Све́тлая!

Слезливые девчонки всегда выводили меня из себя. Но сейчас почему-то раздражения не было. Я прижал ее к себе.

– Не плачь, дуреха! Все ведь хорошо.

Я поцеловал ее в макушку.

– У нас все хорошо!

– Нет, Марат. Ты меня не любишь. Я не нужна тебе.

– Откуда такие выводы? Это потому, что я тебе на твой вопрос не ответил?

– Дело в другом. Просто ты никогда не говоришь на эту тему. Даже сейчас ответил вопросом на вопрос.

– И что с того? Слова – это не главное. Ты же знаешь, я – бесчувственный чурбан. Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Я постарался быть убедительным:

– Я ни с кем, кроме тебя не могу жить. Понимаешь? Я вообще ни с кем не могу жить. А с тобой могу. И очень ценю, что ты не лезешь ко мне и ничего не требуешь.

Света смотрела с ожиданием, и я понял, чего она ждала. Но заветных слов я произнести не мог. Да, Светлая, я не люблю тебя. И ты это понимаешь. Я не могу сказать тебе того, чего не чувствую. Эх, Марат, Марат, ведь девочка на грани! Прошляпишь и больше не вернешь… И будешь жалеть… Точно будешь, Казанова.

Едва заметно выражение Светы стало меняться, я уловил что-то в ее глазах. Сейчас она уйдет… Нет, ты должен остановить ее!

– Мне очень хорошо с тобой, Свет. Не обращай внимания, что я смурной, это не из-за тебя. И даже не думай, что я дам тебе уйти. Не дождешься. Поняла?

Я поцеловал ее. Вскоре она уже с жаром мне отвечала. Я поднял Свету и отнес в спальню. Что ж, в такие моменты секс всегда работает лучше всего. Вот как тебе теперь приходится действовать, Марат. Докатился…


… Все прошло на удивление горячо. У нас давно такого не было. Возможно, потому что вместо Светы я видел Маяковскую… Ты сбрендил, Марат, чиканулся… Как можно представлять себя с этой стервой? Ты что теперь стервятник? Любитель тухляшки, мертвечины? Когда успел?


… – Знаешь, я спросила, что с тобой… не для того, чтобы залезть к тебе в душу… Просто я никогда раньше не видела тебя таким. Заволновалась. Разные мысли стали в голову лезть. Нехорошие. Хотела, чтобы ты их развеял.

Я закурил.

– Я понял. Не переживай, нормально все. Просто небольшие неприятности на работе. Ничего существенного.

– Марат, может, тебе бросить это дело, а? С того момента, как ты устроился на новую работу, у тебя все время стало плохое настроение. Я же вижу. Нельзя так издеваться над собой.

– Не преувеличивай, Светик.

– Не преувеличиваю. Я тебя знаю.

Я бросил на нее лукавый взгляд.

– С чего взяла?

– Просто знаю и все.

Она помолчала.

– Эти люди тебе не нравятся. Но одно дело видеть на расстоянии, а другое, столкнуться близко. Тебя ведь воротит от них. Отсюда и твое настроение.

– А кто мне нравится, Свет? – Я посмотрел на нее. – Я в целом не очень люблю людей, ты знаешь.

– Не знаю. Вот что ты болтать любишь и на себя наговаривать – это да. Уходи оттуда, Марат. Побереги свою психику.

– Зато деньги хорошие.

– Во-первых, всех денег не заработаешь. А во-вторых, ты прекрасный специалист. Заработаешь и так.

– Легко сказать!

Света прижалась к моей груди.

– Марат, ты же электрик от Бога. И тебе только двадцать три. Успеешь.

– Нет, Светик.

Я погладил ее по щеке и подумал, что она, пожалуй, единственный человек, который меня понимает. А ведь я ничего не рассказывал, сама все поняла. Светлая… Не зря я ее так с самого начала прозвал. Эх, Марат, Марат! Ну как, имея под боком такую девчонку, ты можешь думать об этой стерве? Они ведь как белое и черное, рай и ад, свет и тьма… Ну почему тебе всегда нравились самые пропащие бабы? Почему только их ты всегда по-настоящему хотел? Ведь тебя же тошнит от их гадкой, насквозь прогнившей натуры! Ты не можешь жить с ними, да, что там говорить, даже терпеть их рядом с собой хотя бы один день. Зато только они тебя возбуждают. Проклятье какое-то… Вот Света… Она лежит сейчас перед тобой, такая милая, симпатичная, и вроде все при ней. А желания нет и в помине… И ведь лучше у тебя никогда не будет. Потому что она – самая умная, взвешенная, понимающая.

– Я с таким трудом собрал свою бригаду и… Мне, правда, нравится то, что мы делаем. Это очень интересно. Ну а вся эта погань из транс-восприятия, это так, декорация. Как будто щиты разрисованные поставили вдоль стен, на одном мухомор нарисован, на другом – гадюка. Театр! Я привык, за шесть месяцев-то. Так что не переживай за меня, все нормуль.

Я затушил окурок и поцеловал ее в лоб. Света хмурилась. Я ее не убедил. Потянувшись, я встал и начал одеваться.

– Как знаешь. Но скажу еще одно: от твоего выбора сегодня зависит то, каким будет твое завтра.

Я посмотрел на нее.

– Иногда нам кажется, что сегодня – это просто еще один день, и он ни на что не может повлиять. И ты даже не успеешь осознать, что только что сделал выбор, который изменит всю твою жизнь. А потом все просто пойдет по накатанной. А через много лет ты спросишь себя, что не так? Но не найдешь ответа. Потому что даже не вспомнишь того дня, с которого все началось.

Я уставился на нее, не мигая.

– Откуда такие глубокие познания о жизни? Тебе вроде всего двадцать два… Может, ты меня надула, и на самом деле ты уже старушка?

– Мне еще со школы нравились литература и философия. Такие мысли я высказывала с тринадцати лет.

– Да ну?

– Ну да. – Она тоже встала. Света одевалась и не смотрела на меня. – Но если тебя это напрягает, то в следующий раз промолчу.

Я не смог удержаться и снова чмокнул ее в лоб.

– Нет уж, не держи это в себе. Я как-нибудь потерплю.

Я засмеялся.

## 10.

Я пялился в плоскость передатчика и не мог поверить своим глазам. И ушам. И вообще всему своему организму. Елена Маяк – это исчадие ада.

Всю свою жизнь, большая часть которой прошла в старых дворах небольшого подавксомного городка, я ненавидел таких, как она. Нахальных, беспринципных, оторванных от жизни. Таким все давалось от рождения, и потому им было не дано понять каково это, достигать всего своими усилиями. Они никогда не знали голода, холода, грязной неустроенности, не видели человеческих страданий, сломанных судеб, трагических концов. А главное, что им не знакомо самое страшное в жизни чувство – безысходность.

Любые страсти рода человеческого конечны, трагедии становятся историей, страдания проходят, судьбы меняются. По крайней мере, такое возможно. Но не в случае, если человек скован ощущением фатализма. Это – страшная штука, она ломает даже самых сильных. Человек становится похож на рыбу, выброшенную на берег. Он умирает не от болезни или старости, а потому что просто не может дышать этим воздухом.

Сколько раз в своей жизни я видел это своими глазами? Тщетные попытки что-то изменить, выбиться в люди, стать успешным, которые разбивались вдребезги, сталкиваясь с суровой реальностью: ты – никто, и звать тебя никак. Если ты родился в трущобах, то, скорее всего, тебе суждено лечь там навсегда. И только единицам хватает попыток, прежде чем игра заканчивается геймовером: им удается вырваться до того, как осознание безысходности начинает пожирать их изнутри. Так случилось со мной.

Мой отец умер от чахотки, валя́ лес в очередном заключении. За что он сидел – не знаю, бабушка не рассказывала, а я в глубине души был ей за это очень признателен. Матери просто в моей жизни никогда не было. Я так решил. Ведь период до четырехлетнего возраста не считается. Я не спрашивал, что случилось. Зачем? Бабушка это ценила. Она всю жизнь проработала фельдшером на скорой и о том времени, когда осталась единственной моей опекуншей, тоже не вспоминала. Я просто знал, что было трудно. Очень трудно.

Я мало помнил. Авксом в те годы уже жил вполне сносно, но только не Подавксомье. Это были два мира, два детства: как палуба для пассажиров первого класса и каюты для кочегаров на Титанике – все они обречены погрузиться на дно, но до наступления конца их жизни проходят настолько по-разному, что им не понять друг друга. Ни живя, ни умирая.

Для нас это были голодные годы, медики тогда получали копейки, а бабушке нужно было кормить и себя, и меня – пацаненка, которому едва исполнилось четыре года. Повзрослел я рано, но даже тогда меня уже можно было оставлять без пригляда. Отчасти потому, что такой характер, отчасти потому, что по-другому не получалось. Больше всего те годы запомнились мне ужасным чувством голода и холода, которые я так часто испытывал. Зимой батареи работали плохо, а если человек голоден, то он мерзнет еще сильнее. И тогда он еще на шаг приближается к концу. Тем более, когда ему четыре. То, что я остался в живых – заслуга бабушки и никого другого. Чтобы прокормить и себя, и меня, ей приходилось надрываться на работе на грани человеческих возможностей. И она смогла. Но какой ценой?

В младших классах я стал захаживать в мастерскую металлоремонта, где подсматривал за Матвеичем. В средних – он пристроил меня на завод к одному из своих знакомых. Как сейчас помню, это именно он, дядя Петя, подал мне мысль пойти работать в бригаду по ремонту и отделке квартир. В те годы на этом деле можно было неплохо заработать. Мне было тринадцать, когда я стал подрабатывать чернорабочим. То время запомнилось мне сильным чувством усталости, носовыми кровотечениями и постоянным ощущением пыли и грязи везде: на коже, в глазах, в носу. От этого не спасали ни роба, ни даже душ – смывая то, что снаружи, он не мог очистить бронхи. Но, несмотря на это, дело мне нравилось: я впервые принес бабушке больше денег, чем она заработала сама. Да и с мужиками работалось в удовольствие. Один из них посоветовал мне хорошо учиться в школе. Так и сказал: «Хочешь выбиться в люди – учись. Я вот этого раньше не понимал, а сейчас понимаю, но мне уже поздно. Так и умру чернорабочим. Пока ребята с мозгами и правильными знаниями будут сливки собирать на сантехнике и электрике».

Так после девятого класса я оказался в электрическом училище и почти сразу ушел со стройки. Бабушка тогда была уже совсем плоха, за ней нужен был пригляд. После занятий я подрабатывал в коммунально-эксплуатационной жилконторе – КЭЖе, но старался быстрее возвращаться домой. Ноги у бабули почти отказали, ходила она плохо и совсем мало, большую часть времени проводила в постели. С утра я варил ей гречку, жарил курицу и бежал сначала в пэтэ́ху, потом на заказы, а вечером помогал бабуле подготовиться к ночи. В последние месяцы она уже почти не могла обходиться без помощи, и мне пришлось нанять сиделку. Пока я работал на ремонте, успел скопить небольшую сумму. Теперь же заработки стали совсем маленькими – как найти нормальную работу, когда учишься? Да и болезнь бабушки требовала времени. Я не знал, за что хвататься: с утра надо было помыть бабулю, приготовить еду и разложить возле постели, налить лекарства. Затем бежать на учебу. Затем – снова домой, проведать старушку, а потом – на участок, выполнять заказы. Вечером – домой, и лучше пораньше, ведь, закончив дела, надо было успеть хоть немного поспать. А бабушка медленно угасала. И никогда не жаловалась. Я видел, как ей трудно только по ее глазам: она боялась, что обременяет меня.

Чтобы что-то заработать, надо было успеть налевачить, но от многих заказов приходилось отказываться, ведь иногда мне не подходило время, иногда место, ездить на дальняк я не мог. Денег катастрофически не хватало. Я все тратил на лечение бабушки, а сам почти два года ходил в одной и той же одежде, питался бутербродами и только на выходных позволял себе хороший кусок мяса, чтобы не началось малокровие. В детстве я страдал от этой гадости и очень не хотел идти с ней на свидание снова. Но когда бабушка окончательно слегла, ко мне пришло понимание, что без сиделки никак не справиться. Это время запомнилось тем, что я часто думал: когда мне было четыре, бабушке приходилось гораздо хуже, чем мне сейчас, она была пожилой, менее выносливой, но все же справилась. Значит, и я должен.

Иногда, заглядывая в ее запавшие от болезни глаза, я думал о несправедливости жизни, о том, что лучшим людям порой достается самая горькая доля. За всю свою вонючую жизнь я не знал человека лучше бабули, более храброго, стойкого, любящего; она пожертвовала собой ради пацаненка, которого ей повесил на шею сын-бандюга, сгинувший где-то далеко, за колючей проволокой. Пацаненка, больного малокровием, из которого еще непонятно что бы вышло, ведь он вполне мог пойти по стопам отца. Но она не оставила заморыша, положила к его ногам остаток своей горемычной жизни, растерянного здоровья. А вот сейчас, когда пришло время мне ее отблагодарить, она умирала у меня на глазах. Также молча, стоически, горько и одиноко. Как и всю свою жизнь. Ведь несмотря на то, что у нее был я, по большей части мы с ней не виделись. У нас не было времени и для более важных вещей, что уж говорить о сентиментах. И никто не мог с этим ничего поделать. Это разрывало мне душу на части.

Она умерла так же тихо, как и прожила свою жизнь. Мне было семнадцать. Это случилось теплым летним днем, пока я бегал по заказам. Мне позвонила сиделка. Я замер на месте, не успев дойти до двери подъезда дома, откуда поступила заявка. В палисаднике перед ним стояла береза. Я подошел, уперся лбом в кору дерева и разревелся. Сумка сползла с плеча и со звоном рухнула к моим ногам. В тот момент из подъезда вышла девчушка. Видимо, увидев меня, она приблизилась, встала напротив и… тоже заплакала. Когда я отнял свое лицо от дерева, то увидел ее милое беленькое личико с яркими розовыми губками и большими зелеными глазами, из которых текли слезы. Я не поверил своим глазам. Мы не были знакомы, она видела меня впервые в жизни, но по ее щекам одна за другой стекали крупные прозрачные слезинки, оставляя за собой светло-розовые дорожки. Она прикоснулась к моему плечу и тихо прильнула к нему головой, а я уткнулся ей в макушку и продолжал рыдать. Это была Светлая.

Вскоре я закончил пэтэху, и моя жизнь начала меняться. Приручать электричество у меня выходило совсем неплохо, начальник приметил это, стал давать больше коммерции. За несколько лет я получил электрика третьего разряда и уже мог работать на крупных объектах, переехал в Авксом, устроился штатным электриком в одну из строительных фирм, снял квартиру. И началась моя разгульная жизнь.

По завершении работ на участке, всегда образовывались свободные дни. Мне было только девятнадцать и я, по сути, никогда не жил по-человечески – на жизнь не было времени, оно уходило на выживание. И вдруг – свобода, воля и вольность: оказалось, что существовало такое понятие как девушки… Раньше это знание не успевало пробиться в мой мир, спотыкалось о голод и неустроенность. Теперь же выяснилось, что Маратка девушкам нравился, он в смысле наружности весьма удался. Тогда парень окунулся в это дело с головой… Год ушел на то, чтобы раскочегариться, а после двадцати меня так понесло, что я даже на какое-то время втянулся.

Работа спорилась, мне везло. Помимо электрики, я брался за сантехнику, плиточные работы, в общем, как однажды и наставлял меня чернорабочий, собирал все сливки. Руки у Марата всегда росли откуда надо – из мозгов, так что сарафанное радио заработало по полной. Денег становилось больше, поэтому и девок тоже. Но я стал замечать странную закономерность: чем девушка была порочней, тем сильнее она меня привлекала. Я любил сам процесс, и мне нравилось, когда он отличался разнообразием. Но при этом я не любил грязи. Мне хватало ее снаружи, чтобы запускать еще и внутрь себя.

Так Марат захотел совместить несовместимое: разнообразие, но незапятнанное грязью; порочность, но с лицом ангела. Это было невозможно, и скоро пришло тому осознание. Каждая моя новинка заканчивалась одним и тем же: сильным влечением ночью, и не менее сильным отторжением с утра. Если мне было хорошо с ней в постели, то она вызывала неприязнь вне спальни. Ангелоподобные же девушки меня просто не привлекали – каждый раз с ними было слишком пресно.

Таковой сделалась натура Марата. Да, парень, ты это прекрасно знаешь. Сколько лет ты искал равновесия? Два года, три, четыре? И так и не нашел. А потом в очередной раз приехал проведать квартиру бабушки и снова встретил Светлую. Она шла навстречу по осенней, усыпанной желтыми кленовыми листьями тропе. И ты, парень, сразу узнал ее. А она тебя.

На этот раз я взял у нее телефон. Изредка, когда я приезжал в Кленовый или она в Авксом, мы встречались. Света окончила техникум по специальности «ветеринария» и работала недалеко от дома, а когда я спрашивал ее, почему не переезжает в Авксом, ведь сможет больше зарабатывать, она отвечала мне, что не в этом счастье. Я и не заметил, как она стала мне другом.


…

Когда Маяковская закончила свою речь на пресс-конференции ТВ1, Марат свернул передатчик. Он был зол. В очередной раз продаться с потрохами за порыв ветра, меняющего курс, разменять все свои идеалы на наспех сколоченную новую реальность, обернуть все это вранье в невыносимо правдоподобную обертку? Так могла только она. Елена Маяк – это квинтэссенция зла. Марат никогда не встречал его в большей концентрации.

До двадцати лет у него не было времени на то, чтобы пялиться в поверхность передатчика, поэтому медийная жизнь Авксома проходила мимо него. Но когда он начал встречаться с девушками, ему все чаще задавали вопрос: как можно быть таким отсталым? Так три года назад в его жизнь и вошло понятие «транс-восприятие». Марат был в шоке. Ему казалось, что мир сошел с ума, что люди ослепли, что они – инопланетяне. Его мозг, незапятнанный этим убожеством, заточенный точными науками, работой, требующей думалки и смекалки, долгое время просто отказывался в это верить. Но пришлось. Марат с ужасом пялился в поверхность передатчика, кровь стыла в его жилах, а душа наливалась свинцом. За три года безумия он так и не привык к происходящему.

На арене понятия «транс-восприятие» было много убожества. Одна личность – убоже другой, будто все они устроили состязание кто круче. Но самая страшная была она. О-о нет, Елена Маяк среди убогих не числилась, наоборот. Она была блистательна. И от того становилось только страшнее. Марат сразу возненавидел ее, для него Маяковская стала собирательным образом всех человеческих бед, а, значит, и его собственных. Он читал о ней статьи в прессе, иногда слушал ее выступления. Но обычно не мог себя заставить дослушать до конца.

Когда полгода назад Марат организовал первое в жизни «собственное дело» – собрал бригаду осветителей, он даже не предполагал, чем это кончится. Вначале ребята работали на небольших частных заказах, но поскольку результат всегда был выше всяких похвал, их стали приглашать на корпоративные мероприятия. И вот один постоянный клиент сделал предложение, от которого нельзя было отказаться – работа на ТВ1. Марат думал, что тронется умом. Он не спал три ночи: была обещана такая сумма, что никто из его ребят не понял бы отказа бригадира. Пришлось согласиться. Они приступили, и жизнь Марата изменилась. Он перестал нормально спать по ночам. Иногда возникали сонные ямы, в которых ему являлась бабушка, и он просыпался. Светлая была рядом, они уже больше года жили вместе, Марат смотрел на нее и немного успокаивался. Через пару недель он стал привыкать, через несколько месяцев ему показалось, что уже привык окончательно… Пока…


…

Когда я вылез из закутка и лицом к лицу столкнулся с Маяковской, то подумал, что мне это снится. Нет, все было логично, она закончила интервью и зашла покурить, что тут фантастичного, но… Это показалось мне настолько нереальным, что в первые секунды я оторопел. А потом… Я посмотрел ей в лицо и ощутил такую жуткую смесь чего-то с чем-то, что закружилась голова. От нее исходил мощный поток. Объяснить это невозможно, просто поток, сбивающий с ног. Будто меня засунули в трансформаторную будку, стали нагнетать, а потом поставили перед фактом, что жить осталось всего ничего. Эта баба была родом из ада.

Я знал себя, мне всегда такие нравились, точнее нравилось их иметь, но этот случай все равно не мог уложиться в моей голове. Подобное влечение можно было сравнить только с желанием отыметь дьявола. Невозможно! Это дьявол тебя отымеет, парень, а не ты его. Впервые в жизни от отчаянья я подумал: достоен ли я жить, если опустился до самой мерзкой грязи, но тут же отогнал ее прочь. Нет, Марат, не для того ты так долго царапался, не для того умерла бабушка, чтобы ты стоял здесь как девчонка и распускал нюни. Ты живешь в грязном мире, значит, не сможешь век оставаться чистым. Тоже измажешься. Это неизбежно.

## 11.

Игорь был доволен. Я видела это по его глазам. Все будто бы стало как раньше. Но что-то тянуло в груди, я не могла разобраться, что. Мне просто было плохо. Леночка Маяк, самая востребованная и живучая из всех ныне действующих на сцене Авксома публичных личностей, снова справилась со своей задачей на ура. Теперь она лежала подмышкой у Бога, который был удовлетворен не только физически и… Ей жутко хотелось плакать.

Я спросила себя: в чем причина? Неужели и впрямь предательство убеждений, точнее того, что я все последние годы пыталась за них выдать, довело меня до морального упадка? Не-ет, в это нельзя было поверить… Я знала себя. Лена Маяк – гуру приспособляемости, виртуоз выживания даже в условиях, несовместимых с жизнью. Сколько их таких уже полегло на этом поле? Тех, кто не рассчитал своих сил и надорвался… А я продолжаю дышать, и воздух вокруг меня с каждым днем все больше наполняется золотой пылью. Тогда что?

Первая битва осталась за мной. Я уверена, что мне по плечу выиграть и войну. Мужчина моей жизни снова принял меня под свое крыло. Пусть это было унизительно, пусть в этот раз я с трудом преодолела себя. Пусть меня пробирает озноб оттого, что я не могу предугадать ход его мыслей, подготовиться к враждебным действиям. Пусть. Но я буду разбираться по обстановке. Говоря его собственными словами: «Что-нибудь придумаю». А пока он здесь, мы вместе, и я должна быть счастлива, ну или хотя бы довольна. А у меня так ноет душа, так убийственно хочется плакать… У тебя есть душа, Леночка, слышишь? Вот это поворот!

Игорь курил.

– Следующие на очереди – Дубина и Обездоля. Они мне порядком надоели. Зазнались даже почище твоего.

Он сделал глубокую затяжку, отчего его щеки провалились внутрь, и лицо приняло зловещий вид. Подержав дым внутри себя, Игорь медленно выдохнул. Два матовых голубоватых потока выскользнули из его ноздрей.

– Займись ими.

– Ты о замене, я правильно понимаю? Но ты же планировал начинать с модельной отрасли?

– Понимаешь правильно. Не обязательно менять и не обязательно на роботов. Пока. Большинство сейчас и так присмиреют. А то совсем распоясались. Стали зарабатывать почти столько же, сколько я. И при этом считать, что это их заслуга. Сопливые недоумки.

– Тогда что? Просто припугнуть?

– Мы сменили формат вещания. Одно это уже больно ударит. Теперь придется начать работать, а не только развлекаться. Ублажать зрителей в реале, постоянно находиться под прицелом, думать. А то выпустили балаган, запульнули его в эфир, а дальше просто рот раскрыли и стоят в ожидании, что пирожки сами туда залетят. Прямо «Вовка в тридевятом царстве»! И нет, чтобы быть благодарными хозяину, который им это позволял. Ни намека! Решили, что просто сами такие умные.

Он посмотрел на меня.

– Так что, думается мне, пугать не придется. Эту мелодию они угадают с первой ноты. Просто займись ими. Твоего появления будет достаточно. Задание проще простого: разобраться по финансам. Я больше не буду оставлять им такие суммы. Думаю, что и десятой части с них хватит.

– Не боишься бунта?

– Тот, кого боятся все – сам не должен испытывать страха, малышка. Ему по статусу не положено. Так что никогда больше такого не произноси. А то возьму да обижусь. Тебе оно нужно?

Он подмигнул мне и поцеловал.

– Надо будет, нашлю на них всех ВиВиМоудел. Ты можешь даже не напоминать об этом. Они и так помнят, я тебе за это ручаюсь.

Боже, он снова хотел меня, а ведь мы едва кончили… Почему уровень либидо этого человека, и без того высокий, всегда так резко взлетал от успеха?

В этот раз снова было неплохо, ведь я всегда любила сам процесс. Но все же острота притупилась. Я больше не испытывала экстатического удовольствия. И вдруг, в самом конце, когда Игорь навис надо мной, схватил за волосы и посмотрел в глаза, я увидела… Это что, шутка? Леночка, ты в своем уме? Или это галлюцинация?


…

Дома я не находила себе места. Вместо того, чтобы набросать план действий по Дубине и Обездоле, я шныряла по гостиной как какая-нибудь шиншилла. Туда-сюда, туда-сюда. До меня стало доходить, что со мной происходит… Из глубины надтреснутой души стала медленно всплывать причина той тяжести, что была за моими плечами. Перед глазами возникло полное презрения лицо молодого светика. Вот, что не давало мне покоя уже третий день.

Та-ак, Лена, кам-óн, возьми себя в руки. Надо разобраться, отчего тебя так колбасит. Маяковскую ненавидит восемьдесят процентов населения Авксома. А оставшиеся двадцать боготворят, что нифига не лучше, ведь сумасшедшие фанатики иногда бывают хуже самого заклятого врага. Равнодушных нет. Ты давно привыкла и тебе параллельно. Тогда что происходит? Чем этот молодой хмырек так тебя зацепил?

Думай, Лена, думай… Но на ум ничего не приходило, ведь я давно забыла, что такое быть откровенной, даже с самой собой. А правильнее сказать, я не знаю, каково это. Трудно искать черную кошку в темной комнате, особенно, если ее там нет… Ни разу в жизни я не была с собой откровенной. Да и зачем мне это? Потребности не возникало. А что сейчас?..

Думай, Лена, думай… Ты всю жизнь любишь Игоря, только он для тебя по-настоящему важен. Сейчас он с тобой, а ты видишь перед собой гадкую, надменную, искривленную ненавистью морду этого молоденького ублюдка. Ты что совсем больная? Хорошо, что Игорь не успел наладить производство устройств, считывающих мысли людей. Если бы он прознал, что во время секса с Творцом я представляю себе другого мужчину, мне бы не поздоровилось. Но и без того такие вещи, Леночка, могут тебе очень дорого обойтись. Как бы это не стало началом конца…

Думай, Лена, думай… Ты должна разобраться в чем дело… Чем мальчишка тебя так обидел? Своим презрением? Или тем, что толкнул? Эка невидаль, бывало и хуже… Тогда чего ты хочешь? Отомстить? Стереть его с лица земли, уничтожить? Или проучить, унизить, втоптать в грязь, как это недавно сделал с тобой Игорь? Может, тебе просто хочется спустить пар, хоть на ком-нибудь отыграться за свою собственную уязвленную гордость? С Игорем кишка тонка, так ты решила найти другую кандидатуру? Ну же, Леночка, соберись, ответь себе честно… М-да, откровенность явно не мой конек…

Думай, Лена, думай… Если бы его лицо не возникло при таких обстоятельствах, вряд ли я бы так переполошилась. Запахло опасностью… А ее близость всегда так чертовски меня возбуждала. Вот и ответ, Леночка, бинго. Ты знаешь, в чем дело. И знаешь, что делать.

Лицо молодого светика так и маячило перед моими глазами. Я все вспомнила. В тот момент, когда он стоял напротив, мои ноги словно приросли к полу. Я почувствовала невидимую силу, исходящую от этого человека, она ощущалась так же явственно, как это было с Игорем. В парне что-то было, сакрально важное, о чем он даже, возможно, сам и не знал. Это была власть над женским полом, способность им управлять. Леночка Маяковская всегда с первых секунд угадывала в мужиках эту способность. Необъяснимо, но факт, я находилась на одной волне с теми сигналами, которые отправляли в космос такие мужчины. Их были единицы. За всю свою жизнь я встречала лишь нескольких. Но поскольку одним из них был мой отец, мне не составляло труда определить, что передо мной стоит именно такой тип личности. Да, все определялось личностными данными. Не единым характером, не одной только потенцией, а совокупностью персональных данных. Системой взглядов и убеждений, способностью их отстоять, силой воли и твердостью характера, бойцовским нравом, умением побеждать, харизматичностью и только потом внешними данными. Но у этого молоденького хмырька и последнее было в норме.

Наконец, пришло осознание: ты, Леночка, всегда была неравнодушна к красивым мужикам, и просто захотела этого молодчика. Но ты не смогла остаться на троне, он тебя размазал. А это никому не позволено. Исключение составляет только Игорь. Но и тот – пока…

Что ж, план действий созрел моментально. Леночка Маяковская разворачивает свой полевой лагерь. Только в этот раз она не повторит ошибок прошлого – это будет секретная операция.

## 12.

– Мальчики и девочки, пошли вон, тетя Лена пришла!

Команда гримеров, костюмеров и парикмахеров уставилась на меня.

– Ре́га, чего ты ждешь? Чтобы я повторила?

– Какая еще Рега, нет такого имени.

– У меня есть. Отошли прочь прислугу.

Гример и парикмахер переглянулись, последний задохнулся от возмущения.

– Что за хамство? Какая я вам прислуга? Я – Йода Недлясбрóда, знаете такого?

– Вон оно что! Прости, стригач, не разглядела.

Он побагровел от ярости.

– К-к-кто-о-о? Стригач????

– А нет? Тогда чесало?

– Я – стилист, художник образа.

Меня перестало это забавлять, и я посмотрела на Регину.

– Рега, сделай так, чтобы это чучело убралось отсюда, пока я не распорядилась, чтобы его на ТВ1 даже в качестве художника по сортирам не оставили. И не зли меня. Вам с Колюней это не пойдет на пользу.

Я прошла вглубь гримерной мимо застывших в молчанье холуев. Села, закурила. Регина сделала всем жест, они вышли.

– Позови Колю.

Она встала, вышла, и вскоре оба появились в дверном проеме. Я затушила окурок и обратилась к Коле:

– Здесь разговаривать не буду. Через пятнадцать минут жду тебя на парковке в моей машине. Не опаздывай, нет у меня на вас много времени.

– А я? – спросила Дубина.

– А ты не доросла еще до взрослых разговоров. Но не переживай, целее будешь – дольше проживёшь. Хотя с твоими мозгами это спорно.

Я встала и прошла к выходу, рукой отодвинула Регину от прохода и направилась к лестнице.


…

Коля чересчур хлопнул задней дверью, не рассчитав удара.

– Прости.

Голос его звучал тихо.

– Значит так, Колюня. Игорь вас списал. Говорю тебе просто для информации. И я в целом его поддерживаю: вы с Регинкой совсем зажрались.

– Лена…

– Помолчи. На балаганах наговорился уже. Теперь моя очередь… У меня в этом деле, как и всегда, есть свой интерес.

– Он и тебя подмял. Ни одной целой косточки не оставил.

– Ты о моем скелете не переживай. Он у меня гуттаперчевый.

Я повернулась к нему лицом.

– Ты же меня знаешь. Я – сама по себе. И в отличие от тебя всегда думаю перед раздачей, а не когда она уже состоялась. Ты единственный из всей этой балаганной шоблы, у кого хоть какие-то мозги, да остались. Мне нужны собственные люди. Но я никогда не делаю ставку на кретинов. Так что либо возвращайся в стан мыслящих людей, либо я тебя солью.

– Если я приму твое предложение, что я получу взамен?

– Ой, Колюня, не набивайся. Цена тебе – грош в базарный день. Ты свое благополучие пропил, так что вариантов у тебя нет. Или думаешь, я не понимаю, что ты не из тех людей, кто готов пойти против Игоря чисто принципа ради? Ты против него – хиляк, и к тому же слишком денежки любишь. Так что не лепи горбатого, а то решу, что переоценила остатки твоих мозгов и передумаю.

– Говори, – недовольно произнес он.

– Не забывайся, Николай. Ты теперь – никто, так что и вести себя должен соответствующе. Засунь свою борзоту поглубже и разговаривай нормально.

Он промолчал.

– В свои планы я тебя посвящать не буду, так что не надейся, компромат против меня тебе не светит. Просто прими это и расслабься: ты теперь будешь лежать под кем-то. Но для тебя все пройдет безболезненнее, если этим кем-то буду я, а не, например, Игорь. И потом, всё лучше, чем быть списанным на помойку.

Голос Обездоли смягчился:

– Слушаю.

Я окинула его взглядом и немного помолчала.

– Молодец, что финансовый вопрос снова не поднимаешь. Хоть я и знаю, он для тебя самый животрепещущий. Значит, перевариваешь потихоньку, обживаешься. Это хорошо, поверь моему опыту. Тебе же лучше. Так вот. Игорь планировал оставить вам не больше одной десятой. То есть по одной двадцатой тебе и Регинке соответственно. Я считаю, что этого мало. Своих людей я не бросаю. И зад прикрою, и по части прихода не обижу. Расходы же покрываю за свой счет. Всегда так работаю, не важно на чьей стороне я нахожусь в данный момент. Это известно мне одной. Но если ты решишь перейти на мою сторону, то гарантирую, что предложу лучший вариант из возможных при нынешних раскладах. Ведь где бы я ни была, за мной всегда сила. Мы с ней подруги, жить не можем друг без друга.

Он продолжал слушать.

– Я дам тебе одну пятую. А Регинке останется одна двадцатая. Она большего не заслуживает.

– А как ты собираешься это провернуть?

– Это мое дело. Расчет все равно будет, как Игорь распорядится. А мы с тобой позже сочтемся. Будешь делать, что от тебя требуется – получишь прибавку. Только не забывай стараться.

– Что ты хочешь, чтобы я делал?

– А это как пойдет. Пока давай так: на этой неделе студия вам не нужна, а мне понадобится. Я у тебя ее на неделю забираю. А вы с Регинкой поработаете в поле. С темой для «Авксомских будней» определились?

– Да. Я теперь нищий и безработный авксоми́ч, нашел в своей Ламборгини двадцать миллионов тугриков, и теперь мы с Региной думаем, что с ними сделать.

На секунду я потеряла дар речи.

– У тебя от потрясения совсем, что ли, мозги отсохли? Или ты меня разыгрываешь?

– Нет, я серьезно.

– Да, Колюня… Вы о зрителях даже худшего мнения, чем они есть на самом деле. А это нехорошо. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

– Ты имеешь в виду, что никто не поверит, что в маленький багажник Ламбы может вместиться двадцать лямов даже если они в крупных купюрах? Да, я думал об этом, палево, конечно. Но ведь можно поменять на валюту!

Я несколько раз моргнула, переваривая услышанное. Мое высказывание о том, что у Колюни еще имелись остатки мозгов, было несколько преждевременным.

– Ну безработного еще можно за уши притянуть, но какой же из тебя нищий? Вы совсем белены объелись?

Теперь заморгал Колюня. Были две альтернативы: или он не понимал, о чем я, или до него все же стало что-то доходить. Если предположить второе, то доходило медленно, так как моргал он часто и долго. Я решила помочь бедняге.

– Короче. Эту тему я не акцептую. Будете работать над другим проектом. Надо же Регинке отрабатывать хоть сотую часть от ее одной двадцатой… Коротко идея такова: вы с Регой, как и были – пара. Но я хочу подселить к вам третьего. Точнее третью. Чтобы тебе поприятнее было. Она – ваш с Регинкой раб, а точнее рабыня. Закрой рот, муха залетит!

Колюня спохватился и захлопнул варежку.

– Но больше Регинкин. Так будет эффектнее. Не имею в виду сексуальное рабство, так что подбери слюни, только что салон почистила. Просто рабыня. Она будет завязывать Регине шнурки на ботинках, одевать, раздевать, кормить с ложечки, выполнять все желания. И для пущего эффекта, чтобы не пошли слухи о том, что ради денег человек способен на все что угодно – эта тема сейчас среди масс не в фаворе – я решила выделить вам на эту роль человека, который уж точно в деньгах не нуждается. Чтобы зрители знали наверняка: все потому, что девушке просто это нравится, у нее душа требует.

Колюня сидел не дыша. Чувствовал, шельмец, что сейчас что-то будет, у него ведь просто нюх на скандалы.

– Этой девушкой будет Ольга Позеркина.

– Лена, это же просто бомба! Но с чего ты взяла, что она согласится?

– Это моя забота, Колюня. Твое дело творить фурор, ты по этой части просто мастер. Я тебе – тему, а ты мне – шоу. Плюс выполнение тех небольших просьбишек, которые периодически будут от меня прилетать. И все у тебя будет ништяк, Колюня.

Он потер ладони одна об другую.

– Лен, ты меня раззадорила! У меня всегда столько энтузиазма вдруг появляется, когда творчество в груди биться начинает!

– Энтузиазм – это хорошо. Но главное, чтобы у тебя в части нашего договора хорошо в груди билось. Итак, ключ от студии.

Я протянула руку и пристально посмотрела на Обездолю.

– Он же сто пудов у тебя при себе.

Коля нырнул рукой в карман джинсов и вытащил оттуда пластиковую карту, отдал ее мне.

– Чтобы неделю – ни слуху от вас и ни духу, понял?

Он кивнул.

– Теперь следующее. У вас есть штатная бригада осветителей?

– Нет. Мы разных нанимаем. Ты же знаешь, одни и те же могут быть заняты, когда надо.

– Понятно. А с бригадой Аксакова работал?

– Было пару раз. Хорошая бригада. Голову не делают.

– Значит, они вас знают… Это хорошо. А на каких проектах работали?

– На разъездных. Они новенькие.

– То есть в вашей студии они еще ни разу не работали?

Коля отрицательно покачал головой.

– Нет.

– Ясно. Значит так… Скажешь своему менеджеру, чтобы позвонил их бригадиру и вызвал их на проект в вашей студии. Если тот будет спрашивать в какой день, нужно ответить, что вам без разницы, лишь бы на следующей неделе. Пусть соглашается на ту дату, которую бригадир ему назовет.

– Понял.

Обездоля внимательно смотрел на меня, но продолжал молчать.

– Все же в тебе есть одно достоинство. Ты не задаешь вопросов. – Я похлопала его по плечу. – У меня – все.

Коля моргнул, на несколько секунд завис, открыл дверь и вышел из машины.

## 13.

– Не уверен, что будет возможность. Мы на неделю уже расписаны. Свободны только во вторник после пяти и то всего на несколько часов.

Голос назойливого манáгера продолжал доноситься из динамика. Я перебил его:

– Нет, дело не в этом. Мы и в ночь готовы поработать. Но нужен еще пробник, мы в вашей студии никогда не ставились. А на приехать-посмотреть-уехать тоже время уйдет. Часа три как минимум.

Я снова услышал голос в трубке:

– Тогда давай так. Во вторник в пять подваливай на пробник. Ты же сам на осмотры ездишь? Так не будем городить огороды с ночными работами. Мы тоже иногда спать хотим. А съемку перенесем на следующую неделю. На понедельник. Ну или вторник. Я же тебе говорю, что нам не к спеху.

Я медлил.

– Давай, Марат, соглашайся! Тебе крупно повезло, что Коля и Регина хотят именно вас. Очень понравилась последняя совместная работа.

Работенка в штате этих двоих несильно меня воодушевляла, но я должен был смириться. По крайней мере, пока. Иначе в люди не выбиться. Надо просто абстрагироваться, делать свое дело и не лезть в дела других, даже мысленно. Если разобраться, не самая плохая у меня работа, многие каждый день делают вещи похуже. Ведь я не участвую во всей этой мерзости. Просто делаю свою работу.

– Хорошо. Давай так и договоримся. Во вторник в пять подъеду сам, а работать тогда начнем со вторника следующей недели.

– Ништяк!

Я докурил, шагнул с балкона в комнату и закрыл за собой дверь. Она лежала под одеялом, из-под которого наполовину выглядывала голая грудь. Среагировав на звук открывающейся балконной двери, «мисс невтерпеж» призывно посмотрела на меня.

– Ну что ты так долго! Не могу больше ждать.

Я посмотрел на нее и с сожалением подумал о Светлой. Как это ни было печально, но я должен был признаться себе в том, что Света не смогла помочь мне выбросить из головы Маяковскую. Вот и пришлось снова искать лекарство на стороне. Но и белобрысая моль, смотревшая на меня наигранно эротично, больше не справлялась с этой задачей. Решение было принято моментально.

– Не могу, срочно на работу вызвали.

Я подошел к своим вещам и стал быстро напяливать их на себя. Моль обалдела и разинула рот.

– Как на работу? Ты что собираешься уходить?

Да-а, подумал я, здесь и заземлять не нужно, отводить нечего. Эта сеть работает не по схеме фаза – ноль, а по схеме фаза равна нулю.

– Радость, я одеваюсь, как считаешь, о чем это может говорить?

Я подмигнул ей. Она вскочила с места и бросилась ко мне.

– Что значит о чем?

Последний вопрос ввел меня в состояние ступора. И что на такое ответишь… Между тем она продолжала:

– Мы вообще-то сюда не разговаривать пришли. Ты не можешь просто взять и слиться, когда я уже на взводе.

– Радость, ты что-то путаешь. На взводе обычно бывает парень. А девушки все больше на пафосе.

Она занесла руку для пощечины. Я перехватил ее.

– Не расстраивайся так. Тебе же не обязательно спускать курок. У женщин все работает проще.

Я снова подмигнул ей и вышел. Вслед мне полетела подушка.


…

– Елена Платоновна, к вам Позеркина.

– Пусть заходит.

Ольга появилась на пороге. Как я и предполагала, она заметно потускнела.

– Что замерла? Проходи, садись.

Я подумала о том, что стала разговаривать точь-в-точь как Игорь.

– Да не смотри ты на меня так затравленно! Я тебя не для того вызывала, чтобы загнобить окончательно. Наоборот, спасательный круг хочу тебе бросить.

Позеркина была бледна. Руки у нее тряслись.

– Лен, можно я закурю?

– Кури.

Ольга щелкнула зажигалкой и стала лихорадочно заглатывать в себя дым. Закашлялась. Из покрасневших и опухших глаз потекли слезы. Щеки топдивы совсем впали, по краям ноздрей были видны остатки белой пудры, и я подумала о том, что теперь уже не она на кокаине, а кокаин на ней.

– Короче, я сразу к делу. Ты знаешь, что Игорь пустил тебя в расход. Просто ты достала его больше всех. Он непреклонен и никаких перспектив, кроме как изнюхаться до состояния бахромы, у тебя больше не осталось. Я полностью его поддерживаю. Все вы давно потеряли берега. Но! Ты была одной из моих давних и хороших клиенток, мы с тобой всегда работали продуктивно, а я таких вещей не забываю. Сейчас, когда я стала главой «Авксомских будней», у меня появились дополнительные рычаги воздействия, и я решила, что не дам тебе пойти ко дну.

Позеркина тряслась как китайский болванчик, монотонно, ритмично, двигаясь с одной и той же амплитудой. Чертова паркинсонщица, подумала я. Еще придется вбухать кучу бабок в ее реабилитацию, прежде чем она будет иметь хоть какой-то вид. Пока от всех одни убытки.

– Мы давно с тобой знакомы, и я в курсе некоторых твоих пристрастий, Оля.

Она смотрела на меня, замерев от ужаса и чего-то еще неуловимого. На миг мне тоже сделалось страшно: показалось, что в ее глазах блеснула надежда.

– Да, Оля. Я все о тебе знаю. А как иначе я могла бы с тобой работать? Никто из вас никогда не рассказывает о себе самого главного, а я должна знать все, для страховки. Я хочу быть уверена в том, что в самый неподходящий момент не всплывет что-то непредвиденное. Но вы слишком тупы, чтобы понимать, как важно выкладывать своему юристу все до последней вашей грязной бельишки, так что я давно привыкла к тому, что приходится копать самой. Чтобы не спалиться потом, на процессе, когда будет поздно.

Я сделала паузу. Позеркина продолжала трястись.

– Так что я в курсе твоих пристрастий… И предлагаю тебе начать на них зарабатывать. Топ для тебя, конечно, теперь закрыт, но популярной ты можешь остаться, если будешь делать то, что я тебе скажу. А популярность для тебя даже бо́льшая награда, чем ты сейчас заслуживаешь. Посмотри на себя, совсем опустилась.

Нервная гримаса исказила рот Позеркиной. Она заплакала.

– Харе́ реветь, Оля. Тебе сейчас думать надо, а не слезы лить.

Я швырнула в ее сторону коробку с одноразовыми платочками. Ольга утерла слезы, но лицо продолжало нервно сокращаться.

– Ничего сверхъестественного в твоей жизни не произойдет. Знаю, что ты любишь подчинение, но не предлагаю тебе делать на камеру всякую гнусь. Все будет вполне в рамках приличия. Ты не будешь покидать эфир ни на минуту – в кадре работа двадцать четыре на семь. Станешь участницей одного из самых рейтинговых проектов, так что фактически будешь продолжать оставаться в топе. Просто у тебя теперь будет более подходящая роль. Более привычная, я бы сказала. Не придется больше из себя строить ту, кем ты на самом деле никогда не являлась. Одни плюсы. Ну, я тебя немного успокоила?

Она лихорадочно закивала.

– Тогда продолжу. Я хочу поставить тебя одной из трех гэгэ́шек (прим.: ГГ – сокращение от «главная героиня») в топовое застеколье сезона. Твои партнеры – пара, мальчик-девочка; ты – пристяжная для девочки. Все как любишь.

Она разинула рот.

– Лена, я не могу…

– Почему? Не вижу никаких препятствий. Что тебя тревожит? Каминг-аут? Своим людя́м ля-ля не надо! Я прекрасно тебя знаю. Для того, чтобы держаться в топе, ты и не на такие ауты шла. А здесь – сплошной выигрыш. Ты представляешь, как после этого взлетит твой рейтинг? Ты же затмишь собой этих двоих, сама станешь звездой застеколья! При этом, еще раз повторяю, речь не идет о чернухе. Все будет на уровне «подать стакан воды», «придержать дверь», «помассировать шейку». Что ты на меня так смотришь? Я же не заставляю тебя ей шейку матки массировать! Оля, все в рамках, но это будет фурор, понимаешь? Именно тот формат, какой сейчас требуется зрителям: что-то остренькое, но без перебора, от которого сейчас уже всех тошнит. Надо искать новые подходы.

Ольга снова закурила.

– А вообще, Олюня, вариантов у тебя нет. Без меня ты скоро сдохнешь от передоза. А так, я тебя в профилакторий пристрою. В надежное место. Дополнительный бонус-приз, так сказать, пакетная услуга. В таком виде тебя все равно людям показывать нельзя.

– Мне надо подумать.

– Думать – это дело хорошее. Думай. Даю тебе времени до завтра.

– Ленок!?!

– Ты еще «Электрошок» добавь! Да, Олюня, я не изменилась. Люблю судорожную терапию. Только я тебе больше не Ленок. Меня зовут Елена Платоновна. Запомни. И еще то, что ты передо мной теперь в долгу по гроб жизни. Кроме меня никто от Игоря не сможет отмазать. И тогда о тебе вскорости ни единая душа не вспомнит. Они всё быстро забывают.

В дверь постучали, я отозвалась, и вот в проеме возникла голова секретарши.

– Елена Платоновна, Амфитеа́тров вас ожидает.

– Пригласи его. Мы с госпожой Позеркиной уже закончили. Иди, Оля. Времени тебе до завтрашнего утра.

Она встала и поплелась в сторону приемной.

– Только утро – это до одиннадцати, а не как у тебя, до девятнадцати.

На выходе Ольга столкнулась с Амфитамином, они переглянулись. Витя прошел и сел на ее место. Секретарша закрыла дверь.

– Слушаю тебя, Виктор Лáврович.

– А что здесь делала она?

Амфитамин сделал жест головой в сторону приемной.

– Кто? Твоя любимая клиентка? Не твое дело, Амфитеатров. Все, что происходит в этом кабинете – конфиденциально.

– Это хорошо, Елена Платоновна. Я как раз по такому делу.

– Что случилось? Ты собрался выпустить свой собственный балаган? Так эта тема вышла в тираж. Слыхал? У нас теперь тут новые тёрки.

– Слыхали, было дело… Нет, Елена Платоновна, мне не до ваших балаганов, своих шоу хватает, конфиденциальных.

– Имеешь в виду маски-шоу?

Он кивнул, улыбнулся и посмотрел на меня исподлобья.

– Тогда рассказывай, зачем явился.

Его приход удивил меня. Виктор Лаврович Амфитеатров, более известный в Авксоме как Витамин-Амфитамин, был одна из самых влиятельных фигур в нарко-психотропной индустрии города. Все наши публичные персоны и прочие «сливки общества» в основном отоваривались у него, так как именно Витёк гарантировал конфиденциальность. Куда же «сливкам» без нарко-психотропной продукции? Вспомнился анекдот: «– Алё, справочная? – Нет, сливочная. – Это где сливки делают? – Нет, где дерьмо сливают». Впрочем, я отвлеклась. Итак, Витек… Дело его стояло на самом крепком фундаменте – родной брат Амфитеатрова-Амфитамина был главным куратором правоохранительных органов Авксома. По работе я с Витамином никогда не пересекалась и ни разу не слышала, чтобы кто-либо еще с ним пересекался. Витек работал один, свои вопросы он решал на уровне более высоком, чем юридический. Знали мы друг друга давно и близко, так что вести я себя с ним могла вольно.

– Слышал, что тебя на застеколье паханом поставили. А как насчет паблик-ин-ло? Ты продолжишь?

– Естественно. Застеколье – застекольем, а запасной аэродром никто не отменял. А ты в качестве кого интересуешься?

– Тут такое дело… Мне сегодня сорока на хвосте принесла, что серьезные парни крепко взялись за моего братишку. Есть подозрение, что они ему окажутся не по зубам. Но ты же знаешь, договороспособность у него на нуле, так что сто пудов полезет в бутылку. Он считает, что теперь кроме него в Авксоме круче только яйца. А я такого мнения, что яички, сваренные вкрутую, может, и хороши, но только теряют свое главное свойство: трахáбельность. А мне оно всех благ дороже.

– Я припоминаю что-то в этом роде…

Он улыбнулся.

– Так вот. Поскольку братишка не соизволил обсудить это дело со мной, свои дела я теперь тоже буду решать без согласования. Я работаю не в самой прозрачной отрасли, и такие расклады мне не подходят.

– Ты что решил слиться?

– Предпочитаю сделать это до того, как сольют меня.

– А я-то тебе чем могу помочь? Я, конечно, тоже рыбачу в полупрозрачной воде, но твоя водичка даже для меня чересчур грязновата.

– За кого ты меня держишь, Елена Платоновна? Мы же с тобой давние друзья! Ты должна понимать, что у меня на твой счет нет вообще никаких заблуждений…

– Ой, Витек, не знаю-не знаю… В последнее время я все чаще перестаю что-либо понимать. Люди тупеют на глазах. Те, кто еще вчера проявлял чудеса умственной деятельности, уже сегодня превращаются в полных дебилов. Так что не принимай на свой счет.

– Та же фигня. Не думал, что доживу до момента, когда человеческая тупость заставит из родного города ноги делать, но… Сама понимаешь, лучше у Петра на Майорке, чем у майора на Петровке.

Мы засмеялись.

– Бесспорно, Вить, бесспорно!..

– Как ты понимаешь, я тоже не без запасного аэродрома. Сколько себя помню, столько не забывал легализовываться. У меня, Ленусь, есть несколько объектов, в том числе один авксомский торговый центр. Отрасль почти чистая, как говорил один известный буфетчик, «второй свежести». Жалко, конечно, от этой единицы избавляться, но сейчас мне нужно выйти в кэш, и я хочу, чтобы сделку сопровождала ты. Но по-тихому.

– Зачем тебе по-тихому? Никто и так не знает, кто владелец. Ты же парень головастый, не сомневаюсь, что правильно оформлялся. И зачем тебе я? Подай объявление о продаже ТРЦ с приблизительной суммой сделки, к примеру, полтора лярда тугриков…

– Бери выше. Там триста ярдов.

Я присвистнула.

– Да, Лена, для объявления сумма немного крупная.

– А вот это ты зря! Буквально вчера я объявление на «Оти́ва» видела о продаже похожего объекта. А это, Витек, рынок! Если есть предложение, всегда найдется спрос. Иначе бы такую объяву там просто никто не разместил.

– Ты меня удивила.

– Ага. Я сама в осадок выпала, когда наткнулась на него. Подумала еще, что тянет на новый уровень идиотизма, но нет! Это происходит в реале.

– Мне нужно, чтобы все было оперативно. И чисто.

– Хорошо. Тогда давай так. Подам объяву в рекламной ленте у себя в застеколье. С припиской, что сделку сопровождает Елена Маяковская. Думаю, тогда все должно пойти быстро.

– Другое дело. Спасибо, Елена Платоновна. Я в долгу не останусь. Даже на Майорке.

– Договорились. Тогда я постараюсь. Мне, Виктор Лаврович, через какое-то время понадобятся твои услуги.

– Хорошо, что не товар, Ленок.

– Окстись! Я не могу себе этого позволить. Мне нужны ясные мозги.

Раздался стук, в дверном проеме снова показалась секретарша.

– Елена Платоновна, три часа дня. Вы просили напомнить.

Я кивнула.

– Ладно, Виктор Лаврович, мне пора. Чем смогу помогу.

Он подошел, поцеловал мне руку и удалился.

Три часа дня… Осталось два часа и будет пять… Во мне стало подниматься волнение. Я прошла в гардеробную, чтобы переодеться.

## 14.

Дверь в студию была открыта. Я зашел внутрь и осмотрелся. Размах впечатлял. Передо мной открылся вид на большое помещение, чем-то напоминающее ангар, но все же меньшее по высоте, состоящее из разных секций, перетекающих одна в другую. По первому впечатлению в помещении никого не было. Я решил немного пройтись.

Вот уже десять минут я слонялся по ближним ко входу секторам студии, в которых горел свет, пока вдруг мне в голову не пришла мысль: раз они тут такие пунктуальные, почему бы мне не осмотреть ее полностью? Я нырнул в темноту и прошел вперед, пока не добрался до дальнего отсека. Он заканчивался глухой стеной, в центре которой была открытая дверь. Уже стемнело, но сквозь проем было видно большое окно, за которым мерцали огни. Я медленно двинулся в комнату и подошел к окну. В этот момент послышался звук захлопывающейся двери. Я резко обернулся.

Сквозь окно в комнату проникали огни города. В их свете я разглядел женщину, стоявшую возле двери. Лица ее видно не было. Она медленно двинулась в мою строну. Это показалось мне странным: обычно меня встречал кто-нибудь из съемщиков, с ними проще обсуждать технические вопросы, но все они были мужчины. К тому же девушка в комнате совсем не походила на техперсонал: она была одета в белую блузку и обтягивающую юбку из лакированной кожи. Ну и видок, подумалось мне, что-то не похоже на техничку. Я стоял молча и не мог понять, почему она не включает свет. Тем временем девушка приближалась и мне удалось разглядеть ее: темные волосы, собранные в строгий пучок, очки в роговой оправе, блузка, застегнутая по самую шею. На мгновенье мне показалось, что сквозь тонкую ткань проступали соски. Я застыл взглядом на ее груди. Слезай, приехали! Телка и впрямь забыла надеть белье, а блузка казалась почти прозрачной. Я уставился на ее грудь как будто раньше никогда не видел женских прелестей. Что здесь происходит? У них персонал такой же распущенный, как сами Дубина и Обездоля? Конечно! Каждый подбирает команду под стать себе. Я начал выходить из себя: сначала заставляют ждать, потом присылают полуголую техничку…

Я уже собрался уйти, бросив ей напоследок, что они меня с кем-то перепутали, как вдруг поднял глаза на ее лицо и осознал, что передо мной стоит… Маяковская?!? Это что, шутка???


…

Я приехала заранее. Этаж был полностью в моем распоряжении, в студии ни души. Колюня не подвел. Оставив входную дверь распахнутой, я прошла внутрь и осмотрелась. Помещение было мне хорошо знакомо, я бывала здесь раньше и знала, что в конце есть приватная зона, отгороженная от рабочего пространства глухой стеной. Там Регинка и Коля любили «отдыхать» – перепихиваться и перенюхиваться. Отперев комнату той же картой, я вошла и захлопнула дверь. Подергала ручку – закрыто. Отлично, все работает. Вернувшись в рабочую зону, я стянула с себя нижнее белье, собрала все ненужные вещи и запихнула их в подвернувшийся на пути шкаф. Сделала строгую прическу, напялила очки: зачем изобретать велосипед? Образ школьной учительницы на всех действовал безотказно, особенно, когда на ней нет нижнего белья, так что для первого раза сойдет. Если, конечно, у парня нет проблем с потенцией. Обычно в таком возрасте у пестиков все работает, ведь груз ответственности, висящий на шее, еще не достиг уровня гениталий и не тянет их к земле за собой. Я отключила телефон, добралась до приват-зоны и на этот раз раскрыла дверь в комнату нараспашку. Меня охватила дрожь предвкушения. Скоро! Без десяти пять. Надеюсь, он пунктуальный. Я стала ждать…

Вот вдалеке послышались шаги. Я взглянула на часы. Без семи пять. Это он. Что ж, надеюсь, что парень додумается пройтись по студии. Иначе придется переходить к плану «Б»…

Он все не шел. Я в сотый раз взглянула на часы. Пять ноль семь. У меня заканчивалось терпение. А вдруг он, не дождавшись никого, решит смыться? Или позвонит мана́геру? Я, конечно, предупредила, чтобы трубку не брали, но все же что-то могло пойти не по сценарию… Всё. Еще одна минута, и придется переходить к плану «Б». Вдруг я услышала его шаги, приближающиеся к месту, где я сидела. Леночка медленно выпрямилась, подошла к двери и встала за ней…

Я высунулась из своего убежища как раз в тот момент, когда он достиг окна. Настало время. Лена Маяк затряслась от нетерпения… Я толкнула дверь, и она с шумом захлопнулась. Молодой светик резко обернулся и сразу увидел меня. Тогда я медленно пошла по направлению к нему. Выражения лица парня было не разобрать, ведь он стоял спиной к окну и оказывался в тени потоков света. Я не спускала с него глаз. Когда между нами оставалось не больше трех метров, он уставился на мою блузку и замер на ней взглядом. Да, малыш, тётя забыла надеть белье, ты смущен? Подойдя к нему вплотную, я встретила его взгляд. Мигом мне стало не до шуток. Светик смотрел жестко, на его щеках снова заходили желваки. Мне показалось, что сейчас он меня ударит. Тогда я поняла, что нужно действовать.

– Думала не дождусь, пока тебя осенит пройтись по залам.

Он был ошарашен и молчал.

– Ты что язык проглотил? Так сильно нравлюсь?

Хриплым голосом он сказал:

– Воспитан хорошо. Нет привычки шнырять по помещению, когда нет хозяев.

– Воспитан, говоришь?

Я осмотрела его с ног до головы с выражением презрения на лице.

– Судя по твоему виду, воспитывали тебя в какой-то подворотне…

В его глазах отразилась ненависть.

– Тише, малыш, успокойся! Если ты хорошо воспитан, то должен знать, что дамам нельзя грубить.

Не отводя взгляда, он произнес:

– Не вижу здесь дам.

Я вытащила из волос единственную шпильку, они прошелестели по лицу, ложась вдоль шеи. Не спуская с него глаз, я стала расстегивать пуговицы на блузке. Грудь оголилась.

– А теперь?

Я подошла еще ближе. Лицо молодого светика окаменело от ярости. Одной рукой он схватил меня за волосы. Я медленно сняла очки, отбросила их в сторону. Теперь мы смотрели глаза в глаза. Я видела, что кроме бешеной злости в них было и кое-что еще.

– Не нужно дам, я сама тебе дам. Ты же этого хочешь?

Он занес вторую руку для пощечины, но сжал ее в кулак, дрожащий от напряжения. Леночка Маяк громко рассмеялась. Парень обалдел. Он разжал руку, высвободив мои волосы.

– Так ты воспитанный малыш? В твоей подворотне тебя научили, что девушек бить нельзя?

Я сменила тон на серьезный и тихо сказала:

– И швырять об стену…

Моя рука потянулась к его джинсам и заскользила вверх по бедру. Теперь он напрягся всем телом.

– И оскорблять за спиной…

Он перехватил мою руку и резким движением завел ее за спину. Было больно, но это лишь сильнее распаляло.

– Другое дело в лицо! Что ж, я перед тобой. Может, ты мне́ повторишь, а?

Светик резко отпустил меня. Я слышала его порывистое возбужденное дыхание и решила сымпровизировать. Дав ему оглушительную пощечину, Лена Маяк развернулась и пошла прочь. Я шагала уверенно, но все же не очень быстро, а сама молилась о том, чтобы не ошиблась. Он должен был броситься за мной. Должен. Я чувствовала всю степень его напряжения. Он не мог сейчас сдержаться. Не должен был. Иначе все будет не так, как я хочу. Так откровенно соблазнять его во второй раз будет непрофессионально.


…

Я замер от безумия, овладевшего мною. В висках застучало, перед глазами все поплыло. В тот момент я не осознавал, что Маяковская меня развела, но все же где-то далеко в мозгу стали зарождаться проблески этой мысли. Она устроила мне ловушку и сейчас хочет… Чего хочет эта стерва? Просто трахнуться? Слабо верится… Зачем весь этот театр? Почему здесь? Я задавал себе вопросы ровно до тех пор, пока она не заговорила. Теперь все становилось на свои места. С глаз сразу спала пелена, и я удивился тому, как все в голове вдруг резко прояснилось. Теперь я видел ее отчетливо, слышал голос, который пробивался в самую глубь моего сознания. Она хотела меня унизить. В какой-то момент я даже чуть не ударил ее, но сдержался, подумав лишь: Марат, не марайся! А она только демонически рассмеялась. Господи Иисусе, от этого смеха меня пробрала дрожь. Это, и правда, был дьявол во плоти.

Когда ладонь Маяковской скользнула по джинсам, все мои мышцы натянулись как струны. Я схватил ее за руку и сжал с такой силой, что мне показалось, я ее расплющу. Но Маяковская не издала ни звука. Я отбросил ее руку, будто бы схватился за что-то гадкое. Реальность снова начала размываться, я не понимал своих чувств, голова наливалась тяжестью и отказывалась соображать. Я слышал лишь свое порывистое дыхание, и то, как гулко колотилось сердце в груди. Вдруг прозвучала пощечина.

Маяковская развернулась и пошла к двери. Подергав ее, будто что-то вспомнила, свернула к дивану, стоящему возле стены, взяла карточку. Снова подошла к двери, приложила ключ, и та отперлась… В этот момент я подумал, что она либо запрет меня здесь, либо просто уйдет, оставив меня стоять, будто я какая-то мебель, пластиковая пальма в интерьере. После всего, что только что со мной проделала. Унизила, облапала, влепила оплеуху. А теперь хочет выставить сопляком, шестеркой, евнухом. Я метнулся в ее сторону, схватил за руку, резко дернул к себе и захлопнул дверь. В этот раз она немного вскрикнула. Конечно, ведь я чуть не оторвал ей руку: Марат озверел и совершенно не понимал, что он делает…

## 15.

– Маяковская, ты, что ли? Проходи к нам!

Я пошарила взглядом по залу, чтобы понять, откуда мне кричат и увидела Полину Замухро́мченко, свою бывшую одногруппницу. Мы не виделись сто лет. Я помахала рукой и стала пробиваться к столику, за которым сидела ее компания.

– Привет, Ленок! Сколько лет, сколько зим!

– Семь.

– В смысле?

– Семь лет и семь зим.

– А, так ты об этом! Давай, садись к нам, мы тут отмечаем…

Интересно что, подумала я. Полечка Замухромченко никогда не отличалась ни умом, ни внешними данными, ни чем бы то ни было еще особенным. Так, мышь, не более. Как и я, она не сильно тянулась к учебе, не радовала универ своими посещениями и по утрам не вылезала из постели. Но если я свое постельное время употребляла очень плодотворно, то она преимущественно отсыпалась. Поэтому сейчас, находясь в одном из самых дорогих клубных ресторанов Авксома, где мы с Полиной раньше никогда не пересекались, я искренне не могла понять, что же эта комнатная пыль может здесь отмечать.

– А что за повод?

– Повод, Ленок, самый топчик!

Я недоуменно уставилась на нее.

– Мы строим Овокло́кс!

От неожиданности я чуть не закашлялась, но вовремя опомнилась: зачем зря расходовать актерские способности, аудитория все равно не та.

– Тот самый Овоклокс?

За столом раздался самодовольный смех.

– А ты знаешь другие?

Я опешила. Да уж, вот тебе и Замухромченко! Конечно, она, как и все мы, не из простых, но все же… Я слышала, что ее отец был не последним человеком в строительной отрасли Авксома, тем не менее Полина – девочка, а я не могла припомнить случаев, чтобы такого рода бизнес когда-то переходил от отца к дочери. И ладно бы речь шла о личности, но при полном отсутствии у Замухромченко хоть каких-то данных – как умственных, так и просто житейских – происходящее было странным.

Тем не менее, чему ты, Леночка, удивляешься? Это что первый случай в твоей практике, когда пустота бывает не хуже воровства, и зеро-лица занимают не самые последние места на авксомском небосклоне?

Но этот случай казался совсем одиозным. Овоклокс – стал первым проектом авксомских властей такого уровня. Наукоград, центр нано-технологий, 5D-модель будущего мира. Впервые задумывался радикальный проект поколения ультра-не́кст (прим.: от англ. ultra-next – крайне следующий), аналогов которому у нас еще не было. И Полина хочет сказать, что именно она собирается его строить? Кам-о́н!?!

– Сегодня у нас тут праздник, Ленок! Моя команда выиграла тендер, и мы будем строить Овоклокс.

– Да ну, Полин?! Вот это да… Прямо ва́у, аж не верится! Поздравляю!

Я протянула ей руку, а сама подумала, что, наверное, мне не светит когда-либо сойти с ума. В последнее время каждое последующее событие в жизни должно было повергать меня в больший шок, чем предыдущее, но все было наоборот. Каждый новый перл удивлял все меньше. Этот мир не имеет границ, он расширяется, крепнет и приобретает все более уродливые формы. Да, Леночка, маразм крепчает, таков современный стиль. Но кто запустил этот процесс? Уж не ты ли сама?

– Спасибо, Ленок!

– А как так вышло, что я об этом ни сном, ни духом? И вообще, куда ты исчезла с горизонта на целых семь лет? И как тебе удалось после лежки в берлоге сделать такой внушительный кам-бэ́к?

– Ой, Ленусь, и не спрашивай… Сама не знаю…

Не удивлюсь, если это так, подумала я. Но вслух сказала другое.

– Своим людя́м ля-ля не надо! Я всегда знала, что ты не так проста, как может показаться. Полинка Замухромченко – флагман нового времени, вот какой я тебя еще с универа запомнила. Можешь поспрашивать наших бывших сокурсников, многие тебе это подтвердят. Когда ты со второго курса перестала посещать универ, я сразу поняла, что ты подалась в большой бизнес. Мы в этом смысле с тобой одной крови.

– Ой, Ленусь… Да ты что, правда?

Кривда, подумала я, но, как всегда, про себя. Эта безмозглая курица нисколько не изменилась. Хотя что удивляться, горбатого могила исправит. Вслух же сказала:

– Конечно!

– Так приятно слышать это от самой Елены Маяковской!

– Что ты, Полин, наоборот! Это мне приятно, что я училась вместе с главным застройщиком Овоклокса, и знаю его лично! Могу сказать, что для меня это честь!

Замухромченко потупила взгляд и вконец раскраснелась.

– Полин, еще раз искренне поздравляю, но, к сожалению, не могу остаться отмечать с тобой и твоей командой. Ко мне тут подошли. Давай так договоримся, ты забегай ко мне на днях, погутарим!

Я ей подмигнула. Полина расплылась в улыбке. Или просто расплылась. Это был спорный вопрос. Не мудрено! Она всегда была склонна к полноте, а с нашей последней встречи прошло семь лет.

– Договорились! Очень рада была повидаться!

– Взаимно!

Я протянула Замухромченко руку, мы обменялись рукопожатиями, и я ушла.


…

Я увидела его в самом дальнем углу последнего зала, возле сцены. Он и несколько парней расставляли свет. Встретившись с ним взглядом, я достала мобильный, набрала сообщение и отправила текст в полет. Марат дернулся, не ожидая, что в заднем кармане его джинсов завибрирует телефон. Прочитав, какое-то время он просто стоял, уставившись на меня. Я развернулась, прошла сквозь зал ресторана и вышла на парковку.


…

Я сидела сзади и курила. Правая задняя дверь машины медленно раскрылась, и в проеме показался Марат. Я бросила недокуренную сигарету в левое окно, возле которого сидела, надавила на кнопку, загудел стеклоподъемник. Марат все стоял в дверях.

– Не пались. Залезай.

Он сел. Дверь тихо хлопнула. Я подползла к переднему водительскому креслу, перегнулась через него и заблокировала двери, а затем вернулась на свое место, забралась на сиденье с ногами и повернулась лицом к Марату. Он сидел без движенья и смотрел перед собой.

– Чего такой кислый?

Он молчал. Я выдохнула.

– Послушай, давай не будем усложнять. Знаю, что с тобой происходит то же самое. Иначе ты не пришел бы. Посмотри на меня.

Он медленно повернулся. В его глазах застыло какое-то новое выражение.

– Ты ведь тоже испытал это. Еще там, в курилке. Потому и толкнул меня.

Марат был угрюм. Он спросил:

– Что ты хочешь?

– Ты знаешь.

Он стал медленно надвигаться на меня.

– А ты все равно скажи.

Вместо того, чтобы наброситься на него, как это и было запланировано, я стала пятиться к двери, пока не уперлась в нее спиной. В эту секунду Марат меня пугал. Когда он достиг моего лица, я сказала:

– Я боюсь тебя.

– Ты – зло, оно никого не боится. Что ты хочешь?

Он снова взял меня за волосы. Я молчала. Тогда Марат обхватил мою голову и поцеловал. Это был долгий и страстный поцелуй, который длился, пока я не ощутила острый прилив боли. Тут же во рту почувствовался соленый привкус. Он укусил меня за нижнюю губу, замер, прерывисто дыша, и вскоре отстранился. Марат посмотрел в глаза, отвернулся и дополз до правой задней двери. Дернул ручку, но без эффекта. Тогда он вспомнил о том, что двери заблокированы, стал смещаться к центру, чтобы добраться до водительской двери. В этот момент до меня дошло, что сейчас он уйдет. Я бросилась к нему и попыталась обнять, но Марат стал отмахиваться от меня. Какое-то время мы боролись, пока он не сбросил меня с себя. Дотянувшись до кнопки, он разблокировал двери и снова дернулся к выходу. Я вцепилась в него второй раз.

– Тебя!.. Я хочу тебя!..

Я попыталась поцеловать его, но он оттолкнул меня и вышел. Я осталась сидеть в этой позе. Быстрым шагом Марат дошел до задней двери ресторана и нырнул внутрь. Какое-то время я тупо пялилась в ту точку, где в последний раз мелькнула его фигура. Но никто не выходил. Я потянулась к ручке и закрыла дверь машины.

## 16.

Я знала, что это был конец. Еще никогда он не был так увлечен. Уж кому, как не мне знать, что это такое, ведь то же самое я испытывала к нему. С той самой минуты, когда удивила его впервые.

Мне тогда едва исполнилось шестнадцать. Марата перевели к нам на участок, и я частенько видела его, когда он обегал заказы. Казалось, что так не бывает: он постоянно попадался мне на глаза, такой симпатичным и всегда такой серьезный. Белокурые кудри, голубые глаза, широкие плечи. Кроме него я никого не замечала.

Вот однажды, собираясь в техникум – в тот день занятия были во вторую смену – я вышла из подъезда и, проходя мимо моей любимой березы, вдруг увидела его. Это мог быть только он, я узнала бы его даже из сотни. Марат стоял, облокотившись о ствол, и тело его содрогалось от тихих рыданий. Он плакал так горько, что я подумала: сейчас померкнет солнце. Медленно я подошла к нему ближе. Рыдания парня все не прекращались, и мне на миг стало так тоскливо, что в моих глазах тоже задрожали слезинки. Я дотронулась до его руки. Марат поднял голову и посмотрел на меня. Вряд ли он знал, кто я такая: это я его высматривала, он же никогда и взгляда не бросал в мою сторону. А в эту минуту он заглянул мне в глаза, и я прочла в них сначала непонимание, будто Марат пытался вспомнить, видел ли меня когда-то раньше, сменившееся чем-то, что было трудно объяснить. Нежностью, болью, бесприютной печалью. Я подошла ближе и робко коснулась его плеча. Тогда он уткнулся в мою макушку и снова заплакал. Так мы и стояли, пока его рыдания не стали медленно стихать. Тогда я спросила:

– Хочешь чаю?

– Как тебя зовут? – послышалось в ответ.

– Света.

Он посмотрел мне в глаза.

– Значит – Светлая.

Я потупила взгляд.

– А меня зовут Марат. И у меня сегодня умерла бабуля.

Он прикоснулся к моей щеке, стер с нее слезинку, повернулся и ушел прочь.

Мы долго не виделись, а вскоре я узнала, что он перевелся на завод. Так я совсем потеряла его след.

В следующий раз мы с ним столкнулись лишь четыре года спустя. Я возвращалась с работы домой. Он вышел из квартиры своей бабули, в которую, как позже выяснилось, периодически приезжал. Я замерла на месте, но и Марат остановился. Он узнал меня. Не помешали ни пальто, ни шапочка, как это было у Аркадия Гайдая в миниатюре «Свадебное происшествие», в которой жених не узнал свою невесту без уличного облачения. Марат не был мне женихом. Мы не виделись четыре года. До этого он видел меня всего только раз. Но узнал.

Понемногу мы стали общаться. Он оказался именно таким, каким я его себе представляла: добрым, но скрытным, красивым, но порядочным. Он не был груб, не сквернословил, не тараторил, как многие парни, которые рта не закрывают, лишь бы запудрить девчонке мозги. Марат был другой. Серьезный. Работящий. Знающий, что такое жизнь. А насчет девчонок? Что же, он им нравился. Такой парень не может не нравиться девушкам. Он был из тех, кто способен завоевать любую, какую только захочет. Даже самую красивую и успешную. Марат был мужчина.

Мы не заметили, как стали настоящими друзьями. Мы не только думали, но и поступали одинаково. Любили и ненавидели одно и то же, с одной лишь разницей: я любила Марата, а он не любил никого. И все же, переехав в Авксом, я предложила ему попробовать встречаться. Он согласился.

Полтора месяца он не дотрагивался до меня и пальцем. Я же просто сходила с ума. Марат вел себя как мой друг, не давая мне ни намека на мысль о том, что я могу нравиться ему как девушка. А я замирала в его присутствии, и, если мы случайно сталкивались, прикосновения к нему оставляли на моей коже ожоги, проникавшие даже сквозь одежду.

Однажды я пришла к нему ночью. Марат лежал в кровати, но еще не спал. Горел свет настольной лампы. Увидев меня, он отложил мобильник в сторону и вопросительно посмотрел. Он удивился, ведь за полтора месяца я ни разу не приходила к нему, после того как он уходил к себе в комнату ночью. Я сказала:

– Марат, я так больше не могу.

Он привстал и посмотрел на меня с недоумением.

– В смысле?

– Можно я поеду обратно к себе в Кленовый? Ты ведь не будешь против?

Теперь он уже стоял передо мной в полный рост. На Марате были только семейники, близость его обнаженного тела так сильно волновала, что у меня запершило в горле.

– Света, что с тобой? Ты в своем уме? На дворе же ночь! Что-то случилось?

Я порывисто развернулась и собиралась выйти прочь, но Марат преградил мне путь к двери. Я оказалась в его руках, и он, наверное, слышал, как сильно бьется мое сердце. Я не могла смотреть на него. Меня пронзило чувство стыда, и я отвернулась.

– Что с тобой, Светлячок?

Я попыталась высвободиться, но Марат не отпускал. Он взял меня за подбородок и повернул к себе лицом.

– Свет? Что случилось?

Я посмотрела на него. Лицо мое пылало. Сглотнув нервный спазм, я ответила:

– Ничего, Марат. Все в порядке. Ложись спать, тебе завтра рано на работу.

Я отстранилась и медленно вышла из комнаты.

Зайдя к себе, я залилась слезами. Они катились по щекам как раскаленная смола, въедаясь в кожу и оставляя на лице зудящие борозды. Постепенно слезы переросли в рыдания, и тогда я бросилась в кровать, зарылась под одеяло, легла на живот и зажала рот подушкой. Я старалась не издавать ни звука, но от этого истерика лишь нарастала, и вскоре мне стало трудно сдерживать этот бурный поток.

Вдруг меня оторвали от подушки, выдернули из-под одеяла, и я оказалась в объятьях Марата. Он смотрел на меня, плачущую, потом прижал к себе и стал покрывать поцелуями.

– Ну что ты, дурочка! Не плачь! Все хорошо. Светик, все хорошо.

Сквозь слезы я пролепетала:

– Ты совсем не хочешь меня…

– Я хочу тебя, Светлячок, я очень хочу тебя. И давно. Просто боялся до тебя дотронуться. Ты же такая… Такая хорошая.


…

Нам было здо́рово вместе. Это длилось больше полугода. Но по прошествии времени я начала ощущать, что каждый новый раз становится все более прохладным, пока Марат не охладел полностью. Это случилось несколько месяцев назад. Он стал угрюмым, холодным и еще сильнее закрылся. А потом я узнала о ней.

Он всегда ненавидел Елену Маяк. В тот день он позвонил мне с работы и рассказал, что впервые увидел ее. Маяковская давала интервью, и Марат слышал все ее слова, ведь именно его поставили осветителем. Он позвонил мне через какую-то минуту после завершения и рассказал, как сильно был зол, а я в тот момент впервые подумала о том, что и мне хотелось бы когда-нибудь вызвать в нем такие сильные эмоции. Пусть и отрицательные.

Вчера ночью я дождалась, пока он уснет и тихо встала с кровати. Нашарив на полу его мобильник, я вышла, прикрыв за собой дверь. В кухне было темно. Я села на пол, уперлась спиной в стену и разблокировала экран. Через секунду на дисплее передо мной возникла надпись:

«Тугрико́вка. Мирошниченко, 13. Жду тебя завтра в семь.»

Сообщение было отправлено сегодня. С неизвестного номера.

Приняв успокоительное и снотворное, я тихо вернулась, положила телефон на место и легла рядом с Маратом.

Утром, завтракая, я спросила:

– Когда сегодня домой?

– Не знаю. Наверное, поздно.

– Так ты вроде говорил, что сегодня у тебя короткий день?

– Ты же знаешь, как это бывает. Попросили взять заказ в ночную.

– Но мы договаривались, что ты сможешь помочь мне привезти из деревни бабушку…

Марат схватился за голову и выдохнул. Когда он поднял на меня свои глаза, смотрящие теперь снизу вверх, будто он чем-то передо мной провинился, я все поняла.

– Прости, Светик, я совсем забыл… Заработался.

Немного помолчав, я сказала:

– Ничего, Марат, все в порядке. Если не управлюсь сама, то перенесем на другой день.

– А это можно? А то я откажусь от заказа.

– Можно. Все в порядке.

– Прости, пожалуйста. Виноват. Но я не хочу, чтобы ты ехала одна. Давай тогда завтра. Бабуля потерпит один денек?

– Конечно, Марат. Потерпит.

– Хорошо. Тогда я побежал.

Когда входная дверь хлопнула, я снова заплакала. Это конец. Так жить больше было нельзя. Через четыре часа, собрав все свои вещи, я уехала в Кленовый.

## 17.

– Елена Платоновна, что вы думаете о названии новой книги Инжиры Ха́мской? Считаете ли вы, что если речь идет о хайпе, то эпатаж может не иметь рамок? Не является ли в таком случае Авксом-Цензура пережитком прошлого? Может, проще ее упразднить, ведь всем уже давно ясно, что это фикция. Демьян Бедный, «Авксомский лингворус».

– Пока господин Бедный со свойственным ему неистовством извергал из себя вопросы, я с присущей мне сдержанностью ждала, когда же он закончит. И вела подсчет. Подвожу итоги: насчитала аж четыре. Вы в своем амплуа! Сказано же: от каждого издания не более двух вопросов. Тем не менее как человек толерантный, я отвечу на все. Чтобы полностью вас удовлетворить.

Да, Дёма, припоминаю, что мне это и раньше удавалось. Удовлетворять тебя. И тебе, Дёма, это нравилось. А после ты начинал только яростнее рваться в бой на пресс-конференциях. Но каждый раз проигрывал. Не хватает сноровки, это тебе не в койке кувыркаться. Тут думать нужно.

– Итак, пункт один. Я считаю, что в свободной стране, к коим относится моя горячо любимая родина, возможность для самореализации любой творческой единицы должна быть обеспечена в полной мере. Если ставить художнику рамки, как вы выразились, то так недолго добрести и до тоталитаризма, до диктатуры. А там уж всего ничего остаётся и до выражения: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Так что берегитесь своих лозунгов, господин Бедный, как бы они однажды не завели вас слишком далеко. Мы, авксомские интеллигенты, должны быть едины в нашем желании стоять на страже свободы мысли и волеизъявления. В особенности, когда речь идет о художнике. И не вам, и не мне рассуждать о том, что есть эпатаж, а что есть талант от Бога. Мы с вами для подобных полемик не годимся, ибо нас этот самый Бог не соизволил одарить. А вешать ярлыки – это последнее дело. Тем более для журналиста. Кому, как не вам надо бы знать, что художника может обидеть каждый. Это пункт два. Теперь третье. Считаю, что Авксом-Цензура – одна из передовых организаций в своей области в мире. Там сидят не какие-то демагоги, вроде тех, кто любит громкие фразы о фикции и о том, что что-то кому-то давно ясно. Раз им ясно – пусть напишут книжку, может, хоть что-то на этом заработают. А в Авксом-Цензуре работают профессионалы, которые понимают, что творец – очень уязвим, и что наша с вами задача – оградить его от враждебных посягательств, дать возможность выразить себя в полной мере, а люди потом сами сделают свой выбор – кто занимается эпатажем, а кто несет в народ идеи будущего. На защиту хрупкого зародыша таланта всегда должно вставать общество, государство, весь мир, но пока эта простая истина остается непонятой некоторыми, меня искренне радует, что есть такая организация, как Авксом-Цензура. Она не подведет. Да, кстати, это заодно и по пункту четыре. Следующий вопрос.

– Госпожа Маяковская, что вы думаете о стремительной роботизации модельной отрасли, произошедшей буквально за несколько недель? Не является ли это демонстрацией того, что на ТВ-1 на робота заменен может быть любой, даже, например, вы сама? Денис Орел, «Объективный свидетель».

О-о-о-о-о! Кто у нас на новенького? Орел?? Про такого я еще не слышала! В моей голове заиграла песенка: «Орлята учатся летать…». Какой серьезный парень… Я едва заметно ухмыльнулась. Вот так дебют! Первым вопросом решил положить Леночку Маяк на лопатки? Жуй кеды, малыш!

– Не имею чести знать, с кем имею честь, поэтому попробую угадать. Ваш вопрос не кажется мне профессиональным. Возможно, вы стажер? Тогда дам совет: к любой пресс-конференции надо готовиться – прослушивать предыдущие выступления, интервью, изучать вопрос. Запомните это. У меня сложилось впечатление, что вы им тотально не владеете. Как директор вещания ТВ-1 я заявляю, что о повсеместной роботизации речь не шла и не идет. Она и не может идти. Потому что это невозможно. Талант не может быть роботизирован, это ясно любому здравомыслящему человеку. О замене речь идет только в рядовых случаях, когда заменяемый объект сам по себе не представляет интереса. Если же он может быть с легкостью заменен на более продуктивный без потерь и просадок, но с приобретением финрезервов за счет снижения издержек, то это не может оставить равнодушным ни одного отраслевого магната, поэтому ТВ-1 стало пионером в этой области. Но мы не будем единственные. Скоро это явление станет повсеместным. Относительно же замены любого, в том числе и меня самой, скажу просто: по-видимому, наш модернистский подход вызвал в вас, Денис Орел, страх быть замененным. Обсудите это с вашим работодателем. Возможно, вас действительно следует заменить на робота. У последних наших моделей достаточно внушительный функционал. По крайней мере, к пресс-конференции подготовиться смог бы даже опытный образец. К своему же выступлению я всегда готова. Следующий вопрос.


…

Марат свернул передатчик. О-о, Господи… И он едет к этой женщине? Собственными ногами шагает навстречу полному безумию?

Но тут же перед глазами возникла недавняя сцена в автомобиле Маяковской. И вот он уже плелся к машине, допивая по дороге кофе, который и стал его сегодняшним ужином. Ах, да, еще был какой-то сэндвич… Который он тупо жевал, досматривая ее последнее интервью… Нет, Марат, лучше думать о сцене в машине, иначе ты не доедешь до Мирошниченко, 13. Ты снова вернешься к Светлой, и снова не сможешь смотреть ей в глаза. Надо заканчивать с этим. А закончить можно только… начав…


…

Она встретила его на пороге в первую же секунду, будто стояла под дверью в ожидании звонка. Марат осмотрел Маяковскую: обычная девушка, ничем не примечательная. Сейчас, когда она была без мэйка́па, он смог отчетливо разглядеть черты ее лица: темные брови, темные глаза, нос с легкой горбинкой, крупный рот, бледные губы. Ничего особенного. Не то, что Светлая, которая была на ее фоне настоящая красотка. Пока Марат силился убедить себя в этом, он чувствовал, как в нем снова что-то поднималось.


…

– Почему ты молчишь?

Марат продолжал курить, не говоря ни слова. Она подошла близко и прикоснулась лицом к его голой спине, по которой тут же побежали мурашки. Опять… А ведь они были вместе каких-то десять минут назад.

– Скажи что-нибудь.

Он повернулся к ней лицом и затушил окурок в пепельнице, которая стояла на кухонной столешнице за его спиной.

– Недавно понравилась одна фраза. Использую ее: «Мы сюда вообще-то не разговаривать пришли».

Она смотрела в лицо, не отводя глаз.

– И что, будем спариваться молча? Всю ночь?

– Такому, как я, не о чем разговаривать с такой, как ты.

– Откуда ты знаешь, какая я?

Он лишь презрительно ухмыльнулся. Маяковская сказала:

– Тебе только кажется, что ты что-то понимаешь. Ты видишь только то, что я хочу, чтобы вы все видели. Никто не знает, кто я есть на самом деле.

– А что тут знать? Ты – зло.

Она отчеканила:

– Ты не знаешь меня. Ни черта не знаешь. Ни о моей жизни, ни обо мне самой. Ты и понятия не имеешь, почему я так живу, и что со мной станет, если я хоть попытаюсь что-то изменить. Так что не думай, что имеешь право судить меня.

Елена выхватила из его рук пачку сигарет и ушла в соседнюю комнату. Когда Марат подошел, она молча курила. Он сел на пол рядом с ней, упираясь спиной в заднюю стенку дивана. Какое-то время они просто смотрели в большое окно, возле которого теперь сидели. Марат кинул взгляд на ее лицо и увидел, что по смуглой щеке скатилась блестящая слеза.

– Что смотришь? Не боишься от одного взгляда сделаться таким же, как я? – Она повернулась и хмуро уставилась на Марата. – Того, что это передается половым путем, видимо, в тебе страха нет …

– Ты много куришь.

– О-о, ты умеешь произносить за вечер больше трех фраз?

– Бросай это дело. Тебе не идет.

– Если бы я не курила столько, мы бы с тобой не познакомились.

– Ты бы пережила.

Она посмотрела в глаза.

– А если нет?

Марат взял из ее рук сигарету и затушил ее о внутреннюю сторону крышки пачки. Он потянулся к ее лицу и поцеловал.

## 18.

Я подъехал к дому, заглушил мотор и бросил взгляд на свои окна. Свет не горел. Она спала. Я выдохнул. Да, Маратка, совсем ты запутался. Думал, что станет легче, а стало только сложнее. Хорошо, что Светлая спала. Завтра на работу рано, уеду первый, а до вечера будет время собраться с мыслями.

Когда я вошел в квартиру, что-то сразу показалось странным. Я не включал свет, но в мозгу проклюнулся какой-то тревожный сигнал. Ее кроссовок не было на коврике. Разувшись, я тут же дернулся к шкафу, открыл его, пошарил рукой внутри – правая половина была пуста. Тогда я щелкнул выключателем.

Таким пустым мой коридор мне еще никогда не казался. Я рванулся в спальню. Постель, как всегда, заправлена, в комнате чистота. Но на глаза не попадалось ни одной ее вещи. В висках застучало, будто только сейчас до меня дошло происходящее. Я медленно направился к шкафу и какое-то время просто смотрел на него, боясь распахнуть, хоть все уже было ясно. Я знал, что увижу, но все же не мог открыть шкаф и так и не сделал этого. Просто сел на пол, упираясь спиной в переднюю стенку дивана, как еще недавно сидел рядом с Маяковской, и закурил.

Она ушла. Молча, не проронив ни лишних слез, ни лишних слов. Как всегда, это делала. Без истерик, упреков и выяснений. И в моем сердце что-то оборвалось. Впервые я подумал о том, что в этом она очень походила на бабушку. Та ведь тоже все делала молча. Работала, страдала, умирала. И любила меня. Они обе молча любили меня. Хоть в данный момент я и не понимал почему. За что тебя любить, Марат? Что они все в тебе находят? Ты такое же чудовище, как Маяковская, раз променял на нее свою Светлую! Сейчас тебе стало горько? Ты забился в уголок, прижался к дивану, боишься распахнуть дверцы шкафа? Превратился в маленького беззащитного зверька, у которого отняли маму? А ведь Света и была для тебя тем самым добром, которое обычно символизирует мать. Ты всегда боялся себе в этом признаться, но она стала твоей семьей, заменила близких, которых так рано не стало. А ты кинул ее, потому что тебя одолела похоть. Ты променял ангела на дьявола, подумав, что очень умный, и сможешь оставить при себе обоих. Но ты дурак, Марат. Только дьявол может принять тебя любого, делать вид, что не замечает предательства, преследовать всю жизнь и держать за горло мертвой хваткой. Дьявол, но не ангел, Марат. А светлый дух, который однажды снизошел до тебя неведомо за какие заслуги, не даст второй попытки. Он не станет о тебя мараться.

Я сидел и вспоминал о своем Светлячке. В голову лезли воспоминания, большие и маленькие, они накрывали меня своей отрезвляющей ледяной волной.

… То, как однажды она ждала меня у подъезда. Было три часа ночи, на дворе стояла зима и снежные кружевные хлопья летели со всех сторон словно белые мухи. Светлая сидела на лавочке. На ее черной шапочке с мохнатым помпоном скопилась уже целая горка снега, образовавшая небольшую пирамиду. Я вышел из машины, подошел близко, опустился на корточки, улыбнулся и спросил:

– Ты чего здесь?

– Жду тебя.

– Так ведь холодно. Почему не дома?

Она махнула головой в направлении моих окон. При этом маленькая пирамидка разрушилась, и снег как конфетти замерцал, падая, вдоль ее лица.

– Он – дом, только когда ты дома.

Меня наполнила нежность с оттенком грусти.

– Но ты же замерзнешь, Светик!

– Не-а. На улице хорошо. Такое умиротворение. Можно просто посидеть и помечтать. А за мечтами, глядишь, одна из них сбудется, и ты приедешь.

– Нас сегодня сильно задержали. Мог еще позже быть. А уже совсем ночь. Тебе надо спать, завтра на работу. Как же там твои зверята без тебя?

Она улыбнулась и погладила меня по щеке.

– Мне не спится, Марат. А когда нет сна, то воздух помогает лучше всего. И потом ты ведь приехал. Сегодня не хочу засыпать без тебя…


… Летом мы как-то гуляли в центральном парке. Смеркалось, но было тепло. Вдруг Светлая сказала:

– Марат, сядь на эту лавочку. Дождись меня, я скоро.

– Ты куда?

– Сейчас приду.

Ее не было минут пять. Когда легкое, развивающееся на ветру желтое платье, стало медленно подплывать ко мне, и вот уже вырисовался ее силуэт, прорезая сумеречный сгусток, а вот показались волосы, а вот – улыбка, – я засмеялся, настолько хорошо мне стало. Просто от понимания, что светящийся добром человечек в эту минуту рядом со мной. Светлячок… Она села рядом и протянула мне небольшую картонную вазочку с мороженым. Я вопросительно посмотрел на нее.

– Твое любимое.

Мое удивление лишь возросло.

– Я такого никогда не пробовал.

– Знаю. Но должен попробовать. Ведь это твое любимое мороженое, а ты еще об этом не знаешь.

Она мне подмигнула. Я недоверчиво отщипнул кусочек. Банан с шоколадом… Ничего вкуснее в жизни не ел…

– Это потрясающе! Но как ты узнала?

– Ты же все время трескаешь бананы, заедая их шоколадом! Никогда не видела, чтобы кто-то так делал.

– А про мороженое откуда узнала?

– Я была тут однажды и обратила внимание, что у них есть этот вид. Нигде раньше такого не встречала. Вот и запомнила. Подумала, что если когда-нибудь будем с тобой здесь гулять, то тебе надо будет обязательно его попробовать…


… На смену тут же пришло еще одно воспоминание. Мы как-то говорили о Светиной работе, и она сказала:

– Все животные разные. У каждого свой характер, ни один не похож на другого. Они – как люди. Но все же есть какие-то общие черты, объединяющие вид.

– Кошки – себе на уме, собаки – преданы, попугаи – болтливы?

– Ага! Слоны – неуклюжи, а медведи – опасны для всех, кто попадется им на пути. Нет, Марат, не это я имела в виду. Есть кошки, которые более преданы, чем некоторые собаки, а преданность собак иногда обусловлена кормлением по расписанию. Я немного о другом. О видовых особенностях. Если злится собака, то чаще всего она рычит. Если же злится кошка – то почти всегда делает это молча. Просто двигает хвостом из стороны в сторону, прижимает уши и недовольно щурится. А рычать начинает только в крайнем случае. Когда собака уже во всю лает. Кошки – скрытны, а собаки – открытые книги. Как интроверты и экстраверты. Поэтому среди собаководов так часто встречаются нелюбители кошек. И наоборот. Иногда трудно бывает ужиться не только этим питомцам, но и их хозяевам.

– А кто ты? Выходит, что кошка?

– Нет, Марат.

– Неужели собака?

– Снова не угадал.

– Котопёс?

Мне понравилась собственная шутка, и я рассмеялся. Но она оставалась серьезной.

– Я – маленькая девочка, потерявшаяся в лесу. Которая нашла приют в лесном домике и всегда ждет своего медведя.

Я с интересом уставился на нее.

– Это меня, что ли?

Она кивнула.

– Значит, я – злой?

– Не-а. Люди, проводя аналогии, иногда заблуждаются. Вспомни, например, выражение «слон в посудной лавке» – неуклюжее существо, которое перебьет всю посуду. А я вот слышала, что все совсем наоборот, и у слонов координация развита не хуже, чем у леопардов. Это очень ловкие животные. Есть даже мнение, что слон в посудной лавке ничего бы не разбил.

– А медведи?

– Вспомни любую русскую сказку о животных, Марат. Кто там злой? Волк, ну или иногда лиса. А кто добрый? К кому все зверята бегают с просьбами о защите?

Я улыбнулся.

– К медведю.

Она кивнула.

– То есть медведь, по-твоему, добрый? Этот огромный свирепый хищник?

– Он ягодами в основном питается. И орехами. И муравьями. На три четверти его рацион состоит их растительной пищи. Да, он хищник. И свирепый, если разозлить. Или если голодный год. Но по природе вида медведи совсем не таковы, какими мы привыкли их считать.

– Это ты из русских сказок свои познания о природе их вида черпала?

– А почему бы и нет, Марат? Любой фольклор не из ниоткуда берется. Сказки, прибаутки, поговорки складываются из жизненного опыта людей. Медведь в России – это самое сильное животное. А настоящая сила не бывает злой. Она всегда добра.

Я уставился на Светлую совсем уже обалдело. Ее слова звучали неправдоподобно.

– Светик, ты такая наивная девчушка! В этом мире добро давно принято считать слабостью. А сила, которая и побеждает в конечном счете, очень часто оказывается на стороне зла.

– Нет, Марат. Настоящая сила не может быть злой. Разве что только кажущаяся. Иначе бы мир уже давно перестал существовать. Сила – это уверенность, правота, справедливость. Ей нет нужды злиться, она может позволить себе быть доброй. Как медведь в русских сказках. Он добр потому, что ему нет резона быть злым, ведь нету силы, которая могла бы ему реально противостоять. Потому он – мудрец, защитник, старейшина. А та сила, что несет зло – слабая. Она не может не злится. Оттого, что понимает всю свою уязвимость, чувствует, что не за горами кара, возмездие.

Я просто сидел и молча хлопал глазами. Переваривал. Как эта девочка, которой едва за двадцать, не только смогла понять такие сложные вещи, но еще и выразить их словами? Да так здо́рово, что даже во мне, Марате-нигилисте, зародилось сомнение. А ведь мы почти ровесники… И насколько по-разному мы видим этот мир.

– Все же я бы на тебя посмотрел, если бы ты как-нибудь встретилась с медведем в лесу. Один на один со всей его добротой.

– Мое мнение бы не изменилось. Даже если бы он меня растерзал.

– Да ну?

– Ну да.

Она помолчала.

– Люди слишком много о себе возомнили. Испокон веков медведь был хозяином леса. Там не было никого сильнее. Пока не появился человек, который посчитал, что теперь это его лес. Он стал ходить туда с оружием. Как ты считаешь, медведь что, должен оставаться дружелюбным, когда в него стреляют?

– Нет. Но человеку нельзя иначе. Он тоже должен за себя постоять.

– С этим я не спорю. Но мы о другом говорили. О злом медведе. А он действительно стал злым. Потому что в нем появился страх. От осознания того, что он теперь больше не самый сильный. Оттого этот зверь и перестал быть добрым…

Она помолчала.

– Страх уничтожает добро, Марат, он его разлагает. Но только это не вина медведя. И не особенность его вида. Это результат прихода в лес беспардонного человека, которому всегда всего мало.

Я окончательно обалдел. Какое-то время мы просто сидели молча.

– Ты хочешь сказать, что я и есть твой добрый медведь?

– Да, Марат. Ты очень добрый. И сильный.

Она немного помолчала.

– Ты – хороший.

…

Сердце мое снова сжалось. Как же так вышло, что Светлячок все это во мне увидела? То, чего я сам в себе никогда не смогу разглядеть. Потому что этого просто нет. Я совсем другой…

Сколько трогательных мгновений она подарила мне за наш совместный год? Моя душа согревалась в ее присутствии. И как жарко тело реагировало на нее первое время. Почему всему этому суждено было развеяться?

Я вспомнил сегодняшний вечер. Страстный, почти агонический. Я не мог больше с собой бороться, такие войны мужчина никогда не выигрывает. Ему остается только одно – сдаться и посмотреть, что из этого выйдет. Так я и решил поступить. Оказалось, что скорпиону по имени Елена Маяковская тоже не чуждо ничто человеческое: сегодня она была трепетной, сентиментальной и даже пыталась убедить меня в том, что не монстр. Но почему, собственно, меня это так волнует, ведь между нами нет ничего, кроме влечения? К тому же, Марат, не следует забывать о главном: тот, кого способен привлечь монстр, сам должен быть монстром хотя бы частично. Жирафу не увлечь носорога.

Между тем в моей голове продолжали звенеть ее слова: «Ты и понятия не имеешь, почему я так живу, и что со мной станет, если я хоть попытаюсь что-то изменить. Так что не думай, что имеешь право судить меня». Маяковская была по-настоящему расстроена, не думаю, что она смогла бы такое сыграть. Да и зачем ей? В конце концов, своего она и так добилась – я пришел, мы делали то, к чему она так стремилась, делали весь вечер. Делали полночи. Будем продолжать делать одному богу известно сколько. Пока не наскучим друг другу. Она понимает, что я пришел к ней не в последний раз. Тогда зачем ей театр? Нет, должно быть, это была правда. Елена Маяковская – дьявол во плоти человеческой, – запуталась и не знает, куда ей двигаться. Ей тошно от самой себя. Так же, как и мне от Марата. Может, нас это и объединило, внутреннее презрение к самим себе? Как же убедительно сейчас звучали слова Светлой о том, что сила не может быть злой. Мы с Маяковской оба слабы, оттого нас и тянет друг к другу.

Что ж, такова, наверное, моя судьба. Будь что будет. Возможно, уход Светика лишь к лучшему. Не хочу ломать ей жизнь.

Я затушил окурок и бросился на кровать прямо как был, в одежде.

## 19.

Обрывочный и беспокойный сон не помог мне избавиться от гнетущего ощущения тоски. С утра я уже не был так уверен в том, что уход Светлой к лучшему. К тому же оставлять все так, без объяснений, было просто не по-людски. У меня выходной день, что ж… Я умылся, переоделся и рванул в Кленовый.

Чтобы успеть на работу, Светлая должна была рано выехать, поэтому я торопился и едва успел ее застать. Я парковал машину как раз в тот момент, когда она выходила из подъезда. Увидев меня, Света остановилась и замерла. Глаза ее смотрели прямо, она не отводила их и не прятала. Как и всегда. И счастье, и боль принимала грудью, прямо, без обиняков.

– Почему уехала, не поговорив? – спросил я, когда подошел совсем близко.

– Зачем делать то, в чем нет смысла. Только сильнее ранить? И тебя, и себя.

– Не согласен. Нам всегда удавалось найти слова, чтобы понять друг друга.

– Удавалось. Но не теперь.

– Что изменилось?

– Всё. Ты стал мне врать.

– Я никогда тебе не врал.

– Раньше никогда. Но стоит только начать, и ты никогда не остановишься.

Я замолчал и просто смотрел в ее глаза. В них было столько тихой боли, что у меня язык не повернулся сказать ей, что она не права.

– Прости меня, Светлячок. Если я и обидел тебя, то не намеренно. Ты – последний человек на Земле, кого я хотел бы обидеть. Я не знаю, что сказать. Мне очень плохо оттого, что ты ушла. Когда тебя нет, все вокруг так тоскливо. Я знаю, что не могу этого исправить. Знаю, что ты больше не согласишься… Но… Прошу тебя, пожалуйста, поверь хотя бы, что я не со зла.

– Я знаю, Марат.

Она погладила меня по щеке.

– Ты – добрый, но очень несчастный.

Я немного помолчал.

– Отчего же я несчастный? Может, у тебя и на этот вопрос ответ найдется?

– Найдется. От пустоты. Она у тебя внутри.

– А ты? Ты счастливая?

– Не переживай, Марат, я несчастная тоже.

Ее ответ немного кольнул меня куда-то в область сердца. «Не переживай». Неужели в ее глазах я настолько бездушный? Но все же я спросил:

– Отчего же несчастна ты? Тоже от пустоты?

Она покачала головой.

– Нет. От переполнения.

На мгновение я замер, пытаясь осознать последнюю ее мысль. Тут вдруг мое сознание резко поплыло, и я почувствовал, что больше не могу себя контролировать. Я поцеловал ее. Это был горячий поцелуй, настоящий, как в тот день, когда я стал ее первым мужчиной. То были самые искренние в моей жизни поцелуи, и сейчас все повторялось. Я не понимал себя. Оторвавшись на миг, я стал трясти ее.

– Где же оно, Света? Где то, что тебя переполняет? Почему я не чувствую этого так, как ты? Так хочу, так стараюсь, но ничего не чувствую, понимаешь?

Маленькая слезинка медленно потекла по ее розовой щечке.

– Понимаю.

– Почему же?

Света растерла капельку по коже.

– Потому что когда сосуд пуст, он не может понять, что такое быть полным.

Оборвалось. Она никогда ко мне не вернется. Я медленно разжал пальцы и отпустил ее из своих рук.

– Не расстраивайся, Марат. Просто, несмотря на все, что нас объединяло, мы оказались слишком разными. У тебя свой путь. Прими это и просто иди своей дорогой. Я не смогу тебя заставить идти моей. Это неправильно.

Я молчал.

– Ты не туда приехал. Сейчас ты должен быть в другом месте.

Я недоуменно вскинул на нее глаза.

– Езжай к ней, Марат. А сюда больше не приходи. Если ты на самом деле хочешь мне добра, то больше никогда не приходи.

Она быстро ушла.

Я остался стоять во дворе совсем один. Было рано, люди на улице еще не появились. Я бросил взгляд на ту самую березу и вдруг вспомнил день смерти бабули. Ко мне пришло осознание: сейчас я испытывал такую же щемящую боль, как и в тот день. Марат, что с тобой? Не верится, что сегодня умер еще один родной для тебя человек? А точнее, единственный, ведь кроме бабули и Светлой у тебя никого больше нет. И не было. И не будет. Они обе умерли аккурат возле этой березы. А ты все стоишь и не можешь принять их смерти. Не веришь. Ведь если бабуля уже не воскреснет, то Света остается жить на белом свете, но она больше никогда не захочет тебя видеть. Ты должен уйти. «Поезжай к ней» – зазвенели в голове последние слова моей девочки. Почему лишь теперь я впервые назвал ее «моей девочкой»? Лишь в ту минуту, когда ее потерял…

## 20.

– Что-то ты, мой петушок, сегодня какая-то бледная. Ты здорова?

Игорь смотрел на меня исподлобья. Взгляд его был загадочный и немного пугал.

– Ты не ошибся.

Я сделала паузу и постаралась придать своему лицу самое естественное выражение.

– Признаться честно, видимо, на мне отразились, все последние события. Пожалуй, я всё же переработала. Хочу взять паузу. Можешь организовать мне краткосрочный отпуск? Думаю, что дня три-четыре мне хватит. Надо восстановиться.

– Признаться честно? Шоколадка, ты шутишь? Откуда в твоем лексиконе появились такие выражения? Раньше ты даже в шутку их не произносила, не то что серьезно!

– Игорь, пожалуйста… Не надо докапываться до слов…

– У-гу… Докапываться, значит…

Он продолжал смотреть тем же взглядом. Легкое беспокойство стало постепенно перерастать в страх. Стоп! Леночка, возьми себя в руки!

– Да, докапываться. По-моему, я заслужила небольшой отгул.

Он вышел из-за стола и медленно подошел ко мне. По телу прокатилась легкая дрожь. Игорь дотронулся до моей щеки и поцеловал. В этот раз его поцелуй больше ничем во мне не отозвался. Разве что отголосками страха. Никаких других нот я не ощутила. Куда-то делись и трепет, и нетерпение, и возбуждение. Остался один страх. Игорь отстранился и внимательно посмотрел на меня.

– Конечно, малютка! Заслужила. Даю тебе пять дней. Куда полетишь? Навестишь один из своих островов?

– Пока не знаю. Возможно, на И́ждиф съезжу. Собственные острова уже оскомину набили.

– Значит, пора обзаводиться новыми! Ну ничего, вот вернешься, сразу этим и займемся! Перспективы отличные, так что думаю, оформим все быстро.

Я кивнула.

– Спасибо, Игорь.

С трудом я выдавила из себя еще одну фразу:

– Я тебя люблю.

Он смотрел все так же сосредоточенно. На его лице не отражалось ни одной посторонней эмоции, так что было трудно понять, о чем же на самом деле он сейчас думал.

– Конечно, крошка! Я знаю. Хорошо отдохни. Ты мне здесь нужна в боевом состоянии.

Я кивнула и вышла.


…

– Ты серьезно этого хочешь?

– Да, Марат.

Он какое-то время молчал. Мы сидели в его машине. Это был старый, но очень чистенький джип. Не помню, когда в последний раз в таком сидела, да и сидела ли вообще. Теперь же все это казалось мне милым.

– Хорошо. Но больше, чем на три дня уехать не смогу. За ребятами нужен пригляд. Иначе все, что я так долго строил, может начать разваливаться.

– Для меня тоже три дня оптимально. Не помню, когда я отдыхала больше нескольких дней.

– Ты уверена, что выдержишь поездку на такой машине? Если согласишься, то дороги назад не будет. Я не терплю капризов. Что-то не понравится – просто высажу на трассе. И тогда добирайся обратно как хочешь.

Он не шутил.

– Уверена. Я хочу с тобой. Пофиг на машину.

Сказав это, я немного прибалдела от себя самой. Да, Леночка, в последнее время с тобой явно происходит что-то необычное…

– Хорошо. Тогда поехали.

Марат завел мотор, и машина тронулась.

Я ощущала себя влюбленной как никогда. Этот белокурый паренек сотворил со мной что-то невообразимое: впервые мне захотелось все бросить, поменяться с кем-нибудь жизнями, а самой начать все с начала. После ночи, когда нам удалось поговорить по душам, я осознала, что мужчина, лежавший рядом со мной, был полная моя противоположность, но при этом так непостижимо мне родственен и близок, что от этого хотелось кричать. Марат – это инопланетянин. Он на самом деле до двадцати лет не знал, что такое транс-восприятие. Я слышала, ходили в наших кругах такие толки, что есть люди, мозг которых полностью абстрагирован от воздействия на него каналов транс-восприятия. Я никогда не сталкивалась с такими людьми воочию. Только на примере Марата я поняла, как же он был счастлив.

Я не встречала таких раньше. Марат, как и мой отец, как и Игорь, был мужчина, но при этом не был похож ни на первого, ни на второго. Этот человек был соткан из света и правды, но не как все эти долбанные псевдоправдисты: продажные лингворусы, типа объективные журналисты, юристы из коллегии, готовые и мать родную продать при случае. Марат был настоящий, и он по-настоящему ненавидел таких, как я. Впервые мне стало страшно от того, что я делаю: уничтожаю Маратов, чтобы плодить Инжир, Колюнь и Регинок. И мне до жути захотелось что-то изменить.

Он согласился взять меня с собой в деревню. Нужно было забрать его бабушку и перевезти ее на зиму в город. Вещей было много, поэтому первую ходку нужно было сделать за шмотками: помочь все собрать, погрузить в машину. Марат не хотел доверять это чужим людям. На следующих же выходных он собирался съездить за бабушкой. Деревня находилась в двухстах пятидесяти километрах от Авксома, в Ре́втской области. Я напросилась поехать вместе с ним.

Это произошло при совсем уж неправдоподобных обстоятельствах. Я не думала, что первая совместная ночь с неизвестным мужчиной когда-нибудь сподвигнет меня на исповедь, но с Маратом все было не как обычно. После очередного акта, счет которым к тому моменту я уже перестала вести, меня вдруг будто прорвало. Я не могла больше терпеть его взгляд, который неизменно на себе ловила сразу, как только мы останавливались, и на какое-то время из его глаз пропадал огонь желания. Будто я заразная.

– Не смотри на меня так! Это нестерпимо.

Он еле уловимо ухмыльнулся.

– Ты знаешь, что означает это слово?

– Уж поверь, знаю.

Я выпрямилась и села на край кровати.

– Я в этом не уверен. В твоем мире никто понятия не имеет, что такое «нестерпимо».

– С чего ты взял? Думаешь, что все обо всех знаешь?

– Мне не нужно знать все. Но чтобы кое-что понимать, достаточно и того, что знаю.

Я резко обернулась и разъяренно выпалила:

– И что ты понимаешь? Просвети меня!

– А надо ли?

Он тоже встал и ушел в кухню. Марат налил в стакан воды из-под крана, я слышала, как он жадно пил. А потом донеслись его слова.

– Хотя, впрочем, раз ты так хочешь… Ты когда-нибудь ездила по России? Не имею в виду авксомские кабаки. И подавксомные тоже.

– Ты меня за кого держишь? За полную деградантку?

– Именно. Я держу тебя за ту, кто ты есть на самом деле: за начисто атрофированную миллиардершу, ежедневно, ежечасно и ежесекундно продающую страну, которую ты так часто называешь своей родиной. Причем не важно даже, за сколько ты ее продаешь и как долго намереваешься продолжать это делать. Скорее всего, ты переживешь нас всех, такие обычно живучи. И к моменту, когда сдохнешь, будешь уже так неприлично богата, что, наконец-то, купишь себе не какой-то вшивый остров, а вполне себе полноценную страну. Чтобы сделать и ее неполноценной. Чтобы ставить свои эксперименты и за пределами любимой родины. Ведь такие, как ты, ненасытны в разрушении, которое несут. Но даже если Бог сжалится над всеми нами и нашлет на тебя проказу, ты, умирая в муках, все равно ничего не поймешь. И никому от этого не станет легче. Потому что зловредная атмосфера, которую ты всю жизнь источаешь, к моменту твоей долгожданной смерти уже успеет инфицировать тысячи. И из нее восстанет армия таких же, как ты. Порожденная тобой. Чтобы продолжить дело всей твоей жизни – убивать все разумное, доброе, вечное. И заполнять освободившееся место тьмой бездарности, пошлости и грязи. И все лишь для того, чтобы в итоге с гордостью констатировать: ты самая известная и богатая сучка нашей страны. Мои овации!

Он помолчал.

– Это если подробно. А в общих чертах… Тебе никогда не будет доступна простая истина: что такое «нестерпимо». Потому что ты сама – прародитель этого понятия. Поэтому прекрати этот фарс и давай продолжим сношаться. Или я просто уйду.

Леночка Маяковская сидела, не двигаясь. В последнее время я стала очень слезливой, но сейчас слез не было. Наверное, оттого, что в глубине души я понимала, насколько он прав. Я встала и прошла в кухню. Сев напротив него на высокий барный стул, я тихо произнесла:

– Я лишь производное от своего мира, Марат. Для того чтобы выжить в нем – приходится брать в руки оружие.

Подняв глаза на белокурую голову молодого светика, я поймала на себе его взгляд.

– И если я хоть на миг выпущу его из рук, то конец будет единственный.

После небольшой паузы я закончила:

– За мной стоят люди, которые никогда не прощают слабости. А я, ты уж прости меня, слишком сильно люблю жизнь, чтобы отдать себя им на растерзание.

– Зачем ты говоришь мне это? Думаешь меня тронуть?

– Нет.

Я снова помолчала.

– Ты очень странно на меня влияешь. Хочется тебе исповедоваться. И вдруг очень захотелось… Покаяться.

Он рассмеялся.

– Маяковская, ты переигрываешь! Сходи в церковь. Тебе же можно? Или святой лик прожигает в твоей коже дыры?

Но я оставалась серьезной.

– Покажи мне свой мир, Марат. Я хочу его увидеть.

Он посмотрел на меня с недоверием.

– Мой мир?!? Взять тебя на Альфа-Центавр? Ты, что ли, таблеток переела?

– Никогда не принимала. Покажи. Пожалуйста.

– Зачем тебе это?

– Сама не знаю. Может, чтобы напоследок взглянуть хоть одним глазком на другую жизнь?

– Я тебе что аниматор?

Я подошла к нему близко и посмотрела прямо в глаза.

– Больше, возможно, у меня не будет шанса. Вдруг поможет?

– Шанса… поможет… твою мать, Маяковская, о чем ты?

– Ты сегодня упомянул, что в Ревт собираешься, так вот… Возьми меня с собой. Я хочу поехать.

Он долго смотрел на меня непонимающим взглядом.

– Очень прошу тебя, Марат. Пожалуйста, возьми меня с собой.

– Слушай, я лучше поеду домой. Уже поздно.

Я схватила его за руку.

– Возьмешь?

Из-под сдвинутых к переносице бровей я разглядела голубые радужки. Марат внимательно смотрел на меня.

– Возьмешь?

– Да пожалуйста. Мне не жалко.

Я порывисто обняла его.

– Спасибо. Во сколько мне быть у тебя?

– Выезжаю в семь.

– Так, может, останешься? Отсюда и поедем?

– Маяковская, давай пока. У меня есть дом.

– Хорошо. В семь буду.

– Ты что, даже адрес не спросишь?

– Зачем? Я его знаю.

Он тряхнул головой и вышел из кухни.

## 21.

– Марат, ты совсем сдурел? Ты что и правда поперся к Светкиной бабушке в компании этой стервы?

Голос Егора звучал возбужденно. Я покосился на кафешку. Маяковская стояла за небольшим столиком возле окна и наблюдала за мной. Странно, но единственная нормальная бензоколонка на этом участке трассы была пуста.

– Я тебе рассказал не для того, чтобы ты меня отчитывал.

– Да ты что?! Так мне тебя по головке погладить?

– Мне просто надо было выговориться. Хоть кому-то. А ты мой единственный друг.

– А Светка?

– Она ушла. Вчера.

Егор умолк.

– И правильно сделала! Ладно ты еще на стороне трахаешься, но тащиться со своей фрёй за Светкиной бабулей, ты что, полный отморозок? Светка же все узнает! И каково ей будет, ты подумал? Или у тебя нет и остатков совести?

– Я не мог не помочь Свете перевезти бабулю, она одна с этим не справится. Я же ей обещал. Но она ничего не узнает. Вера Федоровна не увидит Маяковскую. Я ее в поселке оставлю. В деревню один поеду.

– Хорошо хоть до этого додумался. Только одного понять не могу, зачем тебе вообще нужно было ее с собой брать?

– Она попросила.

– В смысле?

– Попросила взять ее.

– Зачем?

– Хрен ее знает.

– И ты согласился?

– Да. Подумал, пусть посмотрит, как живут обожаемые ею люди в такой горячо любимой ею стране.

– Только не говори, что ты решил возглавить спасательную операцию по ее душу.

– Скажу. Типа того.

– Марат, ты болен. И твоя болезнь, по ходу, даже менее излечима, чем ее. Романтизм называется.

– Егор, мне до лампочки. Может, я и романтик. Но хочу, чтобы она посмотрела на плоды своих трудов. А потом я посмотрю. В ее глаза.

– И что ты рассчитываешь там увидеть? Неужто раскаяние?

– Я ни на что не рассчитываю. Просто хочу посмотреть.

– Ты бы лучше пока не поздно Светке в глаза посмотрел. Но это, видимо, сложнее. Стыдно, небось.

– Стыдно. Очень. Но дело не в этом.

– А в чем? В том, что ты кобелина?

– Все намного сложнее, Егор. Я запутался. Совсем. Я очень хочу к ней. Но вот только она меня не примет. Так что нету смысла смотреть ей в глаза.

– А, может, все же есть?

Я вздохнул.

– Не знаю, Егор. Но мне начинает казаться, что проблема не в том, что Света перестала меня возбуждать, а в том, что я сам не заслуживаю такой девушки. Надо набраться мужества и… Дать ей жить нормально. Отпустить. Нам обоим будет только легче.

– Марат, ты тупой. Реально, просто дерево. Если бы такая девчонка на меня свой глаз положила, я бы блин… Землю копытом рыл, но добился, чтобы она не передумала. А ты со Светкой, сколько я вас вижу, все время что-то усложняешь, выпендриваешься. Сейчас вот выдумал себе очередную заколупку – свою Маячку-маньячку. Хочу-не хочу, любит-не любит, ты блин хуже бабы.

– Может, и так. Только не могу я жить с женщиной, если нет влечения. Нечестно это по отношению к ней. Вижу же, что она меня любит. А сам не могу признаться в том же. Язык не поворачивается ей врать.

– Не любишь говоришь? А что ты тогда так сдулся, стоило ей уйти? Что скулишь, как сильно скучаешь?

Я задумался.

– Не знаю. Говорю же, запутался совсем.

– Ага. Тогда тебе к терапевту. Пусть выпишет направление к следователю. А по мне так тут все ясно. У тебя просто с психикой проблемы. Вот и лечись. Маяковская – как раз лучшее лекарство. Давай, брателло, покеда.

В трубке послышались короткие гудки. Я снова вздохнул. Глянул в сторону Маяковской. Она все еще смотрела на меня.

…

Когда мы миновали четвертую заброшенную деревню, я остановился. На ее окраине стоял огромный полуразрушенный храм. Я заглушил мотор и вышел. Маяковская вылезла следом. Она подошла.

– Ты хотела увидеть мой мир? Пойдем!

Я подал ей руку. Мы вошли внутрь храма. Это было некогда шикарное произведение русского храмового зодчества, а ныне полуразвалившийся остов забвения. Под высоченными сводами кое-где еще проступали почти полностью облупившиеся фрески, а под куполом были видны не до конца разрушенные барельефы. Размер внутреннего помещения столь впечатлял, что, когда мы вошли внутрь, Маяковская ахнула. Она приложила руку к лицу.

– Боже, Марат, это…

– Это – погост веры, Елена Платоновна.

Она стояла, замерев на месте. Лицо ее побледнело.

– Я никогда не видела ничего подобного. Он огромный и…

– По размеру это был один из самых внушительных соборов страны. И по внутреннему убранству не уступал многим столичным православным храмам.

– Но здесь же захолустье, сплошные маленькие деревеньки, к тому же почти все покинутые. Как вышло, что такой красавец был построен именно здесь?

– Ревт когда-то был воротами в Авксом. Сравнительно еще недавно. Деревень было гораздо больше, численность населения за последние двадцать лет снизилась в пять раз. А из оставшихся деревень все едут в Ревт. Ну или в Авксом, кому как повезет. Между тем по области остались разбросанными более двадцати таких вот соборов, которые разрушаются. Скоро от них совсем ничего не останется.

– Ты так на меня смотришь, как будто я в этом виновата.

– Как в воду глядишь. Ты и виновата.

Маяковская бросила на меня взгляд одновременно непонимающий и рассерженный. Я сухо ответил:

– Смени выражение. Здесь оно неуместно.

– Может, я еще и в том, что день сменяет ночь, виновата?

– Возможно. По крайней мере, было бы в твоем стиле. Только наоборот. Ночь сменяет день.

– Не соизволишь объяснить, как именно я разрушила этот храм?

– Соизволю. Пять лет назад область запросила восемьсот миллиардов на прокладку двух магистралей по региону и восстановление православных памятников. Но на этапе реализации проекта власти решили, что эти средства эффективнее будет вложить в веерную установку в регионе каналов транс-восприятия. Ходили слухи, что решение спустили с самого верха, из дирекции ТВ-1. Просто поступило такое указание. А когда комитет Ревтских патриотов попытался его оспорить, на их дороге оказалась ты. Со своим заявлением о том, что для достижения реального благосостояния региона необходимо не постройки разваливающиеся штукатурить и дороги прокладывать туда, где уже больше никто не живет, а расширять населению горизонты, мотивировать строить новый мир. Для этого, на твой взгляд, эффективнее было подключить как можно больше людей к вашей системе отупления. Ничего не припоминаешь?

Она молчала.

– Значит, что-то все же брезжится. Хорошо. Поехали дальше.

Я вышел. Через некоторое время, медленно переступая ногами, на пороге, а точнее том, что от него осталось, показалась и Маяковская. Я сел в машину и завел мотор. Вскоре соседняя дверь хлопнула. Она снова сидела рядом.


…

Мы подъехали к одной из самых безотрадных деревень из всех, что я когда-либо видел. Не потому, что здесь как-то по-особенному были разрушены домишки, или по улицам гуляли странные опустившиеся люди. Наоборот. Маленькие и трогательные домики были чистенькие, небольшие огороды ухоженные, а люди имели человеческий облик. Но они были другие, не то что городские. Жители этой небольшой деревеньки, всего на десять домов, задевали струны даже самой закостенелой души. Они были душещипательны.

На лавочке возле одного из домиков, в окнах которого были видны белые занавески, сидела старушка. Она гладила кошку, которую держала на руках, а вокруг нее копошились еще три. В ногах у старушки сидел маленький блондинистый мальчонка, играющий еще с двумя кошками. Он возился прямо на земле, задевая полы длинной юбки своей бабушки. Лица этих двоих светились умиротворением и лаской. Иногда мальчик закидывал голову и смотрел на старушку. Они друг другу улыбались.

– А это, Елена Платоновна, – могильник надежды. Символ уходящей России. Последняя из деревень на ближайшие километры, в которой еще кто-то живет. Десять лет назад все еще было по-другому.

Я крикнул и помахал рукой:

– Аглая Филипповна!

Мы подошли ближе.

– А-а-а, Мара́тушка, здравствуй!

– С внуками? – спросил я, умиленно поглядывая на мальчугана.

Голос старушки был тихий и глубокий. Она будто обволакивала нежностью.

– С внуками, Маратушка, с ними. Куда ж без них.

– Их к вам на все лето привезли?

– На все лето. Федюнька и Таечка на велосипедах катаются. А мы с Витюшей здесь вот. С кошками возимся. Витюша без них никуда. Больно любит их, малота́ моя.

В ее голосе было столько добра, что от этого сжималось сердце. Пройдет еще каких-нибудь десять лет, старики уйдут, и этой деревни тоже не станет. Не будет больше ничего: ни кошек, ни трогательного мальчугана, ни белых занавесок в окне. Ни этого славного бархатного «больно любит их, малота́ моя». И я больше ни от кого такого не услышу.

Я посмотрел на Маяковскую. По ее щеке текла слеза.

– А ты как здесь, Маратушка?

– Да мы со знакомой к бабуле приехали, вещи забрать. Вот решил к вам завернуть, навестить. Одним глазком поглядеть. Помните ведь, это моя любимая деревня.

– Помню, касатик, помню.

– Рад, что у вас все по-старому. Пусть так и остается.

– Дай-то бог, дай-то бог!

– Поехали мы, Аглая Филипповна. Пусть он вас хранит. Бог.

Она перекрестила меня.

– И тебя, касатик! Храни Господь!

Мы развернулись и побрели к машине.

– Область пустеет. Никто не остается в деревнях. Молодежь уезжает. Потому что здесь нет каналов для передатчиков, нет развлечений, что означает в конечном счете – нет работы. За последние десять лет в нашей стране работа, на которой можно хоть что-то заработать, так или иначе связана с развлечениями. Как электрик я раньше зарабатывал двадцать тысяч. Стал осветителем на ТВ-1 – теперь получаю двести. Вы у себя сосредоточили бюджеты почти всех регионов. Оставили им лишь копейки. Но и те им скоро не понадобятся. Потому что регионов скоро не станет, они просто вымрут. А остатки жителей переедут в Авксом, куда вы сгоняете всю страну. Работать на транс-восприятие.

Я повернулся к Маяковской. Она тихо плакала.

– И тогда на эту землю придут другие люди. Чужие. Потому что земля не может долго стоять пустой. Но вам до этого нет дела. Ведь когда это случится, вас здесь уже не будет.

Я помолчал.

– Ну что, поехали дальше смотреть мой мир? Или тебе достаточно?

Она отрицательно покачала головой.

– Достаточно.

Я сел в машину. Маяковская тихонько села рядом.

– Здесь осталась только одна дорога, по ней я отвезу тебя в поселок. Будешь ждать меня там. Бабушке я тебя не покажу.

Я снова сделал паузу.

– А дорога эта, Елена Платоновна, – единственная магистраль в регионе, площадь которого чуть больше вашей любимой страны. Я сейчас не о России, если вы еще не поняли. Я о той стране, куда вы чаще всего летаете. А еще Ревтская область больше, чем площадь всех ваших островов вместе взятых. Тех, на которых вы успели построить гораздо больше дорог, чем есть здесь, в одном из регионов вашей любимой родины. Такая вот у нас с вами сегодня экскурсия получилась. Надеюсь, вы удовлетворены.

Остаток пути мы ехали молча.

## 22.

Раньше я думала, что ничто не может меня достать, вывести из равновесия, но сегодня происходило невозможное. Отчего-то сердце так жалобно ныло, что хотелось завыть, а по щекам непроизвольно катились слезы. Резкими вспышками в сознании одна другую сменяли миниатюры из моей прошлой жизни. Ох, как же в эту минуту мне хотелось, чтобы все осталось лишь в прошлом, чтобы мне не пришлось к этой жизни возвращаться…


С Ха́мской:

– Инжира, вот ответь мне на один вопрос. Только честно. Тебе никогда не бывает тошно от того, что ты делаешь?

– Лен, нужно относиться ко всему с эронией. Как я. Это очень помогает. Как только начинает тошнить, я тут же вспоминаю о своих мальчиках. И жизнь сразу налаживается. Эрония – это наше все!..


С Обездолей:

– Коля, ты же тупой. Как тебе удается все время быть на волне?

– Я – тупой, Лен, и меня это не оскорбляет. Чтобы понять самое важное, не надо быть умным. Главное – это подача. Если хочешь стать королем юмора – просто выйди на сцену и навали кучу – народ будет в восторге!..


С Позеркиной:

– В последнее время самая модная тема для обсуждения – это здоровье. Все в одночасье на нем сдвинулись. Не стану исключением. Как здоровье, Оль? Надеюсь, ты в рабочем состоянии?

– Это нищие пусть болеют. А мы на этом процессе должны зарабатывать…


С Глянцем Кайфкой:

– Федя, годы практики не прошли для тебя даром. Ты стал просто мастером словоблудия.

Он погладил меня по внутренней поверхности бедра.

– Это правда, Ленок, я специалист по блуду в широком смысле. Только дело не в практике. Запудриванию мозгов нельзя научиться. Можно стать великолепным технарем, но художником надо родиться!..


С Демьяном Бедным:

– Дёма, ну что ты так надулся? Как будто это первая пресс-конференция, на которой я тебя размазала. Пора бы тебе уже привыкнуть. Иди ко мне, акула пера, я тебя приласкаю… Вижу, ты же хочешь…

Я погладила его по спине.

– Опять с вашей авксомской лаской, лучше дали бы колбаски…


С Игорем:

– Ты и зрителей впоследствии собираешься заменить на роботов, если они тебя не будут устраивать?

– Зачем? Они и так уже почти все роботы…


… Неожиданно для себя самой я провалилась в сон. Мне снились все эти сцены, они смешались и превратились в сплошной водоворот лиц и звуков. В конце это марево обрело облик огромной раскрытой пасти, зияющей желтыми клыками. Она приближалась, источала зловонье и пыталась меня поглотить. Я резко проснулась.

Марат заглушил мотор. Он не смотрел на меня.

– Выходи. Жди здесь, на площади.

– Почему ты не хочешь познакомить меня со своей бабушкой?

Он повернулся ко мне лицом и удивленно посмотрел. А потом просто покачал головой. Будто перед ним сидела умалишенная.

– Выходи. Буду часа через три.

Я молча вышла.

…

Он приехал через три часа, как и обещал. Джип был под завязку набит вещами. Я влезла на переднее сиденье, и машина тронулась. Долгое время мы молчали. И вот Елена Маяковская решилась:

– Я готовлю почву для того, чтобы уйти из публичной жизни. Давно.

Я помолчала.

– Надо мной стоит очень серьезный человек, Марат. Я полностью в его руках. Если моя операция сорвется, он меня уничтожит. Но я не хочу больше так жить.

– Зачем ты говоришь мне это?

Слезы снова предательски покатились по щекам.

– Потому что хочу…

Я умолкла и отвернулась к окну. В машине около часа стояло молчание. Наконец, мой голос снова прорезал тишину.

– Я боюсь, Марат. Я очень боюсь.

Какое-то время он не отвечал. Но вот послышалось:

– Верю.

Через минуту Марат добавил:

– Как-то я сказал тебе, что ты – это зло, а оно не может бояться. Так вот больше я так не считаю. Понял, что был не прав. Зло – само и есть страх. Только добро ничего не боится.


…

Когда мы подъехали к Мирошниченко, 13, было уже темно. Марат остановил машину, но сидел в молчании. Я спросила:

– Когда мы увидимся снова?

– Не знаю.

– Признайся, ты ведь этого хочешь.

Он посмотрел на меня.

– Если у меня на тебя стоит, то это еще не говорит о том, что я непременно хочу с тобой видеться.

Я подалась к нему. Марат не сопротивлялся…


…

Когда все кончилось, он сказал:

– Не уверен, что нам стоит видеться.

– Марат… Пожалуйста, просто не говори сейчас ничего. – Я заплакала. – И не принимай никаких решений. Просто оставь все как есть. Давай посмотрим, что будет. Может, ты еще изменишь мнение.

Он усмехнулся:

– Это вряд ли!

– И все же. Пусть жизнь сама все расставит по местам.

Он снова на меня посмотрел.

– Так и будет. Она всегда все расставляет.

– Вот и хорошо. А ты… хоть иногда отвечай на мои сообщения. Хочу знать, что ты есть. И спасибо тебе за… За то, что согласился показать мне свой мир. – Слезы теперь и вовсе лились ручьями. – Знаю, как тебе это было трудно.

Я быстро вышла, обернулась к нему и перекрестила.

– Храни тебя Господь, Маратушка.

## 23.

Когда на следующий день я подходила к своему кабинету, то вдруг услышала, что из него раздаются голоса. В приемной было темно, секретаршу отпустили на выходные, а дверь в кабинет была слегка приоткрыта, и оттуда сочился свет. Меня здесь явно не ждали, ведь вместо пятидневного отгула я решила вернуться на следующий день. Я тихо подошла вплотную к двери. Разговор был слышен вполне отчетливо. Заглянув в щель, я разглядела лица. Их было двое. Игорь и… Полина Замухромченко? Это шутка???? Она сидела в моем кресле?!?

– Игорь Константинович, вы уверены, что это правильное решение?

– Для тебя я просто Игорь, моя кочерыжка.

Он сделал паузу.

– Скажи, как тебе сидится в этом кресле?

– Что вы имеете в виду?

– Удобно?

– Да-а… оч-чень…

– Вот и ладушки. А что правильно, что неправильно, позволь мне решать. Твое дело просто слушать, что папа скажет. Поняла?

Он сидел на моем столе спиной к дверному проему. Сидел напротив Полинки-пигалицы, а в данную секунду нагибался к ней, чтобы поцеловать. Я совершенно обалдела.

Когда Игорь отстранился, она пропищала:

– Хорошо. Но… Я просто подумала, что Лене будет трудно встать на ноги после такого удара. Не хочу иметь ее среди своих недоброжелателей. Мне, кстати, и в папиных окопах сиделось вполне неплохо. По крайней мере уж точно не менее удобно, чем в этом кресле.

Она встала и по-хозяйски прошлась по кабинету.

– Ведь быть монополистом всегда просто. Никто не мешает, ничто не раздражает. Прямо как в моем любимом фильме: «Хочу халву ем, хочу пряники».

– Какая ты, оказывается, простушка, Полечка! Раз тебе такие фильмы нравятся.

– Я, Игорь, во всем люблю простоту. И в бизнесе, и в отношениях. Если уж мы с вами хотим подвязаться, я предпочитаю сказать как есть. Как же мне не любить фильм «Девчата»? Когда у меня отец в магнаты из лесорубов выбился. Так вот о наших делах… Я хоть в строительстве понимаю столько же, сколько вы в порядочности, но все же за папиной спиной прекрасно себя чувствую. Как английская королева. Хоть и толку от меня – ноль, все меня уважают. Просто за то, что я монарх. А что мне светит здесь? В вашем транс-восприятии? Кто мою спину прикроет? Только не надо мне говорить, что вы. С детства не люблю лапшу. В папу пошла. Предпочитаю перловку.

Игорь рассмеялся.

– Я в тебе не ошибся, Полина. Тебе еще двадцати не было, а я уже тебя заприметил. Серая такая, невыразительная, но это все твоя легенда. На самом деле ты девка что надо.

Он снова рассмеялся.

– Мне нравится наш разговор. Нравится твоя откровенность. Я ее очень в людях ценю, потому что она – исчезающий вид. В большом же бизнесе без нее никак. И те, кто этого не понимают – тупы. А их большинство. Все они считают себя настолько умными, что не сомневаются в своей способности кого угодно облапошить. И все кончают одинаково. Твоя однокурсница Елена, кстати, не исключение. На самом же деле от всех них было бы больше толку, если бы они хотя бы изредка говорили то, что думают. Как ты. Поэтому я тоже буду с тобой откровенен. Твой отец – мэтр. У меня нет привычки переходить таким дорогу. Пока он не лезет ко мне, я никогда не полезу к нему. Тебе в строительстве, сама говоришь, не место. В моем зоопарке ты будешь больше ко двору. Предварительно я обсудил это с твоим отцом. Мы сходимся во мнениях. А Маяковской все равно конец. Слишком уж сильно она везде наследила.

– Разве ее отец не такой же мэтр, как и мой? И разве она единственная, кто сильно наследил? Любые следы можно быстро стереть. И на завтра о них никто не вспомнит.

– Ее отец уже практически труп. Возможно, раньше некоторые и считали его мэтром, но я так никогда не думал. Так, мелкий шантажист, политическая проститутка. Это не уровень мэтров. А что касается следов, тут ты права. Но Елена просто больше не нужна. Она стала лишней. И не стоит тебе за нее переживать. Маяковская всегда сможет встать на ноги. Или лечь на спину.

– Не то чтобы я переживала. Прекрасно знаю, как она ко мне относится. А у меня есть одно золотое правило: я не люблю тех, кто не любит меня. Так что просто интересуюсь. Чтобы потом не было никаких недоразумений.

– Это правильно. Ты очень умная девочка, Полина. Уверен, что мы сработаемся.

– А почему именно я?

Он помолчал.

– Недавно услышал одну забавную историю. В каком-то подавксомном модельном агентстве вечером после успешной съемки, когда все сотрудники уже ушли, администратор снимала кассу. Была одна. Все привыкли, что времена спокойные, расслабились и охрану ставить перестали, на расходах экономят, экономисты-недоумки. В общем, в этот момент вламывается грабитель в маске и требует отдать ему кассу. И для устрашения, кричит:

– Я только что из тюряги, обратно не пойду. А мне нужны бабки. Так что отдавай кассу, а то убью, мне терять нечего. Девчонка не растерялась. Подумала с минуту, решила сыграть на дурака и говорит ему:

– А у вас что в тюрьме нет транс-восприятия?

Тот изумился к чему она это:

– Есть. Но только волновое, без картинок. В режиме отупления.

– Тогда ясно.

– Что тебе ясно?

– Почему вы не знаете о телепортах.

– О каких еще телепортах?

Та на него глазами хлоп-хлоп, а сама продолжает:

– Вас сколько на воле не было?

– Пять лет.

– Ну вот! А уже четыре года как телепорты изобрели. Капсулы такие прозрачные. Нажимаешь на кнопку, открывается дверь, кладешь туда всю дневную выручку, нажимаешь на другую кнопку, и все бабки в ту же секунду улетают к директору.

– Да ладно?

– Ну да!

И тогда девчонка показала ему прозрачную коробку, в которой им в этот день для одной модели поклонник цветы принес:

– Так я уже минут пятнадцать как кассу отправила.

Игорь рассмеялся:

– И что ты думаешь, Полина… Этот идиот ей поверил!

Он продолжал громко гоготать на весь кабинет. Я снова приникла к щели. Полина улыбалась.

– Да, я что-то такое слышала. Но к чему вы это, Игорь?

Он тут же стал серьезным.

– А к тому, мое золотце, что если у человека есть мозги, то он, предварительно сопоставив все имеющиеся у него факты, в любой ситуации способен принять правильное решение. И мое правильное решение – это ты. Факты за то, что ты меня не подведешь. Это сейчас самое главное, я должен доверять своему ставленнику.

– А как мы обставим мое появление? Я же в транс-восприятии ни бум-бум.

– Главное, что у тебя мозги на месте. Не важно, чем руководить, главное понимать, как это работает. Кажется, когда-то эта мысль была высказана многоуважаемой Еленой Платоновной. Вот и воспользуемся её широкими познаниями и пониманием психологии. Должно же ее наследие принести хоть какую-то пользу. А насчет всех остальных – они поверят. Так же, как и этот незадачливый грабитель. Все идиоты одним миром мазаны. Так было всегда.

– Вы, и правда, Бог, Игорь. С вашими способностями уже давно надо рулить не только умами, но и финансами.

– А кто, думаешь, стоит за нашим главным казначеем? Неужели ты считаешь, что он мог додуматься сам до всего того, что каждый день выдает его ведомство? Например, мой последний проект, инвест-идея для лопухов поколения ультра-некст – «копилка» называется. Главная мысль проста как пять копеек: не хватает денег, чтобы отложить кое-что на лучшие времена? За счет твоих собственных денег добавим тебе сумму в кошельке для твоей инвест-копилки – просто спишем недостающие средства с другого твоего кошелька! И что ты думаешь? Все в восторге! Раньше их деньги так еще никто не переливал из пустого в порожнее. Все кинулись оформлять копилки.

Полина снова подошла к креслу и уселась в него.

– Хорошо, Игорь Константинович, вы меня уговорили. Только мне хотелось бы до конца понимать, как вы себе представляете наши будущие отношения. Имею в виду их формат.

Игорь встал и пересел в кресло напротив.

– Конечно, Полина Юрьевна. Вы – моя правая рука, директор вещания, исполнительный директор корпорации ВиВиМоудел, ответственное лицо за всеобщую роботизацию. К концу пятилетки в планах внедрить во все отрасли более шестидесяти процентов механизированных устройств. Нещадно заменить всех, кто будет рыпаться. Для этого нужна твердая рука. Но считаю, что, несмотря на любовь к сентиментальному кино, вы справитесь. За это получите тридцать пять процентов от всех моих доходов. На мой взгляд, это честно.

– Думала, что вы предложите гораздо меньше. Но я соглашусь только на сорок.

Игорь немного подумал.

– Хорошо. Сорок процентов.

– Это мы уяснили. А теперь хотелось бы услышать относительно формата наших отношений.

Игорь снова помолчал.

– Полина, давай начистоту. В начале этого разговора я позволил себе определенную фамильярность. Этого больше не повторится. На тебя я делаю самую серьезную ставку. Поэтому считаю, что наши отношения должны оставаться сугубо деловыми.

– И я так считаю. Хорошо, что мы понимаем друг друга, Игорь.

Теперь паузу сделала она.

– Тогда считай, что мы все решили.

В этот момент в моей голове вдруг что-то взорвалось. Авксомский дырокол номер один впервые в жизни решил полежать в ящике без дела? Мир переворачивался прямо у меня на глазах… Не помня себя от ярости, я влетела в кабинет и заорала:

– Все решили? Да что вы?

Они оба обернулись и посмотрели на меня.

– В моем собственном кабинете так вот взяли и все решили?

Я метнула молнию в сторону Замухромченко и выкрикнула:

– Полинка, сдрисни отсюда!

Игорь медленно встал и громко, с вызовом произнес:

– Перетопчешься! Полина Юрьевна – новая хозяйка этого кабинета. А вот ты здесь никто. Так что дуй отсюда, пока охрану не вызвал.

Вклинилась Полинка:

– Игорь Константинович, не стоит так жестко. Я лично понимаю Елену Платоновну. Она не знает о моем назначении, поэтому сильно удивилась и расстроилась. Простим ей такое поведение. Спишем на шок.

Я стояла с открытым ртом и не могла поверить в происходящее. Полинка продолжала:

– Проходите, Елена Платоновна, присаживайтесь.

Она указала мне рукой на второе кресло для посетителей. Игорь умолк и опустился в первое. Не знаю, что со мной происходило, но я подошла и села.

– Итак, позвольте мне вам объяснить ситуацию. Игорь Константинович узнал о том, что вы за его спиной стали объединять вокруг себя коалицию недовольных. Тогда он обратился за помощью ко мне. Поскольку мы с вами знакомы еще с института, и круг нашего общения очень схож, для меня не составило труда выяснить, кого именно вы вокруг себя пытались объединить и для каких целей. Я позвонила своим знакомым юристам, кое-кому из коллегии, нескольким болтливым светским подругам, и все быстро прояснилось. В общих чертах ситуацию можно набросать так: роботизация раскачала публичный бомонд и привела к появлению большого числа недовольных новой реальностью, которую Игорь Константинович хочет выстроить. Вы решили воспользоваться переходным периодом и стали подговаривать ряд ключевых публичных персон перейти на вашу сторону, чтобы сместить гендира Транс-Восприятия с должности и занять его место. Но вы недооценили одного: своей собственной роли в данном процессе. Сейчас в глазах большинства вы сами как глава вещания и являетесь знаменосцем роботизации, что не добавляет вам очков. К тому же публичный бомонд – это не клуб физиков-ядерщиков, хоть и последние бывают не прочь посплетничать. Поэтому узнать о содержании ваших разговоров с некоторыми «завербованными» не составило труда. Все они сводились примерно к следующему: от каждой из отраслей публичной сферы Авксома должны были быть выдвинуты так называемые рупоры – персоны, выражающие мнение большинства. В условленный момент они должны были обнародовать ряд пунктов из их с ТВ-1 лицензионных соглашений. Конфиденциальных пунктов, надо заметить. Содержащаяся в них информация послужила бы доказательством нарушения прав лицензиатов со стороны корпорации ТВ-1, а поскольку ваша операция должна была стать самой массовой в истории скандалов такого рода, расчет был на то, что раскрытие конфиденциальности можно будет потом юридически замять. В этом случае рупорам не пришлось бы нести никакой ответственности за раскрытие коммерческой тайны. Вы, как одна из ключевых персон Авксомской коллегии «КАЮК», должны были выступить в качестве гаранта юридической амнистии для своих агентов и до последнего момента оставаться в тени, а в случае провала операции так и не раскрыть себя.

Она сделала паузу.

– Довольно милый проект, Елена Платоновна. Но, на мой взгляд, немного грубая работа. Может, если бы у вас было больше времени на подготовку, то что-то бы и вышло, а так… Раскусить вас было нетрудно.

Я сидела молча. Мое лицо было угрюмо.

– Что-то не припоминаю, чтобы ты, Полинка, когда-то славилась столь выдающимися сыскными способностями. Учебой не интересовалась, универ не посещала, после окончания нигде не мелькала. Я о тебе слыхом не слыхивала, думала даже, что тебя и нет вообще. А ты мне о каких-то общих знакомых толкуешь. Сидишь тут, понты кидаешь. Такая крутая, что прям круче самого Уокера. Только я думаю, что все гораздо проще. Ты всего лишь актриса, которую местный режиссер в данный момент утвердил на главную роль. Потому что ему пока так удобно. Ты не первая и не последняя. Просто муж на час. Точнее жена. И судя по тому, что он тебя даже к исполнению супружеского долга не собирается склонять, это ненадолго. Сильной заинтересованности в тебе нет. А, впрочем, какой у него может быть интерес к очередной гастролерше? Мы же все для него только клоуны. Просто его развлекаем.

Я вытащила пачку сигарет и дрожащими руками закурила.

– А потому речь, которую ты здесь только что так патетично пыталась толкнуть, есть ни что иное, как полная лажа. И узнал это все наш великий кукловод вовсе не от тебя. Просто кто-то из этих продажных упырей проболтался. Только вот не знаю, кто именно. Позеркина, Обездоля или кто другой. А, может, все вместе. С них станется.

Все это время Игорь смотрел на меня с выражением презрительного высокомерия. Он сказал:

– Виктор.

Сначала я не поняла, о ком он.

– Кто?

– Виктор Ла́врович.

От неожиданности я раскрыла рот, и сигарета чуть не выпала. Игорь произнес:

– Закрой рот, муха залетит.

Сволочь, подумала я. Мое выражение использовал. Не преминул и этим припечатать.

– Амфитамин? За то, что я помогла ему за границу свалить? Хороша же благодарность…

– Ты еще веришь в слово «благодарность»?

Я посмотрела на Игоря, нервно улыбнулась и покачала головой. Помолчав, я сказала:

– Спасибо, Игорь, что признался. Я знала, что права. А то устроили здесь драмкружок…

Он не остался в должниках:

– Нет. И в этом ты, Елена Платоновна, облажалась. Виктор рассказал мне позже. Когда я уже все узнал от Полины Юрьевны.

– Хорош фуфло толкать! Полина Юрьевна тоже мне нашлась. Она – Полинка Замухромченко. И, как всегда, в транс-восприятии – ее имя говорит само за себя. Даже переименовывать не надо.

Игорь был краток:

– Полина Юрьевна Зам, прошу любить и жаловать. Заместитель Игоря Пресса. Мой зам.

Я перевела на нее глаза. Тогда Полинка сказала:

– Я, Елена Платоновна, не ходила в университет потому, что уехала к отцу в регион, принимать в свои руки бизнес. И хоть до сих пор несильно разбираюсь в строительстве, точно могу сказать, что в юриспруденции понимаю получше вашего. Потому что продолжала учиться заочно вплоть до получения диплома. Кстати, – вы и об этом, наверное, не знаете, – диплом у меня красный. И в нем нет ни одной липовой оценки. Но это вам так, для информации. Не могу сказать, что поделиться ею с вами было для меня вопросом чести. Просто смотрю на вас и ваши заблуждения и… Немного жалко вас стало. Все вокруг так расхваливали невероятные умственные способности Елены Маяковской, что стало обидно за вас, когда в реальности столкнулась с такой посредственностью.

Она обратилась к Прессу:

– Игорь Константинович, с Еленой Платоновной я закончила, думаю, вам пора. У меня на сегодня еще есть работа.

Снова переведя на меня свой спокойный взгляд, от которого хотелось пооткрывать ее птичьей головой все окна на этаже, Полинка сказала:

– А вам мне хотелось бы пожелать две вещи. Первая: побольше читайте классическую литературу. В хороших книгах много умных мыслей. Как, например, «не судить человека по его внешности», «не принимать скоропалительных решений» и так далее. Они бы вам не повредили. И второе: уходите вы из общественной жизни. Она не для вас. Слишком уж вы вспыльчивы. Вам нужна отрасль, где температура попрохладнее.

Я уже была готова накинуться на пигалицу, как вдруг с кресла встал Игорь, взял меня за предплечье и вывел прочь.

## 24.

Мы сидели в его лимузине. Перегородка между нами и водителем была опущена, я кивнула в его сторону и попросила:

– Пусть он выйдет.

– Лена, ты и раньше никогда не распоряжалась. А теперь уж подавно. Скажи спасибо, что я согласился поговорить напоследок.

– Скажи мне только одно. Почему ты это сделал?

– Полина тебе все объяснила. По-моему, доходчиво.

Я повернулась к нему.

– Дело ведь не в этом, Игорь. Я же знаю. Признайся.

– Что ты хочешь услышать?

– Игорь… Я сама хотела уйти. Во мне что-то надломилось. Ты это почувствовал. Решил, что больше не можешь мне доверять.

– Ты о своем осветителе?

Я вскинула на него голову.

– Так ты знаешь…

Игорь вздохнул:

– Почему все бабы такие… Одинаковые…

Он повернулся и заглянул мне в глаза.

– Стоит появиться надежде, что в этот раз все будет по-другому, как повторяется то же, что и всегда.

– Что ты имеешь в виду?

– Явно не то, о чем ты сейчас подумала. Потому что ты тоже баба. А все ваши мысли всегда движутся в одном направлении: любит-не любит. Мне же приходится с этим работать, обстоятельства заставляют. Ведь вы, бабы, в сто раз безжалостнее мужиков, а мне в моем деле необходимо это качество. Но на смену вашей жестокости, когда дело уже сделано, обязательно приходит сентиментальность. Слезы, раскаяние, поиск любви, чтобы утешиться. Насколько же вы двуличны! Не видел бы каждый раз это своими глазами, никогда бы не поверил. Если вы завалили дело, то от досады растворите всех вокруг в своем яде, если добились своего – раздавите свалившимся на плечи раскаянием. Но одно безусловно: вы никогда не будете удовлетворены. Этот нескончаемый поиск «того не знаю чего», которым вы занимаетесь на протяжении всей вашей жизни, всегда приводит к одному результату. Вы зазнаётесь и начинаете мнить о себе не бог весть что. Считать, что никто вас не понимает. Вы ведь такие особенные, уникальные, ни с кем не сравнимые. Вы думаете, что самые умные, а все вокруг вас – дураки. Вот и ты туда же. Какие были данные, а итог такой же, как у остальных… Вот с чего ты взяла, что умнее меня? Я же предупреждал тебя!

– Знаешь, Игорь… Еще каких-нибудь две недели назад этот день стал бы для меня трагедией жизни. А сегодня я сижу здесь и думаю только об одном: мне все равно. Нет, правда! Вот ну совсем! Я даже рада, что все так сложилось… Я очень устала. И поняла, что больше не хочу так жить.

– Какая помпа!

Он закурил.

– Дура ты, Лена. Ни черта ты не поняла. Жизни другой тебе захотелось? Решила, что для этого достаточно одного желания? Нет, крошка. Ты – аквариумная рыба. Если тебя выпустить в океан, ты там сдохнешь. И даже в том случае, если ты сможешь приспособиться, не питай иллюзий, что большая вода тебе понравится. Ты никогда не знала другой жизни и сильно заблуждаешься, что она придется тебе по вкусу. Есть такая поговорка – «везде хорошо, где нас нет». Но стоит нам прийти туда, где нас еще недавно не было, стоит пространству заполнится нашим дыханием, как выясняется, что новое место ничем не отличается от старого. Потому что не место делает реальность, а то, как именно ты в этом месте квартируешь.

Игорь сделал паузу и посмотрел мне в глаза.

– Твое непонимание прописных истин меня даже озадачивает. Какой же ты, оказывается, до сих пор несмышленыш! Все желание пропало тебя наказывать. Так, что ли, тебя отпустить?

Он снова помолчал.

– Проявлю великодушие. Тем более, что пришло понимание: ты для меня не опасна. Слишком наивна.

Я снова посмотрела на него.

– Игорь, мы с тобой – чудовища. Ты и я.

– И что?

Мои глаза увлажнились.

– Неужели тебя это не угнетает?

– Я всегда предпочитал получать удовольствие от осознания этого. А что предпочитаешь ты? Сгореть от чувства вины?

– А если я просто хочу, чтобы кто-нибудь меня любил? За одно только то, что я есть на белом свете.

– Это утопия. Либо ты – чудовище, главная сила, которая стоит надо всеми. Либо ты аленький цветочек, которого любят, но ровно до тех пор, пока не придет чудовище и не сожрет тебя со всей твоей любовью. Ты уж определись, что тебе ближе.

Какое-то время я просто смотрела на него. Потом открыла дверь лимузина и вышла.

## 25.

Я сидела, упираясь спиной в заднюю стенку дивана и тупо смотрела в окно. Еще недавно здесь был Марат. Воспоминание об этом отозвалось внутри тупым тянущим чувством. Слез больше не было. Осталось только всепоглощающее ощущение безысходности. Я ничего не способна изменить. Я не могу противостоять своей реальности. Это ядовитое чувство напрочь поглотило меня. Оно пугало своей жестокой новизной, но в то же время было таким родным, будто я жила с ним вечно.

Даже мечты о Марате теперь казались мне невозможными. О нем немыслимо было не думать, но и думать о нем было нельзя. Марат – табу для таких, как я. Он – луч света, пробившийся сквозь толщу безысходности моего мира для того, чтобы помаячить надеждой, тут же скрыться и никогда больше сюда не проникнуть. Он источает свет, несмотря на хмурое выражение лица, ненависть в глазах, пугающий ореол враждебности. Марат все время светился чем-то неведомым, наверное, обычные люди назвали бы это добром. Я не знаю, в моей жизни никогда не было добра. Не было любви. Не было счастья. И не будет. Эти понятия несовместимы с адом.

Понимание того, что Игорь прав, доводило меня до отчаяния, но не могло не отрезвить. Он вылил на меня ушат холодной воды, и это помогло. Теперь ощущение безысходности стало родным и близким. Я осознала простую истину: жираф не может полюбить носорога. Я – часть своего мира и мое место только здесь.

Прикурив очередную сигарету, я взяла мобильник и нацарапала сообщение. Когда оно улетело к адресату, я встала, потянулась и набрала номер Паши Пресмыкайлова. На том конце мобильной сети долго раздавались гудки. В тот момент, когда я уже собиралась сбросить вызов, слегка обескураженный голос в трубке спросил:

– Лена?

– Павлик, привет.

– П-прив-вет…

– Как жена, как дитё?

– Так ты не знаешь?

– О чем?

– Она меня бросила. Сразу после того дня.

– Она все же узнала про нас?

– Да.

– Почему не позвонил?

– А что звонить… Причем здесь ты…

– И ты что, все это время… Был один?

– Она забрала Павлика и уехала. На следующее же утро. Потом подала на развод. А я… Я пил некоторое время. Но сейчас уже не пью.

Его голос звучал так трогательно, что у меня ёкнуло в области сердца.

– Паша, почему ты не позвонил мне?

Он молчал. Я повторила:

– Почему?

– Зачем делать то, в чем нет смысла…

– Может, смысл все же есть?

– Лена, я же знаю тебя. Ты отца любишь. А я…

Он замолчал.

– Что ты?

– Послушай, не надо. Давай прощаться. Я не хочу говорить об этом.

– Паша, я сейчас приеду.

– Зачем?

– Затем что все теперь будет по-другому.


…

Света встретила меня на пороге. Она как раз собиралась выходить.

– Зачем ты приехал?

– Переезжай ко мне.

Она недовольно покачала головой.

– Марат, я просила тебя не приезжать больше. Отойди, пожалуйста, мне надо идти.

Она попыталась отстраниться. Не тут-то было! Я взял ее за талию, отвел от двери и прижал к стене.

– Ты не поняла меня… В квартиру моей бабушки.

В ее глазах мелькнуло новое выражение.

– Я уехал из Авксома. Оставил бригаду на Егора. Буду работать здесь. Электриком на заводе. А ты… Ты, пожалуйста, переезжай ко мне.

Дотронувшись до ее щеки, я сказал:

– Знаешь, я одно понял: наша жизнь – это путь, который мы выбираем. Я не хочу, чтобы в конце моего пути все сложилось так, как ты когда-то предрекла. Я хочу жить с тобой, Свет. Не могу без тебя.

– Марат… Я понимаю тебя. За последнее время ты отвык от одиночества и сейчас тебе сложно. Но это пройдет. У тебя появится новая девушка. По-другому и быть не может. Все забудется. А мы с тобой разные, и нам совсем разное нужно от жизни. Насчет же переезда… Твое решение больше напоминает мне порыв. Потом ты остынешь, поймешь, что погорячился и станешь относиться к этому как к жертве. И у нас снова ничего не получится.

– Светлячок, подожди… Ты ничего не поняла… Я знаю, что мы разные. Ты – хорошая, а я… совсем запутался в своих чувствах. Перестал отличать добро от зла, хорошее – от плохого…

– Неправда, Марат. Нельзя перестать различать такие вещи. Каждый человек в глубине души знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Просто иногда людям удобнее не признаваться в этом.

– Наверное, ты и в этом права. Но я сейчас не об этом. Ты – для меня самый дорогой в мире человек. Только с тобой мне хорошо. Когда ты ушла, мне показалось, что у меня из-под ног почву выбили. Я с тех пор ни о чем не могу больше думать. Ты нужна мне, Светик! Пожалуйста, возвращайся.

Она опустила глаза и тихо сказала:

– Эх, Марат… Сколько красивых слов ты сказал, но в конечном счете я не услышала ничего нового…

Теперь она смотрела в глаза. На ее ресницах дрожали слезы.

– «Самая дорогая», «самая нужная» и какая-нибудь там еще «самая»… Ты – эгоист. Собственник. Не смог меня удержать, и сейчас просто не хочешь это принять. Вот о чем эта история. Но я видела, каким ты стал, когда на горизонте возникла она. Пусть ты злился, сопротивлялся, очень не хотел принимать происходящее, но… Ты был настоящий. Твои глаза горели, руки нервно подергивались. Со мной ты никогда такого не испытывал. Ты предвкушал. А я сидела рядом и наблюдала. День, второй, третий. Если бы я не ушла, это тянулось бы вечно. Ты продолжал бы сидеть на двух стульях, пока оба под тобой не сломались бы. Но все произошло иначе: ты попробовал ее на вкус лишь тогда, когда тебя уже согнали со второго стула. И вкус этот показался тебе таким же обыденным, как это было у тебя с другими. Оказалось, что стулья, когда сидишь на них по-отдельности, не сильно друг от друга отличаются. И ты остался у разбитого корыта: пока ловил журавля – улетела синичка. Вот отчего тебе тоскливо.

Она размазала слезы по своим щекам.

– Пожалуйста, отойди. Мне нужно идти.

Ноги меня не слушались. Я прекратил дышать. Света отстранила меня и ушла.

В кармане джинсов звякнул сигнал сообщения. Я вытащил телефон и прочитал:

«Пожалуйста, не осуждай меня за то, что не хватило сил что-то изменить. Я всегда буду помнить тебя. Храни тебя Господь».

Я ничего не почувствовал. Самое страшное только что уже случилось, Света не приняла меня обратно. В голове всё же мелькнула мысль: и мимолетного появления в моей жизни Елены Маяковской оказалось достаточным для того, чтобы разрушить ее до основания.

## Эпилог. Пять лет спустя.

Многочисленные отпрыски всех самых известных семей Авксома собрались у нас на веранде. Летняя гроза выгнала всех из сада, в котором еще пять минут назад задували свечи на торте именинницы. Успели как раз вовремя.

Никогда не любила всех этих маленьких спиногрызов, но делать было нечего: наследнице самой знаменитой империи Авксома, Леночке Пресс, сегодня исполнялось три годика. По такому случаю нельзя было не собраться. Весь столичный бомонд припер своих слаборазвитых детишек в загородный особняк Прессов. Дедушка Игорь держал малышку на ручках и дергал ее за носик. Кажется, в эту минуту он был счастлив. Паша Папаша в картонном колпаке набекрень бегал под дождем, в попытке спасти остатки праздничного стола. Этот уж точно был счастлив, как бывают только дураки. Я улыбнулась. Картинка, и правда, показалась мне умилительной.

На мгновенье я подумала: как бы выглядела моя дочь, если бы ее отцом стал не жгучий кареглазый брюнет Павлик, а мужчина другого типажа. К примеру, блондин… Со светлыми голубыми глазами… И самой щемящей душу улыбкой в мире…

Я зажмурилась и быстро пришла в себя, не дав моему другу – ощущению безысходности, разложить в моем сердце палаточный городок скорби. Пусть все остается как есть. Фатально ровная гладь моей жизни не должна быть потревожена. Леночка Пресс получилась настоящей красоткой, не то что ее мама. Эта девочка внешностью вся пошла в отца. Надеюсь, что умом все же пойдет в меня… Тогда она разобьет кучу сердец и покорит все Олимпы мира. Ее ждет блестящее будущее, в котором не будет места жгучему ощущению безысходности. Только счастью, радости и головокружительному успеху. Никак иначе.

Изрядно промокший Павлик подошел близко и чмокнул меня в щеку. Он расплылся в широкой улыбке беспросветного идиота, которая никого не могла оставить равнодушным.

– Прекрасный сегодня удался праздник, милая!

Это было так заразительно, что я вынуждена была улыбнуться в ответ.

– Согласна. Его надолго запомнят.

– Я люблю тебя, Лен! Ты делаешь меня очень счастливым!

– Знаю, Павлик. Мне это приятно.

Он улыбнулся шире. Хотя куда уж было еще…

– Ты у меня самая лучшая, самая добрая!

– Угу, – иронично отозвалась я. – Смотри лучше, какая у нас с тобой вышла красотка. И, кажется, дедушка того же мнения. По-моему, он доволен.

– Наверное. Иначе вряд ли бы принял решение поставить тебя во главе ВиВиМоудел.

– Что? – обалдела я.

– Да, Лен. Только что мне сообщил. Полина Юрьевна уже не справляется. Слишком много стало роботов. Планировалось до шестидесяти процентов, а заменили все восемьдесят. Вот он и решил…

Я страстно поцеловала мужа.

– Ты его уговорил… Павлик, знаешь, а я ведь тоже тебя люблю.

– Знаю. Своей любовью. Так можешь только ты.

Я обернулась к Игорю. Тот подмигнул мне. Тогда я снова посмотрела в глаза Павлика, и на миг мне показалось, что где-то я уже видела такую искру. Очень отдавало искренностью и добром. Я потянулась к губам мужа и вложила в свой поцелуй всю сердечность, на какую была способна.


…

– Марат? Что ты здесь делаешь?

– Поздравляю с днем рожденья сына!

Я протянул небольшую коробку, перевязанную черным бантом. Света приняла ее и потупила взгляд.

– Спасибо… Помнишь, значит.

– Помню.

Она помолчала.

– Давно тебя не видела. Как ты?

– Все еще жду тебя.

Она вскинула голову. В ее глазах тут же заблестело.

– Пожалуйста, не надо. Сейчас Сережа с Павликом спустятся. Я просто вышла на воздух. Подышать немного.

– Не страшно. Я уйду.

Мы молчали.

– Ты красивая, Светка. Очень красивая. Не меняешься совсем. Только лучше становишься.

– Марат…

– Нет, уж дай сказать. А то я могу никогда больше на это не решиться. У нас ведь есть пару минут?

Она кивнула.

– Пять лет назад ты сказала, что у меня обязательно появится новая девушка. Но не появилась. Я хочу, чтобы ты знала. После тебя у меня так никого и не было.

– Марат…

– Дай договорить. Я – осел. Упорно не хотел говорить тебе о любви. Копался в себе, все никак не мог понять, что важнее, тебя вернуть или в любви признаться. Ходил, сомневался, любовь ли это. Думал, все заживет со временем. А сегодня утром встал и понял, что не могу больше держать в себе это. Ты ведь знала, что у меня никого нет. Но ты такая же ослица. Вначале нашла себе этого Сергея, потом еще и ребенка от него родила. А сама ведь только меня любишь.

Она молчала. Одна за другой по ее щекам тихо скатывались слезы. Наконец, Света закрыла лицо руками и расплакалась.

– Я тебя люблю, слышишь? Я только тебя люблю. Тебе это было нужно услышать? Этих слов не хватало? Так вот я не могу больше держать их в себе.

Она разомкнула руки, сделала глубокий вдох и произнесла.

– Марат, у меня семья. Муж, сын. И ему сегодня исполнилось три года. Что ты хочешь?

– Я тебя хочу, Светка. Одну тебя. И мне плевать, что это невовремя, мне все равно, что кому-то от этого будет плохо. Я не могу так больше. Ты нужна мне.

– Поздно.

– А когда было не поздно? Сколько еще мне надо было таскаться за тобой, чтобы ты, наконец, осознала, что я тебе не вру?

– Уходи, Марат. Я передам Павлуше твой подарок. Спасибо, что зашел.

Из подъезда вышел высокий симпатичный мужчина с ребенком на руках. Сердце жалобно сжалось. Зачем я здесь? Как я могу разрушать этот маленький островок чужого счастья? Сам не можешь, Марат, так дай другим. Я слегка улыбнулся и помахал им рукой. Сергей бросил на меня угрюмый взгляд. Они подошли. Света прервала молчание:

– Павлик, дядя Марат зашел поздравить тебя с днем рождения.

Она протянула мальчугану коробку. Сергей тут же отозвался:

– Дяде Марату лучше забрать подарок себе.

Он взял из рук Светы коробку и отдал ее обратно мне, после чего с нежностью в голосе обратился к жене:

– Светик, пойдемте скорее. Мы уже опаздываем.

Он увел любовь всей моей жизни по направлению к их машине. А я остался стоять, держа в руках коробку, перевязанную черным похоронным бантом.


*

Падший парит в темном небе;

Страшно: нет мест, где он не был.

Прежде ты звал его «небыль»;

Грешник, уверен в себе ты ль?


Дух тот живёт в каждом теле.

Спит он и в детской постели.

Не под его ты прицелом?

Верь и надейся доселе…


Спи мирным «ни сном, ни духом»

Пока он кружит над ухом.

Может так статься

Не будет пытаться

В душу твою он закрасться.


(Примечание: автор стихотворения – А. Кимова)


КОНЕЦ КНИГИ

Пятнадцатое октября две тысячи двадцать первого года