Название книги:

Мрачный залив

Автор:
Рейчел Кейн
Мрачный залив

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

7

ГВЕН

В одиннадцать часов утра, когда мой телефон звонит, я дремлю в своем рабочем кресле, и звонок рывком выдергивает меня из полусна. Я практически уснула, проводя рутинную проверку данных, но, надо сказать, это была чертовски долгая ночь. Хватаю телефон и вижу на экране имя Кеции.

– Кец? – сразу же отвечаю я. – Все в порядке?

Молчание, наступающее за этим, слишком долгое и кажется тяжелым.

– Не совсем, – говорит она. – Вскрытие тех двух девочек только что завершилось. В записях о рождении я нашла их имена. Мира и Бет.

Я ощущаю, что это еще не все, но не хочу давить. Если Кец захочет, чтобы я знала, она мне скажет.

– Как ты? – спрашиваю я ее. – Если честно?

Я слышу, как дрожит ее дыхание, и это причиняет мне боль.

– Все хорошо, – произносит она, и я отчетливо различаю в этом ответе ложь. – Теннессийское бюро расследований берет дело себе, мне только что сообщили.

– И ты просто собираешься уступать? – спрашиваю я ее. Я знаю, что это не так. И ее молчание подтверждает это. – Кец…

– Я не могу просто взять и бросить все это, Гвен. Эти малышки…

Да, конечно, погибшие девочки… Но есть еще кое-что, и мы обе это знаем. Дитя, которое она носит, было для нее радостью, а этот случай стал напоминанием о том, как ужасно хрупка жизнь и как невыразимо окончательны трагедии.

Я понимаю, почему она одержима этим делом; я, вероятно, тоже была бы одержима. Но это рискованно. В свое личное время Кец делает много таких вещей, которые в более крупном подразделении полиции, нежели нортонское, могли бы счесть сомнительными. Ведение собственного расследования будет достаточно крупным нарушением, чтобы ее работа в полиции оказалась под угрозой – если только она не получит разрешение от своего шефа. Мы обе это знаем. Теннессийское бюро расследований тоже не одобрит ее вмешательство… и еще меньше одобрит участие Гвен Проктор, бывшей жены маньяка, пусть даже с лицензией частного детектива. Но я не собираюсь спрашивать их разрешения; полагаю, что и Кец тоже.

– Так что у тебя в планах? – спрашиваю я.

– Я подумала, что надо бы проехать по той дороге в обе стороны, – отвечает она. – Там вроде есть несколько жилых домов. Может быть, кто-нибудь что-нибудь видел.

– А может быть, ты оставишь это ТБР?

– Сегодня они собираются по квадратам прочесывать лес вокруг того пруда, – говорит Кец. – Я только что говорила с Престером, и он собирается там быть. Я пыталась отговорить его, но смогла убедить лишь работать посменно, так что приму у него вахту, как только закончу эту проверку.

– Тебе нужна компания? – спрашиваю я. – Кец, с тобой должен кто-то быть, особенно если ты намерена стучаться в двери к посторонним людям.

– Было бы неплохо. Но ты должна держаться позади – так положено.

– Встретимся у твоего офиса, – говорю я ей. – Дай мне сорок пять минут.

– Хорошо, – соглашается она. – Будь осторожна за рулем и сбрось мне эсэмэску с парковки; ты же знаешь, как на меня будут коситься, если ты зайдешь в здание.

– Ну да, понимаю. Я буду осторожна. Ты не против, если я дам тебе непрошеный совет?

– Давай.

– Сделай несколько глубоких вдохов-выдохов. Прочисти мозги. Потом посоветуйся со своим боссом. Я знаю, что тебе хочется нырнуть во все это очертя голову, но факт в том, что, по-моему, это будет долгая и тяжелая работа. Прибереги свою страсть на потом. Она тебе понадобится.

– О, – отвечает она, – страсти у меня хватит. Поверь.

Я верю. В ее голосе звучит небывалая твердость. Зрелая, глубоко укоренившаяся.

Кец быстро прощается и вешает трубку, и я откладываю на потом проверку, над которой заснула, и собираюсь в поездку. Уже достаю из холодильника бутылку воды, чтобы взять с собой в дорогу, когда раздается звонок в дверь. Я смотрю на монитор камеры безопасности, чтобы проверить, кто это.

На экране вижу курьера с планшетом в руках; вид у него нетерпеливый. Позади него на улице виднеется фургон темного цвета без эмблемы. Я несколько секунд рассматриваю курьера. На его рубашке тоже нет логотипа, только какой-то бейдж. Мне нравились прежние времена, когда курьеры приезжали на отмеченных фирменным знаком машинах в четко различимой униформе. В наши дни кому-либо легко проникнуть в дом, нужны лишь планшет и сумка.

Через домофон я прошу доставщика поднести бейдж поближе к камере. Выглядит вполне настоящим. Поэтому я иду к двери, отключаю сигнализацию и открываю дверь. Как обычно в таких ситуациях, я настороже: машинально просчитываю местонахождение ближайшего оружия, собираюсь на случай нападения. Вот что делает с тобой ПТСР: заставляет тебя постоянно оценивать шансы на выживание как в обычной обстановке, так и в случае каких-то неожиданностей. Это утомительно. Но в моем случае – просто необходимо.

Водитель просто сует мне планшет и говорит:

– Распишитесь вот здесь, пожалуйста.

Я беру устройство и вывожу пальцем что-то, даже отдаленно не напоминающее подпись, но он не смотрит на это, только нажимает кнопку и протягивает мне узкий длинный конверт из плотной бумаги. Курьер уже на полпути к фургону, когда я переворачиваю конверт и вижу, что это письмо адресовано не мне… точнее, не Гвен Проктор.

Оно адресовано Джине Ройял, моему прежнему «я». Обратного адреса нигде не видно.

Я чувствую, как холод и жар волнами прокатываются через меня, вызывая в моей душе ярость. Мой первый порыв: крикнуть вслед курьеру, чтобы он вернулся и забрал письмо, но я обуздываю этот инстинктивный импульс. «Лучше знать, чем не знать», – думаю я и фотографирую номерной знак машины, прежде чем закрыть дверь. Включив сигнализацию, опускаюсь на диван. Потом переворачиваю конверт и отрываю полоску перфорации, осторожно раскрываю его и вытряхиваю содержимое.

Из него выпадает другой конверт, поменьше, из белой бумаги. Он падает лицевой стороной вниз. Я проверяю картонную упаковку – в ней больше ничего нет. Я откладываю ее в сторону, делаю вдох и переворачиваю конверт.

Мне знаком этот почерк. Он заставляет меня ощетиниться изнутри, в желудке точно перекатывается клубок колючей проволоки. «Он мертв. Мэлвин Ройял мертв», – твержу я себе, но это звучит слабо, точно хныканье в кромешной тьме. Задавленно и глухо.

Я продолжаю смотреть на конверт, как будто могу заставить его исчезнуть, никогда не быть, но он остается там, где лежит – и будет лежать. «Я должна сжечь его, – думаю я. – Или пропустить через шредер, не вскрывая». Письмо достаточно тонкое, чтобы я без труда могла сделать это в своем рабочем кабинете. В этой мысли есть некая свобода, влекущая меня.

Сейчас Мэлвин не может сказать ничего, имеющего хоть какое-то значение в моей жизни.

И все же мои руки сами тянутся к конверту. Я почти не управляю ими, только наблюдаю, как они вскрывают его, достают и разворачивают письмо.

Мелкий, изящный почерк, бегущий по странице, заставляет меня вздрогнуть так сильно, что бумага отвечает слабым протестующим трепетом. Сама не желая того, помимо собственной воли, я фокусирую взгляд на первой строчке.

Дорогая Джина!

Как обычно – Джина.

Я знаю, что для тебя это будет потрясением, но я на тебя больше не злюсь.

Это ложь. Он постоянно был зол, словно зверь, ждущий возможности напасть, даже когда скрывал это за улыбкой, очарованием и спокойными словами. Он был зол в ту ночь, когда я убила его.

Я прощаю тебя за весь тот вред, который ты причинила мне.

Из моего горла вырывается странный звук: наполовину смех, наполовину задушенный вздох. Вред, который я причинила ему – монстру, отнявшему ужасающее количество жизней! Манипуляции и контроль, газлайтинг – это были фирменные штучки Мэлвина. Я чувствую его по другую сторону этого письма – он просчитывает произведенный эффект.

Если ты читаешь это, значит, я мертв. Быть может, это просто кармическое правосудие, быть может, что-то еще. Я всегда думал, что если умру, то из-за тебя. Это так?

Да, сволочь, да. Из-за меня. Я выстрелила тебе в лицо.

Не важно, смерть есть смерть. Но ты знаешь, что я не могу оставить это так просто, верно? Когда-то я любил тебя, Джина. Не то, чтобы ты была достойна этой любви. Но я ничего не мог с этим поделать. Мы были предназначены друг другу. Созданы друг для друга.

Эти слова – отравленный мед. Долгое время я хотела верить ему, жаждала чувств, которые он выказывал мне, и каждый раз попадалась на эту приманку. Я верила, что почти ничего не достойна, что никто, кроме Мэлвина, не смог бы меня полюбить, что я могу найти счастье только с ним. И это неизменно было способом контроля.

Даже из могилы он пытается контролировать меня. Нельзя отказать ему в упорстве.

Несомненно, я сделал распоряжения на такой случай. Письма – чтобы ты не забыла меня, чтобы мы были вместе. Наслаждайся тем, что считаешь свободой, потому что это лишь длинный поводок, на котором я позволяю тебе побегать. Скоро ты доберешься до его конца, и это будет резкий сильный рывок. И в этот момент ты поймешь, что я никогда по-настоящему не отпускал тебя. Никогда.

Мое дыхание учащается. Пальцы сминают бумагу, едва не разрывают ее.

Но я продолжаю читать.

«Пока смерть не разлучит нас» – так было сказано в нашей брачной клятве. Я намерен сделать все, чтобы ты ее сдержала.

До свидания, моя любимая жена. Поцелуй за меня наших детей.

Внизу распласталась его подпись, занимая все свободное место с самоуверенной дерзостью. Несколько секунд я смотрю на нее, затем комкаю письмо и бросаю на стол, где оно лежит, словно бумажная граната.

У меня есть выбор. Я могу уделить этому еще какое-то время или же могу подумать об этом позже. Кец ждет. А Мэлвин никуда не денется – он мертв.

 

Я отношу письмо в свой кабинет, прячу его в ящик своего стола и чувствую себя центнеров на пять легче, когда тень Мэлвина остается позади, запертая в темноте.

* * *

С парковки Нортонского полицейского управления я скидываю сообщение Кеции и стараюсь держаться незаметно, чтобы не привлечь внимания кого-либо из полицейских. В Нортоне у меня сложилась определенная репутация, и не то чтобы хорошая.

Кец уверенной походкой направляется к моей машине и проскальзывает на пассажирское сиденье.

– Нам лучше ехать, – говорит она. – Скоро пересменка.

Я выезжаю на главную нортонскую трассу, которая представляет собой всего-навсего дорогу в две полосы; возвращение в этот городок заставляет меня ощущать странное беспокойство. Хотя, возможно, на самом деле это из-за вновь возникшего у меня на пороге призрака Мэлвина Ройяла. В этом нет ничего неожиданного: у него есть поклонники и последователи по всей стране, и до того, как сбежать из тюрьмы, он снабдил их целыми пачками заранее написанных писем; этим людям нравится присылать мне подобные знаки извращенной любви Мэлвина.

Кец бросает на меня холодный оценивающий взгляд.

– Что такое? – спрашиваю.

– Ты на себя не похожа.

– Правда? А на кого я похожа обычно?

Она приподнимает одно плечо.

– Обычно ты спокойнее. Что-то случилось?

Я не хочу лгать ей, но и не хочу, чтобы она знала, что Мэлвин Ройял по-прежнему преследует меня. Я не хочу, чтобы кто-то вообще об этом знал.

– Нет. Ничего такого.

Она, скорее всего, не верит этому, но оставляет все как есть.

– Спасибо, что поехала туда ради меня. Я понимаю, что прошу об этом уже во второй раз за несколько часов. И я испортила тебе ночной отдых.

– А, моя дочь испортила его мне еще до тебя…

Я рассказываю про ночную вылазку Ланни в клуб. Кец лишь улыбается.

– Это в ее характере, – говорит она. – Надеюсь, ты не будешь к ней слишком строга. Она быстро растет.

– Слишком быстро… – Я вздыхаю. – Не важно. Ты говорила со своим начальником? Сказала ему, что собираешься продолжить работу над этим делом?

– Он не против того, чтобы я занялась этим случаем, пока ТБР не скажет, что нам нельзя. Тогда мне, наверное, придется выдержать еще один разговор.

– Может быть, ТБР захочет работать над ним вместе с тобой.

– У меня такое ощущение, будто они считают, что у нас тут, в глуши, нет никакого опыта подобной работы.

– И это дурацкое заблуждение.

Она чуть заметно улыбается.

– Не всегда. Ты же видела сегодня утром Доуга, помощника шерифа. Он практически ничего не сделал так, как надо, разве что остановился помочиться в нужном месте. Может быть, они все же решат заглянуть в мой послужной список, но не думаю, что они будут утруждать себя подобными вещами.

Или же заглянут в ее послужной список и обеспокоятся тем, что она может оказаться слишком эффективным работником. Что может отнять у них всю славу, если ей будет нужно. В ТБР царит бюрократия, такая же, как в любой организации, насчитывающей больше трех-четырех человек. Это цепочка командования, где у всех есть четко определенные роли и в игре всегда замешана политика. В нынешнем своем настроении моя подруга плевать хотела на все это, и, глядя на нее, я гадаю, обдумала ли она все последствия.

Открываю рот, чтобы спросить, затем закрываю, не произнеся ни слова. Она обдумала. И, несмотря ни на что, приняла решение.

– Каков результат вскрытия? – спрашиваю я ее наконец.

Взгляд Кец затуманивается, и еще прежде, чем она успевает ответить, по спине у меня пробегает холодная дрожь.

– Как мы и ожидали. Смерть от утопления. Отметины на обоих телах показывают, что они пытались вырваться.

Это просто кошмар, который, как мне думается, она представляет себе в мельчайших подробностях. Я чувствую затылком холодное дуновение этого кошмара – однако Кец встретилась с этой жутью лицом к лицу. Я молчу, не зная, что ответить, чтобы утешить ее.

– Я ездила к ее дому, – продолжает она минуту спустя. – К дому Шерил Лэнсдаун. Ничто не свидетельствует о том, что она планировала эту поездку, и в машине не было никакого багажа, только ее сумка. Ты когда-нибудь куда-нибудь возила своих детей посреди ночи?

– Конечно, когда они были маленькими, – говорю. Во рту у меня пересыхает, и я делаю глоток воды из бутылки. – В основном Коннора. Бывали ночи, когда я не могла успокоить его и не хотела, чтобы проснулся… – Мой голос становится слабым и пресекается на последнем слове. Я снова Джина, измотанная и раздраженная, напуганная тем, что ребенок разбудит Мэлвина. Я оставляю старшую дочь спать в кроватке и усаживаю сына в детское креслице на заднем сиденье. Вожу его по темным окрестностям, напевая бессмысленные песенки, пока младенец наконец не обмякает и не засыпает крепким сном.

Я оставляла свою дочь с Мэлвином.

До сих пор я не думала об этих ужасных моментах уязвимости, и это рождает в моем теле крупную дрожь. Она была всего лишь малышкой, и я проверяла ее, когда укладывала сына обратно в колыбель. Она, судя по всему, спала мирно и спокойно, но я ни разу не подумала о том, как это рискованно для нее. У меня не было причин так думать. Но я не думала об этом и позже, когда узнала, кто такой Мэлвин и что он сделал.

О, я испытывала неподдельный, невероятный ужас от того, что он сделал, но по какой-то причине именно это воспоминание о том, как моя дочь лежала беззащитная в своей кроватке, – круглое невинное личико, маленькие руки сжимают край стеганого одеяльца с изображением плюшевых мишек, которое она так любила… что-то у меня в душе лопается с громким щелчком.

Я не защитила ее тогда. И с ужасом понимаю, что по-настоящему не могу защитить ее даже сейчас. Только не в этом кровожадном мире.

Кец видит это.

– Ты думаешь о том, как жила с Мэлвином? – Она слишком чуткая. Я сглатываю и киваю. – Извини. Я не хотела лишний раз напоминать тебе об этом.

– Он как зомби, – говорю я ей. – Постоянно возвращается, сколько бы раз я его ни убивала. Все в порядке. – Хотя сомневаюсь, что улыбка, которую мне удается выдавить, особо убедительна. – В любом случае, ответ – да. Я действительно иногда возила своего ребенка по окрестностям посреди ночи. И я помню, какой измотанной тогда была, каким нереальным все казалось. Когда ты недавно родила, почти постоянно плаваешь в тумане гормонов и невероятной усталости.

– Угу, я уже отчасти это ощущаю… – Она вздыхает. – Так что, вероятно, именно так она и заехала туда ни с того ни с сего? Пыталась убаюкать детей?

– Или собиралась встретиться с кем-то.

– Я подумывала о наркоторговле, но, честно говоря, в этой машине не нашлось ничего такого, что свидетельствовало бы о наркомании. Снаружи дом немного запущен, но внутри, похоже, царит полный порядок.

– Мы обе знаем про высокофункциональных наркоманов, особенно тех, кто сидит на опиатах, – отвечаю я, и она кивает. – Но ты права, это место какое-то слишком уединенное для передачи наркотиков. Слишком странное, если существуют стоянки для дальнобойщиков и универсальные магазины.

– Это могло быть своего рода романтическое свидание, – добавляет Кеция. – Хотя не могу представить, чтобы кому-то захотелось отправиться на свидание к этому пруду даже в самый солнечный день.

Я вынуждена согласиться с ней. Если и существуют места с отталкивающей атмосферой, то именно такие, как берег того пруда. А теперь оно унесло две жизни… или еще две жизни. Нужно быть абсолютно пьяным или обдолбанным, чтобы устроить там романтическую встречу.

– Значит, если это не продажа наркотиков, при которой что-то пошло не так, значит, мы столкнулись с похищением матери, которое похититель решил прикрыть, столкнув ее машину в пруд?

– В таком случае ему должно было очень повезти, верно? – замечает Кец. – Каковы шансы того, что кто-то в такой час мог шастать в этой глуши, чтобы стать жертвой похитителя?

– Зависит от того, насколько часто она возила детей по проселочным дорогам, – отвечаю я. – Если у нее были какие-то устоявшиеся привычки – время, маршрут…

– То это было вовсе не случайным везением, – договаривает Кеция. – Он мог знать ее привычки. Черт… – Она снова вздыхает. – Но пока что у нас нет ни единой улики на этот счет. Мы просто гадаем.

– Там впереди развилка?

Мы уже миновали поворот к Стиллхауз-Лейк, и я чувствую странное облегчение от того, что нам не нужно ехать в ту сторону… и одновременно – легкое сожаление. Это странное, смешанное чувство. Тоска и отвращение в равной мере.

– Да, развилка. Сворачивай направо. У нас примерно двадцать минут до того, как мы должны прибыть на место преступления.

Мы приезжаем точно вовремя и минуем трепещущую на ветерке ограждающую ленту. Должно быть, люди из ТБР ведут поиски где-то еще, потому что здесь их почти нет. Мы, не останавливаясь, проезжаем мимо, и Кец говорит:

– Ладно, у нас примерно пять возможных вариантов, куда мы можем заглянуть. Я не уверена, что какой-то из них сработает, но следует проверить.

– Со скольких из этих мест видно пруд?

– Ни с одного. Но с некоторых точек можно видеть, что происходит на дороге. Это лучшее, что у нас есть.

Вождение по такой дороге требует сосредоточенности; пятна тени и света сбивают с толку еще сильнее, чем обычно, дорога поворачивает, изгибается и то сужается, то расширяется, а откосы по обеим сторонам от нее довольно крутые и высокие. На ней едва-едва могут разъехаться две машины – и то если будут ехать осторожно. Мой внедорожник кажется здесь чудовищно огромным, и я не знаю, как буду действовать, если кто-то поедет навстречу.

Нам требуется почти час, чтобы посетить первые две точки из нашего списка. Третья кажется чуть более приветливой. Это новое здание, стоящее в стороне от дороги, почти необычно большое: в окнах двойные стеклопакеты, на крыше солнечные панели, с одной стороны от дома разбит аккуратный сад. Пригородный особняк, вынесенный в холмы, – безупречный и совершенно неуместный здесь. Несмотря на это, я чувствую приступ зависти, когда мы останавливаемся на ровно вымощенной подъездной дорожке.

– Господи, они хоть понимают, где живут? Здесь считается роскошью даже трейлер с раздвижными стенами.

– Этот дом явно бросает вызов всем, – отзывается Кец. – Так что, полагаю, да, они понимают. И им плевать, что думают об этом остальные. Но нам везет. Камеры.

Она кивает в сторону камер безопасности. И она права: эти две камеры нацелены на подъездную дорожку, а значит, и на дорогу.

– И домофон тоже с камерой, – отмечаю я, прежде чем мы выходим из машины. – Будем надеяться, они не встретят нас стволами.

– В этих местах я не стала бы ставить на это. Иди первой, – говорит Кец с ехидной ухмылкой.

И я иду.

При нажатии на кнопку внутри дома раздается негромкий звонок, и настороженный женский голос спрашивает через динамик:

– Да?

Даже в том одном-единственном слове чувствуется напряженность. Я удостоверяюсь, что в камеру домофона меня хорошо видно.

– Здравствуйте, меня зовут Гвен Проктор. Я расследую преступление, совершенное дальше по этой дороге, – сообщаю я ей, и это, по сути, одновременно и правда, и ложь. – Мне нужно только задать вам пару вопросов и, если возможно, взглянуть на записи ваших камер наблюдения. Это возможно, мэм?

Следует долгое молчание, потом женщина произносит:

– Давайте, задавайте ваши вопросы.

Она не собирается выходить к нам. Что ж, вполне оправданно.

– Вы не видели никаких проезжающих по дороге машин сегодня ночью? Вероятно, после полуночи, но до рассвета?

– Нет.

Она лжет, я это чувствую. Пытаюсь зайти с другого угла.

– И ничего особенного не слышали?

– Нет. О каком преступлении вообще речь?

– Пропала женщина, – объясняю я. – Мать двух маленьких девочек. Мы просто хотим найти описание любых машин, которые проезжали по дороге, вот и все. – Я играю наугад. Что-то в том, как она спрашивала меня о совершенном преступлении, внушило мне мысль, что она беспокоится – вдруг мы здесь ради… чего-то другого. – Бизнес Бельденов не имеет к этому никакого отношения, совершенно.

Она знает Бельденов. Не может не знать, раз уж живет здесь. И раз у нее так много денег… она, вероятно, знает их очень хорошо, с деловой или с покупательской точки зрения.

– Я… – Она колеблется, затем говорит: – Ночью здесь проезжали две машины. Одна – обычный седан, довольно старый. Вторая – темный внедорожник, красивый. – Она говорит так, словно знает: она не должна этого говорить. Она выпаливает это в спешке, потом делает глубокий вдох. – Это все, что я знаю.

– Спасибо. Вы нам очень помогли. Вы не против переслать нам эту запись? Просто на тот случай, если мы сможем рассмотреть на ней что-нибудь – например, номер машины.

 

Ее, похоже, это предложение не радует.

– Дайте мне ваш электронный адрес. Просто… не говорите моему мужу, хорошо?

– Мы сохраним полную конфиденциальность.

Кец бросает на меня взгляд, и я понимаю, что она не хочет давать свой официальный контактный адрес, а свой личный не сообщает никому, я это знаю. Диктую по буквам адрес своего детективного агентства и прошу женщину повторить мне его. Потом снова благодарю ее, и нам остается только уйти прочь. Когда мы пристегиваем ремни безопасности, Кец говорит:

– Она не собирается ничего пересылать.

– Ты уверена?

– Ставлю десять баксов. Она боится, что по письму мы узнаем ее имя, что придется давать показания и все такое прочее. Я никогда не бывала здесь сама, но по этому адресу зарегистрирована не одна жалоба на домашнее насилие, и похоже, ее муж глубоко увяз в наркобизнесе. Плохое сочетание. Я удивлена, что она вообще хоть что-то сказала. Когда человек живет здесь и одинок, он всего боится.

Она права. Женщины, живущие в такой глуши, либо находятся под жестким контролем своего партнера, либо независимы, как дьявол. Середины не бывает. И выбраться из плохих отношений в лучшем случае тяжело. А здесь, в лесах, да еще если муж связан с криминалом… это бесконечно тяжелее.

– Может быть, она позвонит, – говорю я. – Я оптимистка.

Кец качает головой. Она слишком хорошо меня знает.

Последние две точки оказываются пустышкой. Одна – охотничья хижина, крепко запертая и без малейших признаков чьего-либо присутствия. Другая – снятый с колес трейлер с проржавевшими стенками, и когда мы стучимся в дверь, нам никто не отвечает. Кец прикрепляет к двери свою визитную карточку, и мы направляемся обратно вниз по склону. Должна признать, что чувствую облегчение. Мне не нравится находиться здесь, в холмах, на территории Бельденов. Они четко, без обиняков сообщили мне, насколько нежелательная я персона.

– И что же мы с этого получили? – спрашиваю я.

– Мы получили подтверждение, что была вторая машина, – отвечает Кец. – Так что либо пропавшая женщина договорилась о том, чтобы кто-то увез ее с места преступления, либо это был похититель, который выслеживал ее – или не выслеживал. Боже, я надеюсь, что он ее выслеживал. Ее городок просто кишит любопытными типами. Кто-то обязательно увидел бы его. И возможно, заметил бы номер его машины.

– И… куда теперь?

– Мне, наверное, следует присоединиться к прочесыванию местности. Престер сейчас не в той форме, чтобы шариться по лесам. Я его заменю.

– Значит, ты хочешь, чтобы я съездила в город, где она жила? Поговорила с ее соседями?

Кец отвечает мне короткой мрачной улыбкой.

– Лучше ты, чем я. Сомневаюсь, что мне удастся склонить кого-то к сотрудничеству.

В этих словах скрывается нотка отвращения и неприятия. Я понимаю это, по крайней мере, отчасти. Поэтому просто говорю:

– Конечно, я с радостью помогу. Это не уронит твою репутацию в глазах полиции штата?

Кеция в ответ только пожимает плечами, и я вижу, что она искренна. Ей плевать на последствия. Лицо ее принимает жесткое выражение, челюсти крепко сжаты, и это наводит меня на мысль о том, что нынешнее дело – одно из тех, которые будут преследовать ее до конца жизни. Она хочет распутать его любым доступным способом. Может быть, хочет сделать это ради ребенка, которого носит – того, который полностью изменит ее жизнь. Может быть, ей нужно что-то доказать себе самой.

Я лишь надеюсь, что это не подвергнет нас обеих настоящей опасности.

Бесплатный фрагмент закончился. Хотите читать дальше?