# Последний сын графа

Соро Кет

Чувство долга – плохая замена любви. Но что поделаешь? Любовь ее предала, а долг все равно остался. Долг перед бабушкой, долг перед Семьей. Но кто сказал, что долг – это неприятно? Особенно, когда кредитор – сам граф?

## Сидя на балюстраде

Верена:

В детстве я часто сидела на этом месте, свесив ноги между столбцов, поддерживавших перила и слушала, как Джессика орет на отца. Мне казалось, что она сумасшедшая… Ну, как так можно: любить его и кричать?

Теперь, тринадцатью годами позднее, я знала о чувствах гораздо больше. Любовь имеет много имен. Зависимость, Невзаимность, Боль… Я познакомилась с каждым.

После того, как отец осознал, что история повторяется, он не стал повторять ошибку, что совершил с Джесс. Поставленный перед выбором: я или здравый смысл, он выбрал меня.

Я торжествовала.

С Ральфом все было куда сложней.

Он то ли не понимал, что я не желаю больше с ним знаться, то ли просто не хотел принимать это к сведению. Ральф никогда не понимал слова «НЕТ». Мое нежелание быть с ним друзьями, он считал детской блажью и попытками его продавить.

Сидя на балюстраде, с которой прыгнула Джессика, я наблюдала как мой отец дает отставку своему первому личному секретарю.

– …это не наказание и не отстранение, – сказал отец Ральфу. – Это то, что она – моя дочь. Она для меня важнее.

– Я понимаю, – обронил Ральф. – Мне кажется, ей пошла бы на пользу учеба.

– А мне кажется, – вспылил он, – ей бы пошло на пользу, если бы ты отстал! Ну, сколько можно, Ральф?.. Что с тобой происходит?! Она же сказала, что не хочет с тобой дружить.

– Она просто манипулирует.

– Я так тоже думал. И все закончилось прямо здесь! – отец указал рукой на ковер, затем они оба задрали головы и опешили, увидев меня.

– Найди себе мужика, – рявкнул Ральф в запале. – Или женщину. Или диверса. Или, огурец. Герцога, если все станет совсем плохо. Неважно, кого. Лишь бы только выйти из тупика. Сил нет смотреть, как ты гудишь у стенки, как робот-пылесос и не можешь додуматься сдать назад.

– Все! – выдохнул отец. – Либо ты уйдешь, либо я позову охрану.

Ральф посмотрел, как волк.

– Я люблю тебя, понимаешь ты? – крикнул он мне. – Так как я, тебя никто на свете любить не будет! А ты все сводишь к траханью! Это все, что у тебя в голове!

И вскочив, я перегнулась через перила и завизжала:

– Засунь себе свою любовь в задницу! Поглубже, где…

## Даже Фил не найдет!

Верена:

Странно было вновь оказаться здесь.

Наш пляжный домик со спуском на дикий пляж. Здесь был развеян прах Греты, здесь со мною распрощался отец, здесь мы трое были в моем вещем сне, еще до того, как я нашла в собачьем приюте Герцога.

Вот только приезд сюда был ошибкой. Старательно избегая тот дикий пляж, мы больше бродили по Променаду. От нашего домика до специального пляжа для владельцев собак.

Что именно мы надеялись воскресить? Нашу любовь? Джесс? Грету?

– Купи мне мороженое, – сказала я, когда молчание стало невыносимым. – Я сто лет не ела мороженого.

Отец с облегчением отдал мне поводок и пошел к тележке.

Герцог тоже получил шарик и, громко плямкая брылями, съел. Я осторожно, опасаясь, что меня опять затошнит, коснулась рыхлого бока шарика кончиком языка. Давно забытый вкус обжег изнутри. Я задохнулась, но не заплакала.

Джесс больше не было. Она ушла навсегда и отец стоял рядом, красивый, сильный, высокий… чужой мужчина. И мне хотелось обнять его, хотелось поцеловать его… Хотелось утопиться со стыда в море, чтоб никогда больше так его не хотеть.

– Я люблю тебя, – прошептала я.

Какая-то женщина укоризненно поджала морщинистые губы и закурила. Ей было около пятидесяти, она была в изящных кожаных сандалиях и укладкой, сделанной в хорошем салоне. Она ходила за нами уж второй день и очень укоризненно на нас пялилась.

– Наверное, думает, что я старпер, который купил невесту по каталогу, – отец с хрустом откусил кусок мороженого вместе со стаканом.

– Ты совсем не старпер.

В своих белых шортах и черной футболке, облегающей все еще красивый, молодой торс, он выглядел куда моложе своих пятидесяти и на старпера никак не тянул.

– Спорим, она тебя еще выследит и расспросит, как ты дошел до мысли такой – влюбиться в малолетнюю соску вместо того, чтобы найти себе женщину ее возраста. А лучше, сразу ее.

Он рассмеялся и вновь вонзил зубы в шарик малаги.

– И я скажу ей: мне просто повезло!

– Ты бы меня хотел, если бы я не была твоей дочерью?

На миг он так и замер – зубами в мороженном. Потом оправился и побагровел.

– Если бы ты не была моей дочерью, я бы сказал тебе: «Деточка! Примите холодный душ!» – буркнул он и втянув в рот губы, плотно сжал челюсти. – Не говори со мной о таких вещах!

– Ты первый начал.

– Но я не это имел в виду! Черт, Верена! Ты понимаешь, что от тебя уже люди пятятся? Ты словно та корова бродишь и смотришь на мужиков, которые чувствуют твой голод и разбегаются… Ты понимаешь, каково мне? Я ведь тоже мужчина. А ты – моя дочь!

Раджа объяснял мне про сепарацию, но я поняла лишь одно: мы с папочкой пропустили миг и кончим жалкими извращенцами, которые даже по меркам Штрассенбергов – больные! Я видела, как он краснеет, случайно посмотрев не туда. Я видела, как он сравнивает мои фотографии с ее фотографиями. И мне от этого было ужасно не по себе. И в то же время…

– Вообще-то, я хотела поговорить о Себастьяне.

Он посмотрел на меня.

– Про Себастьяна, я тем более слушать не хочу.

– На кой ты вообще тогда нужен? – вспылила я и, швырнув остатки мороженного собаке, вытерла дрожащие руки. – Ни поговорить с тобой о чем-то, ни рассказать. Только и делаем, что ходим по Променаду! Думаешь, я не вижу, как ты на меня пялишься, когда я выхожу из воды или мажусь кремом. Кто тут озабоченный, так это ты, Фредди! Не потому ли так взбесился из-за Себастьяна? Ревнуешь? Старый, озабоченный идиот!

Не дожидаясь, пока он отвиснет, я крепче ухватилась за поводок и пошагала прочь, волоча за собой собаку.

– Верена! – рявкнул отец. – Вернись немедленно!

Не оборачиваясь, я перешла на бег, и Герцог перешел тоже. Если бы пес не был глухой, он бы сразу заметил, что его бог уже не идет за нами, и я не справилась бы.

Герцог слушался лишь отца.

Есть собаки мужские и женские. Дог, к примеру – порода чисто мужская. Ему нужен лидер, вожак, твердая рука. Хотя… по мне, так твердая рука не помешала бы половине мосек, которые заходятся в истеричном лае, буквально лопаясь от распирающей их маленькие тела, злобы. Твердая рука с тапком.

Мне тоже не помешала бы такая рука. А лучше, член. И покрепче.

Увы, с членами у нас была напряженка. Михаэль, наш шофер и охранник, был крепко женат. Фредерик, которого я все никак не могла привыкнуть называть «папой» был мой отец, а его секретарь, сопровождавший нас в поездке, не обращал на меня совершенно никакого внимания.

Если не знать его, можно было подумать, будто бы преподобный в самом деле хранит обеты, но… он хранил лишь дистанцию. И это бесило сильней всего. Он был англичанином индийского происхождения. Черноволосый, смуглый, с густо-белыми ровными зубами. При его виде женщины говорили:

– Мой бог!

И даже бог не мог винить их в нечистых мыслях. Ведь это бог создал Раджу таким. На самом деле, его звали Хадиб Фарух, но семинарская кличка прилипла намертво. Мысленно, я звала его только так. Раджа по природе был бабником, и я имела на его счет планы, но… Ральф прочел мои мысли и с другом поговорил. Филипп, я подозревала, тоже.

– Ты потрясающе красивая женщина, – сказал мне Хадиб, – но я очень плохо переношу физическую боль.

Сказал просто так, без всяких намеков. Когда я просто вышла однажды к завтраку, а он был один в столовой. И я всего-навсего улыбнулась. И сказала: «Привет!»

Мысль, что мое желание написано у меня на лбу, просто убивала. И мысль, что это сказал мне мой собственный отец!

Я шла одна. С глухой собакой, весом в полтора моих веса, которая меня абсолютно не признавала! Точнее, не просто шла, а нарезала резкие и четкие виражи: завидев что-нибудь интересное, Герцог мощно и уверенно рассекал грудью воздух, таща меня за собой, а я беспомощно цеплялась за его ногу, чтобы хоть немного притормозить.

Когда его вел отец, он шел головой назад, словно крайний конь в русской тройке, как на картинах у Себастьяна. Когда его вела я, это Герцог решал, какую из мосек проигнорировать, а на какую рявкнуть, обдав слюной.

Это было несправедливо: ведь я спасла его. Но Герцог точно так же на все забил, едва только чуть отъелся и оклемался. Теперь его богом был мой отец. А я – всего лишь дочерью бога, которую нужно было оберегать, но слушаться – вовсе не обязательно.

Умудрившись опередить его, – чуть ли не перепрыгнув, как через «козла» на уроках спорта, – я ухватила Герцога за ошейник и повела, дразня салфеткой из-под мороженного. Именно Герцог окончательно помог мне понять, как мало для сильных и здоровых парней, значит прошлое, в котором женщина спасает их от Судьбы.

Потеряв интерес к салфетке, Герцог вдруг сделал очередной вираж, радостно гавкнул и резко сел, яростно стуча хвостом по черным мраморным плитам. Прямо перед нами стоял епископ.

– Верена, – укоризненно поморщился он и весь сжался, как будто бы в панцирь спрятался. Какого черта ты вытворяешь? Я по всему Променаду тебя ищу.

Он вырвал у меня поводок, и я с облегчением уступила.

– Ну, вот ты меня нашел, – уши пылали, как два костра возле черепа. – Давай опять делать вид, что все хорошо, хотя все так плохо.

– Не будь ты моей дочерью, я бы не просто хотел тебя, я бы сбежал с тобой, – выдал отец. – В ночи бы выкрал, сунул в багажник и увез прочь. Теперь ты счастлива? Или надо, чтоб за нами гнались и даже стреляли? Только учти, что в багажнике лежишь ты.

Я хихикнула.

– Может, мне тебя на Цезаре выкрасть? А что? дополнительный поворот. За Цезарем он погонится стопроцентно, но мы притворимся, будто дело в тебе.

– Почему ты злишься так из-за Себастьяна?

– Потому что…

## Ему не придется тебя воровать

Верена:

Мы сидели на собачьем пляже, кидая Герцогу мячик и тот приносил его, вздымая лапами мелкий, как пыль, песок. Поводок тащился за ним, оставляя змеиный след. Солнце, опускавшееся в море, окрашивало мир в теплые, сиреневые тона. Перед нами застыло море. За спиной струился людской поток.

Пригнувшись, прошли Хадиб и какая-то девушка и нам пришлось притвориться, что мы не видели их. Затем, Пятидесятилетняя теточка с сигаретой, устроилась за нашей спиной. У нее были солнечные очки от «Дольче Габана» и морщинки курильщицы вокруг ярко-красных губ.

– У вас не найдется зажигалки? – спросила она так томно, что я хихикнула.

Фредерик обернулся и посмотрел на нее. Устало и раздраженно.

– Нет!

Обидевшись, женщина отсела подальше.

– У тебя есть кто-нибудь? – спросила я у отца.

В конце концов, как дочь я имела право спросить.

Отец поправил бейсболку и сморщил нос.

– Иногда, – признал он, пытаясь грубостью скрыть смущение. – В отпуске… Ничего особенного.

Я тоже сморщила нос.

– А у тебя были с кем-то долгие отношения, после Джесс?

– Верена, – оборвал он, яростным шепотом. – Я тебя умоляю!.. Прекрати обсуждать со мной мою интимную жизнь! Особенно теперь, когда Джесс погибла. Я не хочу не думать о других женщинах, ни тем более, о них говорить!

– Хорошо, – перебила я, – прости! Я хотела знать не про женщин, а про детей. У тебя есть другие дети?

– Нет, – ответил он, сняв бейсболку и протер ладонью лицо. – Других детей нет. У меня только ты одна.

Я раздраженно вздохнула: он не обнял меня!

Когда Фред только вернулся, то обнимал меня постоянно. Сидел со мной на диване, зарывался лицом мне в волосы и с улыбкой целовал меня в нос. Сейчас он вел себя, словно я больна проказой. И я подумала: озабоченная тут я, или все же он? Или, озабоченные – мы оба?

Нездоровая тяга усиливалась, как и отвращение к нему и к себе.

Загар стер лет десять с его лица и женщины постарше засматривались. Словно мимо киногерой шагал. Принц из девичьих грез, который рос вместе с ними и стал Королем. Да и молодые оглядывались. Все-таки, наши штрассенбергские мужчины очень красивые. Высокие, белокурые, широкоплечие. С дерзкими красивыми лицами и ровными белыми зубами.

Вот только он смотрел только на меня. А думал только о ней. О Джессике. С утра я застала его с красными глазами. Отец сидел над старым альбомом и рассматривал фотографии.

Какой же красивой она была… мы плакали. Оба. Вместе…

А потом я весь день ловила Тот Самый взгляд. И от этого было еще противнее и еще больней. Что с нами происходит? Мы оба спятили, когда Джессика умерла на наших глазах, просто не понимаем этого? Я хочу быть Ею – для папы, а папа дышит воспоминаниями и видит Ее во мне.

Такой, какой она была, когда они встретились. Перекрасить волосы, я буду – вылитая она. Как я всегда мечтала. Только это не радует. Это вызывает чувство вины. За то, что спала с ее мужем, за то, что покрывала ее зависимости и то, как сильно ей нужен врач.

За то, что я хотела, чтоб она умерла и мой отец мог вернуться!..

Он вновь, внимательно посмотрел на меня.

– Ты стала так похожа на свою маму…

Я истерически рассмеялась: о, да! Еще как похожа. Втрескалась в папочку, совсем как она.

– Такая же озабоченная, истеричная и насквозь больная? Бегаю за парнями, которые любили ее? Как она за тобой и Маркусом?

– Я имел в виду, внешне, – сказал отец сухо. – И она не бегала за Маркусом! Ей нужен был только я! Понятно?!

Я отвернулась, зарыла пальцы в мягкий песок. Теперь я понимала, почему она спятила, но помочь себе не могла. История повторялась, только чуть-чуть иначе: моя мать покончила с собой, а отец начинал сходить с ума, ища ее образ всюду. У Джессики все было наоборот. С собой покончил мой дедушка, а бабка сошла с ума.

– Дарлинг, – сказал Фредерик, не поднимая глаз на идущего мимо нас Хадиба. – Я устал делать вид, что тебя не вижу. Имей уже совесть и поди в другой конец Променада. Нам нельзя, мы с собакой, а ты один.

Хадиб рассмеялся и подошел. Его девушка тоже приблизилась. Тоже высокая, стройная, как и Джесс. С волосами цвета спелой пшеницы. Только вот таких сисек у нее не было.

– Это не то, что вы думаете, – сказал Раджа. – Ее зовут Света. Ей нравятся мужчины постарше!

Отец рассмеялся и встав, протянул девушке руку. Что-то сказал, и девушка удивленно ответила.

Брезгливая дамочка с дорогой укладкой, чуть не плюнула в пепельницу с досады и надела свои очки. Она таскалась за Фредом, как чайка за умирающим крабом. Какой, наверное, был облом.

– Совсем уже совесть потерял!

– Хоть бы собаку завела из приличия, – нарочито громко сказал отец.

– Хам! – оскорбилась женщина.

Отец не ответил.

– Как насчет старой курицы, Маркус? – спросил Хадиб, кивая в сторону ресторана. – Зажаренной дочерна на гриле?

– Хорошая мысль, Самир! Что скажете, Света?

Света что-то мурлыкнула на своем языке и Фредерик рассмеялся.

…Света ласково улыбалась, мой отец улыбался ей. Раджа и я сидели напротив них. Каждый в собственном телефоне.

Отец стал Маркусом, я Вивиан, Герцог Ланселотом…

После ужина и вина с личных виноградников у нас на террасе, Света окончательно поняла, как любит мужчин постарше. Но ее словарный запас слишком мал, она лучше ему покажет. Да-да, она актриса. Будущая…

Мы с Самиром остались на крыльце. Он явно не выглядел расстроенным. Скорее, наоборот.

В кармане тонких джинсовых шорт отчетливо выделялись сложенные купюры, и я была уверена, что их не было, когда он подошел к нам на пляже!

– Ты водишь ему баб? – уточнила я.

– Ты предпочла бы, чтобы я парней приводил? – миролюбиво спросил Хадиб, привалившись спиной к лестничному столбу и улыбнулся густо-белыми зубами. Выстрелил мне в лицо улыбкой.

– Я много богаче Маркуса.

– Не выйдет: мне платят сразу двое, чтобы ты никого не встретила.

– Я перебью их цену, – сказала я. – Мне даже не надо ужина и вина. И говорить, насколько я потрясающая. Просто парень. С членом.

– Увы, – Хади развел руками. – Отец преподобный Ральф обещал перебить мне коленные чашечки. А молодой граф… как же он это сказал?.. А! Он обещал, что вычеркнет меня из списка людей, которые могут брать феррари и внесет в список тех, кто может взять катафалк. Что я могу поделать? Ты роковая женщина. Когда кто-то попадает в твои сети, то попадает в них навсегда.

Ага! Потому я и бегаю взад-вперед по пляжу, пытаясь снизить общую неудовлетворенность, – подумала я.

– Оставь этот сироп для девочек, – попросила я. – Если я тебе не нравлюсь, так и скажи. Я уже привыкла. Пока все мои подруги читали «Золушку», я «Русалочку» наизусть учила.

Раджа улыбнулся.

– Знаешь, в чем самая главная ошибка русалок? Пока они резвятся в волнах и скрываются от глаз посторонних, им кажется, что их хотят все. Да так и есть: все хотят, потому что Русалка – редкость. Вот только стоит ей перестать петь, как морок падает и люди хотят получить трофей. Нет у русалки счастья с обычным парнем. Либо парень утонет, пытаясь достать ее, либо она умрет на берегу…

– Русалки фригидные, – ответила я, поразмыслив и ни черта не уяснив. – А есть какие-то таблетки для понижения тонуса? Как для кошек, или собак? Джесс что-то такое подмешивали в психушке, ты должен знать.

Хади пожал плечами и опять улыбнулся.

– Практически все психотропные снижают либидо, но психотропные даже хуже, чем наркота.

– Его Епископство советовали холодный душ. Но предпочли литовочку… А она не би? Когда я училась в католическом интернате, мы с кузинами боролись с воздержанием, как могли…

– Заткнись, – рассмеялся он, затыкая уши. – Когда ты так сладко поешь, я начинаю думать о том, как можно жить без коленных чашечек.

– Я куплю тебе новые, – сказала я, опрокидываясь на спину и теплые доски напомнили палубу «Мирабеллы» и Филиппа, сиганувшего от меня за борт. – Иногда мне кажется, Дитрих спятил. Как можно любить человека и не хотеть?

– Он хочет, просто

Наверху послышались голоса. Потом шум воды.

– О чем они говорят?

– Он говорит: «Пожалуйста, будь потише, там моя дочь!», а она: «Она все равно когда-то о нас узнает!»

– И вот у таких дур есть секс…

– Потому что они не пугают парней. А ты пугаешь… И не только парней. Твоя бабушка просила меня сообщить, если я решу, что у тебя поехала крыша.

– Я и сама могла бы ей сообщить, если б она спросила. Вчера я гуляла по пляжу, в надежде, что меня изнасилуют. И три подозрительных чувака таскались за мной… ждали, пока я добью, чтобы взять бутылку. И мне постоянно хочется умереть.

– Тебе не хочется умирать, тебе хочется перестать любить тех, кто тебя не любит, – ответил он. – Просто ты не веришь, будто это возможно, пока сердце бьется… А это возможно. Просто смирись с тем, что ты не сможешь им отомстить. Или представь, как ты умерла, а они все радуются… Ну, или грустят напоказ, а сами счастливы, что проблема решилась… И как они все спокойно ставят твой прах в нишу и живут себе дальше. А ты мертва. И все они трахаются со Светой, а ты – мертва.

Это проняло меня куда больше, чем гипотеза про русалок.

– Если бы ты чаще клал женщин на диван и реже под себя лично, ты был бы уже богаче меня.

Мы не договорили: хлопнула парадная дверь и отец тяжелыми шагами пошел к крыльцу.

– Все, – сказал он, стараясь не смотреть на меня. – Можете заходить.

Терапевтический эффект кончился. Я обозлилась вновь. Только за то, что мужчины могут купить секс, а я – нет! Даже с женщиной: ведь я малолетка.

– Ой, вот спасибо!..


Насколько холодный, мне принять душ?

Когда мужчина говорит, что он хотел бы, но обещал друзьям, что не станет, – можно отреагировать так.

а – он хотел бы, но обещал

б – он врет

в – да пошел он в жопу!!!

Последнее время, я всегда выбираю «в».

Отец еще спал. Герцог заканчивал облизывать когти. Я поманила пса, взяла несколько био-пакетов, лопатку и повела его в лес.

С такой большой собакой, как Герцог, лопатка необходима. На входе, в него за раз вмещается полтеленка. На выходе масса примерно та же.

Немногочисленные гуляющие по лесу, жались в сторонку, уступая нам путь. Я была так расстроена, что забыла средство от комаров и теперь отбивалась от них лопаткой.

Герцог страдал не меньше и вскоре выволок меня из лесу на дикий пляж, где тут же навалил на песок.

– Думаешь, ты первый, кто мне такую кучу насрал? – спросила я одними губами, развернув его за морду к себе.

Герцог оглушительно гавкнул и преданно завилял хвостом. Мне пришлось отпустить его, достать из кармана биологически чистый пакет и задействовать, наконец, лопату.

Герцог наклонил голову.

Он никак не мог понять, почему его тупенькая хозяйка пытается замести следы. В его собачьем мировоззрении большие кучи, гордо наваленные на самых видных местах, выполняли очень важную функцию.

В собачьем мире такая куча кричала: зырьте и внемлите! Здесь. Живу. Я. Рослый, половозрелый, здоровый пес, с неограниченными физическими возможностями вам вломить. Не заходите на мою территорию! Держитесь подальше.

Я вырыла песок на полметра, свалила туда его коричневую метку и стала закапывать.

Герцог тявкнул. Очень нежно и ласково. Словно хотел спросить: «Что же ты, дура, делаешь?»

– Да знаю я, – я погладила большую черную голову. – Знаю. Думаешь, я не знаю, что это действует? Еще как знаю. Мне Филипп с Ральфом точно такие же кучи в душе насрали… Это отпугивает даже отца Самира.

– Отца Самира? – переспросили сзади.

Герцог гавкнул и завилял хвостом, пытаясь дать обоим по растопыренной лапе. Ральф сел, взял лапу, похлопал Герцога по плечу. Спросить, кто тут хороший мальчик. Когда Герцог видел, что ему говорят, он словно бы слышал.

– Осторожнее, у нее лопата, – сказал сам отец Самир.

– Подержи его, я пойду помою, – сказала я.

И очень быстро пошла к воде.

Вымыла лопату, вымыла руки. Проверила направление ветра, прикинула высоту волны. Посчитала чаек…

Вернуться мне все равно пришлось.

– Так и не остыла?

– А ты все не загорелся?

Он поморщился:

– Да сколько можно уже? Тебе самой не противно навязываться, как дура какая-то?

– Странно слышать это именно от тебя, – ответила я спокойно. – Отвали уже, наконец!

Ральф не отвалил.

Отец сидел на крылечке и читал газету, попивая липовый чай. Герцог тут же прибавил шаг и уткнулся башкой ему в шею, как делают львы.

– Ты мой хороший! – сказал отец и обнял его за плечи. – Здравствуйте, ребята!

– Здравствуйте, – сказал Ральф. – Вам пришла почта… Из Ватикана. Может быть что-то важное? Я решил привезти.

Епископ осмотрел его со скучающим выражением лица.

– Это все, что ты способен изобрести?

– Что вы хотите сказать?

– Я надеюсь, ты здесь по поводу почты. Не по поводу Ви.

Видеть Ральфа растерянным было непривычно. И еще непривычнее, видеть его с опущенной головой.

В глубине души я была довольна.

Раньше я представляла отца более ласковым аналогом Маркуса. Мне виделся деликатный и очень чуткий мужчина, который был своему ребенку матерью и отцом. Светский, добрый и безукоризненно вежливый.

В реале он больше напоминал Себастьяна. Он был жесткий. И мрачный, как сам Аид, которого Маркус однажды писал с него.

Отец развернул и снова сложил газету.

На развороте крупным планом алела жопа в красных колготках. Библейские места хозяйка жопы слегка прикрыла ступней.

В какое бы положение ни поставила бы вас Жизнь, наши колготки помогут вам сохранить лицо в любой ситуации! – кричала подпись под снимком.

Я покраснела и прикрыла лицо рукой. Когда уже этот снимок покинет полосы? Других проблем, что ли нет, кроме как продавать колготки?

– Я очень тобой горжусь, кстати, – сказал отец, сравнив еще раз фотографию и мою ступню. – А фотографии, на которых ты сохраняла лицо, есть?

– Кстати, этот фотограф снова звонил Филиппу. Кричал, что ты ему всем обязана и требовал благотворительных взносов, – вставил Ральф.

– Сломай ему… телефон, – посоветовала я.

– Твой любовник просит денег у твоего бывшего? – уточнил епископ, со вздохом складывая газету внутрь жопой. – С каждым часом все чудесатей.

– Он не мой любовник! – рявкнула я. – Он просто сделал несколько снимков!

– И кокаина ей полный нос набил! В благотворительных целях! Чтобы ее не вынесло с того количества спиртного, что она приняла, – наябедничал Ральф.

– Не твое сраное собачье дело, понятно?! – взвизгнула я. – Даже если эти сведения тебе прислали из Ватикана, я и мои ноздри тебя не касаются.

– Нет, касаются!

– Что с тобой происходит, Ральфи? – уже серьезно спросил отец. – Новая фамилия по мозгам ударила? Ты себя совладельцем вообразил?! Я сказал тебе еще в Гамбурге: оставь Верену в покое! Какого черта ты снова здесь?!

– Я всего лишь хочу поговорить с ней. По-человечески.

– Она этого не хочет.

Ральф закусил губы и посмотрел на него, словно епископ отбирал у него последнее. Тот ответил холодным взглядом в упор. Герцог валялся у его ног, обняв ступню обеими лапами и терся лбом об икру. Потрепав сомлевшего пса по выгнутой шее, отец поднялся и оттолкнул меня за спину, чтобы Ральф не достал.

– Я так надеялся, моя мать не права. Что это не ты отговорил Филиппа жениться. Я просто не мог поверить, что ты пошел против нас после всего, что мы для тебя сделали… Но ты пошел. Я понимаю, как у тебя хватает нахальства: мы даже познакомились только потому, что ты подвизался на ниве мелкого криминала… Но я хочу, чтобы ты тоже кое-что понял. Я не позволю тебе являться к нам, когда тебе взбредет в голову и орать здесь на мою Ви. Знай я, что там происходило между тобой и Джесси, я бы вернулся раньше и отобрал ее, – епископ понизил голос. – Если ты еще раз позволишь себе нарисоваться здесь без предупреждения, я поставлю вопрос ребром. Твой отец сейчас не в том положении, чтобы защищать тебя от своего дяди.

– Я хочу просто поговорить! – сказал Ральф чуть слышно и его глаза побелели, что в его случае всегда служило признаком гнева. – Я бы никогда не вмешался в их отношения, если бы видел, что Филипп любит ее. Но он не любит! Это всего лишь очередное соревнование и…

– Ральф, – перебил его епископ. – Мы тут не про любовь говорим. Мы говорим о женитьбе. Точнее, мы говорили… Благодаря тебе моя дочь пойдет в наложницы к мужику, который был моим другом детства. У нее никогда не будет достойного места в обществе. Она никогда не сможет занять то место в семье, что полагалось ей, как дочери Маркуса. Мой брат и я… Мы всем на свете пожертвовали, пытаясь дать моей дочери будущее. Ты же перечеркнул его… И ты еще смеешь сюда являться, будто имеешь на нее все права!

– Послушайте, – попытался Ральф, но мой отец остановил его резким жестом.

– Нет, это ты послушай! Я защищал тебя до последнего! И ты молчал, позволив мне ругаться с матерью, братом и даже собственной дочерью. Отныне, баста! Поди, отца своего спроси, насколько он влюблен в мою девочку! Я сегодня же запрошу в полиции ордер на запрет приближаться к Ви и лично, сам, пристрелю тебя на границе участка!

## Отстань от нее, иначе я заявлю в полицию

Михаэль вошел в дом последним и закрыл дверь.

– Что с ним происходит? – спросил он на правах давнего товарища по детским играм.

Отец махнул рукой, закатил глаза и покачал головой.

– Никогда не делай добра, – посоветовал он.

За задним двором, через улицу, бродила с лейкой наша соседка. Та самая, Пятьдесят оттенков закрашенного седого. Она уже целый час поливала несчастные цветы на балконе. И только что в театральный бинокль не наблюдала за нашими окнами.

– О чем ты говорил? – спросил охранник. – Ну, насчет Джессики? Что там между ними происходило?

– БДСМ, – ответила я. – Бондаж, дисциплина и садо-мазо.

Отец изменился в лице, и я тотчас же переключилась, почуяв кровь.

– Да-да! Слово в слово! Он ее связывал, всяко-разно дрессировал и лупил ремнем! И ей это нравилось! Они даже жили втроем, пока Ральф с Филом не разругались! Доволен? С тобой она такое тоже практиковала?

Он коротко и несильно, но все же ударил. Я отшатнулась, держась рукой за лицо. Отец изменился в собственном. Михаэль удержал его.

– Фред, не надо!

– Ее отец тоже бил ее! – завизжала я, не помня себя от ярости. – Давай, подсади меня на ремень и порку прежде, чем покончишь с собой!

– Верена! – прикрикнул Михаэль.

Я взлетела по лестнице и захлопнула дверь.

Мне было девять, или вроде того, когда Ральф сошелся с Джессикой. Он просто не понимал намеков, а Джесс «флиртовала», прохаживаясь по самым больным местам.

И деревенщина, и приблуда, и содержанец…

Она хотела его, но гордость не позволяла хотеть безродного мальчика. Уличную крысу! Они сошлись на порке ремнем в подвале. Будучи связанной, Джесс снимала с себя ответственность за свой дурной вкус, а Ральф, с ремнем в руке ощущал себя ее господином.

Я понимала, что он и меня пытается укротить. Дисциплинировать тем же способом. Ральф был боец, чемпион и потому не мог примириться с мыслью, что может проиграть какой-то девчонке. Наши Эго уже сходились в бою, когда я голодала в Баварии, но Ральф так ничего и не понял.

Во мне текла кровь не только Штрассенбергов, но и кровь Броммеров. Кровь людей, которые даже потеряв все на свете, способны дожидаться своего часа, чтоб отомстить. Джесс это всем уже доказала. А еще до нее, Миркалла.

Оставшись одна, я бросилась на кровать и разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони. За миг до того, как отец стал ломиться в дверь и орать, чтобы я не смела унижать память матери. Чтобы я не смела рассказывать о ней подобные вещи!

Тогда я рассказала ему о нем.

Что если бы он думал о моей матери, пока Джесс была жива, нам не пришлось бы вести подобные разговоры! Не будь его, она ушла бы от Маркуса и была бы счастлива с кем-нибудь другим! И я бы не родилась, чтоб страдать так, как я страдаю! И что не он, а я каждый день отмывала пьяную Джессику от блевоты и укладывала в постель, прежде чем идти в школу! И это он не имеет права что-либо о ней говорить, потому что она мертва лишь из-за него! Из-за него, и ни кого больше!

Отец ушел, как-то странно и судорожно дыша.

Я слышала, как прицокал Герцог. Со вздохом, грузно повалился на пол перед моей дверь и начал скулить. Слышала, как отец спрашивает Хадиба.

– Хади, у тебя есть ксанакс или что-нибудь?

– Только таблетки, – ответил он. – Но в принципе, если мы ее скрутим, можно будет просто зажать ей нос и…

– Ты спятил?! – рявкнул отец. – Поди, скрути Дитриха, если такой умный!..

Дальше я не слушала.

Убежала в ванну. Ксанакс, как же! Еще за секс со мной ему заплати! Лживый лицемерный ублюдок! Я до упора открыла холодную воду и, встав под душ, стояла, пока не онемели плечи. Это не помогло, но от холода зуб не попадал на зуб, и я игралась мыслью, что я умру от воспаления легких и все они пожалеют, что не хотели меня.

Совсем, как отец сожалел о Джессике.

На тумбочке лежала записка. И таблетка.

Я яростно сбросила все на пол и улеглась в кровать. Одна таблетка. Всего одна! Слишком мало, чтобы с собой покончить.

Колющий холод сменился колющим теплом. Я уже не плакала, а молча смотрела перед собой сухими красными глазами. Какого черта я тут забыла? Я выбралась из постели и натянула первый попавшийся сарафан.

Билет на поезд можно купить в любом автомате.

Я перевернула записку, нацарапала свою собственную и…

## Вышла из дома через задний двор

Был тот медовый вечер, когда сами сумерки желтые. Когда воздух чист и небо чистое, как над Средиземным морем. Ветер ласково гладил невидимой ладонью поля, и молодая пшеница стелилась волнами под его руками.

Всадники появились из-за пшеницы. Обогнув поворот, возникли так неожиданно, словно по волшебству. Лошади летели во весь опор. Граф-старший сидел, как влитой, составляя с конем единое целое. Казалось, даже Цезарь чувствовал это и нес наездника с гордостью, словно хвастался им.

При виде нас с Маркусом, оба всадника разом натянули поводья. Лошади перешли на рысь и вскоре остановились. Маркус чихнул и достал платочек.

– Добрый день, Цукерпу! – сказал Себастьян. – Здоровья, Маркус!..

– И ты не сдохни! – ответил тот.

Граф рассмеялся.

– Я лишь твоими молитвами и живу…

Дальше я не особо вслушивалась. Забыв обо всем на свете, смотрела на Себастьяна. На нем были черные бриджи для верховой езды и белая рубашка с закатанными до локтей рукавами. Сапоги сверкали, на запястье болтался стек.

Его золотистая кожа, выгоревшие волосы. Капелька пота прочертила по шее линию, остановилась в ямочке между его ключиц. И я глубоко вдохнула, невольно подавшись к Цезарю. Так мне хотелось прикоснуться к Себастьяну и слизать эту капельку языком.

– Ви? Верена!

Голос Маркуса заставил меня очнуться.

– Что, Маркус?

– Филипп спросил, как твои дела. Дважды.

Внутри меня что-то дрогнуло и зависло. Себастьян метнул в меня короткий настороженный взгляд. Я мысленно застонала. Это была пронзительная тоска по тем временам, которых я никогда не знала. По временам, когда мужчины были мужчинами, а женщины еще нет.

– Ого! – сказал граф. – Если лошадь нервничает, нервничает наездник.

Встав «столбиком», я невидящими глазами глянула на Филиппа. Широко раздувая ноздри, его конь крутил головой, яростно пытаясь вырвать поводья из рук наездника. Густая белая пена падала на черную грудь. Хрипя, как-то боком, круто выгнув лебединую шею, конь крутанулся волчком на месте.

Граф улыбнулся мне, сверкнув зубами и подбородком указал на Филиппа. Мол, ты только посмотри!

– Что ты гарцуешь? Не хочешь маме «здрасьте» сказать? – спросил он сына.

Филипп не ответил. Был слишком занят, сражаясь с лошадью.

Герцог тоже вдруг осмелел и налег на задние лапы, стремясь приблизиться к Цезарю. После того, как я укатила из Гремица, остальные тоже вернулись. Рассказать мне, что я уже взрослая и это непозволительно: вот так вот молча вставать и уходить. И я перебила все, что могло разбиться.

Как раньше делала Джессика.

И Маркусу пришлось заменять мне отца. В частности, водить Герцога, который его особо не слушал. В данный миг он хотел к Цезарю и Себастьян, наслаждался моментом: Цез его слушался, Герцог Маркуса – нет. Еще одно очко в копилку Себастьяна. Еще одна стрела в их вечной войне.

– Здрасьте, мама, – сказал, наконец, Филипп.

– Здрасьте, папа, – буркнула я в память о его браке с Джессикой.

– Молодцы, дети, – Себастьян подъехал ко мне и наклонился, подставив щеку. Раньше он целовал меня только в губы, но… после того, как мы договорились быть вместе, вдруг перестал.

Привстав на цыпочки, я клюнула его в щеку сжатыми губами. На них остался вкус соли и пыли, и еще лосьона после бритья.

Граф выпрямился. Цезарь под ним был спокоен, как монумент. Конь Фила волновался за них обоих.

Я облизала губы.

По сердцу словно провели бритвой. Мне снова захотелось сделаться молодой селянкой, которая бежит через поле, ощущая спиной жаркий храп коня и взгляд наездника. Джинсовые шорты стали вдруг тесными, соски под тонкой маечкой напряглись…

Я задохнулась, отшатнувшись назад, словно это могло помочь отстраниться от своих мыслей.

В глазах Филиппа что-то сверкнуло. Он крепко сжал руки с зажатыми в них поводьями и поздоровался с Маркусом. Тот не откликнулся: не успел. Герцог вдруг утратил интерес к лошадям, и с силой втянув в себя воздух, попытался сунуть нос между моих ног.

Я оттолкнула его, покраснела, как помидор. Себастьян рассмеялся, Фил выругался: его конь опять тряхнул головой и яростно крутанулся на месте. Я отскочила и вовремя: конец хвоста довольно сильно хлестнул меня по плечу.

Граф рассмеялся и похлопал Цезаря по шее.

– Ты еще ездишь верхом, Верена?

– Нет, – ответила я.

– Если ты не начнешь, ты окончательно потеряешь навык, – сообщил он непререкаемым тоном.

Словно речь шла о чем-то важном, вроде умения пользоваться приборами.

– Это последние навыки, что мне реально нужны, – ответила я, жалея, что не взяла с собой пару вазочек.

Филипп не в силах надолго усмирить своего коня, рывком поставив его на дыбы и несколько долгих секунд удерживал почти вертикально. Потом ослабил поводья и лошадиные копыта глухо ударились об утоптанную землю.

Конь успокоился.

Как-то разом осел, затих. Так успокаивается женщина, получив по лицу.

– Знакомый запах, – сплюнул Филипп, – что это? Персики и алоэ?..

Я покраснела. Детство закончилось: я пахла уже не так. Герцог опять попытался ткнуться носом мне между ног. Жеребец снова стал крутиться.

– Да успокой ты его уже, – прикрикнул отец. – Что за наказание? Ни одного мужчины в семье!

Филипп спрыгнул на землю.

Тут же, не оборачиваясь, кулаком саданул в голову коня, который попытался укусить его за плечо. Тот отступил, прижав уши. Убедившись, что оборзевшая скотина не попытается вновь, Филипп подобрал поводья и шагнул ко мне. Он пах знакомо, и в то же время, иначе. К знакомым запахам примешивался запах кожаной сбруи, лошадиного пота и средства от комаров.

Облокотившись локтем на луку седла, граф рассмеялся и наклонился, что-то прошептав Маркусу. Затем обернулся к нам…

## Обедать, дети!

Лошади с ослабленными подпругами остались у коновязи, возле пруда. Плакучие ивы гладили воду листьями. Ощущение, что мы все провалились в прошлое, с каждым шагом усиливалось. Я даже оглянулась, чтоб убедиться, что за мною не волочится шлейф.

Маркус и Себастьян, уже сидевшие за столом, наблюдали за ними с веранды. Официантки в традиционных для таких мест народных костюмах, радостно флиртовали с графом. Что и говорить, – он всегда умел обращаться с прислугой, – напомнил голос Мариты в голове.

Девушки заливисто хохотали над какой-то шуткой и не желали от него отходить.

Пухленькая брюнетка, вся белая и гладенькая, словно моцарелла, принесла миску с водой для Герцога. Тот вытянулся у наших ног, расставив лапы по обе стороны миски и начал шумно лакать.

– Мы уже заказали, – сказал Себастьян, рассматривая меня с таким видом, как отцы в американском кино рассматривают трофеи сыновей-чемпионов. – Фирменное блюдо тебе и веточку сельдерея для твоей девушки. Чтобы ей было чем поиграться, пока мы все поедим.

– Я не его девушка и я не ем сельдерей.

– Да? Я забыл: тебе достаточно крови.

Я снова вскинулась. Граф не дал мне ответить, заговорив с Маркусом. Филипп и я молчали. А когда ужин кончился, и Пышечка уже чуть ли не текла по нему, Себастьян сказал:

– Вот что, попоите коней и возвращайтесь верхом. Я поеду с Маркусом.

– С чего вдруг? – спросил Филипп.

– С того, что мне надоело смотреть на те крысиные рожи, что вы оба корчите. Если не сможете помириться, поубивайте друг друга. Мне все равно…

Лошади шумно отфыркиваясь, пили.

Солнце садилось, отражаясь от их сверкающих шкур. Над нашими головами кричали птицы. Всякая мошкара так и норовила залезть в глаза. Филипп задумчиво смотрел на воду и его профиль, состоящий из безукоризненно ровных линий, казался наклеенным на стремительно розовеющее закатом небо.

Дорога еще дымилась клубами пыли.

– Поехали ко мне? – вымучил Филипп.

– Побереги себя для невесты.

– Только не притворяйся, что ты не хочешь. Я все еще помню этот твой запах, да и бедный пес чуть не озверел. Прямо, как ты… в Гремице.

Я коротко вскинула глаза, но Филипп стоял против солнца. Его силуэт до боли напомнил другой. Тот, что я раньше хранила в памяти, опасаясь потерять навсегда. Высокая черная фигура; фиолетово-белые прозрачные солнечные лучи.

Еще один неправильный номер.

– Да брось ты, – повторил он. – У тебя уже крыша едет от воздержания. Поехали… Я тоже тебя хочу.

– Я хочу не тебя.

Филипп рассмеялся.

– Да, ну, конечно! Дядя Мартин, конечно, пытается наклонить отца, в угоду твоей бабуле, но он ведь тоже лишь человек. Отец велел мне утихомирить тебя, пока не соберется с силами: настолько ты не в его вкусе. Он бы официантку отбарабанил, но ты? Он говорит, в тебе подержаться не за что, кроме генофонда.

Не зная, как поступить, я ухватилась рукой за маленькую скользкую седельную луку его коня.

В другое время я в жизни не полезла бы на эту больную на всю голову лошадь, но оставаться рядом с Филиппом было невыносимо, а к Цезарю я боялась даже притронуться. Я резко сунула ногу в стремя, подтянулась и… брякнулась навзничь вместе с седлом. На влажную от вечерней росы траву. Седло осталось болтаться под животом у животного, и конь запрыгал на месте, волоча стремена.

– Ты забыла проверить, закреплена ли подпруга, – сказал Филипп сверху и придержал испуганного коня. – Тише, малыш, тише… Человеческие женщины всегда причиняют боль.

Рывком, я приподнялась на локтях. Удар о землю был сильным, но только для самолюбия. Я подскочила; взвилась.

– Да что ты знаешь о боли?!

– Гораздо больше, чем я хотел бы знать.

– Надеюсь, когда-нибудь, боль сожрет тебя, как сожрала Джесс. Ты оскорбил свой дом, когда сменил Джесс на Иден.

Он обернулся через плечо, но ничего не сказал и затянул подпругу. Конь стоял, подергиваясь всей шкурой. Филипп укоротил одно стремя потом второе, поднырнув под лебединой шеей коня. Тот снова нервничал, молодой и горячий. Цезарь был старше, спокойнее, но я бы лучше на пилу села, чем подписаться на риск, что с Цезаря упадет хоть капелька пота.

Себастьян сожрал бы меня живьем.

Филипп притянул меня к себе, отряхнул мимоходом спину и крепко поцеловал, раздвинув языком рот. Я вырвалась, хотя у меня подгибались ноги. Каким-то чудом, с первого раза запрыгнула на коня и затянула поводья.

– Ты самая подлая и мерзкая тварь из всех, что я знаю! А я ведь тоже происхожу из этой семьи! Это не я виновата, в том, что случилось с Джессикой! Виноват только ты! Это ты свел ее с ума. Это ты устроил так, чтоб она застала нас!

И молотя коня ногами, как крыльями, ничего не видя от слез, я развернула скотину к Штрассенбергу. Почуяв мою неопытность, он попытался пятиться задом, боком… Я яростно ударила его стеком, затем еще и еще!

И не выдержав, жеребец прижал уши, взвизгнул и пустился…

## С места в карьер

– Когда вы уходили, Герцог был куда меньше, – Лизель вышла на верхнюю террасу и посмотрела на меня сверху вниз. – Где Маркус?

– Я заблудилась, поехала не с той стороны, – крикнула я, прикрываясь рукой от солнца. – И дальше я ни метра не проеду на этой твари. Позвони Себастьяну. Пусть пришлют фургон… Это волкодлак какой-то, а не лошадь.

Лизель кивнула и, нашарив свой телефон, обошла террасу, чтобы спуститься вниз. Я тоже спешилась. Чертова скотина в образе лошади, попыталась укусить меня за плечо, но я не осмелилась садануть ей в голову, как делал Филипп и хлестнула стеком. В дороге конь пытался начать козлить, идти боком, или задом, но я пару раз заставила его встать в свечку и потанцевав на задних ногах, он поверил в обычный способ передвижения.

– Такое чувство, ему нужен экзорцист, – сказала я.

Глаза и губы горели, но после того, как я выплакалась, мне стало легче дышать.

Конь поджал губы, как старая дева, слегка подогнул заднее копыто и издевательски пустил мутно-оранжевую струю на мощеную подъездную дорожку. Вид у него был довольный

– Сволочь! – я все-таки ему врезала и побежала за садовым шлангом.

– Они пришлют фургон, – сказала Лизель, закончив переговоры. – А где Филипп? Мне сказали…

Я усилила напор воды. Запах бил в ноздри. Лизель подошла к коню, который пытался дотянуться зубами до ее роз и крепко взяла под уздцы. Однако, вопрос повторять не стала. Я благодарно кивнула:

– В это животное словно вселился бес!

Она провела ладонью по глянцевой черной морде и тихо сказала: «Шшш!» Бес смутился и напряженно вгляделся в любовницу кардинала. Потом стряхнул ее руку и прижал уши к черепу.

– Ты знаешь, кто это?

– Нет. Какой-нибудь отпрыск Цезаря?

– Это Сахар. Тот маленький жеребчик, которого Филипп купил тебе перед ссорой, как и обещал.

На миг я застыла с открытым ртом.

Когда ты уехала, он только плачет в кобылу, которую он купил тебе, – всплыл в памяти давний разговор с бабушкой, когда я лежала в больничной койке и показательно голодала.

– Но ты сказала, что Сахар – это кобыла…

– Я просто подумала, что Сахар – производное от Цукерпуппэ. Я дружу с логикой, в отличие от Филиппа и черного жеребца назвала бы как-нибудь по-другому.

– Такое чувство, этот конь – сумасшедший, – сказала я.

Сахар стоял, прижав уши и смотрел в пространство, опустив голову словно единорог и целился рогом в невидимого противника. Противника не было. Рога тоже. Но конь на кого-то пялился и сурово ждал.

– Что происходит? – спросила я.

Ответить она не успела: задрав тщательно вычесанный хвост, Сахар пытался сосредоточиться и выжать из себя кучу.

– Не смей! – ухватив его за повод, я оттащила его подальше с дорожки, в сад, где садовник расположил компостную кучу. – Вот тут гадь, сволочь! Иначе, я тебя выкуплю и на городские катания туристов перепродам!

Взглядом Сахара можно было разрубить пополам. Я устояла. С той стороны посигналили. Приближаясь к подъездной дорожке, Сахар вновь воспрял духом и задрал хвост.

Выматерив его, я сунула приехавшему конюху повод и, захватив какое-то ржавое ведро, пошла за своим говнистым подарком, держа ведро наготове. В душе росло неприятное ощущение, что в эту лошадь вселился не какой-то там чужеродный демон, а самый, что ни на есть родной. Сахар вел себя точно так же, как я сама.

– Тоже, что ли, сидишь без секса? – спросила я, стараясь идти таким образом, чтоб не попасть под заднюю ногу Сахара.

Он не сдавался. Он не хотел идти сюда подо мной, я его заставила и сломала. Теперь он всеми силами заставлял меня раскаяться в насилии над его гордой волей. Я взяла пару яблок на кухне и когда Сахара сунули в фургон, дала ему первое. Конь удивился, поворотил морду, но я не убирала яблоко, пока он его не взял.

Фургон закрыли, Сахар презрительно дожевывал яблоко и не смотрел на меня.

– А где Филипп? – спросил конюх. – Граф говорил, что вы уехали вместе…

## Где он?!

Темнело.

Граф себе места не находил.

– Господи, – бормотал он, расхаживая туда-сюда у конюшен. – Мой мальчик. Что-то случилось, уверен! Что-то случилось… Ну, как так? Почему именно он?

Марита предлагала прочесать лес с собаками, но муж сказал, что если конь не может идти, то с ним все кончено. Искать не имеет смысла.

– Сама пойми, если бы Филипп упал, он упустил бы лошадь. И Цезарь пришел бы. Он прекрасно знает дорогу домой! Если он не пришел, он не сумел встать.

Марита расплакалась, – ее по-прежнему больше волновал сын.

– Почему ты села на Сахара? – напустился Себастьян на меня. – Почему ты Цезаря не взяла?! Господи, как я мог подумать, что у тебя осталась хотя бы капля мозгов? Ты видела, что Сахар творил еще под Филиппом?! Как тебе в голову пришло сесть на полудикую лошадь?!

– Ты сам сказал, чтобы я убилась.

– Даже на это у тебя ума не хватило! – отрезал он.

Я закусила губу и чуть не расплакалась вслед за Маритой.

Что, если Филипп упал и лежит сейчас без сознания, а Цезарь просто ходит по лесу, заблудившись, как я? Лошади, на мой личный взгляд, обладали не слишком крепким мышлением. Они могли две вещи: всего на свете пугаться и по инерции от этого убегать. Цезарь был прекрасным производителем, но это не делало его интеллектуалом.

– Это ты пытался заставить собственного сына делать грязную работу вместо тебя! И если с твоим конем что-нибудь случится, виноват будешь только ты!

– Я заставил – что?

– Спать со мной, чтоб я успокоилась! Скажешь, нет?!

– Ты с ума сошла?.. Погоди, это он тебе так сказал?

Стук копыт не дал мне собраться с мыслями.

– Ты, идиот проклятый! – прошипел граф, бросаясь навстречу сыну и на глазах у всех отвесил затрещину, едва Филипп слез с коня. – Ты что, не видел, что лошадь в мыле?! – он обнял Цезаря. – Маленький мой, мой добрый хороший мальчик, почему ты не сбросил этого идиота и не пришел домой?.. Идем, идем… Папа сам тебя выходит… А ты, идиот, когда психуешь, бегай сам, ясно?! Мудак бесполезный! Почему я только не вышвырнул тебя из дому?!

Марита, едва достававшая макушкой до груди сына, втиснулась между ним и мужем.

– Что случилось, Филипп? Ты упал? Ты поранился? Мне вызвать врача?

– Нет, – это было первое, что он выжал. – Все хорошо. Честно. Я не упал… Мы просто напоролись на кабана. Ничего страшного… Цезарь ушел, но я должен был его как следует выходить прежде, чем опять на него садиться. Он просто вырулил из леса и бросился на меня. Если бы не Цезарь, я бы сейчас собирал кишки по лесу…

Себастьян слегка повернулся. Извиняться, он ясное дело, не стал. Но все равно заинтересовался.

– Цезарь обогнал кабана? – его глаза сверкнули, он повернулся к коню и поцеловал, ухватив двумя руками за морду. – Да ты у меня огонь!.. Что же ты сразу не сказал?

– А ты мне позволил?!

Филипп отбросил стек и тоже подошел к Цезарю. Наклонился над задней ногой. Осмотрел, старательно ощупал руками. Сперва одну, потом вторую. Повязка на задней ноге была украшена черной полосой. Видимо, по ней кабан скользнул мордой.

– Я вызову на всякий случай, ветеринара.

– Вызови. И договорись с ним по поводу Сахара…

– Это мой конь, – рявкнул он.

– Филипп…

– Хочешь забить его, то начни с меня!

## Я бы с радостью, но меня об этом не попросили

Я сплела венок из ромашек и надела на Герцога. В своей вселенской терпимости пес был похож на Грету. Он позволял вытворять с собой кучу глупостей и ни разу даже не зарычал. Мы подошли к столу, за которым сидели взрослые и Герцог тут же положил голову на колени Маркуса и свел брови. Чтобы тот снял с него эту красоту и позволил быть просто мальчиком, не Принцессой.

– Ты меня звал?

– Присядь, – велел Себастьян, ногой отодвинув стул, и я села.

С той нашей ссоры мы с ним ни разу не разговаривали. Если, не брать в расчет беспокойство насчет коня, которое я приняла за беспокойство о сыне.

– Я звал. Прости, что я наорал на тебя на днях. Цезарь – очень ценный конь, но я все равно не имел права срываться.

К тому времени я уже знала о графе гораздо больше. К примеру, что свои деньги у него есть, просто он их не тратит на свою семью. И что конюшня – это не просто хобби. Потомки Цезаря были дороги, как сам Цезарь не в моральном, а именно в денежном плане. А покупали их не только члены семьи.

Даже забавно, как много нового выясняется, когда ты немного выходишь из накатанной колеи и начинаешь смотреть на мир шире, чем через трубочку рулона от туалетной бумаги.

– Мне все равно, – ответила я. – Твой конь, твой двор, твои правила, твой дурацкий сын.

Так поступали дуры в дамских романах, которые критиковала Лизель. Сама я думала, что хуже, чем воздержание могут быть лишь паттерны поведения героинь, поэтому взяла пару штук самых популярных и применяла. Почему нет? Пусть лучше высадит меня у помойки, чем я повторю судьбу Джессики. Когда-то и ее привели сюда в качестве невесты и посадили на голодный паек.

– Ви, – чуть поморщился Маркус.

Стоило ему закончить рисовать с меня карточную колоду, – из родственной души я снова превратилась в неприятную родственницу. И он хотел побыстрее сбыть меня с рук.

– Что «Ви»? Ты сомневаешься, что Фил – его сын?

Маркус свел брови и закатил глаза. Себастьян как-то нехорошо рассмеялся.

– Напоминаю тебе его?

– Понятия не имею, – грубо сказала я и исподлобья на него посмотрела.

Естественно, чем больше я на него давила, тем меньше ему хотелось ко мне в постель. И я давила как можно больше и чаще, чтоб он попятился и пятился так до самого Рима, – сказать дяде Мартину, что все отменяется. Но Себастьян не был таким щепетильным, как Ральф, любитель посещать психотерапевтов, которым самим потом нужен был свой психотерапевт.

Он даже из себя ни разу не вышел за это время, чем убедил окончательно: я не нравлюсь ему.

– У меня есть совместные фото! – с энтузиазмом придвинулся Себастьян. – Взгляни-ка!.. Вот мы тут только вдвоем. Без Ральфа. Ральфа ты все же довела…

Я отодвинулась. Я сама подозревала, он понимает, что пячусь я и держит меня на привязи. Не приближая и не спуская.

– Чего ты хочешь?! – я отодвинулась.

– Попрощаться зашел. Я собираюсь на недельку в Монте, – сообщил Себастьян, глядя мне в глаза. – Найдешь пару платьев?

– На твой размер? Нет.

– Верена! – вмешался Маркус.

Граф жестом остановил своего заклятого собеседника. Ему явно нравилось видеть, как я бешусь и понимаю, что не могу достать его. Он наклонился, накручивая на палец одну из прядей моих волос. Затем пощекотал щеку.

– Ах, да, забыл, что ты еще маленькая. Тебя не пустят ни в одно казино.

Его дыхание обжигало шею, и я напряглась, стараясь не дергаться. Потом все равно хихикнула. Я родилась от нарушения целибата. Куда мне было пытаться хранить его? Себастьян видел это, это все видели. И как я не дергалась, пытаясь сползти с «иглы», все в миг заканчивалось, когда появлялся кто-то, кто меня не хотел.

Стоило ему ко мне прикоснуться, я сразу вздрагивала и все мое «Отстань ты!» теряло силу и смысл.

– Пойду отведу Герцога на псарню, – сказал Маркус. – Здесь слишком жарко.

– Сиди, я как раз собиралась в дом, – я встала и взяла Герцога за ошейник.

– Верена-а? – сказал мой будущий незаконный муж, который уже ремонтировал замок в счет будущего союза. – Что происходит?

Нормальная женщина сказала бы, что ничего особенного. Но мне уже осточертело надеяться, что этот идиот склонит голову и начнет пить из этого водопоя, к которому его привели. Лизель втравила меня в игру, не объяснив, как следует правил. Себастьян сделал подачу, я ее приняла и… зависла на одном месте. Шаблон у него остался, мое терпение закончилось месяц назад.

– Что происходит? Да ничего не происходит! Ничего ровным счетом. Вообще ничего. На моем месте ты бы уже на стену лез и трахал песок на пляже. Будь мне восемнадцать, я пошла бы в первый попавшийся бар и наставила тебе столько рогов, что на башке бы не поместились!

– Верена, – прикрикнул Маркус.

– Да что, «Верена»? – взбесилась я. – То, что он граф не дает ему права надо мной издеваться! И приходить, когда ему вздумается, тоже нет.

– Ты сама согласилась, так что не ори на меня.

– Я думала, у нас будет секс!

Меня несло, и я не могла остановиться; в лучших традициях тупых женских книг, где героини бились в истерике, но… после кучи оргазмов. Я много думала над этим, во время чтения. Похоже, авторши сливали в текст свое состояние и не могли как следует осознать, что женщина с регулярными оргазмами расслаблена и довольна. Даже не с регулярными, когда ей просто нравится парень и у них случается там и сям.

У меня самой истерики стали случаться от воздержания.

– Он говорил, что хочет меня, когда предлагал стать своей любовницей. Я соглашалась на это, а не на то, что он будет издеваться надо мной, как над Маритой и ничего кроме!

– Так разорви все, – раздраженно ответил Маркус и развел руками. – Скажи своей бабушке, что у тебя все те же проблемы, что у твоей мамы. Потом попроси, чтобы Ральф рассказал тебе, где можно взять кокаин. Травку ты уже начала курить, пора развиваться.

– Это было лишь один раз!

– Ну, так зачем останавливаться? Кури еще! Пить начни! И демонстративно, посреди холла, как твоя мать! Пусть все вокруг видят, как ты несчастна!.. Я с самого начала был против, помнишь еще? Ты хоть понимаешь, каково мне? Я все это уже проходил! И я сыт по горло! – он взял за ошейник Герцога, который был спокоен, как дохлый лев. – Еще никто, никогда не соблазнил мужчину истерикой. Ты ничего не добьешься, кроме полного отвращения к себе. Мой тебе совет: не хочешь – покончи с этим. Немедленно. Ты получаешь определенные суммы в месяц. Вполне достаточно, чтобы снять скромное жилье и выйти из-под влияния моей матери. Мозгов у тебя, конечно, немного, но хватит, чтобы пойти в эскорт. Других возможностей я не вижу. Секс тебе нужен гораздо больше, чем мне и я считаю, что это – единственный способ закрыть все свои потребности. Продай себя многим, а не ему одному.

От этой отповеди у меня глаза вылезли.

– О Герцоге я позабочусь, я гарантирую. Считай, ты свободна, – добил мой псевдоотец и такой же фальшивый друг. – Могу подыскать тебе маленькую квартиру.

Что-то подобное говорил и Ральф, когда мы курили травку в развалинах. Но Филиппу, а не мне. И тогда это все казалось вполне разумным. Когда я представила в этой маленькой квартире себя, мне как-то сразу же поплохело. Воображение рисовало пьяных соседей, мультикультурное общество, напрочь лишенное культуры, и – нищету.

Да, мне платили пенсию по потере матери и кое-какие деньги из фонда. Но завещания были составлены очень четко и ясно: доступ к наследствам я могла получить только по достижении определенного возраста. На что я буду жить до тех пор, ни Джесс, ни тем более Миркаллу, не волновало. Бабуля хотела наказать дочь, а мать лишь по чистой случайности не составила завещания таким образом, чтоб вообще оставить меня без денег.

Идею с эскортом я и сама рассматривала, но вскорости отмела. Меня могли взять туда прямо сейчас, но это было бы не совсем легальное предприятие. Полагаться на доброту незнакомцев, я уже не решалась. Родные продемонстрировали, какими подлыми и двуличными могут быть. Чужих я боялась еще сильнее.

Теперь-то я понимала, почему тетя Агата всеми силами старалась держаться подальше от Штрассенбергов, но было поздно. Я радостно влетела в расставленные силки. Назад пути не было. Впереди ждала пропасть.

Теперь я понимала, почему Джесс постепенно убивала себя наркотиками и алкоголем, но радикально решилась прыгнуть лишь когда ушла красота. Все не так плохо, чтобы убить себя. Со стороны все даже прекрасно, если бегло смотреть. Ты в самом центре внимания, тебе завидуют, с тобою хотят дружить… Вот только твой муж гуляет, а твой любовник сбежал. Но все еще не так плохо… В конце концов, ты всегда можешь запереться в собственной ванной и пить, пить, пить.

– Прекрасно! – сказала я. – Раз так, я позвоню бабушке и скажу ей, что все закончено и ты готов меня поддержать! Подыщи нам двухкомнатную маленькую квартиру!

Маркус чуть побледнел, Себастьян лишь рассмеялся.

– Теперь я вижу через что ты проходил с Джесс, – сказал он и встал.

## Еще одна жертва Джессики

Филипп позвонил из офиса.

Рано утром. В такое время приличные девушки как раз встают, чтобы проклясть весь мир и нарядиться к завтраку. Я по природе сова, но с детства научилась вставать, одеваться и улыбаться, не выходя из комы. Марита и я сегодня завтракаем с ее специалистом по интерьеру. Старинные замки имеют какие-то там особенности, – вроде призраков и воды в стенах, – и эта женщина архитектор-реставратор, работает над отделкой Западного крыла. Я не хотела, но кто меня теперь спрашивает? Выбор мал: или архитектор по замкам – или агент по мелкой недвижимости и поиск «квартирки по средствам».

Какая прелесть: две ненужные бабы на один замок. Марита приглашает художников, а я у себя устрою гейклуб. И радужный флаг повешу, – пусть Себастьян захлебнется своей повышенной гетеросексуальностью!

Звонок Филиппа выбил меня из мыслей.

– Ты видела фотографии, Пенелопи Вайз?

– Эээа? – когда он назвал меня Пенелопи, я подумала, он говорит о набросках Арканов Таро, которые отсканировал Маркус.

– Фотографии.

– Какие фотографии? – простонала я, пытаясь надеть колготки одной рукой. – Мы можем поговорить позже? Когда я очнусь? Твоя маман велела прийти на завтрак… А-а! – до меня дошло. – Ты говоришь о дизайне? Фотки от архитектора?

– Твои фотографии, – прорычал Филипп. – Тот красно-белый кошмар, что твой фотограф нащелкал. Тот долбокерл, который приводил тебя в клуб.

– Фотографии видела, да.

Первые вышли в дигитальной рекламе, но потом появились и в некоторых журналах. После того, как я отказалась спонсировать выставку, Ксавье их продал. А я запоздало вспомнила, как не глядя подписала все документы, права целиком и полностью отданы Ксавье. Но кто мог знать, что он в самом деле сможет продать это идиотство?

Кто мог подумать, что Филипп узнает меня? А говорят еще, он грубый и невнимательный.

– Я прямо сейчас одну из них вижу. Прямо из своего окна.

– Лица там не видно.

– Зато, там видно все остальное!

– Да, но никто не знает, что это – я.

– Я знаю! И этот идиот!.. Он требует денег на свою выставку.

– И что ты хочешь? Чтоб я денег ему дала? Да никогда в жизни. Пусть лучше моя жопа висит на улицах, чем кто-нибудь увидит снимки, где есть лицо… На твоем месте я бы позвонила в полицию.

– Так он и хочет, чтоб я позвонил в полицию! Скандал с нашим именем, это – реклама!

– Ты слишком утрируешь. Во-первых, он не может ничего доказать. Он мог любую жопу сфотографировать и всем сказать, что она моя.

– Слушай, ты!.. – с неожиданной яростью, прошипел он в трубку. – Я в полной заднице из-за тебя и твоей бабули! И если Иден узнает, что раньше я был с тобой, еще при своей жене, она разорвет помолвку. А твой придурок пишет мне и звонит, не переставая!

– Ты в жопе, – сказала я, – только потому, что ты – дерьмо, Фил. Там твое натуральное место обитания. И если ты думаешь, мне не насрать, разорвет она помолвку, или не разорвет, ты глубоко ошибаешься. Я ей сама могу позвонить.

– Ты просто сука, Верена! – рубанул он и отключился.

Я яростно посмотрела на телефон.

Этот мужик никогда не врубится. Наверное, думает, что я заранее все это запланировала. Висеть вниз башкой на всех рекламных щитах.

Как летучая мышь с голой жопой.

Хотя, нет, вру. Ведь я же была в колготках.

Колготки были причиной появления жоп на улице. И слоган гласил: «В какое бы положение не поставила вас Жизнь, наши колготки помогут вам сохранить лицо!». Я даже надеялась одно время, что феминистки поднимут бучу. По поводу чрезмерной сексуализации и недостижимых стандартов тела. Но феминистки не сочли мою задницу веским поводом. Тем более, что идеально по центру, закрыв все самое-самое, была ступня.

Я гуглю номер и набираю Ксавье.

– Привет, – говорю. – Это я, Пенелопи. По поводу твоей выставки…

Угрюмое молчание. Лишь тихое сопение на другом конце.

– Ты помнишь, сколько мне лет? – уточняю я.

– Твой отец, или кто-то там, подписал разрешение!

– Да, на снимки. Но разве он позволял тебе вести меня в бар? Разве он позволял тебе накачивать меня алкоголем и кокаином? Еще неясно, в каком состоянии я была, когда ты делал все эти снимки.

– Прошло три месяца, – без особой уверенности, напоминает он.

– Пройти-то прошло, но люди не забывают. Я могу попросить отца подать в суд. У него очень скоро выходит книга и я позировала для большинства иллюстраций. Скандал нам будет лишь на руку. Как думаешь, что станет с тобой?.. Всегда можно найти свидетелей, счета из химчисток, записи наблюдения… По-моему, их полгода хранят.

Молчание.

– Тебя, может, не накажут. Но я не уверена, что с тобой продолжат работать. Особенно после того, как я расскажу, что ты водишь несовершеннолетних девчонок по клубам, пока они не перестают что-либо соображать. А потом продаешь их парням. Таким, как Филипп фон Штрассенберг.

– Я этого не делал! Ты с ним ушла сама! По своей доброй воле!

– Х-ха! Добрая воля, да? Какое интересное название для алкогольно-наркотического микса в крови.

Я дала ему все это переварить. Потом предложила вкрадчиво:

– Что, если мы с тобой сойдемся посередине? Я не стану заявлять на тебя, если ты отправишь фотки его невесте? Не знаю, кто она и откуда… Ее зовут Иден, ее семья то ли консервные банки производит, то ли кафельные плитки. И мы бы оба оказались в выигрыше. Пусть его девушка знает, как он изменял жене. Что скажешь? Ты получишь скандал, а я – моральное удовольствие.

– Да пошла ты! – взревел он с таким злорадством, что я на миг удивилась: что я такого сделала? – Ты оказалась там, где тебе и место. На улице! И ты просто не представляешь, как я этому рад!

## А я-то как рада!

После завтрака мы прошлись по Западному крылу, которому вернули романтически-готический образ. Да, архитектор была прекрасная. С исторической точки зрения, почти ничего там не изменилось и в то же время, стало выглядеть чистым, новеньким и живым. За исключением спален и кухни. Там все было отделано в современном стиле.

Мне все понравилось и Марита, оттаяв, повеселела. Похоже, светская жизнь и украшательство дома, было для нее тем же самым, чем для меня была моя собственная внешность и секс.

И все было почти прекрасно, но тут, внезапно, в новую столовую вошел Себастьян.

– Чуть не забыл… Когда этот сраный ужин, на который ты хочешь, чтоб я пришел? – спросил он, не обратив внимания на архитектора.

– Сегодня! – возмутилась его жена. – Кто опять не может? Филипп? Или же Ральф?!

– Я не могу, – улыбнулся муж. – Знаешь что? А возьми Верену. Ты всегда так мечтала иметь дочурку. Вот бери ее, и имей!

– Ты, что издеваешься? – возмутилась я, поскольку ради разнообразия, знала о каком ужине речь.

Маркус тоже был приглашен туда. Благотворительный гала-концерт и банкет для организаторов. Все деньги будут отправлены в фонд по борьбе за размножение диких устриц, или что-то подобное, но соберется сразу весь свет.

– Не хочешь светских мероприятий?

– Как я должна собраться на ужин с концептом, прямо сегодня? А парикмахер, а визажист? А платье? А украшения?! Такие события заранее назначают!

– Сделай хвостик, как неделю назад, – посоветовал этот тролль. – Я обожаю, когда ты просто собираешь волосы на затылке. Тебе ужасно идет. Да, милая?

Мы с Маритой возмущенно переглянулись.

Мужчины, правда, думают, что женщины просто хвост делают и идут на прием, слегка припудрив носик в дороге. А чтобы сделать тот хвост, мне три часа ровняли концы и заливали волосы кератином и распрямляли, чтоб они как надо легли.

– Хвостик, как неделю назад!? – повторила Марита, хватаясь за сердце.

– Да какие проблемы? – Себастьян, был полон веры в меня. – Ну, если хвост – это недостаточно благородно, сделай какие-нибудь кудряшки, как в тот обед, когда у нас была баронесса.

Я тоже взялась за сердце и с размаху села на реставрированный стул эпохи первой второй жены.

Просто кудряшки?!

Фердинанд подал нам с матерью по стакану воды и сочувственно погладил ее по плечику. Что эти глупые мужланы смыслят в стиле и красоте.

Эти просто кудряшки мне делали в четыре руки! Два сразу опытных парикмахера.

Себастьян издевался, зная, как я захочу пойти. Хотя бы ради того, чтобы показаться в обществе с двумя красивыми мужиками. Но он не знал, насколько глубоко ранит. Он, вообще, понятия о таких вещах не имел. Хотя сам возмутился бы, вели ему подготовить Цезаря к выставке; этим вечером. Просто почистить щеточкой и расчесать хвост.

– Я позвоню Селесте, – слабым голосом сказала Марита. – Это немыслимо…

– Ты уволила Селесту из-за Филиппа, – сказала я.

– О, господи! Фердинанд!.. Как зовут мою новую ассистентку?..

Графиня встала и под каким-то предлогом вызвонив горничную, поручила архитекторшу ей.

– Что вы как курицы, в самом деле? – вдохновился граф. – Выше нос Цуки, там будет Принц. Ты сможешь послать его столько раз, сколько ты захочешь. Он все равно не поверит, что ты всерьез.

– Ты так с ним носишься, словно он – единственный, – ядовито сказала Марита.

– Я не ношусь с ним. Просто упомянул. И, да, он не единственный, поняла? К сожалению, он – не единственный…

Графиня поджала губы. Раньше Себастьян замечал хотя бы Филиппа, потому что тот точно такой же грубый, несдержанный и ездил верхом. Но Филипп окончательно все испортил, отказавшись иметь наследников. Теперь любимым сыном был Ральф. Сын горничной.

– …и он в самом деле похож на Принца. Да, Фердинанд? Я в парнишках не разбираюсь.

Тот покраснел и смутился.

– Филипп нисколько не хуже его, если брать по внешности.

– А, я забыл. Ведь ты у нас играешь на скрипочке за полмиллиона.

– Мы с самого детства были друзьями!..

– Так попроси его, по вашей старинной дружбе, научить тебя обращаться с бабами, Паганини.

Марита, тем временем, уже говорила по телефону с новой «Алексой». Я взяла Ферди за руку и обняла за плечо, чтобы в буквальном смысле загородить его от отцовских шуток. После чего обернулась и выразительным взглядом дала понять, что он и сам-то не с каждой бабой смог «обратиться».

Себастьян лишь рассмеялся.

– Ты просто не тянешь на настоящую женщину, Цуки-Пуки. Ты бы поела, что ли? Со спины тебя от графини не отличить.

Я не ответила. Я была на нервах, пыталась прикинуть шансы собраться в срок. Что, если мы не успеем? Что, если все заняты? Ведь это – большой ивент. Наверняка, все парикмахеры и гримеры расписаны по часам. Их в городе не так много…

Я готова была кусать отреставрированную столешницу, а Себастьян прямо из кожи лез, чтоб меня достать. С тех пор, как Мартин и Лизель привели его «к водопою», он ненавидел меня почти так же сильно, как родную жену.

– Я слышала, – ответила я, – что от природы все мужчины латентно-гомосексуальны. Те, что признает в себе это, шутят мягко и даже весело. Типа, – сворачивай в переулочек, пошалим. А те, кто не признает, те шутят больно и грубо. И самые радикальные гомофобы, это тоже они. Геи, которые не признают свою истинную природу.

– Тебе виднее, моя хорошая, – сказал он, улыбаясь мне одними глазами. – Ты и его целовала, и с Филиппом спала… Но вот мой Ральф, мой чисто-гетеросексуальный сын, он тебя не хочет. Его любовница была с формами.

– Да-да, – сказала графиня, швырнув телефон на стол. – С формами белого кита…

## Он весь в тебя и вкусы у вас похожие!

Я недооценивала Мариту.

Она нашла мне салон, нашла визажиста и даже платье. Серебряно-голубое, как у Эльзы во «Фроузен». Марита сказала, что Эльза – няшечка и мне не стоит пренебрегать этим сходством. Люди любят людей, которые вписываются в фетиш, – сказала она.

Меня саму она могла недолюбливать, но Фердинанд был светом в окошке. Те, кто любили Ферди, были ее друзья; те, что защищали его от Себастьяна, – лучшие.

Стилист с пониманием следил за летающими по экрану ее айфона картинками. Марита листала со скоростью сорок кадров в секунду.

– Нам нужно нечто подобное. Коса, макияж… Вот платье, чтобы ты понимал точнее. Сделай ее сексапильной, но как бы чуть-чуть инопланетянкой и неземной.

Стилист кивает: да, все понятно. Щас сделаем. Парикмахер летит через весь салон.

– Мадам! Госпожа графиня, какая честь!

– Нам нужно это, – повторяет стилист, пока парикмахер целует Марите руки. Он голубее, чем мое платье. Но ей отчего-то нравится. Возможно, именно потому, что секс напоминал сажание на кол, а женщина она привлекательная и внимание ей льстит.

В окна салона, кровавой луной светила моя жопа в красных колготках.

«В какое положение не поставила бы вас Жизнь…»

– Ба, что за люди! – произнес за спиной незнакомый голос.

Худая, смутно знакомая женщина стянула перчатки и не оглядываясь, сунула их личному ассистенту. Этот парнишка просто невероятно худой. И такой надменный, что даже Виктория, – ассистентка Мариты на миг потеряла свое самообладание. Они смерили друг друга взглядами, облили презрением и отвернулись; как два сиамские кота, которым лень драться.

– Ох, дорогая! – Марита раскинула руку и женщины обменялись поцелуями воздух-воздух.

Так в светском кругу приветствовали заклятых врагов. Как можно радостнее, как можно искреннее, как можно живее.

– Прекрасно выглядишь, дорогая! – прощебетала женщина. – Ты будешь на ужине? Как чудесно! Успеем вдосталь наговориться. Себастьян тоже придет?

– Нет, у него дела. Я приду с мальчиками.

– Чудесно! Буду рада снова увидеть твоих детей. Я слышала, Филипп времени не теряет. Едва жена нырнула в мраморный пол, он тут же нашел другую… А кто та молодая ватрушка, которая родит сына-миллионера для твоего мужа? Об этом все столько сплетничают… Это действительно правда?

Марита стала красной, как те колготки, что обещали помочь сохранить лицо. И если дома мы могли ругаться друг с другом, или же ненавидеть, или вообще враждовать, на публике обе мы были Штрассенберг. Урожденными, что играло большую роль. И Марита все еще, была графиней.

– Нет, это неправда, – ответила я, понятия не имея, кто эта женщина. – Вы, видимо говорите о Ральфе, его уже взрослом сыне-миллионере.

Женщина посмотрела на меня снизу вверх. Это было непросто, ибо я была выше. Но у нее как-то получилось.

– А вы, простите?..

– Я дочь жены Филиппа. И я не прощу…

Кажется, я даже слегка пустила слезу, но тут же ее сморгнула.

Женщина выглядела смущенной, но только миг.

– Ах, милая моя, – еще ласковее прощебетала она. – Простите! Такой злой язык, я порой, и сама не могу уследить за ним. Я обязательно все исправлю. Вот что… Позвоните-ка мне , скажем завтра. Дай ей свой номер, Стив. Мы с вашей мамой были очень близки и мне ужасно хочется узнать ее дочь поближе.

Стив выглядел так, словно его оскорбили, когда выуживал из кармана серебряную визитницу. Он открыл ее небрежным щелчком. Держа картонную карточку кончиками блестящих ногтей, передал мне и Марита, за секунду предугадав мой жест, взяла меня за запястье.

– Виктория, милочка, будьте так добры, – попросила она и обменялась с женщиной взглядами.

Уверена, в голове они измерили друг друга по длине родословных и выдали всем предкам эпитеты, которые никогда не осмелятся произнести вслух. Но Стив и Виктория, на своем уровне, были куда интереснее. Они не улыбались и не расшаркивались. Они прямо-таки били друг друга мыслеформами, задействуя третий глаз.

Я краем глаза посмотрела в окно.

Плакат с красной жопой клялся, что колготки в любой ситуации не оставят, не подведут.

– Странно, – сказала я. – Но я ни разу не видела вас у мамы. Где вы, говорите, вы познакомились?

– Э-э, мы встречались по делу, – заюлила она.

Убедившись в своих подозрениях, что ее родословная писалась не в старых замках, я повернулась к Виктории и жестом попросила визитку. Мне очень хотелось знать, кто это. Чтобы внести ее в список своих врагов.

Корина Кёниг.

Ее фамилия казалась знакомой. И упоминание пола, – мраморного пола, – намертво зависло в мозгу. Он тихо щелкал, переваривая детали… Где я ее видела? Где же?.. Где? И тут, перед глазами, вдруг возник список, что я составила для Филиппа. Клининговая служба! Очень известная, очень крупная, но… и биография хозяйки поднимается во весь рост. Селфмейд. Очень бойкая и очень ядовитая дамочка, – я даже видела ее ролики на Ютубе. Она вела тренинги по открытию собственного бизнеса. И прямо-таки браншировала тот факт, что начинала в отеле обычной горничной.

– Ах, вы, лживая!.. – воскликнула я, якобы в шоке и мой голос достиг самых дальних углов.

Я пока не была взрослой светской дамочкой и вполне могла позволить себе и вопль, и слезы по матери, и наивную оскорбленность в том, что мир оказался не так чист и светел, как я считала.

– Марита, она же основательница клининга «Аэрфликс»!

– И что? – толерантно ответила Марита. – Среди моих подруг есть даже наследница империи, которая производит биотуалеты.

– Мама в жизни с ней не встречалась! Ты же знаешь, она была не как ты и в жизни своей не заговорила бы с женщиной, которая не может назвать пять колен предков. И она никогда не бывала у нас.

– Не понимаю, – простодушно сказала Марита, притворившись, что в самом деле не понимает.

– А все очень просто. Она никогда у нас не бывала, в отличие от девушек, которых я приглашала к нам. Ты же знаешь, мама не выносила у нас посторонних, и я приглашала «Аэрфликс». И вот она стоит тут, притворяясь подругой мамы и говорит: «нырнула в мраморный пол». Ты понимаешь, что это значит? Ее уборщицы шпионят за нами! – я вскинула ладони ко рту. Я в жизни, наверное, не называла Джессику мамой и теперь само слово сидело в горле, словно комок волос. – Господи, Марита! Я всем в семье эту фирму советовала. В том числе, для уборки Западного крыла. Они что-то не то про Ральфа услышали и теперь эта женщина рассказывает всем бред про ребенка графа!

Марита округлила глаза. Прижала ладонь ко рту, словно ее собственный мир упал и разлетелся на части.

– Коринна! – возмутилась она.

– Что ты несешь, малолетняя истеричка?! – проснулась в Коринне горничная.

Я даже не обернулась:

– Я обожала ее канал, все ее ролики смотрела. Она подчеркивает, что ее девушки – это ее семья. Как здорово, а? Семья! Наверное, каждый вечер сплетничают за ужином, кто из клиентов куда нырнул, какой у них пол и насколько богаты дети!

– Но Виви, – не унималась Марита. – Ты не можешь обвинять ее голословно.

– Что значит, голословно? Она сказала: «мраморный пол»! Она никогда не бывала у нас. Ни разу! Ты сама знаешь, какой заносчивой была моя мать и с кем она водилась, с кем не водилась. Откуда эта женщина знает, какой у нас пол? Филипп специально заказывал его из Флоренции!

На этот раз уже фрау Кёниг стала под цвет колготок.

– Твоя мать была алкашкой и сумасшедшей, как ее мать! – выкрикнула она, уже не заботясь о том, что ее все слышат.

– И вы, наверное, бухали вместе в психушке! – съязвила я. – Иначе, где вы могли стать «близки»?!

– Отвратительно! – поведала Марита всем сразу и позвала стилиста. – Пожалуйста, проводите нас в кабинет. И я прошу, Петер, в будущем: никогда больше не записывайте нас на одно время!

– Какой позор, Марита, – куковала я. – Что я скажу семье? они ведь мне доверяли? Ее уборщицы работают почти что на всех, кто не держит горничных… Как я буду выглядеть? Ведь это я их всех рекомендовала. Какой кошмар? О, лучше мне умереть!..

– Спокойно, детка! – говорила Марита, держа меня за руку и притворялась, что не видит обращенных к нам глаз. – «Аэрфликс» была надежная и достойная фирма. Ты не могла знать. Все будет хорошо. Все знают, что ты хорошая девочка и хотела помочь.

– Мне кажется, будет лучше, если вы сейчас постараетесь успокоиться и позволите стилистам начать, – тактично вмешалась Виктория прежде, чем мы вошли в кабинет. – А я создам общий чат и всех сразу извещу.

– Вы – ангел, Виктория! – трагично сказала я, театральным жестом швырнула в ведро визитку и бросив в мусорное ведро, вошла в кабинет за Маритой.

Стилист оглушительно захлопнул за нами дверь…

## Это был залп в честь первой моей победы

Маркус и отец завтракали, Лизель с кем-то говорила по телефону, встав у окна.

Ее чемоданы стояли в холле, что означало: она опять уезжает. А ведь только приехала! Не удалось даже толком поболтать. Я села на свое место, по сравнению с поисками стилиста и начатой войной, сам вечер был очень скучный.

Только Маркус оказался в своей среде и обсуждал какие-то политические течения. Марита вела светскую беседу, Ральф и Филипп обсуждали свои дела. Я тоже, конечно, с кем-то знакомилась, с кем-то говорила. Меня обучали и светским манерам, и ничего не значащей болтовне, но скука накатывала все жестче и вскоре я просто попросила подать машину.

– Доброе утро! – сказал епископ, сложив газету.

С четверти страницы бил в глаза уже знакомый слоган и яркий маревом восходила Жопа.

Что за дерьмо?!

Почему я не могла прославиться чем-нибудь достойным? Что не стыдно показывать родственникам и говорить: «Это – я!» Почему все, что выглядит Птицей Счастья, влетает в мое окно больничными «утками»?

Теперь еще и Марита решила со мной дружить, поскольку мы обе с ней согласились, что Штрассенберг – это Вегас. Необязательно выносить наши планы на всеобщий обзор. И я, пьяная от победы, не подумавши согласилась. За столом пустовало место, с табличкой «Коринна Кёниг» и Марита заговорщицки улыбалась мне…

…Совсем, как Лизель, которая вошла в столовую вслед за мной.

– Что за вид? – осведомилась она.

– Так… Сон приснился. Отвратный сон.

– Дружба с Маритой?

– А? Нет! Чуть лучше. Мне снилось, я занималась сексом с моим отцом, а ты нас застукала.

Отец, который явно слышал о снах похлеще, лишь улыбнулся. Прихожанки любят рассказывать свои сны, особенно когда священник хорош собой и не стар. А вот Маркус дернулся. Чуть кофе на себя не пролил.

– И что было дальше? Я присоединилась? – спросила Лизель, положив ладони ему на плечи и кончиком пальца обвела ухо.

– Нет.

– Это хорошо. Двоих он не потянет после инфаркта. Маркус, ты что ли покраснел?

– Можно в этом доме хотя бы позавтракать, не обсуждая секс?

– Можно, – она изящно скользнула на стул и подмигнула мне. – Мы обсуждаем не секс, а сон про него!.. Теперь, расскажи мне все, моя дорогая. Ты тоже послушай, Маркус. Поможешь растолковать!..

После завтрака Лизель велела подняться в ее салон.

Теперь она больше не улыбалась. И не пыталась притворяться, будто все хорошо.

Ковры в холле заменили, но всякий раз проходя то место, мы все ускоряли шаг. Джесс умерла, но так, что будет жить вечно. И мои дети будут пугать друг друга рассказами о сумасшедшей бабушке Штрассенберг, чей призрак бродит по Галерее, чтобы их утащить.

Мысль о детях была навязчивой. Навязанной мне извне. Но казалась личной.

– Что с Себастьяном?

– Мы поругались. Это считается?

Лизель мрачно закусила изнутри щеку.

– История повторяется, – я села и посмотрела на свою бабушку.

Я никогда не думала о ней так. Всегда считала ее подругой… Но Лизель была кем угодно, кроме подруги.

– Джесс мне рассказывала, но я не верила ей. Я верила всему, кроме правды… Теперь я вижу, что Джессика не врала. И если так, если я для тебя просто матка на ножках, я сэкономлю тебе усилия.

Она обернулась, смерив меня холодным обжигающим взглядом. Она никогда еще не смотрела на меня так.

– Вернешь мне годы, что я потратила на тебя?

– Потратила на меня?! Ты притащила сюда богатенькую девчонку, заставила ее залететь… Все только ради денег! А сейчас хочешь, чтоб мои деньги остались в этой семье. В угоду своему чокнутому любовнику. А где семья?! Он уже раз устраивал брак Себастьяна, что в итоге? Первенец покончил с собой, Филипп предпочел кастрацию, Фердинанд – гомик, а близнецы – кретины и слабаки. Рене, может что-то и смог бы, но корь поставила на нем крест. Какую семью он собирается возрождать?!

Лизель не ответила.

– Нет уже никакой семьи! – продолжала я. – И я не стану рожать детей, как Марита. Она хотя бы имела титул, а что за свою испорченную фигуру получу я? Второе место при этой хнычущей размазне?! После вчерашнего я ее больше абсолютно не уважаю! Она – слаба! И я стану точно такой же!

– Ты не испортишь фигуру, если родишь сейчас, – вкрадчиво заговорила Элизабет. – Ты видела тело Джесс, ты видела мое тело… Один ребенок, Виви, всего один! И Мартин завещает ему все деньги.

– Миркалла тоже все завещала мне. И посмотри на меня! Я просто подыхаю от счастья!

Лизель вздохнула.

– Послушай, Ви. Возможно, я ни в чем особо в жизни не преуспела, но я смогла обеспечить достойное состояние своим сыновьям. И да, я привела богатенькую девчонку. Тебе, ее дочери, никогда не придется спать с мужиками, чья привлекательность лежит в банке. Тебе никогда не придется прятать свои драгоценности в пруд… Роди ребенка и деньги Миркаллы сразу же перейдут на твой счет.

– Всего лишь!

– Тебе только кажется, будто девять месяцев – это очень долго. Но ты заметить не успеешь, как они пролетят. Себастьян не просто граф, он – красивый мужчина. И у него рождаются красивые сыновья. Когда-то ты все равно захочешь ребенка. Так почему не того, который закрепит за тобой место в клане? Ты еще встретишь мужчину, которого ты полюбишь… Но это может случиться в тридцать, а то и в сорок. И будет поздно иметь детей. Да и зачем тебе в сорок дети?

– Мне лично, дети вообще не нужны! – отрезала я. – Пусть Маркус снизойдет со своего чердака и оплодотворит какую-нибудь земную женщину! Или, Фредерика заставь! Я не хочу рожать вам с Марти игрушку, которой вы что-то будете завещать!

Лизель подошла и села на стол.

– Оглянись вокруг. В этот дом я вложила всю свою душу. Вложила в надежде, что у моих сыновей будут дети, а у детей – еще дети. Но мои сыновья пошли в своего отца. И все это однажды отойдет детям Ойгена…

– За что ты так его ненавидела? – спросила я.

Элизабет рассмеялась, откинув голову. Безумным, почти что ведьминским смехом.

– Если не считать того, что он так и сяк засирал мозги Доминику, да пытался меня завалить всякий раз, когда я случайно оказывалась поблизости? В буквальном смысле: схватить за талию и опрокинуть на пол… Хм, дай подумать. Может, за то, что он буквально удушил долгами моего мужа? Или, скажем, за то, что он меня изнасиловал-таки, когда Доминик погиб? Где-то через полгода?

Я вытаращила глаза.

– Изнасиловал?..

– Ну, это я так всем говорила, – Лизель рассмеялась и ее глаза сверкнули от ярости. – На самом деле, это все была я. Сама его соблазнила. Ойген сказал, что я пыталась отсрочить платежи по долгам и предложила расплатиться натурой, а теперь пытаюсь его подставить за то, что он согласился. О полиции не было и речи. Ведь мы же Штрассенберги. И граф, который сам был в долгу у Ойгена, спрятал глазки и велел мне признать, будто так все и было.

Она вздохнула и на миг запрокинув лицо к потолку, умолкла.

– Мне было настолько погано, что я готова была признать что угодно. Лишь бы мне позволили встать и уйти. Мне позволили. А вечером Ойген сам пришел ко мне. И объяснил новые условия по долгам Доминика… Мария побежала к графскому дому, просить о помощи, но встретила по дороге Мартина. Он не мог вернуть Ойгену деньги, зато набить ему рожу он мог. И он набил, – Элизабет рассмеялась и ее глаза потеплели. – Когда мой Марти ворвался в комнату, я размахивала ножницами и орала Ойгену: «Я убью тебя, если ты подойдешь!» А через три минуты, уже орала: «Ты его убьешь!» и пыталась оттащить Мартина, который повалил Ойгена на ковер и махал кулаками, как ветряная мельница…

Я улыбнулась сквозь слезы. Помолчав, Лизель продолжила свой рассказ.

На следующий же вечер, не достучавшись в дверь, Мартин залез в окно ее спальни, до смерти напугав Лизель и Марию, которая сидела с хозяйкой. Успокоив обеих девушек тем, что входить не будет, Мартин прям с подоконника передал Лиз конверт. Внутри были нотариально заверенные бумаги: отказ Ойгена от всяких долговых претензий к бедной вдове.

Отправив Марию к детям, Элизабет умолила пьяного Рыцаря сойти с подоконника и ни в коем случае не пытаться выйти через окно. Мол, пусть он лучше ее дискредитирует, чем убьется. Они с Марией снимут сейчас засовы и обратно за ним запрут.

Мартин заверил, что в этом уже нет необходимости. «Поверь мне, девочка! – заявил он с высоты их десятилетней разницы, которая показалась Элизабет смешной. – Если Мартин фон Штрассенберг берет кого-либо под свою защиту, засовы можно не запирать!»

Мария успокоила мальчиков, за которыми присматривала ее мама, и на цыпочках поднялась наверх. Убедиться, что у Элизабет все в порядке. У нее все было в порядке: Элизабет плакала, уткнувшись Марти в плечо, а тот обнимал ее, повторяя: «Ты в безопасности, Лиззи! Слышишь меня? Я никому не позволю пальцем к тебе притронуться. Ты в безопасности! Ну, не надо плакать! Ничего ты мне не должна!»

…Лизель еще раз глубоко вздохнула и повернулась ко мне.

– Это ты думаешь, будто я заставляю тебя рожать, чтобы угодить Мартину. На самом деле, это Мартин прогибает Себастьяна, чтобы я могла удержать наш дом.

– Граф никогда не женится, и ты это знаешь…

– Это не так уж важно. Даже лучше, для моего плана. Сам граф нам не нужен…

## Лишь его сын

Ральф:

На вечер, который устраивала графиня, они пришли вместе. Как раз в тот миг, когда Марита жаловалась мужу на Ви.

– Она совершенно утратила ко мне уважение! Она не отвечает на мои приглашения! Все в семье шепчутся, что я теперь – ноль! Что главной будет эта девчонка!..

Себастьян молча слушал, молча кивал. Потом отвечал, – и каждый раз все более грубо, что главный – он и главным останется, а ее вечера – не то место, куда девчонки хотят попасть.

– Куда она хочет попасть это всем известно! – кричала Марита. – Мне ты не давал покоя с этой мерзостью!.. Почему ты не можешь заняться этим и с ней? Ты просто специально надо мной издеваешься. Только теперь через Верену!

– Зачем она тебе здесь?!

– Она обязана меня уважать! Существует этикет! Мы это обсуждали.

Осознав, что жену не переорать, граф яростно встал с дивана:

– Что ж, дорогая, твое слово – закон. Поезду и привезу ее. Только для тебя лично! – и хлопнул дверью.

Марита едва не расплакалась.

– Педофил! – прошептала она, подчиняясь какой-то логике, которую Ральф не мог объяснить.

И тут же вышла: начинали прибывать гости.

– Спорим, он не вернется? – спросил Филипп таким тоном, словно ему плевать, но голос был низкий и злой.

– А ты бы вернулся? – Ральфу совсем не хотелось успокаивать еще и его.

Все вечера, на которые он когда-то хотел попасть, оказались долгими и скучными. Ему претили люди «искусства», претило их внимание к его красоте… Особенно, желание, изучать его лицо пальцами. Его бесили их разговоры, сплетни, истерики и ханжеское вранье. О том, что люди перестали разбираться в искусстве. И каждый раз, когда ассистентка Мариты, – другая, не та, что покупала им лосось из морковки, – звонила, Ральф вспоминал Баварию. Свой собственный вопль: «Тогда почему он ни разу не пригласил меня в общество?!» и безудержный смех Верены.

«Он просто любит тебя, глупый идиот!»

– Спорим, она его сделает?

– Он не хочет.

– Не притворяйся кретином! Не хочет, потому что она сейчас прет, как танк. Но ты сам знаешь, как она это делает. Сперва истерит, а потом вся такая нежная: «Ой, а сто я такова сдевава? Ой, пвости!» И все, ты уже у нее в постели. Лежишь, такой, типа, укротил и понимаешь, что в самом деле, укротили тебя. И что это все – подсудное дело.

Ральф рассмеялся, хотя и не очень весело.

– Ей семнадцать, не беспокойся. У него разрешение от Лизель и кардинала.

– Да, заткнись ты! – вскипел Филипп и в его глазах плескалась такая ярость, что Ральф едва не дал ему в морду. По инерции, чтобы усмирить свою боль.

– Ты сам ее бросил, – напомнил он.

– Потому что ты этого хотел!

– Я этого не хотел! Это ты сперва психанул, что ты не единственный, а потом вдруг вообразил, что вы Джесс сгубили. Хотя все что было, только твоя вина. Это ты нажрался и не закрыл дверь!

Филипп махнул на него рукой и отошел на зов матери.

Ральф проводил его взглядом и закрыл дверь.

Он навсегда утратил вкус к вечерам Мариты. Он, вообще не пришел бы, если бы не отец.

Ральф никак не мог взять в толк, что Филипп совершенно не ревнует его к Себастьяну. Будь он его старшим сыном, он никого бы с ним рядом не потерпел. Филипп только пожимал плечами, словно отец утратил для него смысл.

А Ральф преклонялся перед ним. Почти так же пылко, как в детстве, когда слушал сплетни тети с товарками и только воображал тогда, что Себастьян – его отец.

Себастьян платил ему той же привязанностью. Он представлял Ральфа, начиная со слов «мой сын», он спрашивал его мнения, занимаясь финансовыми делами семьи и первому, наравне с Филиппом, показывал лучших жеребят. Родственники, которые в самом начале, в его отрочестве, едва замечали подростка, теперь присылали приглашения на семейные вечера, и дети называли его «сын графа».

И да, он в самом деле был его сын. По вкусам, мировоззрениям и характеру. Они с отцом разговаривали часами! Они обсуждали все: лошадей, строительный бизнес, политику, религию, церковь…

Единственное, чего Себастьян с ним не обсудил, был новый проект «Ребенок».

Ральф провел много часов пытаясь собраться с силами и предпринять хоть что-нибудь, но так и не смог. Он не хотел опять оказаться за стенами Штрассенберга. Невзирая на неясную глухую тоску, Ральф не собирался покидать место, которым бредил всю свою жизнь. Лучше уж смириться, что его девочка уже давно не так девочка, которую Ральф знал и любил. Что она уже взрослая и лишь ей решать, когда она заведет ребенка.

Что толку опять за нее цепляться? Верена все равно его не простит. Она не принимала наркотики, но на сексе торчала даже сильнее, чем Джесс на коксе. И не нужна ей была ни его любовь, ни преданность, ни готовность, если потребуется, отдать за нее жизнь.

Его член, – вот что ее интересовало. А в койке он ее не хотел. По крайней мере, так часто и таким образом.

– «Золотая» молодежь, – пожал плечами Раджа. – Типично… Легкий кайф и дитячья ярость, если кайф не дают. Оставь ее, ты не достучишься.

И Ральф оставил. Хотя теперь, когда объектом ее истеричной привязанности был другой мужчина, его член вставал, как только…

## Она входила

Верена:

Когда вода в третий раз остыла, я вылезла из ванны и встала под душ, так и не решившись принять таблетку, которую дал мне Раджа. Даже вынуть из блистера не решилась; такое вот слабонервное я была говно. Совсем, не как Джессика…

В дверь громко постучали.

– Что, мама? – я бросила блистер в кружку со щетками и закрыла шкафчик.

– К тебе пришли! – сказала Мария. – Господин граф!..

Я провела рукой по запотевшему зеркалу и скептически посмотрела в него. Краска давно уже смылась, ресницы и брови пугали пепельной сединой. Без бойфренда, я окончательно на себя забила и большую часть времени проводила в доме. Рыдала в Герцога или собиралась с духом, чтобы самоубиться.

– Скажи ему, что я занята.

– Сказала! – проворчала Мария. – Но он сказал, что он подождет.

– Ну, и пусть ждет, – ответила я. – Принеси ему выпить. Яду!

Я вышла из ванной и тут же столкнулась с гостем.

– Господин граф! – торжественно возвестила Мария и сложила руки перед собой. – С визитом!

Я фыркнула, Себастьян хмуро посмотрел на нее. Без Лизель эта женщина была мне как мать, но все же не могла указывать Себастьяну, как моя бабушка. Она отрывалась, преувеличивая торжественность. Видимо, в память о тех временах, когда мой отец, его брат и граф были еще мальчишками и Мария развлекала их историями о графе Дракуле, герое ее народа.

Не вампире, а господаре.

– Ты так Дракулу представляла туркам? – съязвил Себастьян мягким елейным тоном.

И уставился на Марию, словно в самом деле надеялся, что именно так.

Мария улыбнулась, не выдержав. Он мог вести себя по-мудацки, но его шарму, если уж Себастьян задавался целью пустить его в ход, противостоять было невозможно.

– Ох, Басти! – ответила она укоризненно и, прыснула со смеху, не сдержавшись. – Как скажешь-скажешь! Оставить вас, дорогая? Или не оставлять?

Я молча потрепала ее по плечу и кивнула, не желая отсылать ее на словах, словно обычную горничную.

– Все хорошо…

## На кол уже не сажают…

– Ничего не напоминаю? – спросил Себастьян, когда Мария ушла.

Я присмотрелась.

Граф был надушен, выбрит и причесан явно профессиональной рукой. На нем был черный костюм с белоснежной рубашкой, и я подумала: неужто, я устроила тут такой театр, что он заявился в смокинге?

– Сегодня у нас премьера? – спросила я, забыв озвучить первую часть шутки, но Себастьян не возражал.

Я плюхнулась на кровать, вся облезлая, в старом шелковом халате и молча стала обдирать маникюр. Пока мне не хватало духу перестать брить ноги, но я планировала освоить это к зиме.

– Я вроде, сказал тебе, что вечером будут гости, – напомнил Себастьян.

– Я заболела, – сказала я.

Лизель, понятное дело, была на связи несколько раз в день. Пыталась заставить меня настроиться и ни в коем случае не сдаваться, но я не хотела настраиваться. Мне надоело до чертиков бегать за мужиками, выпрашивая любовь.

Я начинала рыдать за миг до того, как она ругаться. Кричала, что так мы не договаривались. Что я покончу с собой. Что если бы она хоть каплю меня любила, не обрекла бы на ту же участь, на которую нечаянно обрекла Джесс. Я голосила, что просто хочу любить и, если меня не любят, зачем мне это Западное крыло? И дом Доминика мне тоже не нужен. Пусть они меня лучше сразу живьем сожгут и выбросят пепел в мусорку.

Даже без таблички, как с Джесс.

Лизель, наслышанная о Гремице, покорилась.

– Дай мне и Мартину пару дней. Только пару дней, обещаю. Пожалуйста, не ругайся с ним и ничего не предпринимай. Просто подожди, хорошо?

Со дна безысходности я молча согласилась. Ну, дам я им пару дней: что дальше? Они заставят графа прийти ко мне и сделать все, как он заставляет Цезаря? Ну, что мне даст эта пара дней?

– Чем ты опять заболела? – Себастьян опустил ладонь мне на лоб и тут же, яростно убрал руку. – Температуры нет!

– Я повредила спину!

– Свалилась со стенки, пытаясь отыскать кокаин?

– Свалилась с дурацкой лошади, на которую ты вынудил меня сесть!

– Это было сто лет назад.

– А мне по-прежнему больно!

Себастьян яростно закатил глаза и по-мужски, как Фил, сменил тему.

– Марита мне уже плешь проела. Кричит, что ты не уважаешь ее.

– Она права, я не уважаю! – сказала я. – Я посещала ее сраные вечера в надежде, что выйду замуж за Фила. Теперь пусть Иден пухнет на них с тоски.

– Речь уже давно не о Филиппе, а о нас с тобой.

– О нас с тобой?! Я, видно, от счастья в процессе вырубилась и утратила память!

– Что?..

– То! Филипп спал со мной, я терпела Мариту. С тобой… Все это дерьмо, что мы с тобой обсуждали, просто полный бред! И я скажу это Мартину, как только его увижу.

– Я говорил им с Лизель, что это бред, – подтвердил Себастьян устало. – Надеюсь, ты сумеешь объяснить лучше.

– Я-то сумею, – сказала я; в конце тоннеля впервые что-то забрезжило. – Это не мою комнату починили на миллион. Когда дядя Мартин с тобой покончит, ты станешь посмешищем, Себастьян. Даже твои крестьянки не захотят больше под тебя ложиться. По крайней мере, бесплатно. Слабость чувствуется. Ты это знаешь наверняка!

Он рассмеялся, но без особой уверенности.

– Лизель рассказала тебе про мою Лулу?

– Лулу, что сбежала, не останавливаясь, как сделала бы Агата, если бы не была на сносях? Нет. Ни слова не обронила!

Я с вызовом уставилась на него, притворившись, что я блефую и он поверил. Хотел поверить! Тогда, на пляже, Лизель была права: он был разбит, со слабостью я попала в точку.

И тем не менее, решив, что я ничего не знаю о них с Лулу, Себастьян заметно приободрился.

– С Агатой это получилось случайно, и я ни капельки не жалею! – заявил он, меняя тему. – Благодаря этому, у меня есть Ральф.

– Замечательно! – отозвалась я. – А что до Мариты, она обещала мне, я стану игрушкой в постели. Скажи ей, я не хочу водиться со лгуньей!

Он коротко скорчил гримасу, мол, ха-ха-ха! И снова стал смертельно серьезным.

– Я соврал только то, что хочу тебя. Остальное – в силе. И ребенок, и Западное крыло и…

– Да, хрен тебе! – заорала я. – Я думала, вранье как раз про «все остальное»! Очередное твое вранье из серии: «Где вы были, когда я не был женат?» Себе оставь свое «остальное»!

– Ты точно такая же, как твоя мать! – Себастьян презрительно раздул ноздри и сузил глаза. – Столько истерик было, с битьем посуды и мебели. А толку? Как говорит мой очаровательный сын: проще было бы просверлить дырку в холодном, сухом полу!

– Да, это я много раз слышала. Но дрель он не приносил.

– Он спал с тобой, – ответил Себастьян и посмотрел на часы. – Совершенно не способен к ручной работе.

Я пропустила колкость мимо ушей и тут же атаковала.

– Тебя никто не просил спать с Джессикой, но раз уж мы об этом заговорили, это «все остальное» было бы интересно ей!.. Ты сам с чего-то вообразил, что нужен ей ради удовольствия!

Вздохнув, Себастьян снял пиджак, бросил в кресло и сел на кровать.

– Это Филипп тебе рассказал? – спросил он через плечо и опершись локтями на бедра, наклонился вперед. – Про меня и Джесс?

– Я сама догадалась! – взвизгнула я, – Когда ты стал врать, будто не было никакого выкидыша!

– Не ори, ладно? – повысил голос и он. – У меня уже есть жена, отравляющая жизнь. Второй такой мне не надо.

– Вот и чудесненько! Возвращайся к своей жене! Сказать, что она – единственная!

– Твоя бабушка сказала, что объяснит, что от тебя требуется.

– Она соврала тебе, что все объяснит, но все остальное – в силе! – парировала я.

Себастьян даже веком не дрогнул.

– Что ж, тогда я тебе объясню! Твоя задача – не любовь мне доказывать, а рожать детей, которым Мартин согласится завещать деньги, которые еще не успел подарить Лизель.

– А где, прости, моя выгода? Лизель – моя бабушка. Меня в любом случае деньгами не обойдут.

– Не факт. Тебя очень даже обойдут, если ты не родишь ребенка. Не веришь, спроси у Маркуса.

– Не нужны мне такие дети.

– Да? А я после смерти своего брата сразу сказал: дядя, детей хочу! Подбери жену, срочно! Фригидную, мелкую, чтоб больше, чем полчлена не влезало!.. А если тебе покажется, что ее выводок никуда не годится, то я попробую еще раз! У меня просто нет других интересов в жизни, кроме, как плодить никчемных детей!

– Ты – граф! Тебя никто не может заставить делать, что ты не хочешь.

– Никто не спрашивает графа, чего он хочет.

– Отлично: тогда вставай, раздевайся! Я расскажу тебе, чего хочу я.

– Наверное, исполнить свой женский долг и родить ребенка. Тебе семнадцать. Давно пора.

– Мой дед покончил с собой, чтобы не иметь дела с детьми, – притворившись, что не расслышала, протянула я. – И моя мать тоже. Отец, как всегда, натянул на себя сутану, чтобы ничего не решать. Дядя торчит в мастерской и вряд ли хоть раз спал с женщиной. С чего ты взял, я стану отдуваться за весь этот зоопарк? Твой собственный сын и тот предпочел сделать вазэктомию!

– Мне казалось, семья для тебя значит больше, чем для Филиппа.

– Так было до того, как ты сказал: «Нет, он на ней не женится!»

Себастьян какое-то время молчал; затем вздохнул и заговорил:

– Когда я стал графом, мне привели девушку с хорошим приданным и объяснили, это – твоя жена. Ты наградишь ее титулом и детьми. И я честно выполнил свою часть сделки. Я думал: худшее позади, дети выросли и теперь очередь за ними… Но тут мой дядя понял, что ненавидит эту мою жену и не желает завещать что-либо ее детям. Когда мне велели идти к тебе, меня не спрашивали, меня просто известили.

– Если я так противна тебе как женщина, ты должен был отказаться! – рявкнула я.

– Лучше бы ты была мне противна. Я не был бы тогда противен себе.

– Но почему тогда… почему, если я тебе не противна, ты не хочешь даже попробовать?

– Потому что это не сказка про любовь, Виви! – перебил Себастьян, повысив голос. – Это грустная быль о второй жене! Ты слышала, что я сказал тебе? Дети? Верена. Дети. Рожать.

Я села на пятки и обняла его за шею, как в детстве. Уткнулась лбом в аккуратно выстриженный висок и спросила:

– Мне тоже нельзя любить тебя?

Его рука тотчас накрыла мою. Какое-то время, Себастьян явно игрался с мыслью убрать ее, но потом передумал и крепко сжал.

– Можно, – сказал он со вздохом. – Если тебе так хочется, можешь меня любить. Только не трепи нервы.

– Ладно, – сказала я, поцеловав его гладко выбритую щеку и отодвинулась. – Я больше не буду.

– И все?

– Да, все. По завещанию моей другой бабки, достаточно просто выйти замуж за аристократа. Ферди – аристократ и он будет просто счастлив свалить отсюда. Если моя другая бабушка попросит Марти благословить наш брак, я рожу ей наследников для ее драгоценного мавзолея: Фердинанд – Штрассенберг.

– Опять начинаешь?..

– Я не начинаю! Я собираюсь заканчивать этот долбаный цирк! Ты хочешь, чтобы я девять месяцев носила в себе ребенка, а сам даже десять минут не можешь побыть во мне! Когда ты решишь завести детей, я, наверное, должна буду вводить в себя сперму шприцем.

Какое-то время Себастьян молча ждал. Не знаю чего. Возможно, что я пойму, что идея – правильная. Но я молчала. Вспоминала, как горничные жаловались, что все еще находят на стенах «частички» Джесс.

– Ну, с Фердинандом тебя ничего другого не ждет. Только шприц со спермой.

– Ты постоянно упускаешь из виду один момент: мне лично не нужны дети. Я получу наследство, просто надев кольцо. И Фердинанд уж точно позволит мне заводить любовников!.. Господи, Себастьян! Даже твоя фригидная жена понимает, почему я за тебя ухватилась!

– Ладно, – сказал, наконец, Себастьян и вынул свой телефон. – Передохни минутку, я скажу своей фригидной жене, что ты не придешь и ты продолжишь истерику.

Я переместилась за его спину, и снова стала обдирать ногти искоса рассматривая графа. Его лицо, без единой морщинки, его бицепсы под тонкой белой рубашкой, его длинные пальцы с ухоженными ногтями.

Он нравился мне с тех пор, как я себя помнила. Но что я могла поделать? Себастьян всем сердцем ненавидел первую навязанную жену. С чего ему, вдруг, любить вторую?

– …говорит, что болезненные месячные!.. – орал он тем временем на графиню. – А с чего ты так уверенно заявляешь, что она врет? Сама неделями из постели не вылезала!.. Тоже врала мне?.. Ну, вот и все… Когда вернусь, принесу тебе образцы крови!.. Приду, как только освобожусь… Нет, я не знаю, когда я освобожусь!

## Пришли и за мной кого-нибудь!..

– Идиотка!

Выключив телефон, он какое-то время держал руку на бедре. Уже не такой напряженный, как в самом начале, но все равно – чужой.

– Ты все еще любишь ее? – спросила я. – Ту свою девушку. Лулу.

– Кто сказал, я ее люблю?

– Ты сказал «про мою Лулу». Так говорят только про любимых.

Себастьян вздохнул, рассмеялся и большим пальцем погладил черный экран.

– Мне было с ней хорошо. Хорошо настолько, что я позволил себе расслабиться и забыть про разницу в возрасте, – он сжал губы, потом повернулся ко мне. – Твоя бабушка разорила бы меня до костей, но Лу просто зарвалась и вообразила, что я у нее в руках… И под каблуком. Мне было больно, но я не плакал. Когда девчонка борзеет, я просто с ней рву. Все! Конец истории.

Я помолчала.

Версию девушки мне уже рассказывала Лизель.

Лулу блефовала, требуя фамильные драгоценности и замуж. Звала его «папочкой», угрожала, что бросит… и после особенно громкой ссоры, просто ушла. Как честная немецкая девушка. Ушла, в чем была. С одной только дамской сумочкой. Ушла, выкричав, что ему в его возрасте ничего другого не светит, кроме как ей платить!

Два дня спустя, у Лулу закончились деньги. И так как Себастьян к ней не являлся, она решила явиться к нему сама. Тут оказалось, в квартиру ей хода нет. Консьерж передал бедной Лулу вещи. Ее одежду. Только ЕЕ одежду. Никаких драгоценностей и ценных, подаренных им вещей.

– Ты тоже ничего от меня не добьешься скандалами, – сообщил Себастьян, крутя на пальце старинный перстень с печатью. Символ всего того, за что вышла замуж его жена. – Я не позволю крутить собой какой-то там малолетке.

– Я никогда бы не влюбилась в мужчину, который позволял бы собой вертеть.

– Тогда, что именно ты пытаешься сейчас делать?

– Пытаюсь донести до твоего сознания непривычную мысль: я люблю секс. Просто жить тут, якобы с тобой, и рожать из баночки, я не соглашалась!

– Да, точно, – Себастьян рассмеялся, чиркнув языком по нижней губе. – Ты же хочешь меня! Мартина, случайно, не хочешь? Он даже еще старше, чем я.

Я удивленно глянула на него, но Себастьян не видел. Он смотрел в стену, прямо перед собой, под загорелой кожей вздувались желваки, а сжатые пальцы чуть ли не побелели.

– Она сказала тебе, будто бы ты старый? – взвизгнула я тихим шепотом.

Граф вздрогнул и я едва не расхохоталась.

Наш Господин комплексует после этой дурехи? Господи!.. Да Лизель была права! А я ей, дура, не верила. Не могла поверить, что мой кумир сломался об капризы какой-то Лулу! Что там Элизабет говорила мне?

Самое время, когда вы оба изранены, сойтись и утешить друг друга…

– Мартин мне, как мой родной дедушка, – продолжила я. – Это все равно, что я хотела бы Доминика или… вообще, Фреда.

– Это ты сейчас говоришь, – Себастьян тихо усмехнулся. – А вот раньше было: «Папоська, а когда я вывасту, мы повэнимся?»

– Мне было пять лет. Теперь у меня только лифчик такого размера.

Себастьян обернулся, чтоб видеть мое лицо.

– Верена, то, что я разок расслабился с Лулу, не означает, что у меня началась старческая деменция и я бросаюсь на каждый молодой лифчик. Однажды ты и сама поймешь, что люди стареют незаметно для себя лично. И что я просто не ощущал нашей разницы в возрасте.

– Если Лулу была похожа на полицейскую, с которой ты флиртовал в ту ночь, когда я подралась с Джессикой, было бы удивительным, если бы ощущал, – перебила я, мрачно глядя в стену.

– А ты чертовски похожа на ту девчонку, что врала полицейской, будто бы не спала с Филиппом. Врала в лицо, не краснея, хотя у тебя «молоко» еще на губах не обсохло. А как ты пела в суде!.. Я думал, Ральфа после канонизируют! Такой он святой выходил по твоим рассказам.

– К чему ты клонишь?!

– Что ж, я скажу. Только не смей после этого распускать сопли!.. Ты охренительно сладко и складно врешь! Но вот вопрос: с чего ты так воспылала? Словно горящий куст! Хочешь отомстить Филиппу? Ральфу? Мне самому, за то, что не заставил Фила жениться?

– Если бы я хотела кому-то мстить, то просто пошла бы в полицию, чтоб распустить сопли там. Я бы нашла ту твою давнишнюю пассию… Она наверняка тебя не забыла. И я бы рассказала ей все! Про Джесс, про Филиппа, про себя, про Ральфа! Они на свободе лишь благодаря мне!

– А я все ждал, когда в тебе заговорит кровь Симона. Пункт один – продать все еврею. Пункт два – продать еврея в гестапо. Пункт три – получить все свое обратно.

– Вы тут высокоморальные, когда осуждаете моего прадеда! А как оно там было на самом деле? Еврей не просто купил его герб и имя, он даже последнюю фамильную драгоценность, которая не отчуждается, «купил». На каких условиях?!.. Что бы ты сделал, если бы какой-то торгаш заставил тебя продать Штрассенберг? Что бы ты чувствовал, глядя, как он раскатывает на Цезаре? Ты бы не то, что продал его в гестапо, ты бы сам, с ноля, гестапо организовал!

– Твой прадед проигрался, – сухо обронил Себастьян, но по глазам было видно, что именно это он бы и сделал. – Симон был по шею в долгах у того еврея, потому и продал!

– Как и твои сыновья были по уши в долгу у меня! Мы с Филом практически расстались к тому моменту, когда он явился пьяный и стал ко мне приставать! Я говорила, что Джесс не спит, но Филипп не хотел меня слушать! И пальцем не шевельнул, чтобы защитить меня от Маркуса. В то время, как я все сделала, чтоб его защитить! И Ральфа – тоже! И что я получила взамен?

Себастьян не ответил, крутя свой перстень.

– Когда Филипп рассказал, что это я разорвала помолвку, я готова была его придушить! Но Фил сказал, что просто хочет сосредоточиться на работе и свадьбу мы обсудим позднее. И что ты думаешь: он не врал! Когда я уладила дела по хозяйству, они объяснили мне, что свадьбы не будет!

– Твоя бабушка достаточно с ними разобралась…

Я замолчала, переводя дыхание. Уставилась на него. Себастьян поднял глаза.

– До этого мига я вас нисколько не осуждаю. Я даже могу понять, почему ты так ухватилась за мое предложение… Чего я не понимаю, так это лжи! Я задал вопрос: с чего ты вдруг воспылала. Но выслушал очередную историю о подлости своих сыновей. Я был там, не забывай. Я собственными ушами все слышал. В тот миг, когда я сказал, что Филипп не женится, ты была готова меня убить.

– Да, я была чертовски зла на тебя.

– Но передумала, встретив Иден?..

– В тот день, на пляже, Лизель сказала вскользь, что я должна перестать внушать себе, что люблю Филиппа и возвратиться к истокам. Я просто ушам не поверила! Я сказала ей: Себастьян никогда меня не захочет, я не его типаж. Она сказала: типаж-хренаж. И тут же, сразу же, после волейбола, ты пригласил меня кататься верхом. Ты сам, своим ртом сказал: «Я слишком стар, чтоб влюбляться, но я хочу тебя и это все равно, что любовь». И я поверила!

Себастьян покачал головой.

– Да ты точно спятила, дочь моя!

– Я не твоя дочь! – заверила я. – И я уж точно не спятила. Если бы ты сразу заговорил о детях, или о том, что моя задача – чисто рожать, я послала бы тебя прям тогда! И ты это понимал, потому и врал мне. Раз ты не хочешь меня, ничего не будет! Теперь, пожалуйста, уходи.

Граф встал. Не так охотно и быстро, как я надеялась, но поднялся.

– Твое решение окончательное? – спросил он, повернувшись ко мне.

Я закатила глаза и указала на дверь.

Лизель была неправа: его шаблон не ломался. Я неудачница… совсем, как была она, когда единственный раз любила по-настоящему.

– Лизель все равно заставит тебя рожать.

– Ты здесь не единственный толковый производитель! – ответила я. – Признай: в душе ты просто боишься своего дядю. И тянешь время, доводя меня до истерики. Чтобы эту помолвку разорвала я.

Он рассмеялся.

– Боишься ты – свою бабку. Потому-то и истеришь, притворяясь, будто хочешь меня. Чтобы я от омерзения корчился при одном только твоем виде! Так ведь? Давай, признай!

– Я никого не боюсь, – отрезала я. – У меня, в отличие от тебя, есть деньги!

– Ты в курсе, сколько стоят мои животные?! – прошипел он.

– Нет, – признала я низким шепотом.

– От тридцати тысяч за кобылу! – отрезал граф. – За Цезаря мне предлагали триста, но я его даже за миллион не продам!.. То, что я не люблю тратить свои деньги на свою семью, не означает, что у меня их нет. И поверь, если вдруг придется возместить ремонт Западного крыла, я легко оплачу его из собственного кармана, – он щелкнул пальцами. – Вот так вот!

– Тогда почему ты здесь?! Зачем согласился, если у тебя все так прекрасно? Зачем?!

– Потому что мне в самом деле может потребоваться запасной сын. Только не сейчас и не завтра.

– И что мне делать все это время? Вязать? Вышивать на пяльцах? Или одеться горничной и побольше жрать?

– Да будь же ты хоть капельку дальновидной! – Себастьян ударил себя рукой по бедру. – С Иден все это не всерьез. Пройдет еще пара месяцев, ты и Филипп помиритесь. И все будет, как должно было быть. Вы поженитесь, но по его воле, не по моей. Иден ничего для него не значит, а меня он никогда тебе не забудет и не простит. Когда вы поженитесь, я восстановлю его в очереди в правах на титул. Раз уж отказался от возможности иметь своих сыновей, то будет растить моих! Все, точка!

Я задохнулась! Голос уже скрипел. Не так ли Лизель обрела ту чарующую хрипотцу, что я никак не могла перенять, хотя пыталась, не прекращая? В попытках переорать Доминика?

– Он не простит?! Это он меня прощать должен? Ты шутишь?! Я лично, ничего ему не прощу! Начиная с той ночи, когда я врала женщине-полицейской, а он сидел на кухне и гордо молчал!

– Ты просто обижена. И ты зла… Но пройдет время, любовь возьмет свое. Он уже сейчас за тобой бегает!

– Он бегает, потому что ты его заставляешь!

– Я заставляю?! Я?!!

– Ты заставляешь! Ты! Он это прямо, открытым текстом, сказал.

– Что-что-что он тебе сказал?!

– Что ты велел ему меня успокоить. Что я настолько не в твоем вкусе, что ты приказал ему со мной переспать. И знаешь, я ему верю! Вкусы у тебя странные, но весьма простые. Разводишь высоких фризов, но ездишь на низкожопых мустангах…

Это его задело. Себастьян широко раздул ноздри, переступив с ноги на ногу, словно конь и я приподнялась на коленях, чтоб быть с ним лицом к лицу.

– Ты уже понял, да, как сглупил, решив не заставлять Филиппа на мне жениться? И всеми силами пытаешься отыграть назад. Вот только Филиппу насрать на семью, и он мне прямо все выложил: поехали, мол, я тебя удовлетворю, не то отец заругает.

Себастьян рассмеялся вдруг. Резко и даже зло.

– У гастхауза? Когда я оставил вас обоих поговорить?

– Какая разница?

– Разница большая. Он чуть не угробил Цезаря, получив отказ. По-твоему, это я велел ему распсиховаться, как девочка и загонять до мыла лучшего жеребца?

– Я не знаю, – признала я. – Я не подумала. Мне давно уже на него плевать. Может быть, он прав, отказавшись на мне жениться? Филипп всегда любил только Джессику, а я всегда хотела во всем ее превзойти. Когда она умерла, нас тоже сразу не стало… А ты был всегда. Хоть мне и объясняли, что ты женат, но я росла и все больше видела… Брак, пфф!.. Ха-ха! Ты был всегда так верен своей графине! Мне говорили «верность» я сразу же чеканила «Себастьян»!

Он махнул на меня рукой и, вдруг, рассмеялся.

– Да, это я тоже помню. Ты озаботилась моим браком едва начала ходить. В этом ты ни капли не изменилась…

– И для меня ты тоже ни капли не изменился, знаешь?.. – я вскинула голову, пронзительно посмотрев на него. – Все такой же красивый, как был тогда. И это глупо: отшвыривать меня просто из-за того, что другая девушка смотрела на все иначе.

– Ви, прекрати мне врать, я тебя прошу!

– Я никогда не врала тебе. Только ради тебя. И в глубине души, ты сам это знаешь. Потому и пытаешься выставить меня виноватой. Твоя совесть пока не сдохла, как у твоих детей! Ты сам прекрасно знаешь, что я всегда тебя немного любила! И ты меня всегда в этом поощрял! Хоть все тебе по очереди кудахтали: «Себастьян! Она – уже почти взрослая! Не надо целовать ее так!» Но ты их всех посылал к чертям и продолжал со мной целоваться! До Лулу ты не сомневался ни во мне, ни в себе!

Растрогавшись, Себастьян сел на кровать и притянул меня к себе, обхватив за талию. Его щека прижалась к моей груди, ладонь прожигала спину через халат. Я осторожно положила руки ему на плечи. Потом, осмелев, обняла за голову.

– Если мой ребенок будет все равно от тебя, зачем ты толкаешь меня к Филиппу?..

– Не знаю, – голос прозвучал глухо, дыхание раскалило шелк и мой сосок тут же сжался в тугой комочек. – Возможно, мне кажется, ты все еще его любишь?

– Я люблю тебя!

– Ты понимаешь, что я все равно пойму когда-нибудь, если ты мне врешь? – спросил Себастьян, не поднимая лица. – И очень обижусь, потому что я тебе верю. Не говоря уж о том, что я сделаю, если выясню, что ты передумала и снова с Филиппом спишь.

– О, я не певедумаю, Себасьян, – сказала я, совсем другим тоном. – Павда-павда! Я буду вевная одному тебе.

Себастьян рассмеялся. Медленно, как во сне кивнул. Поднял голову… Наши губы неловко встретились и на миг застыли, а потом… потом все как-то сразу ускорилось, полетело в стороны, как его одежда.

Раньше я не любила постельную акробатику, но с Себастьяном все казалось поэмой плоти. И постоянная смена поз, и поцелуи без конца, и это «глаза в глаза», и его улыбка. Я и сама улыбалась, глядя в его лицо, хотелось то плакать от счастья, то целоваться. И когда все закончилось, я долго лежала, уставившись в потолок и бессмысленно улыбалась люстре.

Боже, господи, как же хорошо!.. Хо-ро-шо!

Эта Лулу – сумасшедшая. Нужно найти ее, – срочно! – обследовать и лечить. Хотя, нет. Нет! Вдруг у него остались какие-то чувства к ней… Это не лечится. Все! Давайте, ее пристрелим.

– Попросишь Марию, принести выпить? – спросил Себастьян и выглянул по пояс из ванной; мокрые волосы были зачесаны назад, как у итальянского мафиози. – Или, не стоит ее смущать?

– Мария провела всю жизнь у Лизель, – я улыбнулась ему и потянулась за телефоном. – Если ты знаешь что-нибудь, что может ее смутить, пожалуйста, научи меня!

Он рассмеялся:

– Только…

## Дай мне две минуты передохнуть

Себастьян:

– На пару слов, парни! – сказал он на ходу и указал на старших сыновей пальцами, расставленными рогаткой, как буква V.

– Где ты был? – прошипела Марита, безошибочно считав «местоположение». Себастьян не ответил.

Унылые живописцы на миг перестали стенать о других живописцах, которые устраивают вечеринки с наркотиками и пьют саке из пупков натурщиц; воззрились на пролетевшего мимо графа.

Филипп и Ральф, переглянувшись, прошли за ним в кабинет.

– Дверь, – граф уже сидел за столом и наливал себе воды из графина. – Такое дело, – он жадно выпил, налил еще и оглядел сыновей поверх наполненного стакана. – Вы уже слышали о семейных планах вашего дедушки и ее бабули? Они хотят общих внуков.

Ребята не сговариваясь уставились на ковер.

– Да, что-то слышали, – ответил Филипп ревниво. – Ты уже? В процессе?

Ральф ничего не сказал.

После короткой паузы Себастьян снова наполнил и осушил стакан. Внимательно посмотрел на парней, стоявших перед столом навытяжку.

– Да, вышел на минутку перекурить, – ответил он.

– Пап, если ты нас позвал, чтобы описать жаркие подробности, – перебил Филипп, – то мы в курсе. Я сам ее всему научил.

Граф рассмеялся.

– Ты бы собаку за косточкой бегать не научил.

Фил вспыхнул, но не успел взорваться: отец повелительно вскинул руку.

– Все, хватит шуток. Я вас позвал по серьезному поводу. Недавно, в Развалинах, вы угощали ее травой… Надеюсь, только травой.

Оба раздраженно переглянулись.

– Верена ничего мне не говорила. Мы с Фредом как раз сидели на заднем дворе, когда вы трое ползли на четвереньках с горы и подхихикивали, как плотоядные орки. Укуренные и пьяные к тому же, в говно.

– С чего ты взял? Мы просто… Просто веселились.

– Вы забыли собаку. Он так и спал в одеялах, когда мы за ним пришли. Это ж, насколько весело, должно было быть?

– Ви что, беременна? – догадался Ральф, впервые осмелившись подать голос.

– В процессе.

– В процессе? – переспросил Филипп. – Ты классно выглядишь, пап, но тебе полтинник. А она дочь твоего лучшего друга! Тебя ничто не кольнуло? Совесть, там, например?

– Сынок… Когда ты носил наркотики ее матери, тебя самого ничто не кололо? Трава, например?.. Когда ты взял Джесси в жены и дал ей сойти с ума от постоянных попыток зачать ребенка, прекрасно зная, что причина в тебе? Когда ты захапал все ее деньги и трахатал ее дочь, которой даже шестнадцати еще не было… А когда ты позволил застукать вас и сломал жене челюсть? Тебя ничто не кололо, когда ты спрятался за спину девчонки, чтобы не сесть в тюрьму? А когда ты всем рассказал, что это Ви порвала с тобой и отказался на ней жениться? Тебя ничто не кололо?

– Ты не понимаешь, – начал было Филипп, но тут же замолчал, посмотрев на Ральфа. – Все было совсем не так.

– Ты ошибаешься, – сказал Себастьян. – Я очень многое понимаю гораздо лучше, чем ты считаешь. К примеру, обязательства перед всей семьей. Если ты думаешь, будто иметь детей было мечтой моей личной молодости, ты ошибаешься. Я точно так же никого из вас не хотел. Совсем никого, начиная с твоей мамаши! – он посмотрел на яростно умолкшего Филиппа. – Но я не пошел на вазэктомию, я молча оставил свои желания и стал выполнять свой долг. И если вопросов к Ральфу у меня нет, то к тебе есть, Филипп. Много! Начиная с того, почему ты не закрыл дверь, когда грешил в семинарии?! Почему не завел детей с Джесс, закрепив за ними часть наследства Броммеров?

Филипп еще крепче стиснул зубы и опустил голову.

– Не тебе говорить о совести! – проскрипел отец. – Не тебе, не мне! Если других возражений у тебя нет, считай, мы закончили.

Себастьян выждал, но ничего так и не услышав, кивнул.

– А ты что думаешь? – обратился он к Ральфу.

– Если Лизель считает, так будет лучше для Ви, она позаботится, чтоб Ви тоже так считала.

– Я надеялся, что хоть ты соображаешь получше.

– Я и соображаю. Мне просто не нравится это, только и всего.

Граф оглядел своих сыновей.

Пару месяцев назад, сама мысль, что двое лучших жеребцов на его конюшне, готовы сцепиться из-за тупой соплячки, вызывала у него ярость. Она была дочерью Фредерика, да… Но, скажут, скажут!.. – что его мальчики спятили из-за дочки Маркуса. Теперь она уже не казалась ему соплячкой.

И тупой – тоже.

Отвлекшись на мысль о ней, Себастьян вдруг задумался, почему никогда не следовал примеру своих ребят, или Фреда? Не пробовал высоких девчонок? Почему подсел на крепкозадых дюймовочек и все время искал именно таких? Из-за Агаты?

И так вся жизнь прошла. В попытках не увлекаться. Даже с Лулу ему приходилось сдерживаться, чтобы не причинить ей боль. Верена же подошла идеально! С ней он впервые, после Агаты, сумел расслабиться, свободно погружаясь на всю длину и… И, черт, какие же славные, крепкие у нее титечки!

– И что же тебе не нравится? Я так понял из жалоб Фреда, ты предлагал вдвоем хранить целибат, который будет касаться только ее… Я правильно его понял?

Ральф завернул губы внутрь и плотно сжал их.

– Мне кажется, что она сама пока что ребенок.

Себастьян налил себе третий, совсем не нужный стакан воды. Он понятия не имел, что говорить дальше. Сам он никогда не видел в женщине уникальности или ценности, которой нельзя отыскать в других. Когда он позвал ребят, то собирался коротко ввести их в курс дела. Холодная глухая досада, застала его врасплох.

– Я предлагал подождать с ребенком, – сказал граф, чувствуя, что еще чуть-чуть и он начнет извиняться, – но она хочет родить сейчас. Говорит, что чем раньше, тем больше шансов сохранить грудь.

– Тогда чего ты от нас хочешь? – еще ровнее уточнил Ральф.

– Чтобы мы не давали ей травку, – пояснил Филипп и нагло сузил глаза.

Себастьян задумчиво смотрел на него.

Годы, которых он раньше не замечал, внезапно хлынули на него потоком. Филиппу уж тридцать лет, а Ральфу всего на полгода меньше… Как молод он тогда был. Куда моложе, чем эти двое. Запал на горничную, устав от придирок жены и… упс, заделал ей сына. Мальчишки выросли, стали друзьями. И их маленькая подружка, которая никак не могла решить, кого она любит больше, вдруг тоже выросла.

И он в жизни не встречал женщины, которая была бы в таком восторге от секса. Даже жалко будет, когда она залетит.

– Вы мои старшие дети и… были с ней близки. Я решил, что скажу вам первым, – обострил Себастьян, – у меня очень скоро появится еще один сын.

Сыновья резко вскинули головы; две пары глаз, похожих на его собственные, яростно вонзились в него. Один унаследовал его дерзость и внешность, и смелый нрав. Другой – упорство, ум и трезвый холодный расчет, хотя и ему не занимать смелости. Да, они были отличным тандемом. Себастьян не хотел их терять. Если они сплотятся против него, в итоге это будет ничуть не лучше, чем вызвать открытое недовольство Лизель и Мартина. Те двое, как ни крути, стары. А эти – молоды и способны отравить его собственную старость.

– О, круто, пап! – прошипел Филипп. – Действуй! Я слышал у мужчин в возрасте, дети могут быть по-настоящему гениальными. Ты все время жалуешься, что я у тебя тупой. Так что, вперед! Сделай острого. Держу за тебя кулаки!

Себастьян не нашел, что сказать. Еще никогда он не чувствовал себя таким старым и виноватым. Верена была права: у слабости есть свой запах.

Вот, старший сын уже оскалил на него зубы. Еще немного – вцепится прямо в горло. Ральф держится пока в стороне, но как он поступит, когда почувствует кровь? Впервые, в жизни, Себастьян засомневался, что нужен им так же сильно, как они оба были нужны ему.

– Что ты молчишь? – словно прочитав его мысли, Филипп обернулся к Ральфу.

– А что я должен сказать? – Ральф не сводил глаз со стакана. – Все, что он говорит – правда. Если бы ты не сделал вазэктомию, возможно, Джесс была бы еще жива и дяде Мартину не нужен был бы наследник. Ты создал эту проблему, не папа. Ты. Он лишь пытается все исправить.

– Тебе просто наплевать на Верену.

– Это тебе на нее плевать! – взорвался Ральф. – Даже если ее заставят рожать, пока не вылетит матка, тебе плевать! Ты просто бесишься, что она нашла мужика получше, а твоей бабой только детей пугать!

Себастьян с облегчением остановил Ральфа:

– Стоп, погоди, малыш… Ты, что, передумал, Фил? Ты хочешь взять ее в жены?

– А если да, ты отдашь ее?

– Она не Цезарь, знаешь ли. Просто внучка правильной бабушки. Кто будет мужем Верены, ей все равно, лишь бы ее ребенок имел права на мой титул. Тебе даже это разделять не придется: ребенка она загребет и вырастит под себя, как еще раньше вырастила Верену. По сути, все подготовлено: Верена согласилась рожать, Джессика мертва, а Западное крыло в процессе. Мы все останемся при своем. Что, если мы еще раз обсудим с Лиз? Что, если ты пойдешь и скажешь, что был не прав? Погорячился. Все понял. Любишь. Исправишься. Что скажешь, сын? Ты любишь ее, так бери ее! Ребенка можно сделать и шприцем.

И сын осел, не справившись с таким счастьем.

– Вот то-то же, – сказал Себастьян. – Стоит мне намекнуть, что пора бы брать на себя ответственность, как ты затыкаешься. Неудивительно, что вся семья тайно хочет, чтобы я взял другую жену и родил, пока не поздно, другого сына!

– Семья ничего не хочет. Даже дяде Мартину все равно. Он хочет только того, что ему приказывает Лизель. Вот почему я никогда не женюсь на Ви. Пусть я не буду твоим наследником, но мной ее бабка рулить не будет!

– Нельзя рулить кем-то, кто без руля, черт бы тебя побрал! Тебе – тридцать лет, Филипп! В твоем возрасте я уже десять лет, как был графом и решал дела всей семьи, включая и свою собственную! А ты не завел детей с любимой женой, затем отказался от девушки, которую так хочешь, и тут же, только тебя прижали, готов жениться на первой встречной, которую привела твоя мать.

– Потому что выбора не осталось!

– Выбор остается всегда. Ты просто не привык его делать! Вот я, стою, предлагаю тебе: брось Иден, женись на Ви. И? Что делаешь ты? Благодаришь меня на коленях? Не-е-ет! Ты только плюешься ядом. Других предложений у тебя нет.

– Да ты реально не понимаешь! – Филипп навалился на стол руками. – Я уже был женат на красивой любимой женщине, которая любила другого. И даже трахаться всегда предпочитала с другим Другим! Ты никогда не думал, каково это?!

– Нет, я не думал. У меня никогда не было такой роскоши, позволить себе любить. Ты просто еще не знаешь, как бесит нелюбимая женщина, которая держит кошелек в кулаке.

– Что ж, скоро узнаю, – сказал Филипп. – И, возможно, даже пойму.

– Нет, не узнаешь. Я не желаю видеть эту хрюшку в семье. Да, она в дальнем родстве и имеет капельку нашей крови, но ты – мой сын. И ты не женишься на свинье!

– Попросишь Лизель снова вложиться в нас? – равнодушно поинтересовался Филипп.

– Когда Верена забеременеет, я постараюсь убедить бабушку, что она не может кастрировать братьев своего внука. Ему понадобится поддержка, когда он вырастет, а мы с ней умрем. А что до бизнеса, то Мартин сам лично пообещал мне, что он внесет в ваш бизнес недостающую часть, как только я выполню свою часть сделки.

Филипп застыл, словно ему веслом по голове врезали. Но Ральф мгновенно преобразился.

– Ты бог!..

– Тебе виднее: ты падре, – слабо улыбнулся отец.

Ральф рассмеялся, обхватив Филиппа за плечи.

– Ты слышал? Мы спасены!

– Ага! Самим Богом. Зевсом! Даже у Зевса детей поменьше…

Себастьян вздохнул. Как он хотел бы, чтобы у одного его сына были светлые волосы, а у другого – светлая голова. Его согласие не имело решающего значения. Он поступил так, как было нужно. Поступил, как выгоднее для всех. Но только Ральф, похоже, понимал это.

– Да прекрати ты уже! – цыкнул он. – Ты думаешь, ему сейчас нужны новые младенцы и новая маленькая жена на пару лет старше своих младенцев?

– А что – нет?

– Ну, конечно, нет! Твоя мать скандалит, как обычная прачка, с тех самых пор, как это стало известно. Что с нею будет, когда Верена родит? И ему тянуть это все до конца жизни!.. Плюс, еще лотерея с этим новым ребенком! Тебе он просто соперник, а для отца это будет сын! И опять же, еще, Верена.

– А, да. Верена. Как вспомню ее сиськи, аж дрожь берет.

– Заткнись! – опять взвился Ральф. – Заткнись, иначе я тебе просто врежу! Если уж выбирать между вас двоих, то я предпочту отца. Он о ней заботится. А ты… Ты просто жадный, больной урод!

Филипп, наконец, заткнулся.

– Спасибо, сын, – граф встал, но из-за стола не вышел. – Хоть я и встретил тебя уже почти взрослым, я очень тебя люблю! На случай, если ты вдруг не знал. Я благодарен тебе за твою поддержку. Надеюсь, мой новый сын мозгами пойдет в тебя.

– Фил – лучший управленец из всех, с кем я работал после, – возразил Ральф.

Филипп привычно окрысился:

– Стратегия – это не его, но он достаточно умный, чтоб выполнять команды.

Себастьян сделал вид, будто не расслышал.

– Последний раз, Филипп: либо ты сейчас пойдешь к ней и сделаешь предложение, либо заткнешься и никогда больше не откроешь свой рот!

Филипп невесело рассмеялся.

– Пап, ты, вроде бы не дурак и с женщинами знакомишься… Ты, правда, не понимаешь? Она уже не хочет меня.

– С чего вдруг? Титул ей не достанется, а сам я… Мне полтинник, как ты и сказал.

Филипп опять рассмеялся. Даже Ральф уважительно хмыкнул.

– Пойду попрошу, чтоб тебе принесли лимон.

Они вышли, – уже расслабленные, – в душе посмеиваясь над своим наивным отцом и Себастьян честно смотрел им вслед, изобразив недоумение третьей степени. И лишь когда дверь захлопнулась, он закатил глаза и сел, откинув голову на тугой подлокотник кресла.

– Ты павда не понимаис? – передразнил он, потом глубоко вздохнул и с улыбкой на миг зажмурился.

## Все он понимал!

Верена:

Когда я была еще девочкой, мечтающей получить Филиппа, мне очень нравилась его мать. И я старалась ей нравиться. Когда Джесс стала его женой, она уцепилась за ту же тактику. И Лизель, которая не любила Джессику, но любила власть, решила дать ей совет.

Джессика к тому времени уже сама догадалась, что если бы она с самого начала слушала Лизель, а не орала на моего отца, они бы до сих пор были вместе. Поэтому Джесс слушала внимательно, и я, сидя рядом, всегда мотала на ус.

Лизель говорила, что нравиться матери своего мужчины, это последнее, что должна делать молодая жена. Не нужно с ней враждовать, но и дружить, тоже. Дружба, как и любовь, плавит личности. Превращает двоих в одно. В мире, – говорила она, – не так уж много настоящих Эдипов. Может, они и женятся на своих мамашах, но трахаться потом начинают на стороне.

– Его мамаша настолько леди, что даже член ко рту подносит на вилке! – тоном приличной школьницы отчиталась Джесс и мы покатились со смеху. – Я так не смогу: ты меня иначе воспитывала…

Ее голос сорвался вдруг на фальцет, Джессика умолкла и сгорбилась, изменившись в лице.

– Папочка, – чуть слышно выдохнула она.

– Звездочка, – вырвалось у Лизель. – Деточка, ну не надо…

Но Джесс внезапно вскочила и вылетела из комнаты, зажав рукой рот. Я удивленно посмотрела ей вслед и подошла к Лизель, распахнувшей объятия. Я никогда не слышала, чтоб она называла Джесс Звездочкой и внезапно, впервые вдруг поняла: было время – все было по-другому. До моего рождения Джесс была другой. И Лизель, возможно, ее любила.

– Не дай бог кому-то такой судьбы, – прошептала она, уткнувшись в мое плечо.

Весь этот разговор почему-то вспомнился мне у графского дома, когда я ждала, нажав на дверной звонок. Именно Лизель решила устроить мою судьбу, «как лучше», но я все чаще видела пересечения с судьбой Джесс. И все чаще, – теперь, когда она умерла, я вспоминала хорошие эпизоды и грусть с каждым разом становилась сильней.

Что же ты наделала, Звездочка? Почему ты не позвала его, если уж забыть не сумела? Почему ты не позвала?..

Дверь открыла Виктория и сразу же повела меня в кабинет.

Не в маленький розовый рай с атласными стенами и мебелью в духе Барби, а в лаконичную комнату с камином в стене и большим дубовым столом, перед которым не было кресел для посетителей.

Марита уже устроилась в большом рабочем кресле Себастьяна, в котором была похожей на Златовласку, залезшую на стульчик Папы Медведя. Самого графа не было, и я позволила себе вольность – присела на край стола. Вызвала меня, словно Мефистофеля, пусть теперь попробует подчинить.

– Ты знаешь, что это? – спросила Марита, протянув мне уже знакомую фотографию.

– Это – жопа! – сказала я, присмотревшись.

Но внутри все равно было неуютно. То, что Марита ничего не сказала по поводу моего сидения на столе, показалось мне подозрительным.

– Ты вызвала меня только из-за этого? – удивилась я. – По телефону нельзя было спросить?

– Я хотела видеть твое лицо.

– Что ж, будь уверена: я его сохранила, – я развернула газету пальцем и отодвинула к ней.

Марита глубоко вздохнула и как бы переступила на ягодицах.

– Этот негодяй нашел Иден и рассказал ей всякое. Про Филиппа и про тебя. Что он, якобы, открыл новую звезду, а Филипп увел ее, чтоб сделать своей подстилкой. Это все неправда, знаю, но так он сказал. Бедняжка Иден поверила, – она выдержала паузу, но я притворилась, будто не понимаю.

– Пожалуйста, встреться с Иден. Объясни ей, что этот фотограф сказал неправду.

– Правда, боюсь, еще хуже. А я не собираюсь всем на свете рассказывать, что эта жопа – моя.

Марита взяла карандаш с подставки и повертела его в руках.

– Что ты имела в виду? Что значит «Правда – еще хуже?».

– Не притворяйся, будто не знала!

– Не знала – что?

– Что Фил и я были вместе до моего отъезда. Я никогда не встречалась с Ферди, он гей. Он просто прикрывал нас с Филиппом.

Карандаш с громким стуком упал обратно в стакан. Марита медленно подняла глаза.

– Граф знает об этом?

– Речь не о Себастьяне.

Я тоже взяла карандаш, повертела его в руках и попробовала грифель кончиком пальца.

– Не притворяйся, Марита. К чему нам друг другу врать? У нас с Филом был роман, и я всерьез рассчитывала, что предложение он сделает мне, а не какой-то там сраной Иден.

Мы обменялись взглядами. Меня так и подмывало спросить, знает ли она, что мы с Себастьяном уже переспали, и если да, то как к этому отнеслась. Марита молча взвешивала что-то в уме. Так и не сказав ничего, она опять откинулась на спинку кресла.

– Я, конечно, подозревала, но я надеялась, что это не так. Ты меня сейчас удивила, Верена. Филипп-то ладно, но ты! Ведь Джессика была твоя мама!

Ага! Мы с ней друг друга любили, как голуби. Надышаться прям не могли, – подумала я, но вслух сказала:

– О, Господи, ты сама родила первого Рене не от Себастьяна! К чему эти маски, к чему это белое пальто? Да, я спала с Филиппом. Я и с Ральфом спала, – я хотела прибавить еще и Антона, но поняла, что лучше не надо. – Зашей меня в простыню и сбрось в замковый сортир, ибо я грешила! Сама-то ты без греха!

– Рене был сыном графа, – очень ровным голосом, сказала Марита. – Я отдала прядь его волос на анализы, чтобы подтвердить ДНК. Я изменила графу лишь раз, когда узнала, что он изменяет мне. И заплатила за все сполна, когда мой Рене решил, будто он —незаконнорожденный. И его грех, то, что он убил себя… Его кровь на моих руках. Я заплатила достаточно!

– Я не сужу тебя. Мне просто не нравится, что ты меня осуждаешь. Ты не имеешь на это никаких прав.

– Я знаю, ты и граф уже… – она покраснела. – Были близки.

– Да, мы были. Но это не означает, что я побегу объясняться с этой козой. Филипп – изменяет. Такая уж у него природа. И Иден лучше смириться с этим заранее. Но я ей в этом не помогу.

– Тебе граф, думаешь, изменять не будет? – спросила Марита.

С улыбкой, но ядовито.

Я пожала плечами: как я могла гарантировать себе верность графа, если даже в постель затащила скандалом и шантажом? К тому же, она была законной женой и имела права на него, которых я не имела. И даже Мартин не мог их мне дать.

– Филипп не изменял.

Марита перестала скалиться и раздула ноздри.

– Какое бесстыдство, Ви! Я так полагаю, теперь я должна спросить, кто из них лучше в постели? Мой сын или все же мой муж?

– Не спрашивай, а то ведь на самом деле отвечу. Ты позвала меня из-за Иден или из-за себя?

– Я так не ожидала, что ты придешь, – теперь она звучала в самом деле сердито, – что до конца просто не продумала.

– О, ради бога, не начинай. Я не пришла всего дважды. Никто не обратил бы внимания, но ты начала беситься и обратили все. А я бы пришла, если б ты не вела себя так по-свински, когда пыталась затащить меня на вечер в честь Иден!

– Да я понятия не имела, что ты с Филиппом спала!

– А что я замуж за него собиралась, тоже?! И все же я тебе теперь благодарна: я никогда бы не согласилась на все условия Себастьяна, будь ты как прежде ко мне добра.

– Понятно: переспала с моим мужем и заявилась! Сказать мне, что виновата – я.

– Я пытаюсь сказать, что никогда бы не согласилась на роль второй жены, если бы ты не привела Иден. Ну, разве на конюшне, тайком от всех… Так что спасибо! Мне больше не нужно прятаться.

– Не за что! Ты никогда в жизни не убедишь меня, будто он хорош. Я прожила с ним тридцать два года.

Себастьян упоминал, что она фригидна, но я решила проверить все еще раз. Сама.

– Ты хоть раз в своей жизни испытывала… нет, даже не оргазм, хоть бы возбуждение? Хотя бы с тем твоим «всего один раз»?

Ее лицо ответило мне на все вопросы. Буквально рявкнуло: «Нет!»

– Что ж, я тебе сочувствую, потому что он реально хорош.

– Наслаждайся!

– И вновь, спасибо! Послушай, Марита, графиней навсегда останешься ты, – сказала я, уважительно. По крайней мере, стараясь, чтобы так оно прозвучало. – И я не собираюсь ругаться с тобой из-за того, в чем ты ни черта не понимаешь… Я пришла потому, что нам предстоит жить вместе, делить одного мужчину и быть матерями его детей. И я не хочу быть твоим врагом. Чего я хочу, тебе и даром не надо. К чему нам ссориться? И тем более, затевать войну? Я очень любила тебя, когда была маленькой. И я надеялась, что ты станешь моей свекровью, а не старшей женой. Но вышло так, как все вышло! И если ты хочешь со мной сражаться, помни: однажды, я избила собственную мать. За то, что она мешала мне трахаться со своим мужем, который ей даром не нужен был!

Ее губы вдруг задрожали, лицо подергивалось, словно она с трудом сдерживала слезы.

– Я так мечтала, – сказала она с рыданием, – что ты выйдешь замуж за моего Рене! Я так любила тебя, любила твои ужимки и твои туфельки, и твои чайные вечера. Я так надеялась назвать тебя своей дочерью, а вместо этого…

– Ох, Марита, прекрати!.. – я замерла, не желая ни прикасаться к ней, ни обнимать в утешение. – Я никогда не любила Рене, я всегда любила Фила и Ральфа. Он был бы глубоко несчастен со мной, я изменяла бы, а ты меня ненавидела бы… как сейчас ненавидишь. Рене не вернуть, так хотя бы он не страдает.

Она зарыдала громче; готовая ее придушить за этот шантаж, я нехотя протянула руку и коснулась ее плеча.

– Это несправедливо! – прошептала она. – Это несправедливо! Всю жизнь я старалась, жертвовала всем, а что в итоге? Шестеро мальчиков и ни один не годится.

– С Младшим, пока что еще ничего не ясно, – сказала я. – Себастьян любит его и может статься, что наследником станет он.

– Это не мой Рене!

Марита уже всерьез решила начать истерику. Я отвернулась, встала и отошла к окну. Из кабинета были видны Развалины и за ними, слева, наш дом. Дом, ради которого все это затевалось.

Сперва Элизабет, пятнадцатилетняя, ранняя, влюбилась в сорокалетнего светского льва. Спикера семьи, второго человека из Штрассенбергов. Перевернула мир с ног на голову, попрала все правила приличия, порвала с семьей, но вышла за него замуж. Они были вместе долгих и очень горьких семь лет.

Затем пришла Джессика, дальняя родственница Лизель. Почти сирота и очень, очень богатая. Родственники стервятниками парили над ней, в надежде прибрать к рукам ее и наследство. Элизабет оказалась быстрее всех. В шестнадцать Джессика полюбила Маркуса, но тот был с самого детства Маркус. Она добилась бы большего с одной из парковых статуй!.. К счастью, вернулся Фред.

Священник, ему было тридцать три. Ни то, ни другое, Джесси не волновало. Они были счастливы много меньше. Около года. Мое рождение отдалило их и отдаляло все дальше, пока Джесс не спятила и не прыгнула с балюстрады, разбившись насмерть. Раз и конец.

Теперь была моя очередь.

И я понятия не имела, что меня ждет. Графиня никогда не казалась счастливой женщиной.

– Я была хорошей женой. Я вела дом и рожала детей, пока мне позволяло здоровье. А он изменял мне всю мою жизнь!.. – не унималась Марита за моей спиной. – И, если ты думаешь, твоя молодость что-либо изменит, не обольщайся. Как только ты забеременеешь, он сразу же ляжет в постель к другой! Не веришь, отметь в календарике дни рождения Филиппа и Ральфа!..

Я просто молчала. Она не врала. Я и без календариков знала, когда у них дни рождения. Мои кумиры, мои «бойфьенды». Они разбили меня на части. Совсем как Доминик разбил Лизель; точно так же, как Фред разбил Джесс. Когда я рожу наследника, Себастьян вернется к толстозадым брюнеткам, а я останусь ни с чем. Одна в холодном пустом крыле. И мне не нужно ругаться с хозяйкой дома.

Я понимала это, потому и пришла.

– Я всегда была внимательна к тебе, – продолжала Марита. – Даже когда моего Рене не стало, ты продолжала получать приглашения и сидеть у всех на виду за моим столом. Ты говоришь, что предлагаешь мне свое уважение, но вместо этого, игнорируешь мои вечера. Напоказ! Жестоко и откровенно! Ты, может быть, думаешь, что наказываешь графа, но на самом деле, ты меня унижаешь! Все шепчутся за моей спиной!

– Никто не шепчется за твоей спиной! Твои художники говорят только о себе, а гости просто стараются не заснуть. Это не шепот, это они зевают!..

Марита резко прекратила рыдать и стала еле слышно сморкаться.

– Они талантливы! – сказала она. – Но слишком недооценены.

– Им это кажется, потому что они постоянно переоценивают себя!

– Ты просто повторяешь гадости вслед за графом. Ты лишь натурщица, не искусствовед!

– Ты всегда зовешь его графом? Даже наедине?

– Мы не бываем наедине с тех пор, как мне удалили… по-женски.

– Я имела в виду не секс. Вы же живете вместе, вы же разговариваете. Хотя бы приемы планируете, ну или там, будущее детей!

Графиня гомерически рассмеялась. Я даже не думала, что в этом крошечном теле, может рождаться такой зловещий и грубый смех.

– Разговариваем? Мы?! Я все всегда устраиваю сама. И дом, и детей, и приемы… Всю жизнь!.. Все сама, сама! И если он так любезен, что не хамит весь вечер моим гостям, я считаю это подарком. Разговариваем! Скажешь тоже! Да он же просто ненавидит меня!

Мне стало жаль ее, и я неловко промямлила:

– Мне очень нравятся твои приемы на Рождество, и на Пасху… И все приемы, на которых только семья. Такой бы я ни за что на свете не пропустила, даже если бы ты посадила меня возле туалета.

– Правда? – сразу же заинтересовалась Марита.

– Правда, – сказала я, радуясь, что могу хоть что-то сказать от чистого сердца. – Если мы и чувствуем себя особенными, то только благодаря тебе. И тому, как ты тщательно изучаешь и чтишь традиции. Все это говорят.

– Тогда почему никто не хочет допустить мысль, что я прекрасно разбираюсь в искусстве и хотя бы попробовать приобщиться к таким вещам?! – возмущенно, как девочка, воскликнула она.

Я вновь вздохнула, ощущая знакомую неловкость. Джесс была беспомощной из-за пьянства, вынуждая меня ухаживать за собой. Марита, похоже, нуждалась хоть в ком-нибудь, кто станет объяснять ей, как она хороша и вечно утирать сопли. Она и сама прекрасно все чувствовала. Видела, что ее «интересные люди искусства» чванливы, эгоцентричны и дико скучны, но… она вышла замуж, едва вернувшись из интерната и несмотря на свой титул, была всего лишь домохозяйкой в своих глазах.

Марита без конца читала что-то, учила и развивалась, но… не доверяла своим суждениям или своим чувствам. В семье она имела статус, а ее слово – вес, но снаружи любая наглая баба, вроде Коринны, могла смутить ее и лишить чувства собственного достоинства. И Марита очень сомневалась в себе. И в том, что она действительно что-то из себя представляет, как личность. Не потому ли так держалась за статус?

– Это все потому, что к тебе приходят, чтоб побыть эксклюзивными, – соврала я, не желая обсуждать глубину ее знаний. – И нам не нравится отвлекаться на каких-то других людей. К тебе все ходят, чтоб побыть Штрассенбергами. Нам не нужны другие интересные люди. Мы интересны только сами себе! Не веришь… да просто брось в общий чат сообщение, что предлагаешь спонтанно собраться здесь, на заднем дворе. Пусть все приходят с чаем и бутербродами и будут только свои. У тебя через час соберутся все, кто дома. А через два съедутся остальные.

– Ты преувеличиваешь! – сказала Марита.

Через пару дней, в общей группе вдруг появилось уведомление.

«Кто готов спонтанно собраться и выпить чаю? Опробую новый рецепт сливочного торта :) Торт большой, но все равно маленький :) Поэтому, только для своих».

Чат ожил и загудел…

## Это был успех!

Маркус:

Он сидел на террасе, за круглым большим столом и старался не слышать, что происходит в комнате у племянницы.

Маркус был не то, чтобы категорически против наследника. Очень даже был «за», поскольку всерьез боялся, что мать в самом деле отыщет ему жену. Ви его выручила, но… Ему не хотелось присутствовать при зачатии!

Даже Джессика как-то скрывала свою половую жизнь. Даже мать с дядей Мартином пытались дождаться ночи… Верена только что надувной матрас не поставила на виду у всех! То ли сама повредилась рассудком от воздержания, то ли реально думала, что вокруг одни дураки.

Сперва она размахивала градусником, как делала ее мать. Затем завела часы, которые, якобы, измеряли температуру тела и посылали сигнал к зачатию… аккурат на телефон графа!.. И тот, конечно же, поднимался с места и объявлял: «Извините, семейный долг!»

Маркус кипел от ярости, но ничего поделать не мог.

Граф мог заехать в любой момент. Даже просто прогуливаясь верхом, мог спешиться и зайти к Маленькой Жене, оставив на всеобщее обозрение лошадь. Не Цезаря, – для этого Цезарь был слишком ценен, но Себастьян выезжал и других коней. И все они, по очереди, стояли у коновязи, пока он сам, наверху, «объезжал» Верену.

Горничные хихикали и шептались, Мария крестилась, мать безмятежно улыбалась им всем в лицо. Почти так же безмятежно, как ее внученька.

– У меня овуляция! – говорила Ви, когда Маркус пытался положить конец ее безобразию.

– Даже попкорн так быстро не лопается, как твои яйцеклетки! – бесился он. – Думаешь, я такой дурак и понятия не имею об овуляции?!

В конце концов, Верена всерьез обиделась на него и нажаловалась бабке, что дядя мешает ей выполнять «свой долг».

Маркус сморщился, зажмурил глаза и пальцами слегка надавил на веки, пытаясь выдавить из памяти последовавший за этим скандал. Так мать не бушевала с тех пор, как он отказался лечь в постель с Джессикой. Верена и граф все это время были у нее наверху, но даже на минутку не разлепились!..

Эти двое, воистину были созданы друг для друга. Пусть и с задержкой на много лет, они были плоть от плоти и кровь друг друга. Одинаково бесстыжие, одинаково озабоченные, одинаково безразличные к чувствам других людей.

Оставалось только догадываться, чего это стоит Марите.

Семья же, как всегда, молчала и улыбалась; и целовала Верене руки, в надежде, что Маленькой Жене понадобится новая свита. Можно подумать, она способна была хоть о чем-то думать, кроме нового мужика! О чем она когда-то, вообще, думала?

Маркус резко открыл глаза и приподнял голову. Точно: не показалось. Наверху отворилась дверь… До его слуха донесся горячий прощальный шепот и поцелуи… Потом:

– Подожди меня на террасе.

– А твой отец меня не убьет?

– Который из них?..

Хихиканье. Поцелуи. Стук сапог по ступеням и, внезапно, Себастьян встал перед Маркусом, щелкнув кончиком стека по голенищу своего сапога. Маркус дернулся, слишком яростно развернул газету и покраснел.

– Принеси два лимонада, моя хорошая, – велел граф подбежавшей горничной и блаженно крякнув, сел напротив, за стол.

Он был расслаблен и так доволен собой, что Маркуса покоробило. Мало того, что трахает его «дочь», еще и распоряжался в его доме, как в собственном!.. Спасибо, хоть горничных пока что не соблазнял!

Маркус громко сложил газету и сказал девушке, с затаенным удовольствием взиравшей на графа:

– А мне – воды… И хватит на него пялиться!

Себастьян сморщил нос, извиняясь, подмигнул горничной и посмотрел на Маркуса.

– Если бы я не знал тебя, решил бы, ты чем-то недоволен, – осклабился он, когда девушка буквально прыснула в дом.

Стиснув зубы, Маркус внимательно посмотрел на графа.

Себастьян всегда выглядел намного моложе своих пятидесяти двух, но сейчас он просто светился от свежести. Словно по его венам текла не кровь, а персиковый сок с медом. Марита сказала, он временно не пьет, но сам Маркус в жизни своей ничего не пил крепче шерри. И никогда так свежо не выглядел!

Старая, почти забытая ревность, проснулась вновь.

– Вы не могли бы делать наследника по ночам?! Ладно еще Верена! У нее воображения кот наплакал, но ты!..

Себастьян лениво повернул голову и еще ленивей сверкнул зубами.

– Вот тут ты глубоко ошибаешься, – сказал он. – Воображение у этой крошки, что надо!.. – и в подчеркнутом блаженстве вздохнул. – Хотя не буду скромничать: я тоже кое-что понимаю в таких делах.

Маркус почувствовал, что краснеет.

– Еще бы ты в этом не понимал!.. Всю жизнь лошадей разводишь.

– Жеребчики у меня выходят, что надо, – смиренно подтвердил граф, почесывая ногу под голенищем. – Не все, конечно, с воображением, но экстерьер потрясающий. Если не считать Фердинанда, – взгляд стал прямым и тяжелым.

Маркуса Фердинанд не интересовал.

– Прекрати это! – процедил он. – Ты прекрасно знаешь, как делаются дети! Верена наверняка беременна с самого первого раза. Заставь ее сделать тест и прекрати этот чертов цирк с градусниками!.. Хватит уже на посмешище себя выставлять!

– Ты что-то имеешь против секса вообще, или только против меня лично? – едко уточнил Себастьян.

Маркус сжал зубы.

Да, он имел очень многое против графа лично! Прошедшие годы мало что изменили.

– Ты женат на самой прекрасной женщине, которую в грош не ставишь, – процедил Маркус. – Ты заставил ее рожать, пока… все там не пришло в негодность. А сам изменял ей со всем, что способно двигаться! Ты сделал ребенка горничной, в то самое время, когда твоя жена носила Филиппа! Ты привел его в дом и признал его своим сыном, на глазах у жены!.. Но то, что ты сейчас делаешь, это просто верх бесстыдства. Даже для тебя, Себастьян! Марита была тебе хорошей женой. И ты не должен был соглашаться на эту мерзость!

Себастьян не дрогнул, не изменился в лице. Лишь стек, которым он постукивал по закинутому на колено сапогу, ударил чуть громче.

– Марита – прекрасная женщина! – начал Маркус в запале, но понял, что повторяется и сорвался на какой-то жалкий фальцет. – Она такого не заслужила.

– Если она такая прекрасная, почему на ней женат я, Маркус? Нет, объясни мне, почему я? Мне было двадцать, когда Седрик прострелил себе голову, я ничего толком не мог тогда возразить. Мой отец умер, в доме распоряжался дядя. А твоя мать имела влияние, в отличие от моей. И если бы ты пошел к ней, если бы ты ее попросил, Лизель нашла бы способ женить меня на ком-то еще. Дядя уже тогда мычал перед ней, как мягкий теленок… Так почему же, в таких условиях, распрекрасная Марита оказалась моей женой?

Взгляд Себастьяна был холодным и острым.

– Я ничего не мог поделать! – прошипел Маркус. – Ты стал новым графом, ее родители…

– Что ты пытался поделать? – перебил граф.

Маркус не сразу разобрался с ответом.

Что он пытался? Он говорил с матерью, но так и не смог озвучить, почему на Марите не должен жениться граф. Маркусу самому тогда было восемнадцать и мысль о свадьбе испугала его. Марита потом еще много лет с ним не разговаривала…

За то, что ничего он толком не попытался.

– Ничего, правда, ведь? – поддел Себастьян. – Зачем тебе было портить жизнь ранним браком, если в брак толкали меня?

Маркус пытался, но так и не смог поднять глаз: Себастьян говорил правду.

– Вы все так любите осуждать меня, – продолжал он глухо, – ты, мой прекрасный сыночек, Марита, Фредерик… Но кто из вас сам хоть что-нибудь сделал? Хоть что-нибудь?.. Тебе она, может и прекрасная, а по мне, так зануднее в целом мире нет! Один только звук ее голоса мне напоминает визг циркулярной пилы. Знаешь, такая маленькая, как у патологоанатомов в фильмах?.. За все эти годы, что я женат на ней, Марита ничего не сделала, чтобы изменить это. Она пыталась лишь изменить меня. Кастрировать. Превратить в тебя!

Себастьян убрал сапог с колена и, поставив ногу на пол, всем телом подался к Маркусу.

– Верена – лучшее, что со мной случалось благодаря этому треклятому титулу! И черт, если вам с Маритой не нравится, почему бы вам не собраться и не свалить?

– Тебе бы этого хотелось, не правда ли?

– А почему нет? Почему бы тебе не взять эту распрекрасную женщину и не сделать ее счастливой?

Маркус заткнулся, слегка вспотев.

– Почему за все у вас отвечаю я?! – продолжал Себастьян. – Ты никогда не думал, что я и сам человек? Что я могу иметь какие-то собственные виды на счастье?

– С девчонкой, которая годится тебе в дочери?!

Себастьян пожал плечами и улыбнулся; в его глазах плясали злобные чертенята.

– В младшие дочери, – невинно уточнил он.

– Извращенец!

Граф снова пожал плечами.

– Знаешь, что самое прекрасное в наши дни? Любой может быть любым. Мужчиной, женщиной, белым эльфом. Можно жениться на людях своего пола и пусть хоть кто-то попробует их извращенцами называть… С тебя просто-напросто сдерут шкуру! Зато меня ты можешь называть извращенцем. За то, что я хочу красивую, молодую девку, которая меня любит, как сумасшедшая. Что ж, если быть с такой – извращение, все правильно: я – больной.

Маркус задохнулся от ярости, но с лестницы раздались спасительные шаги. Верена, сама загорелая и сияющая в белой широкой майке и шортах, выбежала на террасу и обхватила Себастьяна сзади, зарывшись лицом в его волосы.

– Я готова!

– Присядь, – сказал граф и усадил ее к себе на колени. – Я заказал лимонаду.

Верена села.

Ее босые ноги едва касались плит. Обрезанные по самую ширинку джинсовые шорты и… широкая мужская футболка вместо куцых топиков, едва прикрывавших соски! Маркус поднял глаза и тут же отвел их в сторону. Грудь под майкой сильно выступала из чашечек бюстгальтера.

Хитрая маленькая дрянь! Так вот, с чего она вдруг решила одеться. Она была беременна. И знала это! И Себастьян тоже знал! И тем не менее, они продолжали. Бесстыдно и напоказ!

Горничная принесла лимонад и воду. Схватив стакан, взбешенный Маркус сделал большой глоток.

– Вы, что опять поругались? – спросила Ви.

– Твой дядя категорически против секса.

– Да, Джессика мне рассказывала, – ее голос звучал враждебно. – Планировалось, он станет моим отцом.

– И что?

– Он предложил размножаться партеногенезом.

– Это какая-то новая поза? – придурился граф и резко пощекотал ее.

Верена взвизгнула, ударив его по рукам; резко развернулась, смеясь и Себастьян, хохоча еще громче, ухватил ее за руки, чтобы не упала. Казалось, даже воздух вокруг них искрит и плавится. Зацепив себя ступней под коленом, Верена всем телом прижалась к любовнику, обняла его и поцеловала в висок.

– Я тебя обожаю, – сообщила она и граф ответил влажным влюбленным взглядом.

– Даже Джессика питала какое-то уважение к чужим чувствам! – прорычал Маркус. – И ей хватало такта не обжиматься с любовником на глазах у всех!

Верена устало обернулась и взгляд, что Маркус случайно ухватил много лет назад, когда писал Аида и Персефону, снова уперся в него. Взгляд взрослой и зрелой женщины, предъявляющей свои права на мужчину. Она нашла того Папочку, с которым могла бы спать и ничто в мире уже не могло отвлечь ее от любви. Может, Себастьян прав? Какой мужчина откажется от девчонки, которая телом взрослая, а любит всецело и безоглядно, словно дитя?

– Мы и так уже встречаемся только здесь, чтобы пощадить чувства Мариты! – процедила Верена. – Можно, кто-то в этой семье пощадит и мои чувства?! Я не тайно с женатым мужиком путаюсь, я официально, по тяжкой необходимости, собираюсь стать матерью его сына. Можно я тоже немножечко удовольствия получу в процессе?!

– Можно, – сказал Себастьян, когда онемевший Маркус так и не нашел, что сказать. – Только не груби дяде, детка…

## Этим всегда занимаюсь я

Верена:

Мой организм серьезно отнесся к своим обязанностям.

Забеременела я быстро, носила легко, а родила без осложнений и в срок.

Рожала я дома, – как это модно называлось, – через оргазм. Однако Себастьян настоял, что в холле во время родов будет дежурить бригада настоящих врачей. На случай если возникнут какие-то сложности и понадобится кесарево, или ребенок наглотается околоплодных вод.

Сложностей не возникло. Мальчик родился самостоятельно. Крепкий и довольно большой.

– И все же, оргазм, это совсем другое, – сказала я повитухе, которая показала мне сына.

Потом я заснула, и проспала весь день.

Имя мальчику уже выбрали, – Рихард, в честь пращура, который первым решил привести в свой замок вторую жену. Сыновья Себастьяна могли называть на P или R и благозвучных среди них почти не осталось. Рихард же, при желании, мог называться Ричардом или Ричем.

К тому времени, как я проспалась, его уже так и звали. И Лиз, и Мария и даже Маркус с отцом. Только Марита по-прежнему пыталась заставить их всех одуматься: ей не нравилось, что имя выбирал Себастьян.

Рич.

Он заслуживал это имя. Только родившись, он заявил права на несколько крупных капиталов и все уже по разу успели пошутить по этому поводу и даже позвонить дяде Марти, когда вдруг:

– Что сказал Басти? – спросил кардинал, как-то нетрезво хихикая. – Небось, напился уже на радостях? Позови его…

– Эм-м-м! – Лизель ошеломленно моргнула.

– О! – опомнилась я.

Беременность протекала настолько легко, что мы занимались сексом почти что до самых родов. В буквальном смысле: воды отошли в тот момент, когда я принимала душ, проводив до дверей Себастьяна. Я тут же закричала, что началось и акушерки увели меня в специально приготовленную комнату, а через три часа уже поздравили с сыном.

Маркус, привыкший наблюдать, как Марита раз за разом рожает мальчиков, которых отец лаконично зовет «приплодом», решил подождать, пока все закончится. Лизель все время была со мной. Мой отец приехал, когда все уже закончилось. Видеть Себастьяна он, понятно, не захотел.

Лишь когда Мартин спросил, как тот среагировал, всем стало чуть-чуть неловко. Даже Марите, которая прискакала одной из первых. Лизель быстро вышла из положения, накинувшись на нее.

– Ты что, специально ничего ему не сказала?! Я думала, его дома нет!

– Но он никогда не интересовался детьми! – смущенно объяснила та. – Я как-то и не подумала… Он заметил, что у нас дети есть, когда Филипп смотрел «Черного красавчика»!.. Он хлопал в ладошки и кричал: «Лошадь, как у папы!» и граф сказал: «Господи, мой сын – мальчик?»

Лизель пожала плечами.

– Марита права. Сейчас позвоню им в дом и попрошу, чтоб его известили, как только он вернется с конюшни. Ты сам прекрасно знаешь, как Себастьян относится к своим лошадям и как к своим детям.

Мартин чуть поворчал, но признал ее правоту и попросил сказать «крошке Виви», что она умничка. Крошка Виви, которой только что крепко-забинтовали грудь, была занята. Выслушивала от Мариты, какая она эгоистичная дура.

– Ты не понимаешь, – возмущалась она, пока я держала Рихарда на коленях, раздумывая, как смогла выпихнуть это из себя и при этом выжить. – Ребенку необходима грудь!

– Мне она тоже необходима!

– У меня сердце разрывается, когда я смотрю на этого крошечку, и думаю, что ты не хочешь его кормить.

– И ты решила угробить мои соски, чтоб твое сердце не разрывалось!

–Лизель!.. Скажи ей!

– Лизель, скажи ей!

– Я тебе позже перезвоню, – проговорила Лизель на заднем фоне и устремилась к нам. – Да что вы опять ругаетесь, как лесбийская пара?.. Э.. Себастьян? О, Себастьян, поздравляю! Как раз собирались тебе звонить.

Мы с Маритой перестали ссориться и, смущенные обернулись ко входу.

– Что это? – уставившись на ребенка, чуть слышно выдохнул счастливый отец.

И лишь потом, когда вся нелепость вопроса, уместилась у него в голове, граф подошел к нам и опустился на колени перед кроватью.

– Черт, Ви! И у тебя человек. Я же просил жеребчика!..

– Ты хоть раз в жизни можешь нормально отреагировать? Без дурацких шуток?! – спросила Марита, но мне показалось, что в глубине души, она удовлетворена.

– Ты никогда не изменишься. Никогда!

– А с чего ты взяла, будто я хочу измениться? – ответил он.

## Я, лично, нравлюсь себе как есть

Новый ребенок в семье, всегда был событием.

Рихард был не просто ребенком, он был самым богатым графским ребенком. Его признал своим наследником Мартин, как обещал. Лизель свое завещание не меняла, но я была ее основной наследницей, так что Рихард наследовал бы за мной. Решение Ральфа стало для меня неожиданным, а Филипп сказал, что если не потратит все деньги на инвестиции, то тоже, пожалуй, упомянет брата.

Всем подали шампанское и Себастьян первым поднял бокал.

– За моего сына!

Рене, которого болезнь лишила надежд, – хотя все в один голос твердили, что это все ерунда, – расплакался, словно маленький, уткнувшись в локоть Мариты. Та под каким-то предлогом быстро от него отошла и бедный, забытый всеми ребенок, остался со своим горем наедине.

Слишком взрослый, чтоб к нему бросались сердобольные женщины. Слишком маленький, чтобы пережить это все достойно.

Лизель, вздохнув отошла от Мартина, прижала Рене к себе. Не знаю, что она ему нашептала, но вскоре у мальчика заблестели глаза, он вытер мордочку и послушно высморкал нос. Лизель положила руки ему на плечи и с самым серьезным видом указала на Себастьяна.

Я видела, как он подошел к отцу и что-то спросил, а тот присел на корточки и взяв его личико в руки, что-то сказал. Серьезно и веско. Обрадованный Рене крепко обнял его за шею и радостно расправив руки, как крылья, побежал к лестнице. Себастьян извинился перед гостями и пошагал за ним.

Марита втиснулась в кружочек вокруг меня, поздравила, что-то еще сказала, потом посоветовала ловить момент, пока Рихард мал и защебетала о том, как страдает без своих мальчиков. Близнецы еще летом отправились в Штаты, а Фердинанд – в Вену, стажироваться у какого-то скрипичного гения и не хватало Марите лишь его, но… Все ахали и сочувственно соглашались, хотя всего лишь пару минут назад, ее самый младший мальчик плакал от горя, а Марита, словно таракана, стряхнула его с руки.

Никем незамеченная, я вышла из круга и поднялась наверх. Рене никогда не был моим любимцем, он был дичок. Но его горе меня растрогало. Я собиралась постучать и войти, но дверь была приоткрыта, и я замерла, услыхав, о чем они говорят.

– …а если бы я тоже получил деньги, ты любил бы меня?

– Я и так люблю тебя.

– Тогда почему ты всегда от меня уходишь? Я так устал тебя ждать. Ты или на конюшне, или работаешь, а когда не работаешь, то уходишь к Ви.

Это было настолько знакомо, настолько выстрадано, что мне пришлось зажать рот ладонью и крепко закрыть глаза. Я знала, каково это – устать ждать отца.

– Ви – моя новая жена и ждала ребенка. Скоро она и Рич переедут в Западное крыло, и я не буду больше никуда уходить.

– Но времени на меня у вас все равно не будет!..

– С чего ты взял?

– А можно, тогда, я пока что буду жить тут? – спросил Рене жалобно. – Спроси у Ви! Лизель бы разрешила…

– Твоя мама не разрешит.

– А как она узнает? Она все время с кем-то встречается, а мне говорит, чтоб я пошел поиграть. А с кем мне играть? У меня нет таких братьев, как у других. Я даже ем всегда один или с Маргарет, потому что маме не нравится, когда я говорю за столом.

И Себастьян вздохнул. Судя по шороху, прижал ребенка к себе.

– Нельзя, да?

Всхлипы.

– Сынок… Ну, не плачь… Ты ведь у меня взрослый.

На этом месте я постучала.

– Простите, я не хотела подслушивать… – я достала салфетку и высморкалась. – Рене, переезжать сейчас уже смысла нет, но ты можешь приходить к нам в гости, когда захочешь. И даже ночевать здесь, если Марита разрешит. Можешь даже говорить за столом, если сумеешь перекричать своего отца и Маркуса… У нас с Лизель пока что ни разу не получилось.

Себастьян с благодарной улыбкой поднял глаза, Рене все еще стоял, уткнувшись лбом в его лацкан. Ему явно было стыдно за свои слезы.

– Вот теперь видишь, – сказал отец, пытаясь заставить сына поднять лицо, – почему я всегда ухожу жить к ним? Твоя мама и мне не позволяет говорить во время обеда.

Рене хихикнул, но так и не обернулся. Себастьян взял его за предплечья и оторвал от себя.

– Ты знаешь, что раньше Верена тоже все время была одна? Когда она родилась все остальные дети были большими, а девочек не было совсем. И ее мама тоже запрещала ей говорить за столом, а папа много работал и не мог с ней играть.

– Но с ней играли Филипп и Ральф! И у нее была собака, как на картинках у Маркуса.

– Я и тебе могу завести собаку… – Себастьян осекся и Рене закончил:

– Мама не разрешит.

– Филипп и Ральф играли со мной, потому что были влюблены в мою маму, – сказала я, наклонившись к мальчику и тронула его за плечо, как делала Лизель. – Ты ведь помнишь Джесс? Ну, так вот, если ты захочешь, мы с тобой тоже могли бы друзьями стать… Я подружу тебя со своей собакой. Герцог просто обожает играть. В футбол, например. Маркус с ним играет.

– А он меня не укусит?

– Конечно, нет!

– Он тебя целиком проглотит, – шепнул Себастьян и мальчик расхохотался.

– А ты могла бы ездить со мной верхом? – спросил он, смущаясь.

– Когда я поправлюсь, с радостью. Но ты же знаешь, я плохо езжу. Тебе придется мне помогать.

– Я помогу. Без проблем! – он даже вдруг загорелся. – А когда ты поправишься?

– Примерно через два месяца. Когда кончится зима.

– Видишь? – спросил отец. – Столько возможностей, а ты до сих пор обедаешь с Маргарет. Знаешь, что, завтра же… – он коротко посмотрел на меня и я энергично кивнула. – Завтра же приходи к нам ужинать и мы с тобой как следует, весь ужин, проговорим, а потом, перед тем как ты ляжешь спать, я что-нибудь тебе почитаю.

– Но если я не буду жить здесь, то мама мне не позволит! – возразил Рене. – Она опять скажет, что я не должен мешать тебе и Верене. Что у вас теперь есть своя семья и другим детям нет места.

Это тоже было знакомо до боли!

– Вот, сука! – не выдержала я, но спохватилась и объяснила Рене. – Комар укусил!

– Тут нет комаров. Зима ведь…

– Мм-м, видимо завелся, раз укусил! – я пожала плечами.

Себастьян спрятал улыбку, резко отвернув голову.

– Твоя мама правильно говорит, нельзя приходить без спроса в чужую семью. Но смотри: моя бабушка много лет вместе с твоим дедушкой, я сама с твоим папой, а мой сын, вообще твой родной брат по отцу. Получается, что ты из нашей семьи, значит можешь в любой момент приходить к нам в гости.

– Понятно? – спросил отец. – Я сам помогу тебе собрать вещи, когда закончу работу и сам тебя заберу.

Рене расплылся в улыбке.

– Спасибо, папа! Спасибо, Ви!

Я улыбнулась и отошла к кроватке. Посмотреть на собственного сына. Внизу уже наверняка говорили о патологиях. Что быстрые роды – это нехорошо. Что, мол, ребенок, – который выскочил слишком быстро, не разорвав при этом на части мать, – окажется дефективным. А если он не окажется, то я окажусь. Мол, Лиз и Джессика обе родили рано и очень даже легко. Да только вот, по одному разу. И что мой сын – совсем не мой сын, мы его заказали на Амазоне.

Рич сконцентрировал на мне взгляд. Он все еще пугал меня, когда вдруг ловил мое лицо в фокус и замирал. Я наклонилась, взяла его на руки и выпрямилась, осторожно поддерживая головку на сгибе локтя. Он был такой маленький и в то же время тяжелый, что я боялась его сломать. Материнских инстинктов у меня не было, но я так живо помнила каково это, – быть ненужной матери, – что при встрече с чужой трагедией, стало не по себе.

И я решила, что с сегодняшнего дня, буду приходить чаще. И полюбить его, смогу даже без инстинктов. Ведь он сын Себастьяна. Как его не любить? Рич раскрыл ротик в подобии улыбки, которую педиатры называли желудочными коликами, и я почувствовала тепло в груди.

– Мой сладкий маленький пирожочек. Ты тоже сможешь говорить за столом.

– А как он ест без зубов? – спросил Рене, держась за деревяные прутья кроватки.

– Он пьет из бутылочки, как маленький жеребенок, – сказал Себастьян. – Если хочешь, няня покажет тебе.

С лестницы раздались шаги и няня, выходившая зачем-то, ввела Филиппа.

– Вас потеряли, – сообщил он. – Чего ревешь, Шибздик? Из-за наследства?.. Да пошутил я, – он довольно крепко потер ладонью светлую макушку Рене. – Тебя я тоже упомяну. Скажу, чтобы тебе привет передали.

– Прекрати! – обрубил отец. – Тебе тридцать лет, ему – девять! Мог бы пару раз снизойти и поговорить с братом по-человечески. Ты тоже когда-то ревел, когда услышал про семинарию.

– Филипп ревел? – ужаснулся Рене, а старший даже слегка смутился.

– Я с достоинством, по-мужски, плакал… Не то, что ты, – проворчал Филипп и все рассмеялись.

Я еще раз прижала Рича к груди и передала няне, которая осторожно положила его назад в кроватку. Затем подтолкнула всех остальных к двери. Няня помогла мне сменить салфетки и забинтовала грудь. От запаха Рихарда, у меня отчего-то всегда приливало молоко, хоть я ни разу и не кормила, даже не сцеживала.

Когда я прижимала его к груди, в душе оживали все те ощущения, что я испытывала раньше. Пока носила его в себе. Восторг и безграничное, ни с чем несравнимое счастье.

– Теперь уже недолго осталось, – сказала няня, внимательно изучив салфетки. – Скоро организм перестанет так реагировать и молоко у вас окончательно пропадет… – няня была ровесницей Себастьяна и ярой противницей современных тенденций. – Одна моя нанимательница кормила, пока ребенку не исполнилось восемь лет. Муж к тому времени от нее сбежал, и она пыталась удержать сына.

– Восемь? – у меня пропало дыхание. – Она сумасшедшая!? Куда только смотрит комитет по делам несовершеннолетних?

Няня поджала губы.

– Они там все сумасшедшие. Нынешние дети – самые неприспособленные из всех, – заявила она. – Просто большинству женщин не на что себя больше употребить, и они не позволяют детям взрослеть.

Когда я вышла, все трое все еще стояли у лестницы и Себастьян держал Рене за руку.

– …и чтобы я не слышал, как вы ругаетесь! Особенно, за столом, – он обернулся и сбавил тон, предложив мне вторую руку. – Ты, Фил, в детстве был точно такой же. Копия! А ты, наверняка вырастешь таким же, как он. Вы оба плюетесь в зеркало, а раз хватает мозгов ругаться на равных, могли бы друзьями стать и обсуждать что-нибудь другое… Ты как, в порядке? – он обернулся ко мне.

– Да, – выдохнула я, продолжая думать о почти взрослом парне, вроде Рене, но с сиськой во рту.

Я в таком возрасте уже перестала разговаривать с Ральфом, приревновав его к Джесс. А через пару лет уже сама мастурбировала.

## Но вряд ли все они хотели об этом знать

Почти через месяц после того приема, мы ужинали всей лоскутной семьей. Традиционно ужинали бутербродами. Три сорта хлеба, бесчисленное количество сыра, салями и ветчины… Маринованные и свежие огурцы, оливки, помидорчики-черри. В общем, – ничего особенного, – как это называла Марита. У нее была странная привычка – преуменьшать собственные достоинства и ждать, что другие оценят и убедят ее.

Возможно, будь ее мужем кто-то предупредительный и светский, как Маркус, так бы оно и было- Но Себастьян был слишком занят своими мыслями, чтобы разгадывать еще и ее затеи с сервировкой стола. С ним следовало говорить по-военному: быстро и четко. Намеков он то ли не понимал, то ли притворялся.

Я убедилась в этом на горьком опыте. И с каждым днем он становился все горше.

Когда мы с Себастьяном договорились сделать ребенка, он приходил ко мне почти каждый день. Когда живот стало уж не скрыть, я осторожно объяснила, что стала уже не такая гибкая. И приготовилась ответить на все вопросы по поводу часов, якобы измеряющих базальную температуру… Но Себастьян лишь посмеялся.

– Мальчик?

– Мальчик.

– Молодец я! – он подмигнул мне и напряг бицепс. – Значит, все? Производственная пауза?

– Нет-нет-нет-нет! – зачастила я и, не сходя с места, придумала целый научный комплекс обоснований того, что беременным женщинам секс просто необходим. Для хорошего настроения и легких родов.

Себастьян удивился, но согласился и мы продолжали.

После родов все кончилось. Абсолютно все. Когда я переехала в Западное крыло вместе с нянечками, Ричем, Лизель и парой любимых горничных, он даже не заходил. Точнее, заходил – посмотреть на Рихарда, но разговаривал почти всегда только с Лизель, а если мы и оставались наедине, то лишь затем, чтобы сухо поговорить о делах общего ребенка или же делах Цезаря.

Про секс Себастьян не спрашивал, а когда я попыталась начать скулить, стал заходить еще реже.

Сегодня он ужинал с нами лишь потому, что прибыл из Рима Мартин.

Очень довольный тем, что его «голубоглазая девочка» теперь живет в замке племянника и ему не приходится разрываться на два дома, он прибыл к завтраку и всем объявил, что мы видим перед собой «чувака, который собирается стать самым счастливым человеком в мире!».

После завтрака Мартин снова осмотрел Рихарда, потом, – под мягким нажимом Лизель, —немного поговорил с Рене и после долгой беседы с глазу на глаз с самой Лизель, пребывал в отличном расположении духа. Он никого не порицал, не осуждал, не гнобил и не проклинал властью «от бога данной».

За столом царила расслабленная домашняя атмосфера и только Марита волновалась, довольно ли всем еды и счастлив ли дядя Мартин, как собирался.

Дядя был счастлив.

– Отличный парень, сынок! – сказал он, слегка раскрасневшись от выпитого вина, и не глядя приподнял свой бокал, чтоб племянница вновь его наполнила. – И этот вот юный отрок… Красавчик, и весь в тебя… После долгой беседы с оным, стал я вдумчив и вяло меланхоличен. Не был ли я несправедлив к твоей законной супруге и немножечко, самую малость, груб?

Подпив, дядя Мартин любил поговорить на доисторическом языке, который был в обиходе у динозавров. Он был высокий, крепкий мужчина, хотя и начал усыхать с возрастом; но очень любил развалиться, выпятив воображаемое пузо и начать поучать домочадцев поверх него.

– Самую малость – не был, – сказала Лизель. – Если уж ты грубишь, то грубишь. Об этом не беспокойся.

Мартин аж просиял; словно она ему комплимент сказала. И тут же, поцеловал ей руку, окончательно всех смутив. Слишком уж красноречивым был его взгляд, слишком влажно впились в ее ладонь губы.

– Люблю я эту девчонку, – сообщил он всем и снова обратился к племяннику. – Черт, ты не представляешь, как же я рад, что у нас с Лиззи появился общий, кровный внучок… Что у вас дальше в планах? Когда второй?

– Дорогой, моя девочка – не автомат с газировкой, – сказала Лизель и отобрала у Мартина свою руку.

– Марита рожала и не жужжала! – возразил кардинал, забыв о присутствии за столом «отрока».

– Будь я ее матерью, я бы такого не допустила.

– Я… право не знаю. Мне всегда хотелось иметь большую семью, – застенчиво вставила графиня, которая в присутствии Мартина вела себя, как подросток и всеми силами пыталась ему угодить. – Я планировала по меньшей мере, двенадцать…

– Жаль только, твое тело не было на это рассчитано! – без тени улыбки оборвала Лизель.

– А ты не хочешь большую семью? – перебил Мартин, теперь уже разглядывая меня.

– У нас и так большая семья, – мне как-то не хотелось рожать, пока не откажет матка.

– Я бы не отказался получить девочку, – подбросил Себастьян.

У меня выпали глаза: что-о-а?! Я резко обернулась к нему, но ничего сказать не успела.

– Да, девочка – было бы чудесно, – вздохнула Марита. – У нас в роду, в самом деле, все больше мальчишки. Джессике повезло.

– Это Ви повезло, что Джессика, как и я, по крови была Ландлайен, – высказалась Лизель. – И, если хотите знать, я плакала, когда узнала, что будет девочка и молилась, чтобы Ви пошла в нас. Вы, Штрассенберги, красивые мужики и с вами мало кто сумеет сравниться. Но женщины у вас слабые. Твоя мать, Марита, была не из них и вас с Ви даже эта бледность не портит. Лишь добавляет шика и ледяной остроты. Но в ее дочери от Себастьяна, заговорит штрассенбергская кровь! Ты, правда хочешь, чтобы по дому бегала белесая каракатица с широченным задом и ножками, словно у рояля? Я – нет. Нам повезло, что Рихард родился мальчиком. Не будем же искушать Природу.

– Да, тут ты можешь оказаться права, – разочарованно протянула Марита. – Я так надеялась, что хоть Виви девочку нам потом родит.

– Виви родилась лишь затем, чтоб рожать вам тут детей по заявке!

– Простите… Так всегда мечтала о дочке.

Кардинал снисходительно покивал.

– На каком месяце можно определить пол ребенка? – спросил он.

– На любом, – рубанула Лизель, дав понять, что она не шутит. – Поднимись наверх и попроси няню распеленать его.

– Но, Лиззи!..

– Нет, я тебе сказала! У них прекрасный, здоровый сын.

– Ну, можно было бы завести еще одного сына.

– Здесь тебе не питомник! – прошипела она так яростно, что кардинал отступил.

Я сидела, подобравшись на самом краешке стула и только что не кусала от страха нож. Вздохнуть я осмелилась, лишь когда Мартин, ворча, откинулся на спинку собственного стула.

Себастьян едва заметно сузил глаза и расширил ноздри. Ему явно не понравилось, как открыто его исключили из обсуждения. Даже говоря «нам», Лизель имела в виду себя и Мартина, и даже Мариту, но никак не его.

– А ты что скажешь? – спросил Себастьян мрачно и посмотрел на меня. – Ты же хотела других детей…

– С ума сошел?! – окрысилась я. – Нет, конечно!

Граф посидел несколько секунд, потом вдруг встал и положил салфетку.

– Что скажешь, если мы оденемся потеплей и чуть-чуть пройдемся? – спросил он сына; Рене с готовностью подскочил, а у меня похолодело на сердце.

Когда со стола убрали и дядя Мартин, вообразив себя Цицероном, закатил речь для Лизель и Мариты, я встала и под каким-то предлогом, ушла к себе. Я слышала, как Себастьян и сын вернулись: крыло и основной замок соединял большой гулкий коридор. Слышала, как мальчик торопливо моется в душе и как кричит Себастьяну название книги, которую хочет почитать перед сном.

Дядя Мартин по-прежнему разорялся в большой гостиной. Похоже, его репертуар пополнился: женщины хохотали до слез.

Я приняла душ, чтобы хоть как-то скоротать время, приоткрыла дверь и начала ждать. Когда Себастьян аккуратно прикрыл дверь сына, чтобы пойти к себе, я пробежала по коридору и шепотом окликнула с Галереи:

– Будет минутка?

Он поднял голову. В полумраке Себастьян так напоминал Филиппа, что я порой вздрагивала. Он был по-прежнему мрачен и мне почудилось – те девять месяцев, что мы были счастливы, просто приснились мне.

– Сейчас? Погоди. Ладно… Я только в туалет заскочу.

Я вернулась в комнату с тяжело колотящимся в груди сердцем и спрятала ледяные ноги под одеяло. Не он ли рассказывал мне про долг и то, что ему и даром не нужны дети?! Что, если секс со мной, ему не так уж и нравился? Что, если он просто-напросто делал все, чтоб я не бузила и родила здорового, по возможности, малыша?.. Что, если он мне врал и ему нужны только дети? Мы что, теперь? Будем заниматься сексом ради деторождения? Как лошади?

Я не заметила, как вошел Себастьян, пока он не прикрыл за собой дверь.

– В чем дело? – спросил он строго. – Почему ты не там, внизу?

– Дядя Мартин мне очень нравится… особенно на портретах. Чтобы смеяться над его шутками, я должна постареть.

Себастьян вежливо улыбнулся. После родов он будто провел между нами линию, которую не собирался пересекать. Прислонившись плечом к двери, граф сунул руки в карманы и взглядом спросил:

– Так что?

Я завела речь издалека, но быстро перешла к сути.

– … я и первого родила только потому, что выхода не было! Как тебе в голову пришло поддерживать этот бред? Мы так не договаривались! Я только-только восстановилась!

– Мне просто показалось, ты была в восторге от беременности и не против родить еще одного или даже двух.

– Десятерых! – огрызнулась я.

Беременность была побочным эффектом восторга, а не причиной. Что он за идиот?

– Я тебя еще за столом услышал, – сказал Себастьян и чуть склонил голову, будто вопрошая: и это – все?

Подумав, я неловко стиснула пальцы и решила говорить прямо.

– Молоко уже полностью перегорело.

– И что? Ты ведь все равно не кормила…

У меня лицо вытянулось. Слезы уже щипали в носу, но мне каким-то чудом удалось не расплакаться.

– Мы обсуждали это все и решили, что будем кормить его молочными смесями.

Себастьян медленно и очень раздраженно моргнул.

– Ты хочешь все это обсудить именно сейчас, когда дома гости?

– Нет, не это. Мне лично кажется, – продолжала я, – что снизу все уже зажило, но врач умоляет подождать еще хоть пару недель. Говорит, что лучше перестраховаться, чем сразу резко начать и еще полгода лечиться…

– Не понял… Что ты собралась начинать?..

– Как что?!

Я ощущала себя почти девственницей, которая впервые осталась с кавалером наедине. Себастьян любил выставлять людей дураками, когда притворялся дураком сам, но со мной он никогда так не обращался. Раньше… пока он меня хотел.

– Все то же! Укол мне уже поставили.

– Какой укол?

– Гормональный!

– Зачем? – брякнул Себастьян. – Ты хочешь или не хочешь ребенка?!

И я поняла, что все кончено.

Мне показалось, по лицу пошла рябь. Задергался рот и нижнее веко. Я толком не разобрала, какое именно, да это и не играло роли. Опомнилась я лишь обнаружив, что перестала дышать. Комната плавилась и туманилась.

– Ты можешь трахать только беременных?!!

– Беременность не болезнь. Если кобыла выкидывает от малейшего стресса, не нужно беречь ее жеребят… – отозвался он, не подумав, но тут же сам себя оборвал. – То есть женщина! Я имел в виду, женщин!

Я тоже так думала.

Что если ребенок держится, его даже специально не вытравишь из себя. А если нет, то не надо насиловать бедолагу жизнью. Но и насиловать свое тело новой беременностью я не хотела.

– К слову, ты очень симпатично выглядела с пузом. Совсем не как бегемот. Ну, вспомни, как ты здорово выглядела. Где у тебя альбом?

Я всхлипнула, меня начинало трясти. Мы шли на второй круг. Он делал вид, что не понимает намеков, а я не знала, как мне еще конкретнее быть!

– Я не буду больше рожать, я тебе сказала!

Себастьян опять помрачнел.

– А я сказал, что я понял. Гормоны зачем колоть?

– Ты, вроде, говорил у тебя были любовницы, – сказала я, пытаясь не заорать.

– Не было у меня никого весь последний год! За кого ты, вообще меня держишь? Я в жизни бы не стал рисковать тобой и ребенком, имея кого-то на стороне!

– Прекрати это! – взвизгнула я.

– Это ты прекрати! – Себастьян тоже повысил голос. – Истерик я нажрался задолго до того, как ты сама родилась! Чего ты, мать твою, от меня хочешь? Чтоб я нашел любовницу?! Да без проблем!

– Вот только попробуй! – крикнула я, но швырять подушечки не осмелилась.

Марита как-то рассказывала, – граф не из тех людей, которые молча терпят истерики. Может и «подлечить» наложением рук. Я верила: она его побаивалась, а Фил с такой легкостью давал сдачи Джесс, что сомневаться не приходилось. Пощечину граф вполне может залепить, если обозлится. Я не решилась так его искушать.

– Уже сто раз пробовал. Получалось! – объявил он.

– Свинья!

– Идиотка! – он развернулся и взялся за ручку двери. – Все, с меня хватит. Я пошел вниз.

– Ну и вали! Заведи любовницу! Давай, иди, заведи! Я эту суку на тракторе перееду! Я не Марита! Я такого не потерплю! Если ты мне не достанешься, ты никому больше не достанешься! Я… я тебя просто пристрелю!

Себастьян рассмеялся. Он развернулся. Медленно.

– Большая часть меня досталась моей графине, – съязвил он. – Тебе придется с ней встретиться и обсудить график.

– Ты спишь с Маритой?! – от шока у меня даже голос сел.

Себастьян вновь вошел в комнату и закрыл дверь.

– При чем тут «сплю»?

– Тогда какой график?! Что у нас общего?!

Какое-то время Себастьян стоял, застыв. Стоял, словно на него прямо с неба свалился Цезарь и ударил подковой по голове.

– Детка, милая, что ты пытаешься мне сказать?

От его тона, такого забыто-нежного, я буквально захлебнулась слезами. Себастьян дал мне справиться с истерикой. Потом взял салфетки с туалетного столика и, наконец, подошел.

– Что я не хочу еще одного ребенка! – проскулила я и громко высморкалась. – Мне нравится быть худо-о-ой!..

Себастьян качнулся, переступив с ноги на ногу, словно раздумывал: стоит ли?..

– Я уже ни черта не понимаю! Когда я спрашивал тебя про таблетки, ты заявила, что не собираешься травиться.

– И ты сказал: сорри, моя богиня, пойду и сам отравлюсь. Даже слова мне не дал вставить.

– Потому что ты меня очень здорово обидела тогда, когда Рич родился. И это, с таблетками, стало последней каплей.

– Чем обидела? – спросила я удивленно.

Он вскинул брови, словно восхищенный таким нахальством:

– Ах, чем? И, правда! Какое мне может быть дело до моего ребенка? Вот, вырастет, мы с ним встретимся, выпьем, поговорим!..

То, как он вел себя после моего переезда, встало вдруг под другим углом. Обиделся? Он тогда обиделся?..

– Но ты никогда не интересовался своими детьми. Ты зовешь их либо «приплод», либо «выводок», либо «мои щенята» и замечаешь, только кого-нибудь одного!

Себастьян слегка нахмурился, потом тряхнул головой.

– Марита сама решала, когда у нас родится очередной, подгоняла график и выбирала имя и крестных. Мое участие сводилось к тому, чтоб зачать его без малейшего намека на удовольствие, девять месяцев слушать, как она ноет и что у нее болит и еще два года пиления за то, что я не хочу выслушивать, чем наш новый малыш посрал! – раздраженно ответил он.

– Но мне-то откуда было все это знать?! Господи! Думаешь, человек, вообще способен о чем-то думать, когда из него выбирается другой человек?

– Большинство женщин не позволяет к себе прикоснуться, когда в них просто «подселяется» другой человек. Я думал, что ты – другая.

– Я бы с радостью оказалась другой, но родовые пути у меня такие же, как у всех. И период восстановления – тоже!

Лицо Себастьяна стало вдруг озабоченным.

– Рич, что, порвал тебя?..

– Нет, – я покраснела. – Но ты спросил про таблетки через неделю после родов.

– И что такого? Мы занимались сексом за час до них.

– Ну, как ты не понимаешь?..

Мне не хотелось обсуждать с ним гинекологию, только контрацепцию. Я всегда относилась к тем женщинам, которые полагают, что мужчине не место в родильной комнате. И разумеется, на полном серьезе считала, что элементарные вещи про постродовой период, отец восьмерых детей должен знать!

– О, господи, Ви! Даже конюхи не знают таких выражений, какие ты все время употребляешь. Можешь ты мне прямо сказать?!

– После родов врачи советуют… Точнее, не советуют, а прямым текстом запрещают заниматься сексом после родов, – я выдохнула. – Понятно?

Себастьян просветлел лицом.

– Погоди, так это врачи тебе запретили?

– Ну, разумеется! Говорю же тебе! Простым человеческим языком: мне лично кажется, что все поджило, но врач умоляет подождать еще хотя бы две недели до месячных. Но укол мне уже сделали, – я посмотрела в его стеклянные глаза и пояснила: – Теперь уже не пьют противозачаточное, а колют. Это удобнее и не так вредно, и защита лучше. Андэрстэнд? Я хочу тебя! Очень-очень! Но мне пока что еще нельзя!

– Знаешь, любимая, нам надо еще раз проработать коммуникацию, – сказал Себастьян, помолчав. – Ты не могла мне все это просто и прямо после родов сказать, а не строить из себя Мариту, выбирая метафоры, которых я не пойму? Я думал, ты в самом деле счастлива исключительно тем, что носишь ребенка. Иначе, с чего после родов все сразу оборвалось?..

– А что из меня текут все виды биологических жидкостей, не подумал?! Ты, все-таки, лошадей разводишь и сам принимаешь роды у любимых кобыл!

– Любимые кобылы позволяют мне присутствовать при родах.

– Твои кобылы тебя возбуждают потом?! – вскинулась я. – После родов? После того, как ты извозился в их слизи, крови, околоплодных водах и пуповину обрезал?

– Они меня и до родов не возбуждают, – ответил Себастьян; потом улыбнулся. – Ладно, ты права, я все понял… А почему ты все еще занимаешься йогой? Я думал, это для беременных.

– Нет, теперь это йога для восстановления мышц тазового дна! – почти тысяча евро в час и тренер реально знает, что она делает, но цен Себастьяну лучше не знать. – Тренер сказала, что после я буду такая же, как я была до. И никто, кроме моего патологоанатома, никогда не узнает, что я рожала.

– Почему ты мне все это толком не объяснила?

– Я думала, ты просто потерял ко мне интерес… Смысл был спрашивать и еще больше тебя этим раздражать? Ты никогда особенно не кипел, пока я была худая.

– А с чего мне было кипеть? Первые месяцы твой этот мобильный градусник писал мне чаще, чем ты сама.

Чуть-чуть смутившись, я дернула плечом:

– Когда я пыталась затащить тебя в постель ради секса, ты отбрыкивался.

– Я отбрыкивался ДО того, как я с тобой переспал. И к слову: овуляция бывает раз в месяц, а не когда тебе захотелось, чтоб я пришел. Чтоб ты была в курсе, как я «отбрыкивался».

Я рассмеялась, нисколько и ни о чем не жалея.

– Ты врешь, как и все мужчины! А я вот выяснила, что если слегка побегать по лестнице взад-вперед, дешевый градусник говорит, что бывает!

На этот раз рассмеялся он.

– Ты поэтому мне призналась? Когда из-за своего живота ты перестала видеть ступеньки?

– Да… И да, мне нравилось. Да, я хорошо выглядела, но я не хочу рожать, как твоя кобыла. Я думала… Думала, что я тебе нравлюсь.

– Нравишься.

– Тогда зачем нам новые дети? Ты ведь спал с кем-то и просто так, без детей.

Себастьян слегка поморщился.

– По поводу второго ребенка, это недоразумение… Обычно, стоило мне только намекнуть, твоя одежда сама на пол падала. А после родов, ты мне даже обнять себя не давала. Все время пряталась и я… Ну, сперва, я злился, потом подумал: да и хрен с ней. Хочет ребенка, родим ребенка и попросил Мартина убедить Лизель.

– После родов я была больной, разбитой и истекающей молоком. Я хотела быть легкой и веселой как раньше, но не могла. Я болела… Мне нужно было время, чтоб снова стать такой, как я тебе нравилась. Если б я тебя обняла, ты бы ко мне приклеился… Мне было неловко.

– Если бы ты была просто моей любовницей, я бы уже тебя бросил, – проронил он. – Так и не узнав, почему.

– Если бы я была просто твоей любовницей, я бы предохранялась и такой ситуации просто не возникло бы! – парировала я. Потом устыдилась. – Ты прав: нам в самом деле нужно работать над коммуникацией.

Мы помолчали, не зная, как разбить лед.

– Хочешь, я тебе минет сделаю? – предложила я.

Себастьян рассмеялся:

– Вот это – моя любимая девочка! Иди сюда!..

Я громко выдохнула, резко откинув голову, когда его губы коснулись меня внизу. Боже, как хорошо… Но сказать это, даже застонать не успела: в холле кто-то закричал. Кто-то зарыдал… Дом ожил, там и сям захлопали двери.

Мы подскочили, резко переглянувшись:

– Что происходит, черт подери?

По общему коридору из Галереи в мое крыло, громко шлепая босыми ногами о каменный пол, бежал ребенок.

– Папа! Папочка! – закричал Рене, стуча кулачками в дверь, а потом расплакался. – Папочка…

## Дядя Мартин умер!

То была долгая и очень темная ночь.

Утратив сразу же все амбиции, Лизель сидела в том же кресле у огонька. В той самой гостиной, где Мартин в последний раз не дорассказал анекдот про епископа и монашку. Сидела и молча смотрела прямо перед собой.

Встревоженная Мария, которая сразу же примчалась к старой хозяйке, распоряжалась переездом и нянями. Себастьян разговаривал с людьми из похоронного института. Я молча держала Лизель за руку. Марита, стоя рядом, что-то говорила о похоронах. Венки, цветы, кто где встанет и что наденет. Лизель же просто сидела, молча глядя в огонь. Даже когда я, не выдержав, резко попросила Мариту заткнуть рот, Лизель не шелохнулась. Зато Марита взбесилась.

– Я все еще графиня! – прошипела она.

– Ты графиня лишь пока ты жива! – взвилась я, готовая двинуть ей в челюсть. Как ее собственный сын, когда-то вырубил мою мать.

– А, ну, прекратите обе! – прикрикнула Мария на нас.

Но и тогда Лизель не шелохнулась. Абсолютно сломленная, погасшая, потерявшая интерес ко всему, она лишь чуть слышно шмыгнула носом. Если бы все мы провалились в небытие, она не заметила бы. И больно было видеть ее такой. Лизель, которая никогда не теряла присутствия духа. Разве что один раз, когда она рыдала на псарне.

– Так что же насчет венков, Лиззи, – сказала Марита.

И я, не выдержав, развернулась и сильно толкнула ее.

– Клянусь богом, Марита, если ты не заткнешься, тебе самой потребуется венок!

Пока графиня стояла, разинув рот, между нами скользнула Мария. Отодвинула меня в сторону и, встав на колени перед камином, встряхнула Лизель.

– Возьми себя в руки, фата! – строго сказала она и суеверно перекрестилась. – Что Мартин о тебе сейчас думает? Сидишь, сопли распустила! Немедленно поднимайся. Мы едем домой!

Это был первый раз за ночь, когда Лизель хоть как-то отреагировала на окружающий мир. Она огляделась вокруг и вдруг разрыдалась.

В чужом горе нет ничего привлекательного, а дядя Мартин по большей части был громогласным тираном и идиотом, но эти двое так любили друг друга. Теперь же, Лизель осталась одна. И все мы, стоявшие вокруг нее полукругом, словно она была здесь хозяйкой, и к тому же вдовой, молча склонили головы.

Маркус беспомощно присел рядом с ней на корточки. Она припала к его плечу, продолжая всхлипывать и вместе с Марией, он сумел заставить ее подняться и увести…

## Домой

На похоронах Элизабет не проронила ни единой слезинки. Она была, по сути, его вдовой. Но не могла рыдать над гробом, как вдовы. Они любили друг друга так много лет, но ей нельзя было ни проститься с ним, ни опереться, скорбя на чью-нибудь руку. Мартин был кардинал и на похороны съехалось немало церковных шишек, но… Если они и догадывались о чем-то, то поводов убедиться в этом, Лизель не подала.

С самого начала, как только тело подготовили к погребению и вернули его семье – в гробу со стеклянной крышкой, мотором и вентилятором, гоняющим по гробу холодный воздух, его немедля обступили со всех сторон и стали читать молитвы.

У кардинала фон Штрассенберга не было ни любимой женщины, ни семьи. Он отдал себя в руки Церкви и Церковь проводила его останки в фамильный склеп Штрассенбергов на освященной земле. Как только дверцы камеры, в которую поставили гроб закрылись, Мария и я, молча взяли Лизель под руки и усадили в машину, чтоб отвезти домой.

Я ждала что, оказавшись вдали от всех посторонних глаз, она расплачется и это ее расслабит и успокоит, но Лизель не плакала. Сидя перед камином, она держала в руках стакан коньяку. Совсем одна, если не считать меня и Марию. Фредерик и Маркус должны были остаться до конца службы и на поминки. Первый, как слуга Церкви. Второй, как второй человек в семье.

– Как Ричи?

– Мы перевезли его к нам. Мария обо всем позаботилась. Он в порядке.

– Прости меня, – сказала Лизель и глубоко вздохнула. – Прости, что я втравила тебя во все, не догадавшись даже задуматься о таком исходе.

– Не надо сейчас, – я стиснула ее руку.

– А когда надо? Без Мартина, в лучшем случае, его интереса хватит еще на год. Потом он займется чем-то другим и Марита выдавит тебя из графского дома.

– Если я ее сама, первая, подушкой не удавлю, – процедила я.

Наши отношения с Маритой, без того уже непростые, обострились еще сильней. Но мне не хотелось, чтобы Лизель казнила себя еще и за это.

– Мартину было семьдесят пять. Он все равно не дожил бы до того времени, как Рихард вырастет, – прошептала я.

– Да, но Себастьян мог успеть к нему привязаться… Я так сглупила, сблизив его с Рене.

– Лизель, хватит! – я уже сама плакала. – У Рича есть мы, а у Рене лишь Себастьян. Не надо сейчас. Ты сама не понимаешь, что говоришь.

– Что я не понимаю? Что Марита переиграла тебя, обошла на всех сразу поворотах? Что я не понимаю, кого он постоянно выводит в свет, пока ты сидишь тут с Герцогом, притворяясь, будто бы всем довольна? Чего я не понимаю?

– Это типичное окончание всех моих отношений, бабушка! Прекрати! Если мой любовник предпочел Мариту, это моя вина. Не твоя и не Мартина.

– Она права, фата. Если Себастьян потерял к Виви интерес, Мартин все равно бы ничего не мог сделать. Он был не то, чтобы эксперт в подобных вещах, – вмешалась Мария. – Ты сама говорила. Что если бы могла все вернуть, ты думала бы лишь о любви, а не об интригах.

– Я была разбита, – проворчала Лизель. – Совсем не думала, что несла. Мартин был священником, даже речи не было оставаться вместе. Если бы я и осталась в Италии, посвятив всю себя ему, он бы давно заскучал и остался с одной из своих любовниц, с которыми сходился в надежде забыть меня.

– В этой семье, хоть кто-нибудь хранит целибат? – ворчливо поинтересовалась Мария и это сработало.

Элизабет рассмеялась.

– Да, Виви.

Я закусила губу, вспомнив как Рене барабанил в дверь, крича: «Папа! Папочка!» и чуть слышно всхлипнула. С тех пор Себастьян даже в глаза мне смотреть не мог.

Наверху раздавался шепот и тихий шелест шагов. Рихарда на время поминок привезли к нам и обе няни, сидевшие наверху, не знали, чем им заняться. А потому прогуливались по Галерее, рассматривая портреты предков, где мой висел между молодым Маркусом и молодой Джесс.

– Поди, позаботься о том, чтоб их накормили и вели горничным, чтобы поторопились с комнатами для Маргарет и Рене, – велела Лизель. – Он попросился немного пожить у нас… Мария, ты не проводишь меня в гостиную? Мне нужно побыть одной.

– Не останешься ты одна, еще чего?! – Мария встала и подставив руку, тяжело пошагала к лестнице, поддерживая хозяйку. – Ты теперь уже втрое старше, моя хорошая, но горе ведь и есть горе. Я тебя уже всякой видела, так что стесняться нечего. Хочешь, давай поплачь и я с тобой тоже тогда поплачу…

– Мартин не хотел бы, чтобы я плакала, – каким-то упрямым тоном, произнесла Лизель.

– Тогда не хрен было так помирать, – говорила Мария и ее мягкий румынский акцент превращал слова в воркование. – Если бы он не хотел, чтоб ты плакала, он бы просто-напросто заботился о своем здоровье, чтоб тебя пережить.

Я встала и бросила бумажные носовые платки в камин.

Роман Лизель был уже рассказан. В последний раз…

## До конца

Две недели спустя Лизель вышла из спальни, одетая и накрашенная, как всегда.

Я как раз была наверху, проверить ребенка и дать указания няням. По большей части мои указания сводились к тому, что они должны дать знать, если что-то понадобится и указать на кнопку звонка. А также напомнить, что в этом доме огромная, глухая как пень собака, которая любит ходить по лестницам. Если это случится, им следует либо самим обойти его, либо позвать кого-то из домочадцев.

И тем не менее, я была наверху и нос к носу, столкнулась с выходящей Лизель.

– Нам нужно поговорить, – сказала она и я обратила внимание на странность траура. Лизель была в черном платье и красном поясе, в тон красным туфлям.

Она взяла меня под руку, словно она не сидела все это время в комнате, а уезжала из города по своим делам. И повела в маленькую столовую, служившую ей приемной и кабинетом. В столовой уже ждали нотариус и Себастьян.

– Завещание кардинала касается нас троих, – сказала Лизель спокойно, словно речь шла о каком-то другом, незнакомом ей кардинале. – Себастьяна, Рихарда и меня. Но так как ты мать Рихарда, мы с графом считаем, что ты имеешь право присутствовать.

Я осторожно присела на стул. Сердце дрыгалось, взволнованное, а Себастьян едва удостоил меня улыбкой, когда помогал нам сесть. Чтение было короткое и почти пустое. Большинство племянников уже получили свое при жизни Мартина, остатки он завещал в трех равных частях, назначив Лизель распорядителем той, что предназначалась ребенку.

Когда слушание закончилось и Лизель вышла проводить адвоката, я тоже поднялась.

– Постой! – попросил Себастьян. – Не уходи, пожалуйста!

Он как-то сдал после похорон, осунулся. Сильно похудел. Я и не думала, что он так привязан к дяде. И чувство вины нахлынуло, залив до бровей. Присев у стула, я обняла Себастьяна за ноги и расплакалась, спрятав лицо в руках.

– Ты не злишься на меня больше? За то, что заставила тебя быть со мной в тот последний вечер?

– Не говори глупостей. Никто не знал, что этот вечер последний…

Он заставил меня подняться, обнял, прижал к себе.

– Я так соскучился по тебе, детка. Я так соскучился…

Я разрыдалась еще сильнее. Облегчение накатывало волнами.

– Я думала, ты никогда уже ко мне не вернешься! Думала, ты останешься с ней…

– С кем – с ней?

Ответить я так и не сумела.

Себастьян встал и обнял меня за плечи. Какое-то время мы стояли не шевелясь, но из коридора послышались шаги, и он отпустил меня.

– Как вы тут? – спросил Себастьян, достав платок. – С Рихардом все в порядке?

За окном, на фоне свинцовых небес кружили крупные рыхлые снежинки.

– Мы тут нормально. Подружились с Рене… Ты хочешь повидать Риччи? Он пока не спит.

Себастьян улыбнулся глазами и покачал головой.

– Он вряд ли способен отличить меня от колонны, а сам я не в настроении… Слушай, две недели уже прошло?

– Прошло, но… Давай уедем в отель. Здесь и сейчас, как-то неприлично, а в замке… Мне не хочется видеть Мариту.

– Давай. Я только позвоню Филу и спрошу номер, чтоб не стоять сто лет на ресепшне.

Я облегченно вздохнула. Боялась, что потеряв дядюшку на попытке вернуться ко мне в постель, Себастьян и интерес ко мне потеряет.

– Я только переоденусь.

Он улыбнулся и кончиками пальцев провел по моей щеке. Я улыбнулась в ответ, готовая вприпрыжку бежать по лестнице, но Себастьян удержал меня.

– Только один вопрос: когда ты вернешься? Знаю, ты поругалась с Маритой, но она уже все давно списала на обстановку. В общем, Ви! Сегодня мы поедем в гостиницу, как ты хочешь, но у меня тоже есть предпочтения… Пожалуйста, возвращайся домой! Сил нет засыпать и просыпаться без тебя под рукой.

– Нужно спросить Лизель. Сама я понятия не имею, что делать с ребенком. За нянями наблюдает Мария, а я…

– За нянями могла бы проследить Марита. Она в этом разбирается намного лучше Лизель.

– Марита все еще согласна, что я вернусь?

– Ты слышала суммы, которые называл герр Пратт? Мне наплевать, на что она там согласна. Если не согласна, пусть съедет.

– Да, но… Она все-таки, графиня. И это Марита – твоя настоящая жена.

Себастьян вздохнул и взял мое лицо в свои руки.

– Тыковка, – это прозвище он придумал, когда я была беременна и не хотел от него отказываться сейчас, – я иногда встречаюсь с одним арабом, который покупает коней для своего принца. Мы познакомились, сцепившись из-за коня, но оба проиграли аукцион и с тоски решили напиться.

– Арабы пьют?

– Спросила дочь католического священника, – улыбнулся он. – Да, пьют. Но разговор наш среди прочего был о женах. И я спросил его, как так получается, что женщина принимает других жен мужа. Мне чертовски хотелось знать механизм. И он сказал мне: «Мой благородный друг!..» Он не из наших мест, почти что меня не знает… «…по большей части женщины не менее горды и честолюбивы, чем мы с тобой. Но если муж умеет придать своей первой жене статус главной и мудрой правительницы, она с удовольствием станет привечать остальных и относиться к ним, как к дочерям или сестрам!» – он наклонился и ухватив меня за руку, поднес ее к своим улыбающимся губам. – Что нужно Марите? Только титул и дом. Да еще повод устраивать там банкеты. Пока моя задница сидит на них рядом с ней, ей наплевать, где она ночует.

– Ей не плевать! Никому не может быть наплевать, где и с кем находится ее муж.

– Смотря как это подать, – коротко сказал Себастьян и встал, чтобы что-то вынуть из кармана. Щелкнула крышка маленькой бархатной коробочки; белыми искрами сверкнуло кольцо. – Смотри-ка, что она помогла мне выбрать. Прозрачный, как лед.

Я задохнулась: это был чистый бриллиант! В стакан с водой бросишь и не увидишь.

– Традиция: бриллиант за сына.

– Я думала, это действует только на законных детей.

– А Марита была уверена, что я заставлю ее отдать несколько своих. Из тех фамильных, что ей передала моя мать, когда Марита вышла за меня замуж. И вот тогда я вспомнил того араба. Сказал, не говори глупостей: графиня – ты, а это – фамильные украшения жены графа. Я подарю ей что-то другое, новое… И как мне обещал араб, она тотчас тебя полюбила. И мне без разницы, как дочь или как сестру. Я слишком уважаемый человек…

## Чтоб лазать к тебе в окно

Филипп:

Иден ему не нравилась.

Вообще.

Филипп понимал это все отчетливее.

Он до сих пор не расстался с ней только из упрямства. Ну и еще боялся, что одну из модельных девушек, не одобрит мать, а наблюдать за восхождением Верены без девушки, не позволяла гордость.

Иден все еще была с ним только потому, что бесила Верену куда сильнее, чем бесила его. Она ревновала, хотя и была с отцом. Ревновала невзирая на растущее пузо и расфокусированный взгляд с поволокой, который Раджа называл Aftersex.

У Иден тоже стремительно рос живот. Вот только не от ребенка. Она решила, что выиграла Джек-пот и совершенно забила на упражнения. Когда глубоко беременная бывшая случайно оказалась рядом с его много жрущей нынешней, Ральф уточнил:

– Ты видишь Иден, как ее вижу я?..

– Нет, – огрызнулся Фил. – Я вижу только Верену.

– О, Ви красавица…

Беременность шла ей, чего уж там. В вишнево-алом открытом платье на тонких бретелях она была похожа на Джессику – свою мать и еще чуть-чуть на Джессику Раббит. Отец стоял рядом с ней, придерживая за талию, – казалось, он помолодел лет на десять. Подтянутый, элегантный как всегда и какой-то… добрый.

Счастливый!

– Такое чувство, у папы, наконец, появился секс.

Ральф не ответил. Он слышал однажды, как Верена взахлеб рассказывала Лизель о своей сексуальной жизни и знал из первых рук: сексом папа занимался и раньше. Много и хорошо. дело было совсем не в сексе.

– Может, у них любовь? – поддразнил он брата.

Взгляд Филиппа буквально снял с его волос стружку.

– Тебя колбасит от радости, что она не со мной, да?

– Да, – ответил Ральф честно. – Если бы она была с тобой, мы бы все время ссорились.

– Ага! Да если бы она тащилась по тем же вещам, что Джесс, ты бы меня давно сбросил. Кому ты врешь, черт смазливый?..

– Если бы я хотел тебя сбросить, то сбросил бы еще с Джесс! – огрызнулся Ральф. – Давай, хоть друг другу не будем врать, кого мы оба хотели!.. Если бы ты любил Ви, я слова не сказал бы против твоего брака.

– Где Иден? – спросил Филипп.

– Жрет! – Ральф пальцем указал на девушку, которая брала с подноса коктейль с креветками. – Когда уже ты бросишь эту корову?

– Свою баварскую давно видел?!

Кто-то положил им руки на плечи. Знакомый запах подсказал кто.

– Не ссорьтесь, малыши. Мама пришла показать вам братика, – сказала Верена, сверкая рубинами в волосах и ее белые руки в кольцах поддерживали набухший живот.

В тот миг Филипп готов был ее убить, но не убил: подбежала Иден и широко раскинув руки, воскликнула:

– Привет, именинница!

И взгляд Верены подарил ему удовольствие, которого не дарил даже секс.

И тем не менее, Иден ему не нравилась. Вообще. Особенно сейчас, когда ее вес перевалил за восемьдесят, хотя Филипп подозревал, что это все девяноста.

В данный момент, он видел только ее затылок. Филипп честно пытался не смотреть вниз и думать о чем-нибудь возбуждающем, но в голову ничего не шло. На днях он пытался расстаться с ней, но Иден ползала у него в ногах, пока он не утомился отпихивать ее килограммы, а сегодня, к вечеру, подарила машину.

Не берлинетту, конечно же, – такие деньги кончились вместе с Джесс, – но БМВ, последний Х6. И Филипп, которого Ральф держал за руки, не позволяя излишних трат, повелся. Пожадничал. Захотел.

Его член не был таким продажным.

– Все, – сказал Штрассенберг, не в силах больше терпеть. Ни пытку мокрым ртом, ни полную, сопящую от одышки, женщину. – Хватит! Я больше не могу.

Он оттолкнул ее, застегнул брюки и отвернулся.

– Тебя волновало лишь мое тело! – выкрикнула она.

И Филипп, утомленный таинственной женской логикой, обернулся к ней.

– Когда меня волнует чье-то там тело, у меня член стоит.

В холле…

## Птичками засвистел звонок

Филипп спустился именно в тот момент, когда Рене выбежал из гостевого туалета, подтягивая штаны на ходу. При виде старшего брата он спал с лица и чуть покраснел, не смея поднять глаза.

– Здрасьте! – сказал Филипп, раздраженно.

Рене бесил его одним только фактом существования. И тем, как младшенький лип к отцу, и его манера общаться, и то, как он боялся его, хотя и задирал при свидетелях. Однако после того, как отец наорал на них, велев им как следует присмотреться, чтобы понять… Филипп действительно присмотрелся.

Рене раздражал его, потому что сам его вид воскрешал те воспоминания, которые Филипп похоронил. Он сам, действительно, был таким. Мать вся была в Рене-старшем, а он, как собачка ковылял за отцом, пытаясь прилепиться к его штанине, чтобы не отставать. И все равно отец обгонял его. Филипп навеки запомнил то тягучее чувство, что никогда не сравняется с ним, никогда не окажется достаточно хорош, чтобы отец обратил на него ВСЕ свое внимание.

И после той отповеди, немного проникся к брату. В конце концов, Рене – Штрассенберг. И, возможно, Филиппу пригодится комнатка в графском доме, когда он разорится в очередной раз.

– Надеюсь, ты мой унитаз не разбил? – спросил он, стараясь говорить шутливо и мягко. – Если разбил, я приеду и разобью твой.

Рене хихикнул и посмотрел на него. С испугом и любопытством одновременно.

– У тебя что, новая прическа? – Филипп рассмеялся, невольно притронувшись пальцами к собственной голове.

Младшенький покраснел. Похоже, он всерьез задумался над словами отца, но понял по-своему. И ему явно пришлась по вкусу мысль, что они похожи. Иначе с чего Рене попросил, чтобы его подстригли как Филиппа? Раньше он носил стрижку «паж».

– Верена отвезла меня в твой барбер-шоп и показала парикмахеру, как мне надо и он сказал, что поменяется с другим парнем, потому что тот стрижет тебя. Он сказал, чтобы я тебе привет передал. Сказал, что мы с тобой на одно лицо…

– Ну, мы, вообще-то братья.

– Ты самый красивый из всех, – чуть ли не шепотом, произнес Рене.

Филиппу это даже польстило.

– Ты будешь еще красивее, – великодушно ответил он.

Рене раскраснелся.

– А потом мы были в моле, а потом поехали домой, но в дороге я очень сильно захотел в туалет, – застенчиво сказал младшенький. – А теперь я все!

– А руки помыл?

– Но там же у тебя чисто!

Чувствуя себя стариком, Филипп развернул брата за плечи и повел обратно.

– У аристократа и джентльмена, который сопровождает даму, всегда должны быть вымыты руки, уши и… Начнем с рук.

Рене рассмеялся.

– Я знаю, что еще; папа мне говорил.

– Вот и слушай папу: тогда у тебя будут чистые руки и… – он пошевелил бровями и рассмеялся вслед за Рене.

В холле Верена беседовала с Ральфом. Судя по скорбным лицам, речь шла о Мартине и Лизель. Верена обернулась и удивленно умолкла, увидев их с Рене.

– Хай, Филипп! – сказала она, склонив набок голову, как часто делала в детстве.

Младший тут же устроился между ее обтянутых черными джинсами колен, и девушка обняла его, скрестив на его груди руки. Словно время остановилось и обратилось вспять. В те времена, когда малышкой была Верена и точно так же «гнездилась» в объятиях самого Филиппа.

Фил замер. На миг ему примерещился давний летний день.

Джессика со светлыми блестящими волосами, Верена в облаке клубничных духов, Грета… Вспомнилось, как впереди была вся жизнь и единственной проблемой было – выследить продавца наркотиков, чтобы завалить Джесс.

Теперь Продавец сидел перед ним, – искать никого не надо. И Ви рядом с ним, сидела в облаке жасминных духов. Вот только Джессики больше нет и уже никогда, никогда она с ним не будет. Ни за наркотики, ни ради ребенка…

Вообще, никогда.

О, Джесс!..

Детская любовь поднялась у него в груди и вскипела, словно соль, которую бросили в кипяток. Филипп сморгнул слезы. Ему было жаль и Джессику, и себя, и даже Верену.

Но больше всего, конечно, себя.

Как он докатился до женщины, вроде Иден? Как?! Он не имел права приводить ее в дом, который построил для своей красивой жены; в дом, в котором его брак начался и закончился. Он оскорбил эти стены, просто впустив ее. И самого себя оскорбил, когда с ней в постель ложился.

– Филипп?! – Иден вышла из комнаты и все трое подняли головы.

С этой точки она была еще отвратительнее.

– Мы не договорили! – сказала Иден тоном мамаши, которая очень гордится своими педагогическими способностями. – Пожалуйста, возвратись наверх!

– Нет, – все еще во власти своих страстей, он повысил голос. – Мы договорили. Забирай свои вещи, забирай свою паршивую тачку и уходи.

– Филипп! – сказала она. – Я говорю серьезно!

Он поднял голову, онемев. И от ее тона, и от ее нахальства, – позволить себе такое на глазах у его семьи! А потом вспомнил: она ничего не знает. Ни про дядю Мартина, выкупившего у Лизель их общую с Вереной и Джесси долю, ни про его завещание, в котором он оставлял все им.

– Серьезно? – лениво вмешалась Ви и ее голос, такой похожий на голос матери, опять заставил Филиппа закусить губу. – Ты его что, отшлепаешь, если он не придет?

– С тобой я не разговариваю, – сказала Иден надменно. – Это ты к нам в гости пришла, а не я к тебе.

Верена буквально позеленела от бешенства.

– Кто-то рассказывал мне легенду, будто блаженные возвращаются после смерти в виде белых слонов, – сказала она Рене. – Видишь, Маленький? Этот слоник – моя мама Джесси… – Верена подняла голову и сузила глаза, обращаясь к Иден. – Иначе с чего этой слономатке называть ее дом своим?!

– Джесси была красивая, – возразил Рене. – И худенькая, как ты!

Не сказав ни слова, Иден царственно повернулась и ушла в комнату, оставив открытой дверь.

– И что мы будем делать с этим Слоном? Вызывать полицию и пожарных? – чуть слышно проворчал Ральф.

– Тише, а то она и тебя выгонит, – сказала Верена. – Наприходят тут в гости, а потом мешают ей воспитывать жениха. А ты иди лучше наверх, Фифи. Иначе, она сама спустится, взвалит тебя на плечи и унесет.

– Не говори так, Вив, – возразил Рене. – Филипп намного сильнее.

– Дело не в мускулах, зайчик мой. Дело в ее бабле.

Ей было весело: она-то была с любимым. В том что она любила его отца, Филипп отчего-то не сомневался. Ральф послушно смеялся, от счастья, что Цукерпу снова заговорила с ним и лишь Рене, не разделяя веселья, в ужасе смотрел на единокровного брата.

– Тебе не надо жить с ней, приходи к нам! – прошептал Младший и Филипп подумал вдруг, что братишка никогда не был у него дома. И, верно, наслушавшись обрывков всех сразу разговоров, даже не знает, что у него есть дом.

Он благодарно посмотрел вниз и присел на корточки.

– Они просто издеваются…

## Это мой дом!

Себастьян:

Дом был тих, как будто задумался.

Лишь в маленькой атласной гостиной Мариты горел свет. В Западном крыле хлопотали няни и Лизель шмыгала носом, переговариваясь с Марией по телефону. Верены не было и Себастьян, решил постучать к жене. Он был женат на ней тридцать три года, но никогда еще не получал столько удовольствия от этого брака, как последние месяцы.

– Привет, – он постучал, толкнул дверь и яркий поток розовато-желтого света хлынул ему в лицо. Как душе, ступающей за ворота бренного мира.

Марита сидела в уютном кресле, поджав колени, как девочка и с упоением читала какой-то дамский роман. При виде мужа она удивленно дрогнула и спрятав книгу под плед, спустила ноги на коврик.

– Привет! Я совсем тебя не ждала, – сказала она, нащупывая ногами туфли. – Ты ужинал? А где все?

Взгляд на часы стал почти испуганным.

– Господи, я совсем забыла!..

Себастьян сделал успокаивающий жест и про себя подумал, что Марита никогда не вызывала у него столько теплых чувств, как в последний год.

– Расслабься, за Рихардом присматривает Лизель, а Ви и Рене заехали ненадолго к Филиппу и теперь торчат там.

– Ей всегда было интереснее с ними, не будем отрицать.

– Наверное, с Рене все стало интересней втройне, – оборвал граф.

– Ах, вот значит, почему мне звонила Иден, – Марита встала и аккуратно сложила плед. – Я думала, она хочет снова начать скулить, что Филипп ее не хочет. Что за бесстыдство? Такие вещи обсуждают с собственной матерью! Чего она от меня ждет? Что я заставлю его вскочить на нее, как ты заставляешь своих жеребцов вставать на кобылу?! Господи, до чего я дошла? Обсуждаю такие вещи, да еще вслух… Эти нынешние девушки понятия не имеют о скромности. Вот и Верена тоже…

– Тебе не кажется, что пора заканчивать этот цирк? – перебил граф. – С Иден?

– Что ты предлагаешь сделать? Он видит, что Ви ревнует несмотря ни на что и пока он видит, он будет продолжать таскать ее в дом… Порой мне кажется, я живу в каком-то дамском романе. Одни интриги вокруг. Они ведь даже не любят друг друга больше, но все равно ревнуют. Как это понимать?

– Забавно: ты так любишь это в романах, но не желаешь участвовать наяву.

– О, – она улыбнулась. – Для этого у меня никогда не хватало духу. И знаешь, мне стало вдруг жалко Иден. Она хорошая девушка и могла бы быть хорошей женой, но вот влюбилась в твоего сына и вообразила, будто бы главное в отношениях – это секс.

– Он и твой сын, – напомнил граф. – А секс – довольно важная часть в отношениях.

Засунув руки в карманы, он раскачивался на пятках вперед-назад. Пора было в самом деле перекусить, но дом за спиной был таким большим и холодным.

– Надеюсь, они не забудут покормить Младшего, – сказала Марита. – Про Рихарда Виви почти не спрашивает, что уж говорить о Рене?

– Я каждый день благодарю бога, за то, что первый год жизни он проведет под твоим присмотром, – совершенно искренне ответил Себастьян. – Как и за то, что Виви привязалась к Младшему.

– Почему нет? Он вполне себе в ее вкусе: будущий интриган и будущий шалопай, хотя и прикидывается любящим простачком.

– Пусть лучше будет шалопаем и интриганом, чем просто шалопаем и простаком. И не волнуйся, когда она мне звонила, она как раз готовила сэндвичи для Рене. Мне это кажется, или ты ревнуешь? Ты, вроде, никогда не пылала к Младшему, им занималась Маргарет, а не ты. Что вдруг не так? Тебе не нравится их дружба с Вереной?

Жена помялась.

– Боюсь, как бы он в нее не влюбился… Ты помнишь, как у нее самой все было с Филиппом? Он младше всего лишь на девять лет, а дети растут и быстро.

Себастьян привычно пропустил намеки мимо ушей.

– Ты не составишь компанию? Как-то неуютно ужинать одному.

– Составлю, – сказала Марита. – С тех пор, как ты перестал развлекаться с горничными, с тобой стало очень приятно проводить время.

– Это все потому, что ты перестала меня пилить. Признай! – Себастьян рассмеялся и Марита слабо улыбнулась в ответ.

Она выглядела беспомощной и смущенной.

– Это и есть то самое «счастье», которого тебе не хватало? Молоденькая девчонка без тормозов, готовая сутками не вылезать из постели?

– Мы с ней подходим друг другу. Лучше, чем мы с тобой… Это именно то счастье, да. Ты довольна?

– Сейчас довольна, но что потом, Себастьян? Однажды ты просто не сможешь ей соответствовать. Что будет тогда?

Себастьян пожал плечами.

– Возможно, тогда мы оба будем благодарны Верене за то, что она помогла нам с тобой разглядеть друг друга!

– Меня ужасно расстраивает то, что она абсолютно не интересуется малышом. Только секс на уме. Она даже, наверняка, не в курсе, как часто его надо кормить или пеленать.

– Верена, может и не в курсе, как часто кормили Рихарда, но в курсе, кто лучше проследит за кормлением.

– Единственное, чем она озаботилась, так это чтоб малышу ни в коем случае не надевали памперсов, а меняли пеленки и мыли не салфетками, а водой. Я ее похвалила и знаешь, что она сказала в ответ?! Что памперсы, мол, могут сказаться на потенции! Все мои дети носили памперсы и ничего!

Себастьян сдвинул рот в сторону. Филипп, к примеру, списывал все на стресс или напряженные рабочие будни, но в глубине души граф все понимал. Верена пытается вырастить Рихарда похожим на него самого, а не на его сына.

– Черт, Марита! Да будь же ты справедлива! Не она ли сейчас решает проблемы твоего сына? Возможно, даже рассказывает Иден, что мужчины любят глазами. Или, что ты использовала памперсы и Фил не может так часто, как сможет Рич.

– Ей это все в удовольствие! Ты сам знаешь.

– А Рихард и его нянечки, и домохозяйство – тебе, – заботливо улыбнулся муж. – С тех пор, как у тебя снова появились дети, ты перестала бродить по дому как привидение и завывать с тоски… Я много лет твердил тебе, что женщина не должна ограничиваться хозяйством и детьми. Особенно, такая тонкая и возвышенная как ты. Те люди, что ты приглашала в дом, не художники, а вампиры, которые ищут себя в искусствах, а не искусство в себе. И, раз уж мы об этом заговорили, я рад, что Маркус представил тебя своему издателю. У тебя в самом деле отличный вкус и твои приемы достойны лучшего, чем горстка хнычущих неудачников, сосущих из тебя деньги и силы.

– Серьезно? – Марита удивленно уставилась на него, решив, что муж издевается по давней своей кошачьей привычке. Но он казался серьезным.

– Да, абсолютно. Рихард вырастет. И поверь, как только он начнет говорить, Верена сразу им заинтересуется. Через пару лет у него уже будут свои костюмчики, стрижка, как у меня и двадцать два пони. А ты опять останешься не у дел. Так не теряй зря времени. Сейчас, пока ты полна энергии, пока ты летишь на своей волне, начни с того, чтобы устроить презентацию книги Маркуса. У тебя наверняка найдется пара визиток людей, которые всерьез интересуются эзотерикой и искусством. Собери гостей, попроси Верену нащупать тех, кто не неудачник… У них с бабулей на эти вещи чутье. И привечай у себя таких. Удачливых. Тех, которые продают свой талант, а не пропивают. Ты создана кому-то там покровительствовать, так почему бы теперь, когда твои дети выросли, а дядя оставил мне кучу денег, тебе не расправить крылья над теми, кто того стоит? Над настоящими художниками и людьми искусства.

Это было, пожалуй, самое искреннее из всего, что когда-либо ей говорил муж. И самое теплое. Марита по инерции шагнула в его объятия и спрятала голову на его широкой груди. Давно, когда она была еще девочкой, Себастьян очень нравился ей. Издалека, он казался ей почти рыцарем. Великаном, способным загородить ее собой от всего мира. Увы, первая же ночь показала, этот Великан чересчур велик для нее.

Надежды умерли, не успев окрепнуть и расцвести.

Акт любви превратился в акт самопожертвования.

И лишь теперь, когда Себастьян сопровождал ее на вечера, благотворительные ужины и премьеры, она получила то, что всегда мечтала. Рыцаря, у ног Дамы. И даже самые злые и осведомленные сплетницы из числа нуворишей, прикусили жала, по поводу сведений, с кем ее Рыцарь спит.

А все – Верена. Вцепилась в глотку Коринне Кёниг и опорочила на весь свет. Раздула слона из крошечной лягушонки, уцепившись за неверно упомянутый пол. А дальше уже ухватилась за слоган, которым бравировала Коринна и понеслась в показной истерике по знакомым. И теперь мало кто усомнится, что Коринна шпионила. Хотя та вряд ли перемолвилась лишним словом с кем-то из своих девушек и явно ничего такого не делала. Верена была убедительна, когда раз за разом пересказывала историю, а Коринна – нет.

Марита слышала, дела у нее не очень и Ральф, который никогда не упускал случая добить лежачего и оторвать кусок, тут же принялся переманивать персонал. Сперва для своих отелей с апартаментами, затем для больших элитных жилых домов. Ральф, которого в дом привела Верена. Ральф, который не дал Филиппу утонуть в развлечениях и наркотиках; приструнил и приставил к делу еще задолго до того, как Себастьян признал его своим сыном.

Ральф…

А кто привел его в семью? Кто почуял в нем нечто большее? Сначала Верена, а потом, что неудивительно, – к мальчишке сразу же прониклась Лизель. И он ведь в самом деле селфмейд, не просто графский сынок, а бизнесмен со стилем и репутацией. Себастьян в его возрасте даже Цезаря пока что не изобрел.

Теперь очень многие десять раз подумают прежде, чем перейти на личности. Спросить, в какой спальне ночует ее супруг, и кто рожает ему наследников. Да, жизнь стала намного лучше с тех пор, как Себастьян сошелся с Ви…

Он сунул руку в карман и достал оттуда бархатную коробочку. Не веря глазам, Марита уставилась на лежащие в ней серьги. Она сама присмотрела их у своего ювелира, но в итоге пожадничала. Теперь бриллианты сверкали прямо в лицо.

– Дядя Мартин еще так много не успел подарить Лизель, – сказал Себастьян в вечно-грубой своей манере, – что даже нам немного осталось. Я счастлив, правда. Но не только благодаря Верене. Ведь это ты устраиваешь мой быт… Надеюсь, твой засранец-ювелир не соврал, и ты в самом деле на них запала.

Она сморгнула слезы и протянула руку. Еще никогда и ничего он ей не дарил. Все ее деньги были его деньгами, а те, что муж зарабатывал на разведении лошадей, Себастьян тратил на свои интересы. Не на нее.

– Он не соврал… Но, Себастьян, они ведь такие дорогие!

Он просто поцеловал ей руку.

Внизу чуть слышно хлопнула дверь.

## Не дороже, чем ты

Фредерик:

Погасив свет в комнате, Фредерик стоял у окна, наблюдая как его дочь играет в ночи с собакой. Ее распущенные волосы мягко светились в неясном свете луны. И его сердце разрывалось на части. После смерти Джесс и своей болезни, он слишком глубоко погряз в самобичевании и чувстве вины. Смерть словно разрушила злые чары и Джесс, которую он знал, уступила место той Джессике, которой она притворялась.

Нежной, любящей, чистой… самой красивой девушке, из всех, что он знал.

Верена отдалилась, он этого не заметил. Ему было все равно. Та девочка, которую он любил и помнил, исчезла, а эту – взрослую, он просто не знал. Она лишь усугубляла его раскаяние, напоминая Джесс.

Теперь сходство стало еще больнее.

Когда Верена вдруг подъехала к дому и даже не поздоровавшись, взяла Герцога, он сразу же понял все. И словно увидел Джессику, которую он покинул. И чувство вины заполнило его с головой. Лизель уже объяснила им, что долго девочка не продержится. Себастьян увлекающийся тип и максимум, что они имеют – год.

Сам Фред решил, что мать из любви к Верене оптимистична.

Они с Себастьяном были лучшими друзьями. Он знал графа почти так же, как знал себя… Два года кряду он никем пока что не увлекался.

Какое-то время Фредерик наблюдал за дочерью, гадая что там произошло, но, когда Ви присела на корточки, уткнувшись лицом в ладонь, у него защемило сердце. Накинув куртку, он спустился по лестнице и вышел на задний двор. Герцог его не слышал, но Верена услышала и теперь торопливо прятала следы слез.

– Что-то случилось?

– Я поскользнулась, – она очень мягко неуловимо вильнула в сторону, уклонившись от его рук. – Пожалуйста, хоть ты не нуди!

– Я виноват, что ты поругалась с мужем?

– Он не мой муж и прекрати его так звать! – она ухватила Герцога за ошейник и с ненавистью уставилась на Фреда. – Когда ты уже научишься оставлять всех в покое?! Разве я просила твоей поддержки? Нет, ведь! Я просто хотела побыть одна! Ты мне не нужен, как ты все в толк не возьмешь?! Я выросла! Ты мне больше не нужен, а Джессика, вообще, мертва!

Фредерик ухватил дочь за локоть, рывком развернул к себе. Он был по горло сыт ее непонятной ненавистью, сыт ее вечными обидами не понять на что. Фредерик никогда не отличался терпением, но Герцог чуть слышно взвизгнул, его голова оказалась в опасной близости от их рук и Фредерик неохотно ослабил хватку. Пес мог не до конца правильно все понять, и среагировать. Укусить кого-то из них обоих.

– Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь мне?! Кто ты такая, чтобы меня судить?

– Та девочка, которую ты бросил, когда был нужен! И женщина, которая не хочет тебя больше знать!

– Почему, Ви? Что я такого сделал? Не выгнал Ральфа, когда ты так захотела? С этого все пошло? Но это было в тот миг абсолютно несправедливо.

– Ты вечно за справедливость, как мировой судья. А мне не нужен судья. Мне нужен мой папочка и никто больше.

– Тебе не пять, Цукерпу.

– А где ты был-то, когда мне было пять лет?!

– Я был в Интернете. Ральф сбрасывал видео в Сторис и я смотрел их. Весь вечер… Я не могу просто взять и отшвырнуть человека, который так заботился о тебе! Для меня!

Она не ответила, лицо искривилось, но Ви сдержалась и не расплакалась. Помолчала немного, потом неохотно заговорила, но о другом.

– Мы были у Филиппа, помогали ему расстаться с его коровой. И это было чертовски весело… Потом мы поужинали все вместе на берегу. И было здорово, как в старые времена. И Ренни был в щенячьем восторге… А когда мы вернулись, в доме было темно. И я решила проводить его к Маргарет через главный вход.

– И? – подтолкнул епископ и тоже взялся за собачий ошейник.

Верена не обратила внимания.

– Себастьян и Марита пили вино в гостиной и говорили о чем-то взахлеб. Перебивая друг друга… Со мной он никогда так не разговаривает… Я просто проводила Рене и ушла сюда. Если он опять разглядел Мариту, я могу лишь одно – уйти.

– Понятно… Давай, зайдем в дом. Пес вспотел и может простыть.

Верена кивнула и пошла в дом. Они вместе обмыли собачьи лапы в тазу и вытерли их насухо старым полотенцем.

– Что ты собираешься делать? – спросил отец.

– То же, что и всегда. Отвалить и забить. Возможно, просто уеду куда-нибудь. Ты ведь присмотришь за Герцогом? О Риче позаботится Лиз… Господи, как же я устала… Стоит мне полюбить кого-нибудь, как он меня бросает на ровном месте. Раз и все! И я стою, как дура с мороженным и тупо реву.

– Верена, – спросил Фредерик, болезненно восприняв намек на то, как сам когда-то ее покинул. – То, что однажды мне пришлось тебя бросить, не зависело от тебя. Но то, что происходило с другими мужчинами, от тебя зависит. Сильно зависит. Ты сама была у двух сразу бывших. И вы все четверо веселились и тоже, думаю, хохотали взахлеб.

– Ты хоть однажды видел, чтоб Себастьян смеялся с Маритой?

Фредерик молча сжал губы.

– Вот и я нет.

– Это ничего не значит.

– Для него – может быть. Я же поняла лишь одно: чем больше для вас стараешься, тем сильнее любишь, тем быстрее вы начинаете пятиться. Вы понимаете только один язык: сомнения в себе, как в мужчине. Любовь вам нужна всего один миг, когда вы бежите за равнодушной самкой. Но стоит ей стать привычной и одомашненной, вы теряете интерес! Сперва я думала, забрать своего ребенка и уехать, куда глаза глядят, но… мой выродок даром ему не нужен! Наследство он уже получил!

– Джессика, – прогремел он, не помня себя от ярости и лишь потом, словно оглушенный громом, понял: перед ним Ви!

Сердце дрогнуло, устремляясь вскачь и Фредерик ухватился за грудь ладонью. Она не ринулась к нему. Лишь стояла и молча смотрела. Словно ждала, что он упадет.

Фред не упал.

– Верена, – сказала Верена холодно. – Джессику ты своим чадолюбием уже загубил.

Дочь подняла глаза и в их глубине Фредерик увидел такую ненависть, что ему расхотелось перед ней извиняться. Захотелось ударить ее. Как можно сильней. Как она смеет? Как она смеет ненавидеть его?

Он ухватил ее за руки и яростно, как куклу встряхнул:

– Не смей, поняла?! Ты не имеешь права!.. Ты превращаешься в свою мать!

– Нет, папочка. Не в свою. В твою. Ребенка я просто оставлю здесь. Он за меня и графа страдать не будет.

– В таком случае, ты еще хуже.

– Вы с Маркусом такие крутые, такие жесткие… Орать орете, но как до дела дойдет, так прячетесь под кровать и ждете, пока придет мамочка и все проблемы решит. Вы оба всю жизнь живете за ее счет! И не смей обвинять ее в чем-либо! Она не только вас вырастила, но и меня!

В тишине холла громко зазвонил телефон и эхо разбросало звук по гулкому дому. Верена скинула его руки и пошагала в холл.

– Да?.. Да, я дома. Нет, я не говорила. Смысл мне при ней унижаться?.. Просто увидела их с Маритой и сразу все поняла… Нет, я не делаю глупостей… Я не знаю, Лиз… Да, хорошо… Естественно, что сына ты заберешь! Я родила его для тебя, а не для Мариты.

Последняя пауза была такой долгой, что Фредерик решил, разговор окончен и пошел в холл, но Верена по-прежнему стояла с трубкой в руке.

– Я никому никогда была не нужна, Элизабет. Только как средство достичь чего-нибудь большего. Для всех для вас! В том числе и для тебя лично!..

## Ты так хотела наследника, так расти сама!

Слегка пошатываясь, граф проводил жену в ее комнату, поцеловал уже лежавшего в своей кровати Рене и, выслушав его восторженный спич, по тому же длинному коридору пошел к Верене. Он слышал, как к дому подъезжала машина, слышал на лестнице голоса и шаги за дверью гостиной он тоже слышал и обозлился, как черт.

Не желая портить вечер разборками, граф решил дать себе остыть.

Ну, что за бред? Ревновать к жене!

Вот только Марита отчего-то вообразила то же, что и Верена. Напряглась и стала прощаться. А еще говорят, что мужики – озабоченные. Сами думают лишь о сексе, ничего другого в голову не приходит, а обвиняют мужчин! Ее усохшая плоть его даже в лучшие годы не возбуждала! Себастьян в самом деле, хотел лишь поговорить. Он настоял на том, чтоб допить бутылку, но легкий дух был уже потерян.

Граф все еще обдумывал, что на его обеих женщин нашло, когда столкнулся с Лизель. Та как раз выходила из детской.

– Ребенок спит, Верена уехала, – сказала Лиз тихим шепотом и жестом велела ему говорить потише. – Я иду домой, но няни знают, что надо делать, если случится что-нибудь непредвиденное. Так что не беспокойся.

Она начала спускаться.

Уехала! Ну, еще бы! Ждет, что он за ней побежит? Поползет на коленях, как идиот?

– Как ты? – спросил Себастьян, следуя за Лизель по лестнице. – Все в порядке?

– Прекрасно! Жду не дождусь, когда вы все прекратите об этом спрашивать.

– Прости, – сказал он. – Я пьян, и ты пугаешь меня молчанием, вынуждая говорить ерунду.

– Ты пьян, и я не хочу обсуждать с тобой что-то важное.

– А если ты попробуешь без охоты? – надавил он, преградив ей путь.

– Что ж, хорошо. Я так понимаю: ты сделал классическую ошибку мужчин, которые пытаются усидеть между двумя женщинами? Упал.

– Поня-ятно, – сказал Себастьян и ухмыльнулся. – Что, если ты тоже хлопнешь рюмочку коньяку и выскажешь мне все?

Лизель пожала плечами.

– Хорошо, тогда погоди минутку, – она пошла первой, ровная и уверенная, бесшумно переставляя ноги в туфлях на каблуках. – Алло, Михаэль? Заглуши мотор и войди, пожалуйста. У меня назрело неотложное дело. У тебя есть ключи?

Очень грамотно, – подумал про себя Себастьян, входя вслед за ней в гостиную и плотно затворил двери.

Михаэль был ненамного младше его, но подготовлен лучше. И он имел право носить оружие. Похоже, дело не просто в том, что Ви лишит его тела.

– Случилось кое-что очень важное.

– Я слышал, Филипп расстался с Иден, – перехватив инициативу, Себастьян налил им обоим по рюмке «Хеннеси» и первый сел на диван.

– Ах, да? Вы с Маритой это отмечали?

– Серьезно? Я теперь не имею права выпить и потрепаться с женой?

– Ты, что, считаешь мне интересны твои права?

– Тогда, о чем таком важном у нас пойдет речь?

– О Рихарде.

– Рене по-прежнему старше и если он сможет иметь детей, – Себастьян пожал плечами, дав ей понять, что хозяин положения теперь он

– Без Марти, право же, мне уже все равно, – она слегка улыбнулась воспоминаниям.

– Тогда что случилось? Я, вроде, не отказывался от Рихарда.

– Ты не хотел бы от него отказаться? – спросила Лизель, глядя ему в глаза спокойным, немигающим взглядом.

– Что? Я не понимаю! С чего вдруг?

– С того, что Рене его старше и у тебя есть наследник, а у меня нет.

– Что? Я не понимаю.

– Не притворяйся, пожалуйста, дурачком. Ты же не думаешь, будто я способна лгать в глаза маленькому мальчику? Притворяться другом и строить планы, как его наследства лишить?..

– По-моему, ты – способна.

Лизель улыбнулась в ответ.

– Идею с второй женой придумал этот старый паскудник, Марти. Хочешь верь, хочешь нет, но это он все время твердил, что Ви похожа на меня в молодости. И что он хочет, чтобы ты, его эрзац-сын, хоть раз ощутил, каково это: быть счастливым! Ты же знаешь, моего Марти, – она на миг осеклась, рот скривился, но Лизель только вдохнула глубже и вновь взяла себя в руки. – Он думал, что до него, никто не пробовал секс.

– С тех пор, как он получил тебя, он начал думать, что его изобрел! – подтвердил Себастьян, мягко улыбаясь.

Мозг лихорадочно работал, пытаясь соображать, но алкоголь делал графа счастливым и бестолковым. И Лизель, судя по взгляду, это тоже учла.

– И я подумала: а что мы теряем? У тебя рождаются только мальчики и красавцы, как на подбор, а Ви всегда была к тебе… ну, мягко скажем, неравнодушна.

Себастьян мрачно свел брови.

Он шел сюда, рассчитывая на слезы и крик, упреки в неверности и все прочее, чего наелся за годы с первой женой… И лишь сейчас ему пришло в голову, что истерики женщины устраивают на месте. Не отходя от кассы; здесь и сейчас! А Ви просто развернулась и отошла, ступая почти неслышно.

И о разрыве с ним говорит Лизель. Даже не о разрыве, а о правах на Рихарда!

– Верена, что? От меня ушла? – уточнил он, не веря своей догадке. – Из-за того, что я с женой поболтал, пока она резвилась с бывшими?

– Еще скажи, что она от тебя погуливает с Рене! – ответила Лизель резко. – Не будь эти двое твоими детьми, она бы даже руки им не подала! Это я велела ей сблизить его со старшими братьями. Да, у меня есть планы на твоего наследника. Но я никогда не видела им Риччи! И не смей обвинять мою Виви в том, что у нее нет гордости. Они ее бросили, она никогда не вернется к кому-то из них. Это ты вдруг заново разглядел жену. Не Верена!

– Да, господи, Лиз. То было просто разговор!

– Себастьян. Речь. Не. О. Ней. Речь о вашем сыне.

– Ты издеваешься?! Она взбрыкнула разок, а ты уже делишь нашего ребенка?!

–Я тоже думала, что она взбрыкнула, но Фрау заявила, цитирую: «У меня нет денег растить ребенка, ты так хотела его, так расти сама!» Такие вещи на ровном месте не говорят. Жизнь – игра, дружочек. Один неверный бросок, и ты вылетаешь из казино в подштанниках.

Краем глаза Себастьян увидел на мутном стекле дверей тени. Двух, уже полностью одетых женщин. Одна из них держала в руках ребенка, другая – необходимый скарб. Скорее всего, то были их собственные вещи.

Он обернулся, резко привстав, но понял, что не успеет. Между гостиной и лестницей был холл. Почти что сто метров, он не успел бы, даже если бы захотел. Но он не хотел. Эйфория от беседы с женой прошла и хотелось плакать.

– Верена, что, ушла от меня? – повторил Себастьян, не заметив, что повышает голос и тотчас же Михаэль появился в дверях гостиной, держа пальто.

– Элизабет? Вы готовы?

– Да, погодите еще немного.

Охранник кивнул, но продолжил стоять в дверях. И Себастьян прекрасно понял, что это значило. Михаэль служил при Элизабет с давних пор. Он на ее глазах вырос! Сын бывшего мужа Марии, и ее крестник, – дома он запросто обращался к Лизель на «ты».

Если эти двое вдруг заговорили на «вы», это – код, а не просто вежливость.

Элизабет глубоко вздохнула, посмотрев на Себастьяна.

– Дорогой, я прошу тебя, не разрывай мне душу на части. Ты был Марти словно сын, но Ви – моя собственная маленькая девочка… Я думаю, да. Она от тебя ушла… Но меня в данный миг волнует лишь Риччи. Я понимаю, он появился на свет не по вашей воле. Это Мартин так захотел. И в память о Мартине, я хочу воспитать его. Сама. Хочу, чтобы он стал моим наследником. Чтоб ему после моей смерти, достался наш дом.

Себастьян опешил:

– Ты еще помнишь, что у тебя свои сыновья? Да и сама Верена.

Лизель брезгливо поморщилась.

– Похоже, бог Штрассенбергов не признает близнецов. Фред оказался копией своего отца, а Маркусу наплевать на все, кроме своих дурацких картинок.

– А Ви?

– Ви – не мальчик. Она не сможет без мужа.

Себастьян кивнул, он это предполагал, и даже его жена немного подозревала, хотя и не думала, что Верена просто так развернется и молча от них уйдет. Но они оба знали: однажды, Верене потребуется муж. Более молодой и законный. Будучи матерью его сына, она навсегда обеспечила себе место в семье, как обеспечила когда-то сама Элизабет.

– Значит, время пришло… Начинаем план «Сепарация». Ты вырастила отличную послушную копию себя.

– Да, Ви все время была такой. Преданной интересам семьи и клана, – сказала Лизель спокойно, словно не поняла намек. – С самого детства, она всегда поступала так, как будет лучше для всех нас. В четыре врала о своем отце, в тринадцать вела дом Филиппа, который тогда еще считался наследником и следила за тем, чтобы мать не ляпнула чего лишнего. И когда Филипп в очередной раз позволил застукать себя с поличным, именно моя Виви не дала ему сесть в тюрьму. Даже когда саму ее за это сослали. Да, я надеялась, что они сойдутся, не буду врать. Но они не сошлись. И я благодарна тебе за то, что ты подарил ей сына. Она считала, что знает, на что идет, но… она с этим просто не справилась. И я не стану ее переубеждать или заставлять.

– Естественно. Зачем тебе убеждать Верену, если твоей личной выгоды больше нет, – согласился граф.

– Дело было не в моей личной выгоде, Басти. Дело было только в моей любви.

– Ты удивишься, но твоя внучка пела примерно то же. Что ей плевать, что она мне не жена перед всеми. Что ей достаточно просто моей любви. Но смотри-ка ты, едва твоя любовь умерла, ее скончалась еще быстрее.

– Она ревнивая, – обронила Лизель и задумчиво пожала плечами. – И я не знаю, что именно она видела. Возможно, ее любовь и не умерла? Возможно, ее убили?

Себастьян умолк, пытаясь вспомнить, что именно говорил жене и не целовал ли ей, именно в этот миг, руки. Попытался, но не сумел. Очень может быть, что Верена слышала тот отрывок беседы, в котором он дарил Марите бриллианты. Или видела, как Себастьян ее обнял? По-дружески, но поди, докажи это женщине, которая решила встать в позу!

Граф покраснел и Лизель это заметила.

– Я вижу, ты вспомнил нечто, чертовски важное. Вот с этого момента и размышляй… На чем мы остановились? Да!.. На том, что твой наследник еще и мой наследник. Я забираю его домой.

Себастьян пожевал губами. Да, мальчик был зарегистрирован на него, но его права кончались тут, в Штрассенберге. По закону он женат на другой, а Верена – мать-одиночка. И Лизель имела полное право забрать своего внука, как Джессика забрала у них саму Ви. И даже Ральфа им на хвост теперь не посадишь.

Ральф чердаком повредился, когда она его прогнала. Себастьян опять вздохнул: у этой девки не нервы, а колючая проволока.

– Ты уже подобрала нового папу для моего мальчика?

– Папу?.. – она опять заговорила с ним мягко и почти нежно. – Ты меня не так понял. Я прошу тебя отказаться от Рихарда-наследника, а не от Рихарда-сына.

– Ты, вроде бы, озвучила, что ты его заберешь.

– И что с того? Ты забыл наш адрес?.. – Лизель чуть помолчала. – Риччи пока еще слишком мал, чтобы ты мог о нем заботиться. Я и Мария справимся с этим лучше. А ты можешь приходить к нему, когда хочешь. Ты и Рене. Я так хочу, чтоб он привязался к Рихарду. Хочу, чтоб они управляли делами вместе, но как друзья, а не как вы с Маркусом. Мартин так всегда об этом мечтал… И это сбылось бы раньше, не вздумай Фредди бросать монетку! Неужели тебе до сих пор не ясно, почему я хочу наследником сделать внука, а не кого-то из сыновей?

Он не ответил. Лизель отпила немного, крутя в ладонях бокал.

– Мне очень лестно, признаюсь, что ты так привязан именно к нашему ребенку. Поэтому, опекуном с нашей стороны, назначила Ральфа. Если я умру раньше, чем научу Рихарда правильно распоряжаться делами, Ральф добьется с ним больше успехов, чем с Филиппом. Он очень умный мальчик и кроме того, твой сын.

Себастьяна все это нисколько не волновало. Он собирался заниматься ребенком сам. Как только Рич вырастет достаточно, чтобы им заниматься.

– А что в это время собирается делать Ви?

– Я думаю отправить ее куда-нибудь отдохнуть. Уже попросила своего ассистента срочно подыскать ей компаньонок среди ландлайенских кузин победнее, которые готовы сорваться в любой момент.

– Кузин победнее? – граф снова стал заводиться. – Имеешь в виду, тех маленьких потаскух с которыми ее исключили из интерната?

– Попридержи воздух, когда говоришь о моей семье! Если они потаскухи, то Ви такая же! Они все делали вчетвером!.. Послушай, я не хочу еще одну войну Роз. Я не хочу, чтобы моего Риччи таскали по всей стране, чтобы наказать тебя. Не хочу, чтобы Ви превратилась в Джессику.

– У тебя есть план?

– Да, есть… Я завтра же отправлю ее в Италию или Францию. У меня там куча старых подруг еще с интерната. Они введут девчонок в местное общество и представят. Я думаю, это ее слегка отвлечет.

– От ее бесконечной боли, – съязвил Себастьян.

– То, что тебе не больно, не означает, что не больно и ей.

Себастьян ощутил смутную тревогу. Он был наслышан об этих ее подружках, с которыми Лизель весело выпивала в перерывах между мужьями и даже больше, если верить намекам Мартина, который выпивал с ней. И представлял, какие развлечения ждут Ви.

– Не знаю, что происходит у вас с женой, мы с Мартином это обсуждали, но с тобой он так и не поговорил… Но я знаю, что происходит с Ви, когда она понимает, что ее опять предпочли другой. Даже мне было больно смотреть, как ты надеваешь смокинг, чтобы в очередной раз куда-то вести жену. Что уж там говорить о бедном ребенке, который всю жизнь идет вторым номером и к тому же, все еще, под гормонами?!

Граф молча скрипнул зубами.

Когда дядюшка в последний раз отправился по дороге, ведущей к кладбищу, Себастьян решил: ее господству конец. Лизель в самом деле выглядела пришибленной и горевала искренне, – в крокодильих-то слезах, Себастьян толк знал. И он поверил! Решил, что он теперь – главный Босс. И принялся строить трон при двух своих курочках.

Но Лизель, хотя горевала, не умерла.

Он строил тактику на уверенности, что его сын-наследник был нужен ей. Что после смерти дяди, она поймет, что рычагов не осталось и присмиреет. Что жать на рычаги будет уже он. Увы, эта женщина опять извернулась. А то и не извернулась?.. Если ей нужен был собственный наследник, от кого она могла его получить, если не от Верены? И кто мог быть лучшим отцом, чем он сам?

Его развели и воспроизвели, как он сам разводил Цезаря.

Если Виви уйдет… он будет выглядеть идиотом. Племенным жеребцом, которого подвели к кобылке, а когда все закончилось, хлопнули по крупу и угостили овсом.

– А если Рене не сможет иметь детей?

– Вот только не говори мне, что ничего не слышал о донорской сперме и до сих пор не догадался запасти образцы! Если нет, то запаси срочно. Качество с возрастом ухудшается, что бы кто там ни говорил.

Себастьяна прошило холодным потом, он протрезвел и прозрел. Запасти образцы! Как просто! Почему он не додумался до этого сам?! Если бы не Михаэль за ее спиной, он вытряс бы из этой гадины душу. Наследник! Им с Марти был так нужен наследник. Вот только для чьей семьи?!

– Ты понимаешь, как я теперь буду выглядеть?

– Как многоопытный старый заводчик, – ответила она без запинки. – Как настоящий мачо, который забрал дядино наследство, выпнул нахальную малолетку с ее отродьем и счастливо воссоединился с женой. Вы так прекрасно смотритесь, посещая все приемы подряд, что никто и не вспомнит про мою девочку.

– Ты все это заранее просчитала! Это ты все это скормила Верене! Ты, только ты!

Взгляд Лизель стал холодным и острым.

– Естественно. Кто-то же должен быть виноватым. Почему бы не я?

Себастьян рассмеялся.

– Проще было «запасти образцы» и пусть бы Ви родила тебе внуков от самого Марти.

– Не говори глупостей. Она все же не кобыла! И вот еще… Твой Рене. Я ужасно люблю его, как ты знаешь…

Рене был сейчас последним, о ком Себастьян думал, но, когда Лизель упомянула мальчика, слегка покраснел. Он сам любил его, но как долго? Как много лет тому было, когда Себастьян заметил его? Рене болтался, как говно в речке, не нужный ни Марите, ни самому Себастьяну, пока не прибился на колени Лизель… Себастьян не мог бы точно назвать момент, когда он понял, как любит мальчика. Но точно знал, как часто видел того на коленях Лизель, которая что-то нашептывала ему.

– Что с Рене?

– Возможно, ему будет лучше пожить со мной, пока вы все тут не разберетесь?

– С чем разберемся?

– С тем, что вы там обсуждали, хохоча на весь дом?..

Себастьян пропустил ее «колючку» мимо ушей. Все мысли были только о Рене-младшем.

Сегодня мальчик, захлебываясь от счастья, рассказывал о том вечере, что провел у Филиппа. Сперва, – сказал он, – там была злая тетя. Рене упрямо не желал называть Иден по имени и даже в лицо звал «тетей», сколько бы та ни просила не называть ее так. Но вскоре тетя ушла, и Филипп, – ты знаешь, папа, Филипп совсем не злой? – спросил, не хочет ли он пожарить зефир на прутьях. Верена сперва не хотела, но Рене ее упросил. И она сказала, что он может есть зефир только после ужина.

Пока костер разгорался, Ральф показал ему боевой прием карате, а Филипп – из кикбоксинга. И он уже не боится возвращения близнецов. Филипп сказал, что сперва он поговорит с ними по-хорошему, но, если они не прекратят обижать Рене, он устроит им такую трепку, что они забудут, кто из них, кто. А потом Верена принесла для всех горячие бутерброды с гриля, и они все вместе их съели на улице, стоя вокруг костра. Бутерброды были с сыром и ветчиной, а еще с помидорами и листками салата.

– Она сказала, что приготовит мне снова, если я захочу!.. А можно я поеду на рыбалку на яхте? Филипп и Ральф сказали, что будет можно, если ты разрешишь! А ты поедешь с нами? А Ви?

Подумав о мальчике, Себастьян окончательно протрезвел и погрузился в адреналиновую тоску. Что он теперь скажет сыну, который так ожил и расцвел у него на глазах? Что его обожаемая подружка ушла от них? И что его братьям на самом деле нужен не он, а их другой «ребенок» – Верена?..

Лизель поднялась и позволила Михаэлю подать пальто. Затем надела перчатки.

– Ты позволишь Рене бывать у нас, как и прежде? Не станешь настраивать его против Ви?

– Она ушла навсегда? – спросил Себастьян в третий раз и тут же вспомнил: Лизель сказала – она не знает.

Потом вздохнул и кивнул.

– Разумеется, Рене может ходить к тебе, как и раньше. Надеюсь, я смогу так же видеться с Рихардом. Без судебных приставов?

– Естественно, дорогой. Как только я отправлю Верену прочь, ты можешь приходить к нам, как обычно. Когда захочешь. Когда она вернется, я думаю, я сумею ей объяснить. Она сама еще хорошо помнит Джессику.

– Но это такая чушь, Элизабет! Я всего лишь потрепался с женой.

Женщина помолчала, потом глубоко вздохнула и подняла голову.

– Ты никогда с ней просто так не трепался. Не обнимал ее, не целовал ей руки, и в свет ее так часто не выводил. Я никогда бы не впутала в такое дело Верену, если бы хоть на миг заподозрила, что ты способен…

## Хоть капельку привязаться к своей жене.

После ухода Лизель, Себастьян какое-то время не двигался. Прокручивал в уме варианты и понимал, что она права.

Жена никогда еще не казалась ему такой интересной, как в этот последний год, что они провели с Вереной. Теперь все развалится без нее, станет так, как и было. Теперь, когда ему больше не за что быть благодарным жене, он не станет насиловать себя, выводя ее в люди. Марита заскучает, начнет, конечно, его пилить. И его станет мутить от одного ее тихого, обвиняющего голоса, похожего на жужжание циркулярной пилы. Он станет пропадать на конюшне, познакомится с парой новых девчонок, которые его отвлекут.

Девчонок, которые будут звать его «папочкой» и пилить, чтобы больше вкладывался.

Какой же он идиот!

Сама Марита сказала, что женщины способны ревновать, даже не любя. Как же он мог быть таким слепым? Пропускать все ее «шпильки» мимо ушей? Позволять себе сомневаться в любви Верены?

Искренней Марита была только один раз.

Когда визжала:

– Ты не получишь титула! Графиней всегда буду только я, а ты – навсегда останешься игрушкой в постели! Сексигрушкой для старика!

Она притворилась его подругой и убедила в том его самого. Что он старик, как бы молодо он ни выглядел.

– И этот соплежуй был моим любимчиком, – сказал голос Мартина в его голове.


И как-то сразу, со всех сторон накатили воспоминания.


Себастьян вспомнил, как раньше, давным-давно, когда добрый дядюшка, выкушав пол погреба в одно рыло, заявлял брату, что во всем его выводке лишь один кобелек. Себастьян. И все боялись ему хоть слово против сказать. Молчали и старый граф, и Седрик, и Серафино. И ждали, пока он допьется, свалится с лошади, свернув себе шею и все они тогда заживут…

Мартин пережил всех троих, чтобы спокойно умереть в кресле. С бокалом вина в руке и в объятиях Лизель… Как же она рыдала, кто бы подумать мог? Себастьян просто не представлял, будто эта женщина, вообще, способна на слезы.

Дай тебе бог, сынок, однажды встретить девчонку …

Себастьян помнил время, когда его дядюшка вдруг сошелся с ней. Сошелся так неожиданно, как крыша падает с дома. Закончились его пьяные скачки, закончились оскорбительные выходки, закончились обзоры «помета». Даже с племянником он стал меньше времени проводить.

Едва приехав из Рима, Мартин сразу бросался к Лиз, а потом весь податливый, мурчал что-то улыбаясь. Стоило ей нахмуриться, стоило только строго на него посмотреть, как дядя прекращал пускать дым из пасти и делал, как хотела она.

– Дай тебе бог, сынок, – говаривал дядя, валяясь в шезлонге, когда приличия ради, Лизель выставляла его из спальни и спускалась в гостиную – повидать сыновей, – дай тебе бог однажды встретить девчонку, которая будет любить тебя, как меня любит моя Лиззи. И если встретишь, не упускай!

Граф долго не понимал, что это за любовь, когда один влачит показной целибат, таскаясь по проституткам, а вторая выходит замуж с аккуратностью раз в пять лет. Он понял, когда сам сошелся с Ви, оставаясь при этом женатым. Понял, пока разыгрывал кавалера в светском кругу, за то, что Марита контролирует ремонт Западного крыла. Есть любовь и есть выгода. Они не всегда сочетаются в одном человеке.

…Себастьян налил себе еще коньяку и вспомнил, как полгода назад, когда Ви была где-то на седьмом месяце, они с дядей по традиции прогуливались верхом, – вот только не галопом уже, а шагом. И Мартин спросил:

– Так, скажи, сынок, ты счастлив? Я не ошибся хотя бы на этот раз? Ты счастлив с Ви?

И Себастьян с улыбкой покачал головой.

– Я в жизни своей не был так счастлив, дядя!

– Я рад, Басти. Очень рад. Все говорят, что ты изменился и бросил пить, гоняя по замку всех собственных и приглашенных со стороны педерастов… Но я хотел услышать это от тебя самого.

– Если Ви и правда вся в свою бабушку, я понимаю, что случилось тогда с тобой.

Дядя ухмыльнулся и подмигнул ему.

– Я еще там, в Баварии, когда увидел, как ты на нее смотришь, понял, что сплетники не врут!.. Я просто позвонил и сказал Элизабет: для нас с тобой уже слишком поздно, но я готов раздвинуть границы для Себастьяна и Вивс. И она сказала, что я напился!

– Ты и напился, – напомнил граф.

– И что с того? Кто сказал, что все лучшие дела должны решаться на трезвую голову? Думаешь, я был трезвый, когда залез к ней ночью в окно? Я же тебе рассказывал про наш самый первый раз?

Себастьян рассмеялся…

Вздохнув, граф сморгнул подступавшие к горлу слезы и выпил еще. Вспомнился другой эпизод.

…Они договаривались пообедать все вместе в городе, Лизель, дядя, сам Себастьян и Ви. Но утром Ви должна была заскочить к врачу.

– Так мы поедем все вместе и подождем вас там! – сказал дядя, который ненавидел даже на лишний час расставаться со своей «голубоглазой девочкой».

– Ни в коем случае! – возмутилась Ви. – Я даже Себастьяна с собой туда не беру! И тебя с твоими шутками, тем более!

– Чтой-та? – смешно обиделся дядя. – Какие шутки ты имеешь в виду?

– Про мебельные чехлы!

– Шутки?! – как шкодливый мальчишка возопил тот. – Ты уже третий день кричишь: «Дорогой, ты не зайдешь на минуточку? У меня замок на спине заело!» А потом два часа штукатурка с потолка сыплется, словно снег идет! Естественно, что мы встаем и накрываем мебель чехлами. Какие тут шутки?! Она антикварная, знаешь ли! И черт, я не знаю, что там у тебя за замок, что вы третий день все открыть не можете, но знаю, что малыш в тебе лежит лицом вниз и все это наблюдает! Я уже боюсь, он такой родится, – Мартин весьма похоже изобразил гримасу из фильма «Крик». – Так что без шуток, Вивс! Я абсолютно серьезно иду с тобой! Скажу, чтоб тебе взломали этот чертов замок, пока Басти своим ключом не выбил малышу глазики.

Лизель отвернулась и закусила губу, пытаясь удержаться от смеха, Себастьян тоже; только Верене было не смешно.

– Вот, – сказала она, тыча в дядя Мартина пальцем. – Вот! И так всегда!

– Он просто дразнит тебя! – шепнул Себастьян и обняв, притянул ее к себе на колени.

Верена села, но даже ее затылок, казалось, все еще дуется.

Она спала с ним настолько бурно, насколько ей позволял живот, но вот к врачу ходила только со своей бабушкой. У них обеих на этом был пунктик. Лизель уверяла, что ни один мужчина не должен видеть, как из его любовницы вылезает другой мужчина, а Ви повторяла за ней, словно попугай.

– Я не хочу, чтобы ты и в особенности вот он, сидел посреди плакатов с разноцветными письками и что-нибудь подобное выдавал!

– Она имеет в виду схематические изображения вагины, – уточнила Лизель. – Там разные части изображают в разных цветах, Марти. Не ухмыляйся так…

– Я понял, – ответил тот. – Но, серьезно, Вивс! Какой смысл скрывать все от Себастьяна? Он в курсе, что ты беременна.

У них опять завязался негромкий спор, но Ви была тверда, как алмаз.

– Ты просто никогда еще не видел таких плакатов! – завершила она. – Они отбивают желание навсегда! И кроме того, чужие мужья смущают остальных женщин!..

– Чем это?

– При виде таких красавцев, они начинают пытаться втянуть живот, – невинно вставила Лизель.

Посмеиваясь над их упертостью, Себастьян с дядей чуть прогулялись по улице и зашли в кафе. Между ними в фирменном бумажном пакете лежал футляр с рубиновым колье, которое граф только что забрал у своего ювелира. Верена обожала рубины. Чем ярче, чем кровавее, тем душе милей. Эти были настолько сочные, что казалось, вот-вот впитаются в белоснежный футляр. Крупные алые капли в паутине бриллиантовых брызг.

Он заказал их еще полгода назад и собирался преподнести ей на день рождения, но стоило увидеть уже готовое колье, как ожидание показалось невыносимым.

Он подарит их ей сегодня же. Прямо сейчас! А на день рождения она их уже наденет.

– Хм, – фыркнул Мартин и добродушно ткнул племянника в бок. – На день рождения, как же! Небось, она сегодня же их наденет, чтоб ты ей там замок застегнул… Позвоню Маркусу, пусть строителей обзвонит. За это колье на нас потолок обвалится!

И граф расхохотался, польщенный. Все-таки, здорово, когда дядя в таком настроении. И так горд за него.

– Добрый день! – нахально сказал смутно знакомый голос.

Перед ними небрежно шмякнули два меню.

Граф обернулся, уже догадываясь, кто перед ним стоит. Лулу.

– Принесите нам черный кофе, – попросил он, помедлив.

Дядя презрительно ухмыльнулся и сузил глаза.

– Не узнаешь меня? – нагло спросила Лулу.

Не осмеливаясь больше взглянуть на дядю, Себастьян вспыхнул.

Она была все такая же. Глупо было бы врать, что девушка стала ужасно выглядеть только из-за того, что они расстались. Да, Лулу утратила внешний лоск, но ее волосы были такими же черными и блестящими, а зад все так же задорно оттопыривал юбку.

Она была точно такая же, какой он встретил ее.

Вот только граф уже не видел ни ее глаз, ни ее волос, ни упругой задницы. Он видел дешевый акриловый маникюр, маленькие заусеницы, нанесенный впопыхах макияж. Он чувствовал синтетический запах ее форменного платья и резкий запах дезодоранта, а сквозь него – пот.

Нахальство, с которым Лулу приблизилась, заставило Себастьяна прозреть. Он понял ту самую, отвратительно-жестокую вещь, что безуспешно пытался втолковать ему дядя. Не только его домашние считали его вкус «странным». Девушки, которых он выбирал, считали так же! И в глубине души презирали его за выбор. Думали, что если он с ними, с ним что-то очень сильно «не то».

А если так, не нужно с ним церемониться.

«Господи, – думал граф, а внутри его самого корежило. – Что скажет Ви, если вдруг увидит?»

А ее бабушка?

По мере того, как углублялось его молчание, с девушки хлопьями осыпалась спесь. Сначала сползла улыбка, затем чуть дрогнули и обвисли плечи.

– Себастьян, – произнесла она чуть дрогнувшим голосом. – Я… мы тогда расстались и я… я была уверена…

– Дорогая, – перебил кардинал. – Он хочет кофе, а не трагедию. Когда ему хочется трагедии, он ходит в театр.

Под взглядом Мартина Лулу неловко помялась.

На пальцах все еще были дареные им бриллианты. Видимо, эти кольца были на ней, когда Лулу гордо ушла. Себастьян дарил ей не слишком чистые камни. Не больше тысячи за предмет. Не потому, что он жадничал, просто не видел смысла серьезно тратиться: она все равно в них не разбиралась. Лу было достаточно слова бриллиант.

От постоянной носки золото покрылось царапинами, а камни выглядели дешевкой.

Как и она сама.

Он был дураком, когда с ней связался. И еще большим дурнем, когда позволил ей оборзеть. С камнями он еще понимал, что ее воображения не достанет, чтобы оценить их по достоинству! Так какого черта он думал, что у Лулу хватит воображения оценить его самого? И социальную пропасть, что разделяла их. Даже просто финансовую.

Правду же говорят, – не швыряйте жемчуга в ноги свиньям, ибо они растопчут.

Граф еще думал: не свалить ли им от греха подальше, но тут, как назло, распахнулась входная дверь: Лизель придержала ее для Ви, и посетители дружно уставились на впорхнувшее чудо. С детства верная парикмахерам и стилистам, Маленькая Жена была аккуратно накрашена, ее длинные белые волосы уложены в воздушную косу. На ней было легкое светло-голубое пальто, короткое белое платье для беременных и белоснежные сапоги до колен.

– Вон они, – сказала Лизель.

При виде Себастьяна Верена аж просияла. Для нее он был богом, как в те далекие времена, когда Ви, трехлетняя, строила ему глазки и приглашала «вайти на сяй».

– Ви!

Себастьян одним движением подскочил и пошел навстречу, в надежде, что дядя все понял и все уладит. И ему не придется видеть брезгливую гримасу Верены, пусть та и попытается скрыть свое отвращение к женщине, с которой ему «было хорошо». Лизель, что-то уловив, быстро пошла к столу, и Себастьян дал себе время обстоятельно ответить на поцелуй Виви. Та смешно отклячила зад, чтобы уберечь пузо и уперлась руками в его предплечья.

– Дядя Мартин уже говорил тебе, какой ты красивый в синем? – улыбнулась она, пригладив пальцами его галстук.

Себастьян улыбнулся: его маленькая красавица, его сахарная куколка с пупсом внутри.

– Он как раз собирался! Что с нашим мальчиком?

– Будет готов буквально через три месяца… Все хорошо? Ты чем-то взволнован.

– Купил тебе кое-что!

Себастьян подал ей руку и развернулся, моля всех по очереди богов, чтобы Лулу уже ушла и… ее там не было! Дядя галантно помогал Элизабет сесть.

Их взгляды встретились, и одними губами, граф прошептал:

– Спасибо!

Дядя молча и глубоко моргнул. Его самый лучший друг, его извечный ангел-хранитель…


…Граф отставил стакан и отпил прямо из бутылки. Горло сжималось. Как же он горевал по нему. Стоило лишь опомниться, осознать, что дядюшка не уехал в Рим, а ушел навеки, как слезы подступали к глазам.

Каким утешением было говорить о нем с Лизель. Каким утешением было знать, что за делами конюшни присматривает Ви.

Себастьян уже давно понял, что его Маленькая Жена внимательна и сообразительна. Еще когда она вела весь дом Фила. Сперва, она занялась поставщиками кормов, опилок и прочего. Затем как-то незаметно переняла у него всю скучную, но необходимую часть работы по обеспечению жизнедеятельности конезавода, которую раньше Себастьян контролировал только сам. Те навыки, что она получила, ведя хозяйство Филиппа, работали и с его лошадьми.

И вскоре Ви уже сама всем этим занималась, раз в неделю предоставляя ему отчет.

У них в гостях постоянно толклись какие-то интересные люди. Заводчики лошадей и собак, бизнесмены, которые пытались пробиться в аристократию, политики, спортсмены и девочки Ландлайен всех возрастов, которые привлекали мужскую аудиторию.

Неудивительно, что мало-помалу подтягивались остальные мужчины, да и женщины Штрассенберг. И Марита уже не сзывала так часто своих художников, а пыталась привлечь кого-то из гостей Ви. Верена абсолютно не возражала: ей было все равно, кто кого и куда зовет.

– Главное, чтобы ты был счастлив!

Работники конюшен тоже были восхищены. Они признавали, конечно, что его Фрау Виви —пока неопытная, но отмечали ее старательность, приветливость, простоту.

– Если она чего-то не знает, то не пытается делать вид, будто компетентна, а сразу же зовет кого-то из нас.

– Она не стесняется чего-то не знать и всегда готова учиться.

– И ей интересно, – видно, что интересно.

– Она разбирается в людях, что очень важно, когда разводишь настолько дорогих лошадей. Помните, она вас отговорила нанимать конюха, хотя у него рекомендаций был чемодан? Сказала, что у него глаза как-то не так бегают?.. Так вот, он смотрите, напился и угробил новую перевозку. Слава богу, пустую, без лошадей.

Теперь ему нужно будет опять этим заниматься. Боже, как Себастьян этого не хотел! А секс? А ее любовь? Где он найдет вторую такую же? Теперь он гораздо лучше понимал сыновей. И бешенство, что они испытывали, когда Верена ушла, вырвав с корнем все, что сама же взрастила.

Она вросла в его жизнь, пустила корни во все, чем он занимался, что было ему дорого, все, что он любил. Себастьян потерял не просто женщину. Он потерял человека, который решал скучные вопросы и наполнял жизнь удовольствием. Даже Марита при Верене была другой. Теперь опять, наверное, начнет истерить и вмешиваться в его дела, пытаясь казаться важной.

Верена закатила ему истерику лишь два раза. Когда он не хотел спать с ней в самом начале. Когда она думала, что он ее расхотел.

Себастьян мрачно почесал нос.

Даже закатывая истерики, чтоб получить желаемое, Ви делала счастливым и его самого. Как ветер, наполняющий паруса, она придавала их лодке скорость, но руль всегда держал он, Себастьян.

Если она ушла молча, значит она ушла. И она, и Риччи. Себастьян сомневался, что она любит мальчика так сильно, как любил он. И сомневался, что она понимает, как Себастьян хотел его…


Снова полезли воспоминания. С самого первого дня, когда Ви его раскатала, заставив сдаться и лечь в постель.

В тот день он не особо к ней рвался. Да, Ви красавица. Но такой же красавицей была Джесс. И Лизель, вон, до сих пор красавица, а что толку? Кого из своих мужей Джесс сделала хоть немного счастливым? А Лизель? А сама Ви?

Что с ней не так, если парни пятятся, как от спрута? И Фил, и Ральф.

Себастьян знал, что женщины прекрасно умеют лгать и притворяться в постели. И понимал, она будет притворяться. Был лишь один только способ отбить Верене охоту притворяться с ним. На всю жизнь.

Граф всегда учил своих сыновей, не мучить женщину техникой. Если видишь, что в голове у нее другой, не надо всех этих фокусов, – говорил он, повторяя за своим дядей. Трахни ее по-быстрому, получи свое и оплати время. Их удовольствие начинается в голове и если ты не живешь в мозгу этой женщины, то удовольствия с тобой она не получит. Лишь отвращение к себе и к тебе. За то, что ты не тот, кого женщина хотела.

Он был уверен, Верена просто играет и притворяется. Не верит ни в единое слово, что говорит, желая лишь одного: чтобы он поверил. И он ей верил, хотя и думал, что она врет. От души желая поставить ее на место, наказать за такую наглую и подлую ложь, Себастьян показал Верене весь свой репертуар. За раз.

– Ты так меня любишь, девочка? Ну, вот он я. Поехали: наслаждайся!..

Он ждал новых трюков, уверток, ласкового вранья, что Верена кончила и уже устала. А вместо этого открыл в ней свой новый мир. Она не врала и не притворялась; она слилась с ним, слилась в единое целое, поймала его волну и когда она кончила, это было наверняка.

Пока Верена валялась в позе морской звезды, не в силах перестать улыбаться, Себастьян принял душ и все еще раз обдумал. Мысль была короткая и простая: похоже, она не врет.

И Маркус не врал, когда упрекал его, что Себастьян не принимает ее всерьез в то время, как Верена вполне серьезна. И Филипп, когда предлагал ему сделать ребенка Ви. И дядя Мартин, который твердил: сынок, у нее уже были два твоих Помоложе!

Теперь, оглядываясь назад, Себастьян был уверен: они зачали Рича в тот самый первый раз. Он это чувствовал. Маркус был абсолютно прав, когда орал, что Себастьян знает, что Ви беременна.

Но Ви так мило притворялась, будто не знает, что Себастьян подыгрывал ей.

Было так тепло и весело вспоминать, как оба они притворялись, будто не видят, как еще больше набухает и без того налитая грудь. Как постепенно, холмиком, выпирает ее немного впалый живот.

Себастьян ощутил биение этой новой жизни даже раньше, чем сама Ви.

Не разумом даже, а каким-то чутьем. Как понимал внезапно, что понесла кобыла. Просто притронулся к ней однажды и понял все.

В тот день, лежа с нею в постели посреди бела дня и слушая, как Элизабет в кабинете разносит Маркуса, за то, что он им мешает, Себастьян вдруг понял, что про себя, уже называет будущего ребенка Рихардом.

И стопроцентно уверен, что будет именно он.

– Ты уже придумала ему имя? – спросил Себастьян, приподнявшись на локте.

После секса Ви была так податлива, что соглашалась сразу на все.

– Я? – она перестала мечтательно улыбаться люстре и с легким удивлением глянула на него. – Я думала, имя мальчику выбирает отец.

Граф рассмеялся, но тут же взял себя в руки. Притворился, будто бы в самом деле сам выбирает всем имена.

– Рихард? Как тебе?

– Рихард, – нараспев повторила Верена, словно пробуя имя на слух. – Ри-и-иха-ард! Мне нравится.

В тот миг Себастьян впервые ощутил себя по-настоящему отцом, а не просто биологическим донором, как с Маритой. Или сволочью, как с Агатой. Сволочью, которая, сидя в церкви, считает по пальцам, не от него ли Агатин красивый мальчик, унаследовал его черты и глаза.

С Ричем он с самого начала был, ожидающим рождения ребенка, отцом. Ни дня ее беременности не пропустил, лишь роды.

Когда оскорбленный, обиженный, Себастьян с какой-то дурацкой шуткой опустился перед кроватью, на которой Верена лежала со свертком в руках, их мальчик дернул тщательно спеленатыми ножками.

– Рихард снова толкается! – восхищенно прошептала юная мать и со слезами посмотрела на графа. – Толкается, как только слышит твой голос! А ты не верил!..

– Вы, правда собираетесь, так его назвать? – опять завела Марита.

– Мы уже его так назвали. Себастьян так захотел и это не обсуждается!

– Но…

– Да хватит! Не порти момент! – шикнула Верена. – Мой сын впервые видит своего папу.

– Ему не нужен папа, ему нужна твоя грудь.

– Когда Рихард вырастет, я лично подыщу ему девушку, у которой будет точно такая же, – гаденько так сказала Верена.

Пока они грызлись, Себастьян молча взял чистенького, умытого ребенка на руки. Тот смотрел на него серьезными мутно-серыми глазами.

– Ну, здравствуй, сын! – сказал он, стараясь не выдать обуревающих его чувств. – Вот ты и родился!.. – Себастьян хотел сказать еще что-то, но мальчик вдруг разинул рот, словно улыбнулся.

И все, кроме Мариты, улыбались глядя на них. И Ви, и Лизель, и Мартин с экрана ее смартфона…


– Черт, дядя, – прошептал Себастьян, глядя на камин, у которого Мартин умер. – Я даже смерть родителей спокойнее перенес… Как мне теперь со всем этим разобраться? Без тебя?

Лизель, конечно, обещает не разлучать их с мальчиком, но это сейчас, пока она думает, что он у нее единственный. Что, если Марита решит сейчас за все ему отомстить и расскажет Лиз, что не только Фредерик догадался родить ей внучку? Объяснит ей, что у Маркуса внук?

Да, Ферди гей, это правда. Но геи так любят жениться и заводить детей. А этот, к тому же, без ума от самой Лизель. Покорен ее вкусом, изяществом и манерами.

Если она попросит, Фердинанд руку вывихнет от усердия, чтоб она могла завести других внуков.

Марита плакала и клялась, будто Фердинанд не от Маркуса. Что его отец ее друг, известный венский скрипач, но граф ей не верил: скрипач был еще голубее самого Фердинанда и вел себя, как шестнадцатилетняя победительница конкурса красоты.

Отцом Фердинанда был Маркус. Он, только он.

Знал ли об этом дядя? Конечно, знал!.. Не потому ли он убедил Лизель отдать Верену Себастьяну? Связать их семьи ребенком, в котором будет и ее кровь. Связать их, чтобы после его кончины, Лизель не встала на сторону оппозиции, которая устроила закулисную возню, выдвигая в наследники Фердинанда.

Себастьян покачал головой.

Он пьян, разбит, вот и лезет всякая дичь в голову. Какой из Фердинанда наследник? Один анализ на ДНК и, невзирая на законных детей, Марита пойдет к чертям по законам клана. И ему тогда ничего не останется, кроме как… Себастьяна прошибло потом от собственной подлости, но мысль уже пришла в голову и не так уж просто было ее прогнать.

Ему ничего не останется, кроме как жениться на Ви!

И пошли бы все вокруг в задницу. Да, у них есть разница в возрасте, но она никого не касается, кроме них самих!

– Дай тебе бог когда-то встретить девчонку, которая станет любить тебя, как меня моя Лиззи, – прошептал голос Мартина. – Я так и сказал: для нас с тобой уже поздно, но я готов раздвинуть границы для Себастьяна и Вивс…

И внезапно, смысл происходящего дошел до него. Все упреки жены, намеки людей, что не надо так вот, ртом в рот, целовать девочку-подростка.

И голос Маркуса:

– Она подкатывает к тебе! Я не позволю тебе опозорить жену, связавшись на глазах у всех с малолеткой! Я отослал ее в Баварию, к Ральфу…

И ее же собственные слова:

– Мне говорили, что ты женат, но чем старше я становилась, тем меньше верила, что для тебя хоть что-нибудь значит брак. Пфф… Ты всегда был так верен Марите.

Слезы, которых Себастьян не позволял себе много-много дней, брызнули ему на руку. Теперь он понял, что пытался дать ему дядя, когда заставил взять вторую жену.

Любовь, лишь любовь и ни словом больше.

– Господи! – прошептал Себастьян. – Мне так тебя не хватает!..

## Старый, сентиментальный хрыч

Рене:

Младший вприпрыжку сбежал по лестнице.

Он проснулся рано, без Маргарет. Сам умылся, сам заправил постель и до самого завтрака смотрел фотографии, которые наделал вчера. И костер, и зефир на палках и сэндвичи… и себя между двух своих старших братьев! Вчерашнее счастье плескалось в его груди и требовало повторения.

Время двигалось бесконечно. Так рано во всем доме вставала только Лизель и Рене без конца прислушивался, но в Западном крыле было тихо. Наконец, услыхав, как открылась одна из спален, он сорвался с места и чуть ли не кубарем слетел вниз.

Быть может, Виви просто ночевала у папы?

– Папс!

Отец был мрачен и едва заметно поморщился, в ответ на его приветственный вопль.

Подбежав ближе, Рене заметил, что тот опух и небрит. И вышел в халате поверх пижамы, что с ним случалось крайне и крайне редко.

– Все в порядке, папа? Или ты заболел?

– Я вчера напился, – честно ответил Себастьян.

Мальчик сперва игриво округлил рот и погрозил пальцем, но что-то в лице отца подсказало, что речь шла не о чем-то хорошем. Он вспомнил, как сразу погасла вчера Верена, едва они вошли в дом. И понял, все это неспроста.

– А где Верена? Где все?

– Слушай…

Он не стал слушать. Резко развернувшись на пятках, Рене побежал наверх. Пересек коридор и ворвался в детскую Рича. Там было пусто. Лишь витал слабый запах присыпки и детского шампуня. В комнате Лизель никого не было, ее вещей – тоже. В комнате Верены вещи оставались на месте, даже свисал со стула ее халат, но дома она не ночевала.

Медленно, как старик, Рене подошел к стулу и сев на пол, по-взрослому, тихо-тихо расплакался, уткнувшись лицом в халат. Ему казалось, он никогда уж не будет счастлив.


Марита:

Графиня встала позже всех остальных.

Горничные тут же доложили ей обстановку, и она велела пока что оставить все на своих местах, но ей передали записку от Лизель. Та просила собрать все оставшиеся вещи, упаковать их и сообщить Марии, когда их можно будет забрать.

Марита спустилась к завтраку, оглушенная непонятно чем.

Конечно, как женщина, она была очень рада такой развязке. Она победила, как побеждала всегда. Соперница поняла, что ничего ей не светит и удалилась. Муж остается с ней. Но в глубине души, она понимала, что именно ей останется.

Годы взаимных придирок, упреков и его хамства в адрес ее гостей. И очередная молоденькая свистушка, которой муж начнет сливать деньги с королевским размахом. И сплетницы, которые будут названивать ей, чтобы рассказать, где, когда и с кем его видели.

С Вереной он, хотя бы, не выходил. Вся их любовь оставалась в Штрассенберге. На публику он выходил лишь с женой, и замужние приятельницы завистливо говорили Марите:

– Дорогая, ты совершила чудо! Себастьян выглядит, словно у вас обоих медовый месяц! У вас опять есть секс?!

И Марита загадочно улыбалась: медовый месяц был, только у него. Но все ведь думали, – верили, – что у них обоих! И это было единственное, чего ей хотелось. Казаться любимой графом ей нравилось куда больше, чем быть.

Наверху кто-то уронил стул, и женщина раздраженно подумала, что Рене теперь тоже ее проблема. Она не любила сына. Возможно, из-за того, что он не был тем Рене и один лишь звук Его имени, обращенный к другому, вызывал глухое сопротивление. Она позвонила, чтоб вызвать Маргарет, но вспомнила, что та отпросилась по семейной причине. И Марита разрешила, полагая, что после школы, мальчик станет хвостиком бегать за Лизель, или уедет с Ви.

– Еще не хватало, чтобы эта дура оказалась беременной и мне потребуется новая няня, – с тоской подумала Марита. – И еще целый год пройдет прежде, Рене отправится в интернат.

Плач ребенка бесил ее, и она зажала уши ладонями. Интересно, где, черт возьми, граф?!


Себастьян:

Он сидел на кровати, глядя, как шипит и пенится аспирин в стакане. Не стоило вчера напиваться, но он и без того был разбит, а головная боль немного умаляла душевную. Он слышал, как тихо плачет Рене, как Марита скребет ножом по тарелке… Дом словно усиливал звуки; они шрапнелью били по его нервам.

– Что ты о себе возомнила, Ви? —думал он в бешенстве. – Истеричка долбанная!

И еще о том, что Филипп разошелся с Иден. Не будь этого, Себастьян бы еще пережил, но с возрастом, он все чаще видел в сыне соперника. Филипп поступал, порой, вне логики и пространства, но Себастьян наблюдал за ним много лет. Иден была с ним лишь по одной причине: Иден раздражала Верену.

Две пары, которые распались одновременно…

Какое-то время он играл с мыслью позвонить Фредерику, но потом оставил. В молодости они и правда были друзья навек, но потом между ними встала его жена, а теперь – по какой-то космической шутке, его любовница. У него не осталось уже приятелей, кроме двоих его сыновей.

Подумав, он набрал Филиппа.

– Да, пап? – жизнерадостно прокричал тот в трубку. – Я бегаю. Что-то важное или подождет?

– Ты в курсе, что Ви от меня ушла? – выдавил Себастьян и мрачно посмотрел на белые крупинки на дне стакана.


Рене:

С трудом успокоившись, он сидел в столовой. Ковырял кашу, стараясь не смотреть на злую, напряженную мать. Отец вышел к самому концу завтрака.

– Что произошло? – тут же вскинулась мама.

– Ты сама знаешь, что, – обрубил отец своим прежним тоном. – Радуйся! Ты теперь единственная.

– Я? Я должна радоваться? Еще скажи, это я ее выгнала! Я была добра к ней, как мать!

– Да что ты опять визжишь, как бензопила?! – он встал и швырнул салфетку. – Поем на кухне.

Рене не осмелился попроситься с ним.

Теперь он был уже взрослый. Ему, как взрослому позвонил Филипп и расспросил, что произошло. Попросил хранить звонок в тайне и даже пообещал, что возьмет его как-нибудь к себе ночевать в мешках и они опять нажарят зефира, но Рене чувствовал по голосу, что это – вранье. Когда взрослые в самом деле куда-нибудь его брали, они говорили точнее.

Куда и когда.

А Филипп этого не сказал.

– Поел? – раздраженно спросила мать. – Иди, собирайся в школу.

– Сегодня не школьный день, – процедил мальчик, понимая, как на нее зол. – Сегодня суббота.

– Как ты со мной говоришь?! – вскинулась она.

Рене встал из-за стола и тоже швырнул салфетку.

– Если ты обращалась с Виви, как мать, неудивительно, что она сбежала!

Мать никогда не разрешала ему брать телефон за стол и Рене с нетерпением схватил его, едва вошел в комнату. На экране светился пропущенный вызов. Но не от Виви, а от Лизель. Мальчик почувствовал, как вспотели руки.

Он был так счастлив эти последние недели, но мать не все наврала ему. Она сказала, что сам по себе он не нужен Виви.

– Верена дружит с тобой, пока она любит твоего папу. Не привязывайся к ней сильно, – сказала мать. – Это, к папе, очень скоро пройдет и Ви уйдет, как пришла. Ты – останешься.

Верена ушла. Неожиданно. Не сказав ни слова.

С утра Рене отослал ей пять сообщений, но она не ответила пока что ни на одно. Даже не прочитала. Даже телефон выключила… Теперь, наверное, попросила Лизель сказать ему, что все кончено: они больше не друзья.

Пока он об этом думал, глотая подступающие обиженные слезы, телефон зазвонил опять.

– Привет, Лизель, – сказал Рене, стараясь звучать, как взрослый. – Я уже слышал, что тут произошло…

Он замер, сорвавшись на тонкий, жалкий фальцет и глубоко вдохнул, стараясь не расканючиться.

– Тогда ты знаешь, что Виви нужно немного побыть одной, – проворковала Лизель. – Рано утром, я отправила ее с девочками в Париж. Ты знаешь, где это?

– Да, во Франции, – гордо сказал Рене.

Сердце радостно екнуло! Когда они с мамой куда-то летали на самолете, пилот просил их выключить телефон. И Рене очень часто забывал включить аппаратик. Верена тоже не особенно любила свой телефон и тоже часто про него забывала.

– Она сказала мне, что обещала весь день провести с тобой и попросила меня перед тобой извиниться. Она ужасно расстроена сейчас, но ты ведь не станешь расстраиваться, правда?

– Нет, я расстроился. Но я уже не малыш, – сказал он чуть раздраженно. – Я понимаю. Я знал, когда у них с отцом все пройдет, Верена тоже уедет. И все закончится.

– Ты очень плохого мнения о своих друзьях, – сказала Лизель, подумав. – И все еще малыш, раз не понимаешь. Наша с тобой дружба тоже закончилась, если твоего дяди Мартина больше нет?

– Нет, но… – Рене как-то растерялся. – Но ты же…

– Что? – по голосу было слышно, что она улыбается. – Уже старушка и не могу любить?

– Ты не старушка! – горячо возразил Рене. – Старушки не могут ходить на «шпильках» и делать гимнастический мостик! У них все болит, и они все время ругаются! Старушки, правда, не умеют любить, но ты была не старушка и ты умела! И мне очень жаль, что он умер прежде, чем ты сумела нас подружить. Мне показалось, он был веселый.

Лизель рассмеялась в ответ.

– Он был замечательный, дорогой! И ты ему ужасно понравился. Не беспокойся насчет Верены. Что бы у них не случилось с папой, с тобой она и дальше будет дружить. Ведь ты и ее малыш-Риччи – братья. Разве не так? Сейчас ей просто нужно время побыть одной.

– Но ты сказала, она уехала с девочками.

– Потому что с девочками она может плакать. Они ее подружки, ты понимаешь? У мальчиков так не принято, но мы очень часто плачем вместе с подружками. Это такая терапия. Знаешь, что такое терапия?

Рене где-то слышал слово, но точно вспомнить, что оно означает, не мог.

– Вот что, скажи-ка Маргарет, чтобы собрала твои вещи и привела тебя к нам. Я объясню тебе кое-что о девочках и почему мы не плачем при вас, когда в самом деле плачем.

– У Маргарет выходной.

Лизель на минутку задумалась, потом сказала:

– Ну, хорошо, сейчас я позвоню твоей маме, и сама за тобой пришлю. Мы с Марией сделаем тебе таких сэндвичей, что Ви опять расплачется и не раз.


Фредерик:

Епископ вошел без стука.

– Да, дорогой? – мать вскинула голову, но хотя слова были те же, из них начисто выветрилась вся теплота. – В чем дело?

– Ты можешь объяснить мне, что происходит?

Мать отложила телефон в сторону и придвинула к себе ежедневник.

– Верена и Себастьян расстались.

– Это я знаю.

– Тогда что именно ты хочешь узнать? Как много шансов у епископа попасть в тюрьму за домашнее насилие?

Фредерик задохнулся.

– Я всего лишь…

– …взял ее за руку. Разумеется. Она показывала синяк. Еще раз возьмешь ее за руку, я тебя за яйца возьму!

Взгляд был прямой и холодный. Совсем, как взгляд Верены вчера.

– Всему есть предел, Фредди, – сказала мать. – Свой ты переступил.

После этого ему захотелось то ли повеситься, то ли побродить одному. Конечно, у него были деньги, но не столько, сколько у матери. Возвращение к былой роскоши далось ему куда легче, чем мысль отказаться от всего этого снова. Тогда, – Фредерик был уверен, – Джессика не выдержит и вновь его позовет.

Она позвала, но было, конечно, поздно. Ее красота ушла, а с этим и его извечное оцепенение в одной лишь мысли о ней. Фред вспоминал, как она била кулаком в его грудь и кричала:

– Почему ты не пришел раньше?!

А он только плакал и повторял:

– Что ты с собой наделала, Джесси? Что ты с собой наделала?

В ее смерти был лишь один виновный. Он – со своей реакцией на то, что с ней стало. И в глубине души, Фредерик сожалел, что его спасли. Теперь он видел Джесс на каждом шагу; ее волосы стали белыми, а черты капельку другими, но это все равно была почти Джесс. Она говорила, как Джессика, пахла, как Джессика, ходила, как Джессика…

Вот только взять ее в постель он не мог. Что не мешало ему хотеть ее, понимать, что он больной извращенец, беситься, бросаясь в бессильной ярости на кровать и утыкаться лицом в подушку, чтоб заглушить крик. Джессика рассказывала, что была влюблена в отца. Он был ей почти чужой, он слишком долго отсутствовал… как и сам Фред.

Альфред застрелился, и Джессика осталась одна. Со своей виной и своей любовью.

Когда они были в Гремице, Фредерик был сам готов застрелиться. Ему мерещилось, что Верена, которая тоже его не знала, смотрит на него не как дочь. И он скрывался от нее, от той мерзости, что накатывала помимо воли, и мысли, что он не должен был уезжать от Джессики.

Он всегда любил лишь ее. Просто теперь – в дочери, которая стала чужой. И это было настолько невыносимо осознавать. Он презирал себя, но убить так и не осмелился.

Мысленно разговаривая с Джессикой, Фред не заметил, как дошел до Развалин и Герцог, напрягшись, потянул поводок.

Фред несильно дернул собаку за хвост и когда Герцог обернулся, одними губами сказал ему: фу, стоять!

За деревьями чуть слышно заржал чей-то конь и всхрапнув, переступил ногами на месте. Звонко ударилась о камень подкова. Голос Себастьяна буркнул:

– Тихо, Цез!

Герцог опять принюхался, яростно замотал хвостом и налег на задние лапы. Отпустив поводок, Фредерик вышел на уцелевший от травы пятачок, когда-то бывший каминным залом.

– Так и думал, что это ты, – сказал Себастьян, глядя прямо перед собой. – Цезарь почуял своего друга.

Герцог уже крутился перед конем и тот обнюхивал его, выгнув шею и приподняв висячие уши.

Фредерик обошел их обоих и приблизился к уцелевшей стене, которая доходила ему до пояса. Встав рядом с другом, посмотрел вниз. Прямо перед ними лежал весь Штрассенберг. Два старинных замка, принадлежавших когда-то родоначальникам, двум братьям, которым король за службу подарил солидный кусок земли.

Считалось, что эти подарком король пытался рассорить братьев. Его раздражала их преданность друг другу, что превышала преданность королю. И он сказал: один из вас станет графом, второй – его верным подданным. Решите сами, кто из вас кто.

Братья поклонились и вышли, сделав все так, как велел король. Один из них стал графом, второй – его верным душеприказчиком, советником и слугой. Они разобрали старый замок на камни и выстроили два собственных из этих самых камней. Потом, вокруг, постепенно, были достроены остальные поместья. Все более и более современные. Сейчас насчитывалось около пятидесяти домов, разбросанных в шахматном порядке вокруг холма, который был окружен большим ухоженным лесом.

– Как Ви? – спросил Себастьян. Он был чисто выбрит, причесан и элегантен, но… мрачен и сильно, характерно опух. – Уже нашла себе нового бойфренда?

– Возможно, – Фредерик посмотрел на часы. – Четыре часа прошло.

Верена с кузинами уже должна была быть в Париже. Проклинать свою несчастную жизнь в роскошном номере, с видом на Эйфелеву башню. И кузины, которые точно знают с какой стороны на их крекер сыплют икру, будут ее утешать. Возможно, даже всеми известными с интерната способами.

Его опять передернуло и Фредерик обозлился на самого себя.

Вечером этих молодых куриц возьмут под крылышко старые и выведут в свет. Что будет потом, когда свет погаснет, он старался не представлять, но картинки кружили перед глазами помимо воли. Мать права, надо подыскать себе девушку. Да хоть проститутку снять, но… Стоило ему подумать о проститутке, как Джессика-дочь со всеми своими подружками исчезала и появлялась сидящая на перилах Джессика-мать. Такая, какой она была перед смертью.

– Фре-е-едди, – звала она. – Фре-едди!

И камнем летела вниз; и разбивалась как гигантский томат.

Тряхнув головой, Фредерик мрачно подумал, что импотенция стала бы спасением от всего. Иначе, он сделает то же, что Альфред: прострелит голову, чтобы избавиться от одержимости. Или пристрелит этого мудака, который трахался с его дочерью!

– Смотри-ка, – Себастьян усмехнулся.

Герцог и Цезарь уже пытались играть. Епископ улыбнулся, мысленно обернувшись на много лет назад, когда они с графом были еще мальчишками и отцовский пес Ланселот, носился по манежу с черным, как деготь, конем старого графа.

Они скакали по кругу, то догоняя друг друга, то обгоняя. Когда пес вырывался вперед, конь делал свечку и развернувшись на задних ногах, бежал в обратную сторону. А Ланселот, заметив, яростно лаял и бежал его догонять.

Они могли играть так часами. Только они вдвоем.

У старого графа была собственная псарня, но Агроном играл только с Ланселотом.

– Ты выглядишь, как дерьмо, – сказал Фред, а про себя порадовался, что окончательно бросил пить после операции.

– Твоя маман дождалась вчера, пока я напьюсь и взяла таким тепленьким, что я всю ночь проплакал по дяде Марти, – сказал Себастьян. – А твоя дочь меня бросила. Так что можем снова начать дружить.

Они посмеялись и опять замолчали.

Так много лет прошло, уже и не верится, что когда-то они могли трепаться без умолку, обо всем подряд. Начиная от лошадей и собак и заканчивая девчонками. Теперь им едва хватало воображения сказать какую-то подходящую к случаю фразу.

Фред присел и кинув камешек в ноги псу, привлек внимание Герцога.

Граф громко причмокнул губами и Цезарь, фыркая, подошел к хозяину, уткнувшись мордой в его плечо. Себастьян ласково погладил черную морду любимца, на которой уже появлялись первые белые волоски. Поцеловал коня в твердую щеку.

– Вы так и не сумели найти общий язык? – спросил он.

– Нет, – Фред выпрямился. – Она меня ненавидит. За то, что посмел когда-то любить другую. По страшному совпадению, ее мать. Смешно, но Джесс возненавидела меня за то, что я люблю дочку.

– Пока Джесс была жива, они ненавидели друг друга, – пожав плечами, припомнил граф. – Ты создал отличную, здоровую семью.

Цезарь снова отошел и толкнул мордой Герцога, который склонив передние лапы, как конь, романтично нюхал маленький фиолетовый цветочек. Пес отпрыгнул, сделал несколько прыжков боком и залаял. Цезарь сделал несколько шагов на него.

Тут не было места разыграться, как на манеже, но эти двое явно хотели начать игру.

– Как она смеет так поступать со мной? Какое право она имеет обвинять меня в чем-либо? Она сама точно так же развернулась, бросила ребенка и улетела!..

– Найди себе бабу, – тоном специалиста посоветовал Себастьян. – Лучше, из Ландлайенов.

– Она моя дочь, ты помнишь?

– Нет, не всегда. Прости. Я отдал бы тебе одну из своих, но Фердинанд навряд ли тебе понравится.

– Он из Ландлайенов? – пошутил Фредерик.

А может не пошутил… Себастьян присмотрелся к приятелю, но тот просто наблюдал за тем, как дурачатся собака и конь.

– Могу я тебя спросить? Что у вас случилось?

– Она приехала от сразу двух своих бывших и застала меня в гостиной с женой… Мы разговаривали.

– Как тебя Земля носит? – вздохнул епископ.

– Если тебя утешит, я вчера упал.

– Серьезно, Себбо! Мне сейчас не смешно…

– Я и говорю серьезно! Младшего прихватило вчера, они заехали к Филу и весь вечер провели там. Видно, я должен был стоять на подъездной дорожке у гаражей с фонарем и вглядываться в мрак ночи. Но нет, я решил: поболтаю с Маритой, выпью бокал вина… Единственное, я подарил ей серьги, но я уверен: этот момент был уже позднее. Когда Верена ушла. Потому что Марита сразу же пошла к себе в спальню, а я – к Рене.

Епископ покачал головой.

– Из ее истерического трагизма я понял, что ты и Марита влюблены.

– Влюблены?

– Как дети! – щелкнул пальцами Фредерик. – А когда я спросил, не приняла ли она чего лишнего со своими «бойфьендами», она захлопнула у меня перед носом дверь.

– Ты знаешь, что Филипп вчера собрался с силами и бросил Иден?

– Да, она что-то такое упоминала. И что с того?

– Что с того?!

– Она – верна тебе, – возразил Фредерик. – И с Филиппом… Нет, она скорее с Цезарем попытается, но не с ним.

– С чего ты так уверен?

– Ну, это нелогично: лететь во Францию за багетами, если у нее есть Фил.

– Спасибо, помог! Черт! Если я узнаю, я просто ее прибью!..

– А сына своего не убьешь?! Только мою Верену? – хмуро оборвал епископ. – Ты понимаешь, мать твою, весь расклад? Ты спишь с моей дочерью! Ты меня сделал дедом! А я тебя на два года младше! И ты еще хочешь, чтобы я тебя утешал! На том самом месте, где твой Филипп развлекался с Джессикой?!

Себастьян потер лоб.

– Прости, – сказал он. – Может, ты мне и не поверишь, но я люблю твою дочь. Серьезно! И обожаю твоего внука… Не знаю, с чего она решила, что я и Марита влюблены в друг друга. Маритамне просто друг.

– С каких пор?

– Не знаю. С недавних… Я думал, будто она мой друг, но сейчас все как-то погано выглядит. Не знаю…

– Ну, хорошо, я знаю: Верена никогда не изменит тебе, как Джесс – чтобы насолить. Она вся пошла в Лизель. Если и изменит, то лишь за деньги, ничего личного.

– Ты помнишь, что Лизель – твоя мать?

– Нет, не всегда… Как ты додумался уступить ей Рича?

– Если Марита выдавила из дома мою любовницу, то хрен ей, а не игрушки с младенцем. Пусть посидит в пустой детской, совсем одна. Подумает над своим плохим поведением.

Они спустились с пригорка, ведя за собой своих домашних любимцев.

Рене и Лизель сидели на стеклянной террасе, и мальчик, радостно вскрикнув, выбежал им навстречу, натягивая куртку. Себастьян позволил обнять себя, затем подхватил сына под ногу и подсадил его на коня.

– Лизель велела сказать, чтобы ты оставался у нас… ой, у них обедать, – задыхаясь от бега, проговорил Рене, подбирая поводья. – Можно я проскачу галопом на задний двор?

– Нет, – сказал Себастьян взволновано. Ноги сына не доставали до стремян. – Если мы остаемся обедать, то Цезарю придется стоять на холоде, пока за ним приедет машина. Не надо его гонять.

– А распряги его ненадолго, пока мы ждем, – предложил Фред. – Мне до смерти интересно, станут ли эти двое бегать, как Ланс и ваш Агроном…

– Я сам хотел посмотреть! – подхватил Себастьян.

Они свернули на задний двор и Лизель, наблюдавшая за ними через окно, позволила себе улыбнуться. Они помирились…

## Давно пора

Верена:

В Париже мне не понравилось.

Это в Инстаграме – круассаны, кофе и фотографии парочек на фоне Эйфелевой Башни. В жизни еще и нищие в палатках у бутиков, и грязь вокруг. Очень много грязи. Мы переглянулись и вернулись в отель, устраивать фотосессию с круассанами.

Все остальное тоже было не айс. Никто не мог сравниться с Себастьяном, и я по большей части мучилась ревностью, не обращая внимания на парней, которым нас представляли подруги Лизель.

Да, судя по фотографиям, мы очень здорово проводили время. Батоны, беретики шейные платки, шоппинг и прогулки на открытом автомобиле с молодыми французами.

У-ля-ля!

Но внутри мне хотелось сброситься в Сену, словно Жоан Маду. И встретить романтически настроенного хирурга, который бы спас меня…

Так с батонами, улыбками и прощальными воплями:

– Салю, мон амис! – мы загрузились в джет, когда-то принадлежавший Мартину и вернулись домой.

Это был мой первый визит за границу. Некому было мне его запретить… И я заплакала, вспомнив свою красивую, непутевую и мертвую мать. Девочки сочувственно хлопали меня по плечу и отпаивали шампанским, но ясно было: им на меня плевать. Слишком много лет прошло, чтобы помнить дружбу. Да и позорное изгнание забыть было нелегко.

Они поехали бы со мною и в Рим, – я видела это по их глазам, жирно подведенным подводками от Диора, – Лизель каждой из нас выдала по карточке, чтобы мы развлекались и девочки развлеклись… Но я поняла, что никуда больше не поеду.

Они так и остались девчонками, а я стала взрослой и хотела домой, к Нему.

– Ви! – завопил Рене, бросаясь ко мне.

Он был чертовски хорошенький мальчик и явно это осознавал. Да, в его возрасте я уже успела трижды влюбиться и оказаться брошенной, но Рене казался мне малышом.

Он подарил мне букет и поцеловал руку, но тут же сбросил наносной лоск и спросил:

– Ты что-нибудь привезла?..

– Конечно!

Я в самом деле привезла обратно свою депрессию, берет, ящик кальвадоса, кучу шмоток и недоеденный французский батон, но Рене собирал сувениры из разных мест, и я подарила ему берет, магнитик и полосатый шарфик. И еще – большую коробку разноцветных макарунов. Последнее, наверное, понравилось ему больше всего. Но он тактично угостил нас с Лизель, Марию и Михаэля-младшего.

Раздав подарки, я приняла душ и прилегла отдохнуть с дороги. И лишь тогда, совершенно случайно, вспомнила:

– Господи! У меня же есть сын!

В детской сидела няня и умиленно рассматривала мужчину, стоявшего у окна с младенцем.

– Регардэ, кто пришел! – сказал он Ричу. – Это же твоя маман!

– Привет! – под взглядом няни, пришлось поцеловать его в щеку и, вообще, притвориться, будто все хорошо. – Как он поживает?

– Отлично, много про тебя спрашивал… А нет, вру. Это были другие трое, – Себастьян осторожно передал мне младенца, и я с наслаждением прильнула носом к головке Рихарда.

– Мой сладкий маленький пирожочек, как я могла про тебя забыть? – прошептала я про себя.

Мысль, что я назвала своего сыночка «выродком», разрывала меня на части весь французский вояж, но едва оказавшись дома, я начисто забыла о нем. Еще один повод потом угрызаться совестью.

– Привезла мне что-то французское? – спросил Себастьян.

– Гонорею, – сказала я.

– Я хотел круассан.

Няня вежливо рассмеялась, рассматривая пакет. И я, опомнившись, тут же его вручила.

Лизель с детства приучила меня к тому, что, возвращаясь откуда-то, нужно всем привезти подарок. Даже мелочь, но привезти. И я отнеслась к этому ответственно. Купила что-то всем домочадцам, включая Мариту и отца.

Себастьяну я привезла галстук.

– Честно говоря, я не ожидала, застать тебя. Рене мне ничего не сказал.

– Я всю неделю молчал, как рыба! – съязвил он. – На всякий случай, не говорил вообще ни с кем, чтобы ты не обиделась.

Не желая ругаться при няне, я просто улыбнулась в ответ. Няня тем временем достала из пакета коробку, и сияла от удовольствия.

– Ой, как приятно! Вот уж не ожидала!

Няня была любительницей шейных платков и выбрать подарок ей было легче легкого.

– Какая прелесть! Спасибо вам!

Задав пару-тройку вопросов, – предполагалось, что Лизель держит меня в курсе, – я отдала ребенка и вышла. Себастьян вышел за мной.

– Давай-ка, зайдем к тебе и поговорим. То, что все кончено, я уже догадался. Но мне хотелось бы понять почему.

– Потому что я поняла, почему никто не хочет быть любовницами, – сказала я. – Я знаю, что я сама на все согласилась, но все оказалось совсем не так увлекательно… Когда я увидела, как ты счастлив с ней, я окончательно поняла, что у вас все наладилось и меня это добило. Согласна, я слишком резко отреагировала, но… меня слишком резко выбросило из моего розового мира. Мне было так плохо, что я не соображала, что делаю и куда иду.

– Другими словами, ты поняла, что тебя ломает, когда не только ты счастлива, но и все вокруг.

– Будь я так счастлива, меня бы не поломало, – сказала я. – Я не счастлива, видя тебя с другой. Абсолютно не счастлива.

– Ты раньше не знала, что я женат?

– Я просто не знала, что ты в нее влюбишься! – взвизгнула я и мой голос отозвался под крышей, спугнув голубей и Маркуса, который был в мастерской.

– Верена, – граф попытался ухватить меня за руку, я вывернулась.

– У тебя куча денег, чтобы купить батальон других баб для секса! А я у себя…

## Одна и другой не будет

– Ведешь себя, как книжная героиня, – Лизель со вздохом сбросила с кровати использованные салфетки и села, поставив между нами поднос на котором стояли две кофейные чашки.

– А я и хочу, чтобы он от меня отстал! Ты сама говорила, я надоем ему. Так с чего мне надоедать ему больше. Пусть катится к этой кошелке и говорит с ней дни напролет. Не собираюсь обеспечивать им комфорт и легкое взаимопонимание!

– Я и не заставляю. Рихард принес тебе больше денег, чем когда-либо сможет дать муж. Выпей кофе, расслабься и мы поедем в сексшоп. Купим тебе вибратор. Какой захочешь!

– Спасибо, бабушка!

Она улыбнулась.

– Как поездка прошла?

– Ужасно, меня ломало и плющило. Я скучала по нему… Я не могла смотреть на других парней. И я хотела бы иметь мужа, с которым можно выходить на люди!

– Тебя бы мог сопровождать Фред.

– Он не мой муж! Ты этого не поймешь. Ты всю жизнь была за кем-нибудь замужем.

– Да только не для выходов в свет! – она улыбнулась. – Фред ничуть не хуже Себастьяна. Может, я и предвзята, но твой отец красивее.

– Себастьян тоже красив.

– Да, но не так как Фредди… Не спорь с бабушкой! – она ударила себя по колену и рассмеялась. – Епископ Гамбургский… Ты представь только, как это все будет выглядеть. Молодая красавица и католический епископ! Надо пнуть Маркуса, чтоб он еще разок вас нарисовал. С Герцогом.

– Ммм… Представляю! Те, кто пока что слова дурного о Штрассенбергах не слышали, заговорят сами.

– И пусть говорят! Чем больше женщин говорит о тебе, тем больше мужчин их слышит. Потом уже никто не поверит, будто он твой отец.

– Я и сама не верю.

– Как это понимать?

– Мы с ним не ладим, – сказала я, устав юлить. – Мне кажется, между нами слегка искрит и это не те искры, что нам положены. Ты понимаешь, о чем я? У меня есть Себастьян, а у него – никого. Для него я и есть суррогат, понимаешь? Суррогат Джесс. В Гремице… Можешь плюнуть в меня, но мне все время хотелось, чтобы он меня трахнул. Я понимала, что он мой биологический отец, но мне было наплевать.

– Это даже для Штрассенбергов было бы чересчур, – она улыбнулась.

– Это передалось от Ландлайенов, – сказала я прямо и хмуро. – Ты сама знаешь те сплетни о Джессике и ее отце.

– Между ними ничего не было.

– Между нами – тоже. Как это замечательно! Только держи его в другом мире.

– На самом деле, ничего такого развратного в этом нет. Он – красивый мужчина, ты – вылитая Джесс. Ты его не помнишь, а он тебя нынешнюю не знает. Вы не прошли момент сепарации, и чисто ментально – он тебе не отец, а ты ему белесая Джессика.

– И, правда! – сказала я. – Как замечательно. Пойду, объясню ему, как все замечательно и спрошу, что он делает этой ночью. Такое чувство, если его подпоить, то ВСЕ!

– Не горячись. Дай подумать… Может, вам попробовать через силу снова обняться и так чуть-чуть постоять?

Я чуть не обожгла губы.

– Знаешь, бабушка, ты случаем, не из Борджиа?

– Нет, любимая, я происхожу из Ландлайенов.

– Какое облегчение, еще одна линия в пользу инцеста, – буркнула я.

– Ты с ума сошла? За неделю без секса?

– За неделю и четыре дня: у меня были месячные!

– Попрошу Хади прописать тебе бром. Знаешь, как природа защитила нас от инцеста? Она подарила нам запах. Когда Фред вернулся, ничего подобного между вами не было. Вы постоянно сидели в обнимку и терлись носами, и ты к нему прижималась и все было хорошо. Когда ты решила, что между вами искрит?

Я сморщила лоб.

– Не знаю… В Гремице? Да, пожалуй, в Гремице.

– Так я и подозревала. Видишь ли, пока вы сидели в обнимку, вы были отец и дочь. А пока он болел и видел тебя только издали, между вами началась эта нездоровая псевдоинцестуальная хрень. Отсюда все ваши ссоры. Стыд и желание. Доктор Фрейд, наверняка объяснил бы это красивыми словами. Он, вообще изучал влечение к отцам… Очень был продвинутый кокаинщик, не то, что бедная Джесс. Но я так хорошо не смогу. Я думаю, дело в том, что стоило вам разочек что-то вообразить, как вы никогда уже не приближались друг к другу.

– Естественно! – возопила я. – Мы все-таки, не животные!

– Понимаю. Попробуй просто обнять его. Почувствовать его запах.

Я рассмеялась. Представила, как вхожу в ту самую комнату, куда ходила как в церковь – преклонить колена перед портретом, ложусь в кровать к оригиналу и говорю: че уставился? Нюхай! И он такой: «Ты куришь?!»

Потом спросила:

– Джесс в самом деле спала со своим отцом?

– Да, нет конечно! – грустно прошептала Лизель. – Но они в самом деле влюбились друг в друга и… Альфред застрелился, боясь, что не устоит, а Миркалла сошла с ума, решив, что все уже было. Мужчины и есть мужчины, а дочери напоминают им матерей. Просто большинство из них живут вместе, и эта беззаветная детская любовь кончается с пубертатом. Папочка просто превращается в противного старого брюзгу, который не позволяет встречаться с мальчиками и требует тысячу дурацких вещей, вроде чистой комнаты и уроков. Будь Фредди здесь, он был бы для тебя кем-то вроде Маркуса. Я думаю, все это мракобесие можно переиграть.

– Но если выйдет, что нам захочется еще больше? Как мне потом со всем этим жить?

– Я доверяю Хади, как терапевту и доверяю ему, как парню, который знает толк в подобных делах. Он практик, в отличие от старика Фрейда… Если вам вдруг захочется еще больше, придется отобрать у него диплом.

Я вышла из комнаты, повинуясь ее руке. Пересекла площадку и постучалась.

– Кто там?

– Верена, – он говорил, что мой голос напоминает ему о Джесс и я решила назваться. Как бы от «я» его второй инфаркт не хватил.

Он подошел, держа в руках какие-то бумаги. Маркус, сидевший у него за спиной, недовольно поднял глаза. И ничего не объясняя, я обняла отца. Стремительно, как прыгают в холодную воду. Просто шагнула вперед и обняла. Он не оттолкнул. Сперва, опешив, затем уже осознав, он медленно положил мне руки на плечи. Прижал к себе, опустил лицо, зарываясь носом мне в волосы, как сама я все время утыкалась в макушку Рича.

И все!

Больное наваждение кончилось. Ничего не свернулось, не потекло по ногам, ничего не сжалось. И животом я ощущала, что и у него нет. Он был не Аид с портрета, не новый муж Джесс, которого следовало немедленно увести и уложить в койку. Он был мой отец и пах, как отец и он был отцом. А все остальное, то мерзкое, со стыдом… схлынуло.

Я встала на цыпочки и потершись носом о его нос, коснулась закрытыми губами его сухих губ.

– Люблю тебя, папочка! – прошептала я и снова, всем телом прильнув к нему, обвила его руками за шею.

Вновь ничего. Ничего порочного и больного. Только теплое, ничем не омрачаемое чувство любви к отцу. Ничего больше. Только папочкин запах. Такой привычный, такой родной.

– Я тоже люблю тебя, – ответил он сдавленным голосом. Отец еле слышно втянул в себя воздух носом и выдохнул. – Моя маленькая девочка…

## Моя Цукерпу

Себастьян:

Граф захлопнул дверь, не дослушав речи жены.

Ничего нового. Как с цепи сорвалась. Неужели, не ясно: у него нет больше поводов ее радовать, выходя с ней в люди. И да, она виновата в том, что ее мужу требуется дополнительная женщина, чтобы быть счастливым. И да, это она виновата, что Ви ушла, потому что… Вот потому! Благодаря дяде Мартину, он мог теперь, вообще, посадить жену в бочку и сбросить в Эльбу, как дядя всегда мечтал.

Он так и не узнал, в чем причина. Измена в ответ на его собственные измены, вряд ли тянула на подобную неприязнь, но дядя твердил, что дело в измене. И Себастьян, которого мало что в этой жизни волновало, отстал.

Сперва они с Маритой старались вести себя, как было при Ви, но обоюдное раздражение нарастало. И уже очень непросто было пропускать мимо ушей ее хлесткие намеки по поводу молодых французов и хорошеньких кузиночек Ви. Жена бесила его уже тем, что существовала. И как Себастьян не пытался найти в груди то теплое чувство, что испытал в тот последний вечер, он не нашел.

Теперь, когда жизнь вернулась в накатанное русло, то стала невыносимой. Он без того уже разрешил Рене гостить у Лизель так часто, что у них с Маргарет появились собственные комнаты. Но сам он переехать не мог.

Филипп познакомил его по крайней мере с десятью девушками, – теперь он уже не видел ничего унизительного в том, чтобы им платить. Они были много честнее его любовниц и называли всю сумму сразу. Но ни с одной из них ему не понравилось. Точнее, понравилось, но не так, как с Ви. Окрыляющего чувства не появилось: Себастьяну всегда больше нравилось доставлять удовольствие, а не получать.

Проститутки получали удовольствие только уходя, и он был достаточно проницателен, чтобы понимать это.

– Такое чувство, я однолюб, – сказал он сыновьям, когда они сидели в парной на вилле и отдыхали, выпроводив всех девушек.

Сыновья рассмеялись в голос и лишь потом, обнаружив, что отец не смеется, озадаченно переглянулись и стихли.

– Сперва мне Агата нравилась, и я искал таких, как она. Теперь мне нравится Верена, и я пытаюсь найти такую же. Но таких других нет. В общем, я так подумал и решил, что я однолюб.

– Или, просто тебя заводит то, что они послали тебя, – сказал Филипп. – Может, попросить кого-то из девушек сделать то же самое?

– Ты такой у меня смекалистый, – оборвал отец. – Может, мне тебя к ней послать? С кольцом в носу, как тельца? Принести тебя, типа, в жертву? В знак моей доброй воли?

Филипп подавился смехом и ощутимо напрягся. Когда Верена с девочками была в Париже, они обсуждали, что ей реально необходим мужик. И что она пойдет за любым, чтоб от них избавиться, а брак – единственный способ удержать ее в клане. Вот только кто согласится служить прикрытием?

Филиппу очень не нравилась мысль стать Маркусом. Прикрытием для интрижки собственного отца.

– Па, ты граф, все-таки, – вмешался Ральф. Измени ты уже законы. Развод и добровольное служение.

– Ага, давай все изменим. Ты не врубаешься в принципы диктатуры. Служение я еще готов изменить и изменю, как только придумаю, как это подать. Но развод – это как-то гнусно. Марита всю жизнь положила на этот титул.

– Дизраэли выходил в свет с женой и любовницей, – подал Филипп.

– Я бы женился, – задумчиво потер подбородок Ральф, – но по законам семьи, я не имею права оставить сан.

– Жополиз, – сказал Филипп.

– Да, – сказал Ральф. – Мне нравится быть Штрассенбергом и я это не скрываю!

Они помолчали и чувствуя, как над ним опять сгущаются тучи, Филипп заговорил:

– Это нечестно, папа! У нас когда-то с ней что-то было и брать ее в жены теперь, когда все закончилось, как-то глупо.

– Я не прошу тебя, – Себастьян осекся.

Он собирался сказать «не прошу тебя спать с ней, я прошу тебя вывести ее в люди», но понял, что предлагает ему конфетные фантики. Филипп любил выходы еще меньше, чем сам он. А Ральфа Верена так до конца и не простила. И Ральф в глубине души ужасно страдал. Он как-то не привык, что женщины могут иметь силу воли.

– Мать видела их в театре с Фредом, – вспомнил Филипп. – Верена была на взводе и чуть ли не нахлестала мать по щекам… И даже Рен заметил, что она очень напряженная и все время плачет, когда считает, будто она одна… Может тебе просто поехать к Ви, чуть-чуть поругаться и завалить на кровать?

– Ты спятил? Я не больной!

– Тогда пусть Ральф ее изнасилует: он больной. А как только ее характер улучшится, придешь ты. С цветами.

Ральф рассмеялся. С тех пор, как Ви родила, они общались конечно, но только если рядом был кто-то третий. Даже если третьим был Рене. Стоило им остаться наедине, Верена либо утыкалась в свой телефон, либо надевала наушники.

– Ты не настолько интересный, как думаешь, – это было самым мягким, что он от нее слышал. – Тебя все слушают в надежде когда-нибудь с тобой переспать. И женщины, и мужчины. Но так как ты благородно избавил меня от глупых надежд, избавь уже и от своей тупости.

Лизель была мягче с ним, но и она отдалилась. Ральф даже удивился, когда она попросила его стать опекуном Рихарда, на случай если что-то пойдет не так. А когда он заговорил с нею о Верене, налила ему чаю и мягко так объяснила суть:

– Ральф, она уважает твою позицию. Ты не хочешь ее, она это уяснила. Так почему ты не уважаешь ее позицию? Она ведь ясно сказала: «Твоя дружба мне не нужна!» Она ведь не заставляет тебя делать то, что тебе не нравится…

– Ты тоже думаешь, я настолько тупой, что со мной не может быть интересно просто общаться?

– Какая разница, что об этом думаю я, если общаться с тобой не интересно Верене?

Последнее время, Ральф замечал за собой, что докатился до низости – втираться в доверие к Рене. Только потому, что рядом была Верена. Может, он правда был настолько тупым, что его рассказы могли заинтересовать лишь маленького ребенка. Все остальные, рано или поздно, начинали закидывать удочку на момент «переспать». И его сан священника казался им надуманной глупостью.

Его это всегда бесило. Когда он был беден, никто не хотел с ним спать. Он это помнил. И то, как Джессика унижала его на каждом шагу, тыча носом в каждый просчет… И то, каким удовольствием было ее сломить и заставить ползать. Другого удовольствия он от секса не получал.

И быть секс-игрушкой не собирался. Даже для самой Джессики.

– Ты слишком много думаешь, – сказал Себастьян, словно прочитал его мысли. – Что плохого в том, что тебя хотят из-за красоты?

– То, что я всегда был красив, но бедного меня не хотели.

– Красоте нужен уход и хорошее оформление, – возразил Себастьян. – Если я когда-то наберусь смелость отменить эту вековую повинность, ты будешь первым кого я заставлю снять сан и завести мне парочку внуков. Пора уже немного разбавить кровь.

– Спасибо, пап! Это именно то последнее, чего мне хочется в жизни, – ответил Ральф и вздохнул.

– Расслабься, человеческий Цезарь, – хмыкнул Филипп. – Тебя не спрашивают, тебя информируют.

– Да я не хочу детей!

– Ты просто так думаешь, – возразил Себастьян. – А ты, по сути, любишь детей и у тебя хорошо с ними получается. Ты был бы хорошим отцом, если бы захотел. Рене тебя обожает, как и те дети в приютах, которые ты патронируешь… И эти твои мальчишки в Баварии… Верена рассказывала мне.

– А как она меня ненавидит, она тебе не рассказывала? Мой первый ребенок, если так называть.

– Она не твой ребенок, – ответил граф. – И она с самого детства слегка… рано развитая. Чем дольше ты за ней ходишь, тем сильнее начнешь ее раздражать. Чего ты, вообще от нее хочешь? Чтоб она надела платье принцессы, забинтовала сиськи и облилась той сладкой херней?.. Забыл, чем она душилась… Не хочешь женщину, так не трогай женщину. Я бы тоже взбесился, если бы кто-то хотел держать меня, как последнего дурака, во френдзоне.

– Он и есть последний дурак, – ответил Филипп. – Но твое счастье, что он не хочет…

– Это почему еще? – сразу вскинулся отец.

– Потому что он всегда был и останется номер Раз. И никого другого…

## Она так любить не будет.

Верена:

– Мне тут кое-что нашептали насчет тебя, – сказал Себастьян, когда мы толкали колясочку по главной дороге, отбывая повинность перед слугами и неравнодушными ко всему людьми.

– Дай угадаю, – спрашивать не имело смысла, я сама знала, кто ему нашептал. – Филипп поделился с тобой теорией, что никого кроме Ральфа я не любила и никогда, конечно, не полюблю.

– Это правда?

– Для него – да. Он чересчур романтичный, чтобы взять и признать, что наши отношения себя просто исчерпали. И он придумал роковую развязку… Я не хочу тебя огорчать, но кто у нас в самом деле завис на Ральфе, так это Филипп.

– Что насчет тебя?

– Он меня просто бесит! Ты видел его бывшую из Баварии? Я видела. Много раз. Вблизи. Это оскорбительно для меня, как женщины: признать, что не возбуждаю его. Она, значит возбуждает, я – нет…

– Я верю тебе… Но и я ему я тоже, мать твою, верю. Филипп уверен в том, что он говорит!

– Вот именно.

– Что?

– Про мать. Хочешь правду? Фил любил Джесс. Сама я в его мир ну существую. Лишь ее копия. Меня он даже не видит. Он видит только ее. И говорит лишь о ней, все время.

– Не понял.

– Джесс! Это она любила лишь Ральфа и Фил это понимал.

– Я думал, она его ненавидела. Сколько раз готов был по морде дать за все те колючки…

– Она пыталась ненавидеть. Фил это понимал. Джесс с самого начала его приметила. И именно с Ральфом она нашла то, чего ей не хватало с другими. Она была мазохисткой. Конченой! Она сорвалась с катушек не из-за папы. Она сорвалась с катушек, когда ее бросил Ральф. Она запила всерьез после того, как я вернулась из Интерната. Думаю, он поставил ей ультиматум, когда с Филиппом порвал, но Джессика выбрала оставаться с аристократом. Ральф этого не вынес и бросил ее к чертям, чтобы наказать. Он у тебя не Принц, а долбаная принцесса! Его член – это не подарок! Женщина должна его заслужить! Скажешь, он не такой, да? Но он такой! У него вся башка изломана. Не знаю, что Агата с ним сотворила, но Ральф настолько больной, что рядом с ним даже Джесс здоровая. В ее поступках скрывалась хоть какая-то логика. А он? Вот чего он от меня хочет?! Как думаешь?

– Дружбы? – предположил Себастьян.

– Дружат с равными! Дружит он с Филиппом. Я же была единственная кто видел в нем того парня, которым Ральф всегда хотел быть. И это единственное, чего он от меня хочет. Поклонения! Чтоб я ему поклонялась! Издали, как тогда. Только хрен ему! К Филу я чуть-чуть лучше отношусь, потому что мне его жалко. Филипп хотя бы пытался дать мне то, чего я хотела. Ральф же всегда хотел только брать! Он ненавидит женщин, но слишком крут, чтоб податься в гомики. Вот и пошел в священники! Чтобы иметь хоть какой-то повод не спать вообще ни с кем!

Себастьян помолчал. Он сам подозревал это.

– Только прошу тебя, не объясняй это Филиппу.

– В гробу я их обоих видала! И кстати, раз уж мы это обсуждаем… Вели своему чернявому идиоту, чтоб он от меня отстал. Я не хочу его больше ни знать, ни видеть, что бы там Филипп не говорил! У меня есть ты, и есть Фред. Мне больше не нужны суррогаты.

– Если я есть, почему ты уехала из моего дома?

– Надоело смотреть телевизор, пока ты выходишь с твоей женой.

– Ты можешь точно так выходить с Фредом!

– Я хочу выходить с мужем.

– Ты хочешь, чтобы я нашел тебе мужа?! – яростно перебил он. – Да хрен тебе, дорогая! Пока я жив, такого не будет! Я никого другого с тобой рядом не потерплю!

– Мой муж – ты, придурок! – взбесилась я, впервые обозвав его «придурком», как равного. – Я хочу выходить с тобой!

– Но… я…

– Вот именно!.. Ты уже выходишь с Маритой. Хоть и не так часто, как делал при мне. Отпала надобность убегать из дома?!

– Не выдумывай ерунды! Ты сама знаешь, что я просто был счастлив и…

– Я знаю, что ты был счастлив! Только вот не со мной! Когда я увидела, как ты болтаешь с Маритой, у меня внутри все сломалось. Без меня ты с ней что-то не беседуешь. И на люди выходить стало лень. Получается, ты выходил с ней в люди, лишь пока рядом крутилась я. С чего мне делать ее счастливой?

– Ты делала счастливым меня.

– Да, но лавры-то достаются Марите… Это ей все завидуют, что у нее такой муж! Ее, ты понимаешь? Не мой! И я живу в ее доме! Хозяйка всему она. А я?.. Я просто как одна из ее детей!..

Я спохватилась, заметив, что говорю лишнее и угрюмо умолкла.

– По-моему, ты решила, что нашла хорошую тактику и пытаешься меня опять продавить.

– Неправда. Я не держу тебя, и я тебя не зову. Ты с самого начала дал знать, что не разведешься. И я это принимала… пока могла. Не обращала внимания на слухи, пока не увидела вас вдвоем.

– Если бы я знал, чем это закончится, то поехал бы к вам и сам устроил истерику, застукав тебя с «бойфьендами».

– Не перекручивай! Я говорила с ними только ради Рене. Он очень одинокий ребенок, мать твою! А эти два козла – его братья. И они могут быть очень хорошими братьями, когда захотят. Особенно теперь, когда твои подлючие близнецы вернулись и будут снова мучить его.

– Я сейчас расплачусь.

– Смейся сколько захочешь! Когда я ушла, все ваши выходы кончились! Не стало меня, жена тебе сразу не интересна!.. И не рассказывай мне про траур. Даже Лизель уже немного утешилась. А она почти что его вдова!

Себастьян взял меня за плечо и развернул к себе. Не так, как отец, пока мы с ним ускоренно проходили курс сепарации, но все равно крепко.

– Давай не будем преувеличивать твою роль в создании атмосферы, окей?

– Давай, не будем. Филипп знает всех моделей и проституток в городе. Так что хватит таскаться к Рихарду, поезжай к Филиппу. И моего отца прихвати, пока он не врос в землю перед могилой Джесс.

– Какая ты заботливая! Аж, кровь по сердцу!

– Вы цените только то, что уже ушло!

Рич проснулся, расплакался и я немедленно взяла его на руки.

– Укачай в коляске! – раздраженно попросил Отец года. – Что ты из него слюнтяя растишь?!

– Иди ты в пень! – попросила я, но тут же о том пожалела. Пробормотала, чуть ли не извиняясь. – Он маленький, Себастьян! Он должен знать, что он в безопасности, а в безопасности он чувствует себя только у меня на руках. Когда он вырастет и начнет понимать, что к чему, воспитывать его будешь ты. Я, может, буду его тайком утешать, но вмешиваться не буду. Пока же Ричи еще малыш, ему нужна его мама. Не вмешивайся и ты сейчас, хорошо?

Себастьян сдвинул рот в сторону, потом вздохнул и качнул головой, словно отбрасывая тему.

Может, роль в атмосфере дома я и преувеличивала, но стоило мне обнять ребенка, поцеловать его и прижать к себе, шепча ему что-то ласково, как Рич успокаивался мгновенно. И это заметила няня, не я. Мы даже эксперименты с ней проводили.

Этот мальчик впитал в себя мое счастье за девять месяцев. И если он успокаивался у меня на руках, я готова была носить его еще столько же.

– Видишь? – продолжала я уже воркующим тоном, когда, перестав плакать, Рич попытался выпростать свои крошечные ручонки из одеяла и протянуть ко мне. – Он не слюнтяй. Он успокаивается мгновенно, когда я рядом.

– И со мной тоже, – помявшись, сообщил Себастьян.

– Знаю. Няня рассказывала мне.

– Когда ты тоже уже успокоишься? – спросил он, вздохнув. – Ты все равно вернешься, ты это знаешь. А я тем временем, моложе не становлюсь.

– В твой замок – я не вернусь.

– Почему?!

– Я не хочу делить тебя с другой женщиной! И фотографии в светской хронике тоже видеть не хочу. Пока я здесь, ты ничего ей не должен!

– Что ж, хорошо. Понимаю. И буду честен в ответ: мне тоже совсем не хочется видеть тебя с другим. Я не позволю тебе выйти замуж за кого-то из наших. Если ты выйдешь замуж на сторону, ты больше не член семьи. Правила существовали задолго до того, как я сам родился…

– К счастью, ты все их выучил, чтоб мне рассказать.

– Я не шучу, – повторил он суше. – Я не хочу, чтобы мой ребенок считал отцом кого-то, кроме меня.

– Ты так говоришь, будто я этого хочу, – буркнула я. – И я не собираюсь выходить замуж, я всего лишь не хочу больше жить в доме твоей жены. Хочешь спать со мной, приходи сюда, как ты приходил раньше!

Он не ответил; Рич агукал и ворковал, и Себастьян перестал цитировать правила. Он встал рядом, чтобы видеть личико сына. Мальчик скосил на него глаза, круто вывернул шею и улыбнулся еще шире. Себастьян тоже улыбнулся и наклонился, коснувшись губами лобика, обтянутого голубой шапочкой.

– Он потрясный, да?

– Даже лучше Цезаря?

Себастьян коротко вскинул взгляд, потом рассмеялся и кивнул мне.

– Даже лучше Брута.

Я улыбнулась.

– Думаешь, Рич сможет превзойти своего отца?

– Ты?

– Ты непревзойденный…

Пока мы с Себастьяном были вместе, Рич меня почти что не волновал. Я знала, что он умыт, накормлен, ухожен и проводила время как до него… Но и тогда, – стоило засмотреться в его голубые глазки, почувствовать его запах, прижаться губами к маленькой гладкой щечке, – любовь разрывала меня на части, как хомяка.

Как в самые первые месяцы, когда я была точно так же влюблена в Себастьяна. Когда самая мысль, что я беременна от самого замечательного мужчины на свете, вызывала желание расплакаться от восторга.

Теперь это желание вызывала улыбка Рича.

– Мое сокровище, – проворковала я, поудобнее перекладывая ребенка. – Ты со мной согласен? Да? Папа самый лучший?

Рич улыбался и издавал восторженные «уакания». Себастьян улыбался, не сводя с сына глаз.

– Это самый мой любимый ребенок, – сказал он вдруг. – Он впитал в себя мою радость за девять месяцев.

Мои слезы…

## Брызнули, словно дождь

Себастьян:

Три часа спустя Себастьян вышел из ее комнаты.

Очаровательный сын, – как он называл Филиппа, – оказался прав.

После секса характер Верены заметно улучшился. И она, хоть и на эмоциях, но довольно четко все объяснила.

– Пока я живу в доме Мариты, ты обязан ей за «гостеприимство». Я не желаю больше спонсировать твое настроение для ее блистательных выходов в свет!

– Для тебя, специально, отремонтировали дом!.. Это неуважение к его памяти.

– А жить там, это неуважение ко мне лично! Мартин не ждал, что ты так проникнешься к своей первой, когда предложил меня. Но ты когда-нибудь думал, каково это?! Сейчас? Провожать вас на очередной вечер, словно бэбиситтер Рене? Слушать, как она, расфуфыренная и вся в сверкашках, напоминает мне, что сделать, если вдруг произойдет это и что, если произойдет то-то? Не думал? А я вот постоянно думаю: какого черта я забыла в чужой семье?! Когда дядя Мартин все это затевал, ты выходил с ней раз в год. И ради этого раза, Марита скандалила месяцами! И то, ты мог отказаться в самый последний миг! Не знаю, Себастьян, как ты себе это объясняешь, но я вот четко вижу: тебе теперь очень нравится быть с ней. Ты стал порхать за ней по приемам, словно фея Динь-Динь!

– Я бы еще понял, застукай ты нас в постели, но запрещать ей светскую жизнь?! И да, мне неожиданно стало нравиться проводить с ней время, потому что Марита, – он не договорил.

Очень хорошо притворялась!

– Просто Марита стала совсем другой, – выкрутился граф, но мысль уже сидела в его мозгу, как репейник. И Себастьян не мог ее удалить.

Марита притворялась другой, исподтишка доводя Верену. А он не видел. Был занят, как обычно, самим собой. Гордился, как замечательно все устроил: построил старую и маленькую жену.

– Меня ты даже на паршивое свидание ни разу не пригласил! – сказала Ви. – Все лишь ее одну, как она мне и обещала. Графиня только Марита, черт бы с ней. Но если я для тебя игрушка в постели, то играй со мной здесь! В моей постели, и в моем доме!

Себастьян спокойно переварил услышанное. Что ему нравилось с Маритой, он и сам помнил. Но мысль, что он ни разу никуда не пригласил Ви, была в новинку. Сначала она хотела забеременеть, как можно скорее. «Чтоб не терять напрасно весь совершеннолетний год!» Потом была беременна. А после, стоило ей немного оправиться от родов, умер Мартин и через месяц, вроде бы, она уже застукала их с женой.

– Ты должна была мне сказать.

– Я говорю тебе. Ты меня не слышишь! Я люблю тебя, но что толку тебе с любви женщины, которая в собственных глазах опустилась до половой тряпки?

Он закусил губу.

Никто из его любовниц не мог пожаловаться, будто он был к ним невнимательным, или жадным. За свои удовольствия Себастьян платил. Всегда. Кому-то подарками, кому-то вниманием, кому-то деньгами. Да, он дарил ей подарки, и вниманием своим тоже не обделял.

Но свидания? Кто из мужчин, ради бога, таскается на свидания, когда у него есть секс? Разве что в годовщину, или когда любовница заскучала и начала истерить. Хотя, в таких случаях, он менял любовницу. Пока был молод, – легко и непринужденно, как он коней менял.

Так было до Лулу…

Саму Верену он заменить не смог, хотя и пытался. То ли в самом деле стареет, то ли просто в нее влюблен. Если уж кого-то из них менять, то Мариту. Стоило ей выиграть, она сразу же стала прежней. Нудной и раздражающей, как была.

Он, вроде, никогда не был трусом. Так почему не признается, что Марита обвела его вокруг пальца. Притворилась его подругой, исподволь заставила сомневаться в себе и в Ви. И в ее любви, и что секс ей на самом деле так нужен…

Да, в этом непременно стоило убедиться, спустив пятнадцать тысяч на шлюх!..

Себастьян уже стоял в дверях, вполуха слушая, что она говорит, потом вернулся, поцеловать Ви в нос и она тут же замолчала, подставив губы. Привстав на кровати, обняла его крепко-крепко, всем телом прижалась к нему.

– Прости, – сказала она. – Я понимаю, что я любовница, а она жена. Просто позволь мне роскошь – сохранить самолюбие. Не проси меня вернуться в тот дом.

– Придешь ко мне на свидание? – оборвал он.

– Не могу!

– Почему?

– Потому что для всех ты – с ней! Все верят, будто вы влюбленная счастливая пара. Меня просто в перьях вываляют, когда увидят с тобой! Слышал бы ты, что о вас рассказывали, когда мы с папой ездили на премьеру, – она нахмурилась, но так и не вспомнив название, лишь махнула рукой. – Не помню, что за премьера. Меня весь вечер мутило и мелкой дрожью трясло. Даже папа, ради приличия, не тряс своим авторитетом и знанием тебя.

Себастьян и сам это понимал. Начинал понимать, но рассудок сопротивлялся. Как Марита, это бледное ничтожество, к которому он соблаговолил снизойти, умудрилась все это устроить?! Лицемерная сука! Лживая, насквозь прогнившая, тварь! Жаль, что нельзя забить эту тварь камнями, как поступил бы его знакомый араб.

Но, ничего. Он ей еще покажет любовь.

– Завтра. В девять вечера, – Себастьян достал телефон и в несколько кликов скинул ей локацию бара, в котором богатые мужчины встречались с любовницами. – Надень коктейльное платье, туфли на каблуках и ни о чем не думай. Я знаю места, куда можно вывести любовницу. И поверь, они куда интересней тех, куда я ходил с Маритой.

Она просияла.

Держа в руках куртку, Себастьян спустился по лестнице. Легким пружинистым шагом, пошел к дверям. В холле никого не было. Слава богу! Он чувствовал себя немного неловко, что встретит Фреда, но вместо этого встретил Лиз.

– Так-так, – сказала Лизель вышла из-за угла, направляясь, видно из кухни в гостиную. – Кто это, если не любимчик моего Марти?

Себастьян дернулся, ощутив себя на миг мальчиком-подростком, которого застала за непотребством мать друга. И даже уши у него вспыхнули… Он взял себя в руки: взрослый, уважаемый человек.

– Не ожидал тебя здесь встретить! Как поживаешь, Элизабет?

– Какого черта? – она склонила голову на плечо, как часто делала, пытаясь утихомирить подпившего Мартина. – В этом городе недостаточно женщин, или тебе наскучили беседы с женой?

– Ты хоть не начинай! – проворчал он, вспомнив про проституток.

– Кто-то же должен! – Лизель скрестила руки на поясе. – Мартин мертв, а бедная девочка влюбилась в тебя.

– И что в этом плохого?

– Серьезно?!

– Ты тоже считаешь, будто бы я влюблен в Мариту? – взбесился он. – Ты?!!

– Мужчины всегда способны на что-то новое, – она сложила на груди руки и посмотрела на Себастьяна в упор. – Позволь дать тебе совет. Если твоя Марита не может спать с тобою, как девочка, разверни ее мордой вниз и люби, как мальчика!

– Что ты несешь? – Себастьян невольно повысил голос.

– Оставь мою Ви в покое! – прошипела Лизель. – Возвращайся к своей жене.

– О, да ты никак вспомнила, что у меня есть жена? В начале тебя это совершенно не волновало.

– В начале я полностью доверялась Мартину, – обрубила она. – Кроме того, в начале, ты даже думать не хотел, чтоб спать с Ви. Требовал, чтобы мы оплодотворяли ее искусственно. Бесконтактным способом, так сказать.

Себастьян выдохнул, не без стыда припомнив переговоры.

Как бил кулаком то в грудь, то о стол и кричал, что никогда он на все это не пойдет. Что это – даже для Штрассенбергов слишком! Класть его в постель с девушкой, которую он крестил и помнит еще ребенком.

Лизель молча улыбалась себе под нос, а Мартин смеялся в голос.

– Смотри-ка, граф Штрассенбергский изволит комплексовать. Официантка сказала, что он недостаточно молод.

– Давай, еще уборщиц опросим, – бросила та.

Себастьян едва сдержался. Да, он комплексовал. Из-за того, что оказался недостаточно хорош! Для официантки. И он не собирался углублять проблему, ложась с девчонкой, которая могла его сравнивать с одним из его же молодых сыновей.

– Верена любит Филиппа, – обронил граф.

– Когда мы говорили о свадьбе, ты употреблял слово «ненавидит», – парировала Лизель. – Ты знаешь, я бы еще поняла, если бы Верена бегала по дому и истерила, что мы собираемся свести ее с таким стариком. Но она, как раз и не бегает, Себастьян. В чем твоя проблема? Только не говори мне, что она не твой тип. Это Фердинанд может так сказать. Не ты!

…Граф провел по лицу ладонью.

– Я идиот, – сказал он. – Я в самом деле старею… Пока я был счастлив сам и верил, что всех на свете могу сделать счастливыми, Марита обвела меня вокруг пальца. И меня и всех остальных. И, черт, я не знаю, что должен делать. Потому что мой дядя мертв, а сам я плохой стратег. Могу только отлупить ее и запереть в башне, но черт, мы века три не имеем армии. Полиция вытащит Мариту через три часа. Верена будет навещать меня в городской тюряге?

Лизель, потеряв на миг свое знаменитое спокойствие, вытаращила глаза. Затем опять взяла себя в руки и рассмеялась.

– Ах, Басти, – сказала она, беря его за руки. – Почему ты не рассказал мне раньше?.. Если бы мой Марти был хорошим стратегом, на кой бы ему…

## Нужна была я?

Себастьян:

При виде мужа Марита составлявшая букет на столе, медленно опустила ножницы. Перед ней на большом подносе лежали свежесрезанные цветы и обрезки стеблей. Неоконченная композиция в вазе съехала, цветы поникли, как пьяные.

Себастьяна не было почти сутки, но муж и раньше мог загулять. Она ожидала увидеть следы похмелья, но… не увидела и сразу же напряглась. Трезвым, он мог быть лишь у одной женщины… Вид у мужа был напряженный.

– Что случилось? – с вызовом спросила Марита. – Она вернется к тебе?

Себастьян с раздражением посмотрел на женщину, родившую ему сыновей.

– Не хочет, – нарочито прямо, ответил он. – Такое чувство, замуж за меня вышла. Не хочет трахаться! Даже просто не хочет раздвинуть ноги и полежать часок с трагической рожей, как это делала ты.

Марита предсказуемо покраснела. На ней было бледно-голубое домашнее платье с белой отделкой по воротнику, которое ярко контрастировало с румянцем.

Взяв ножницы, она снова стала укорачивать стебли и составлять цветы в вазу.

– Я говорила тебе, что это все кончится, когда она получит ребенка. Возможно, если бы дядя Мартин не умер, они заставили бы ее притвориться вновь… Но теперь это все не имеет смысла. Ни одна женщина в самом деле не любит секс. Я говорила тебе: мы делаем это, чтоб нравиться вам, мужчинам. Теперь это просто ни к чему. У нее сын, свой долг она выполнила. Теперь даже ты не можешь прогнать ее из семьи.

Себастьян набычился; жена была настолько фригидной, что не поверила бы, даже увидев. Она ни черта не смыслила в удовольствии и глупо было прислушиваться к ее словам. Но он прислушался. Мало того, поверил! После смерти Мартина Верена задержалась недолго, но ему в голову не пришло, что причина совсем в другом. Пришлось пройти через целый строй похожих девах, чтоб прочувствовать разницу.

– А почему ты никогда не притворялась? – спросил он, пытаясь задеть жену еще крепче. – В постели? Почему ты притворялась везде, где угодно, только не там?

Марита дрогнула, отрезанный кусок стебля отскочил в сторону и свалился на пол, звонко бумкнув о стол. Нагнувшись, чтобы поднять его, жена на время скрылась из виду. Себастьян ждал, сложив пальцы рук шатром.

– Неважно! – наконец, вынырнула Марита.

– Мне – важно. Ведь я мужчина. Расскажи мне, будь так добра. Как это происходит у женщин, которые притворяются.

– Откуда мне знать, как это происходит у проституток?! – ее румянец рассыпался малярийными пятнами по лицу и шее. – Спроси Лизель, или саму эту маленькую шлюху! Я вышла замуж девственницей! Вышла замуж за холостого, на тот момент, мужчину. Чтобы рожать наследников, а не для этого вот всего. И я не валялась по постелям всех твоих, по очереди детей, чтобы иметь такой опыт!

– Я думаю попросить ее стать первой женщиной Рене, – сказал Себастьян таким серьезным тоном, что Марита чуть не сшибла вазу.

Взяв себя в руки, Марита рассеянно осмотрела платье. Ткань потемнела там, куда попали брызги воды. И женщина почувствовала, как на глазах опять выступают слезы. Мир был несправедлив к матерям. Миром всегда заправляли шлюхи, за которыми, забыв обо всем, как лемминги шли мужчины. Шли, позабыв про дом и про жен. Позабыв про стыд и про совесть.

Сперва она думала, что Верена – жертва. Такая же, как она сама. Думала, что девочка просто не понимает на что идет, желая лишь одного – отомстить Филиппу. Жизнь быстро сняла с нее розовые очки. Верена была не жертвой, она сама была хищницей. И энтузиазма, над которым завистливо посмеивались молодые горничные, у нее хватало. Неудивительно, что этот дурак мгновенно потерял голову.

Хотя… Видит бог, она никогда крепко не держалась.

Удивительно то, что Себастьян был уверен, что если он доволен, счастлива и девчонка, которую так грамотно и так вовремя подложили ему в постель. Кому они врали? Никому в мире не нужен секс во время поздней беременности. Эти слишком легкие роды – прямое следствие. И они еще дадут о себе знать потом.

– Если тебе так приятно говорить вслух подобные мерзости, – произнесла Марита медленно, – продолжай. Ответа ты не получишь.

– Когда Верена ушла, я спустил кучу денег на проституток, – словоохотливо поделился муж. – Они притворялись, как в театральной студии. Все-таки, дорогие девушки. Старательные, умеют кучу всего… Но, черт, с ней все по-другому. То ли у Ви какая-то особая школа, с подачей смазки в нужных местах, то ли ей в самом деле нравился. Какая же ты лживая, тварь. я все делал, чтоб тебе было хорошо. А ты всеми силами саботировала мое собственное счастье. Ради чего, Марита? Чтоб я просто был так же несчастен, как была ты?

Марита напряглась, продолжая подрезать стебли. Какое-то время в гостиной было тихо. Лишь хруст подрезаемых стеблей, лязг ножниц и тихий стук обрезков, которые она клала на поднос.

Так и не дождавшись ответа, Себастьян заговорил о другом.

– Мне звонили из комитета по спасению яиц галапагосских игуан от африканских пингвинов, или что-то подобное. Напомнить, что мы должны выкупить места… Я объяснил, что мы в трауре и прийти не сможем.

Она сдержалась и в этот раз. Все-таки, силы воли ей было не занимать.

– В таком случае, я позвоню им сама и скажу, что ты неправильно понял.

– Неважно. Деньги у тебя есть, трать на что хочешь. Хоть на личинки редких тараканов. Лично я в трауре по своему дяде и собираюсь тратить деньги с умом.

– На шлюх, машины и лошадей! – горько сказала Марита.

Она уже многие приглашения отклонила, якобы из-за траура. На самом деле, из-за него. После той сказки, в которую поверили слишком многие, ей не хотелось выходить в свет. Она понимала, Верена так просто не отпустит его. И понимала, что ей захочется выходить с ним в люди.

Тогда… тогда она заплатит за все сполна.

Не Марита устанавливала правила, она лишь следовала им. И никогда Верене никогда не занять достойного места. Она-то думает, что мир за стенами Штрассенберга ждет, чтобы аплодировать новой и молодой графине. Что же, пускай идет. Она еще узнает, насколько злы бывают взрослые женщины. И… как болезненно умирают мечты.

Марита отложила ножницы.

– Если не хочешь идти со мной, пригласи Верену. Этот вечер важен и одному из нас необходимо там быть.

Себастьян перестал крутить на пальце кольцо и посмотрел на жену.

– После того, как все поверили в нашу сказку? В легенду, которую ты так тщательно и кропотливо вылепила, притворяясь, что ты мой друг?.. Умна, признаю. Довела бедную маленькую дурочку до истерики, заставила ее верить, будто я разлюбил ее и теперь предлагаешь вывести ее в свет… Это гениально!

– Не понимаю, о чем ты.

– Ты понимаешь. Все! Пока я вел себя, как дурак, пытаясь и тебе подарить то счастье, в котором нуждалась ты, я создавал тебе репутацию… И, если я выведу Виви в свет, ее просто разорвут… чего ты, собственно, хочешь. Теперь я очень нескоро смогу с ней выйти, если вообще смогу. Это действительно так, но… ты упустила из виду одну деталь. Ты вылепила репутацию не только себе.

– Что бы ты не устроил, себя ты похоронишь вместе со мной.

– Не будь так уверена, дорогая, – он легким движением поднялся со стула. – Когда я с тобой закончу, ты носу не высунешь из этого склепа.

Марита едва заметно нахмурилась.

– Куда ты опять собрался?

Он рассмеялся, пока по ее лицу шли пятна. Рука, державшая ножницы дрожала.

– Подавать на развод.

– Ты не посмеешь!

– На твоем месте, – Себастьян встал и одернул пиджак, – я отказался бы от ужина по спасению ящериц…

## Подумай о своем, личном

Себастьян:

Она ждала его в баре.

Такая красивая и тоненькая в своем черном платье, облегающем ее от шеи, до узких колен. Судя по виду бармена, ждала давно и довольно нервно. И парень уже подумывал: не подкатить ли к ней самому. Себастьян подошел к Ви сзади, поцеловал обтянутое черной тканью плечо.

Бармен смерил его недовольным взглядом, приняв за папика и Себастьян мысленно рассмеялся. Знал бы он, кто в их паре богатый, ни за что не поверил бы. Граф сам был молодым когда-то и помнил, как смеялся над дядей Мартином, считая, что любовь – не для стариков. Теперь он считал, что любовь – для тех, кто имеет наглость отказаться от нелюбви.

– Я думал, ты не придешь, – сказал он, глядя на ее профиль.

Верена еще сильнее подалась к бару, водя кончиком пальца по подставке бокала.

– Ты знал, что я приду. Иначе, сам не пришел бы…

– Я опоздал, – бармен, стоявший над ними словно торшер, уже начинал бесить его, и Себастьян повернул к себе голову Ви и поцеловал в губы. – Прости. Был у адвокатов.

– Да все нормально! У меня никогда не было настоящих свиданий, и я в самом деле думала, что что-то не так поняла и ты не придешь. Я жутко нервничала…

– Я пришел, – он опять наклонился к ней и поцеловал в ее в шею. – Расслабься.

Верена торопливо кивнула, выжала из себя улыбку и осмелилась взглянуть на него.

– Я чувствую себя ужасно по-идиотски.

– Обычное дело на первом свидании, – он улыбнулся ей. – Я тоже выпью шампанского. У меня был особый день.

– Был?

– Терпение, дорогая, – загадочно улыбнулся он.

Бармен вновь подошел и демонстративно сунул ей под руку визитку. «Памятка одинокой дамы». Лулу показывала ему подобные и они тогда пришли к выводу, что это замечательная идея. Что девушка, к которой пристали в клубе, может отправить по указанному номеру код и бармен вызовет такси, полицию, или охрану клуба.

Верена слегка нахмурилась, перечитывая текст на карточке. Потом рассмеялась и отодвинула ее прочь, явно раздраженная.

– Нашему сыну пять месяцев. Теперь уже поздно спасаться бегством из туалета.

– Четыре, – возразил Себастьян, понизив голос и, притворившись, будто забыл о бармене, повернулся к ней. – Зря я забрал тебя так рано из школы.

Она показала ему язык.

– Ты же сам там преподавал!

– Физкультуру!

Верена расхохоталась, откинув голову. Это было ужасно глупо – целовать ее при этом мальчишке, да еще с языком, но Себастьян ничего не мог поделать с собой. Хотелось на каждом шагу заявлять права. Он никогда еще не был с нею на людях и то внимание, что Ви привлекла, ему очень льстило. Понятно, все они думали, что у него новенькая. И Себастьяну нравилось думать, под каким соусом он подаст им, что его девушка – богаче его.

Все его шапочные знакомые, – таких за годы здесь скопилось немало, завистливо рассматривали Верену. Гадали, наверное, кто она такая и своя ли у нее грудь. Он слышал пару реплик, «Где она работает?» «Одна из них? Что ты хочешь этим сказать? Его родственница, что ли? Здесь?»

Его любовницы подобных разговоров не вызывали. Себастьян слышал, как кто-то сказал за спиной Лулу, что он разводит высоких фризов, а ездит на низкожопых мустангах. Не в первый раз, судя по всему, раз это знала даже Верена.

И это задело его куда глубже, чем он готов был признать.

Он их любил, – своих девушек. Заботился, по мере воображения. Но после Лу он никак не мог избавиться от противной мысли, что люди считают его вкус «странным». А его – неудачником, который не может найти себе кого-то получше.

Эта мысль преследовала его, как строчка полузабытой песни.

В глубине души, граф понимал, что расстался с Лулу не только из-за ее истерик и требований. Он расстался с ней, потому что кто-то там за спиной, назвал его девушку низкожопым мустангом.

И пригласив сюда Ви, Себастьян специально приехал позже. У него никогда еще не было красивой девушки, что улыбаясь смотрела бы ему в глаза, а не на часы. И он хотел показать ее автору строки о мустангах.

Жаль, что нельзя просто взять мудака за лацканы, – кем бы он не оказался, – и повыбивать зубы. Других способов решения подобных конфликтов, Себастьян не представлял. Потому и Фила с детства отдал в кик-боксинг. И был доволен, что Агата Ральфа в спорт отдала.

– Ваш стол готов, господин фон Штрассенберг, – подошла элегантная молодая официантка с двумя кожаными папками.

Она сияла и улыбаясь, всеми силами стараясь оправдать дороговизну ресторана. В отличие от бармена, она явно знала, с какой стороны на крекер кладут икорку.

– Бармен рассказал мне, что это за бар, – сказала Верена, продевая руку сквозь его локоть. – Такое чувство, я выгляжу как бедная сирота. Никому даже в голову не приходит, что я не бедная. Я выгляжу бедной?

– Ты просто слишком красивая, чтобы быть богатой, – ответил граф и еще раз, гордым хозяйским взглядом окинул ее от глаз до кончиков туфель.

И все было, как в кино… Пока они шли рука об руку вслед за официанткой, все действительно было…

## Как в кино

Верена:

Лежа без сна, я прокручивала в памяти вечер.

Бармена, с его патетикой: «О-о-о! Девушки не любят обычных простых парней!..», – как же он напоминал мне подлючего Ксавье! Завсегдатаев ресторана, которые подмигивали Себастьяну за моей спиной. Парад моделек и содержанок…

Воспоминания бодрили не хуже кофе.

Конечно, это было нечестным соревнованием: девушки в баре заработали свои украшения честным, хотя и неблагородным трудом, а для меня их, – тем же трудом, – заработала моя бабушка… Но в ресторане про это никто не знал, и я выглядела удачливой куртизанкой, которая зацепила роскошного далеко не старого родовитого самца и тут же распотрошила на бриллианты.

И я гордилась собой… Наверное, минут пять.

Себастьян на миг остановился у столика, за которым сидел испитый и сильно потасканный ловелас со следами былых волос и красивой внешности. Мужчина был весь увешан золотыми цепями, браслетами и дорого одет, но напоминал, в лучшем случае, сутенера. С ним сидели две элегантные кошечки и брезгливо цедили каждая свой коктейль, отвернувшись в разные стороны. Я удивилась: откуда у нашего элегантного графа а-ля Джеймс Бонд, такие знакомые?

Кошечки одинаково быстро скосили на меня подведенные глаза. Пощелкали в уме калькуляторами. Я мило улыбнулась и поправила волосы, чтобы показать бриллиант. У беленькой приоткрылся рот, черненькая посмотрела на Себастьяна как на бога и ухватилась за телефон. Гуглить цены на лошадей, если я правильно прочитала.

Я мысленно поблагодарила Лизель, которая помогла мне подобрать вещи и украшения. Все очень сексуальное, но такое, чтобы без ошибки считывался класс.

– Даже если он ни черта не понимает в тряпках, он стопроцентно поймет очень многое по взглядам на тебя других женщин, – заявила она. – Мелочей в таких делах нет. Мужчина должен гордиться тем, какая у него женщина.

Кошачий «папа» тоже заметил мое кольцо и слюну на губах своих девочек.

– Дочка? – спросил он Себастьяна и подмигнув, захихикал.

Похоже, мужчины стебали друг друга совсем, как женщины и пленных предпочитали не брать.

– Нет, у меня только сыновья, – не остался в долгу и граф. – Виви, ты помнишь того красивого дяденьку, которому ты вручала цветы за победу на соревнованиях по выездке? У него был буланый конь и светлая грива? Ну, так конь по-прежнему с ним.

Я смутно помнила что-то подобное. Какой-то очередной благотворительный ивент и себя в облаке бантов и завитых локонов. В детстве я была единственной девочкой на всю родню и Марита «одалживала» меня на все благотворительные соревнования, которые патронировала. Я вручила столько цветов, что все получатели давно слились в серый ком и удалились из памяти.

«Дяденька» вытаращил глаза.

– Это – малютка Ви?! Дочка той сиськастой красотки?.. Как ее? О, пардон, фройляйн! Я хотел сказать «очаровательной блондинки». Вы – вылитая мать!

Он заколыхался всеми своими жирами, цепями и украшениями; погрозил Себастьяну пальцем.

– Ах, ты старый развратник! Она хоть школу с тех пор закончила?

Себастьян улыбнулся и обнял меня за плечи.

– Ты вот, закончил, а толку-то?

– И правда! – ответил толстяк, выпрастываясь из-за стола, потом сгреб мою руку своими и душевно потряс. – Гюнтер Лахс. Раньше мы с этим типом были ровесниками.

Я с трудом закрепила челюсть: я думала, этот тип на двадцать лет старше!

И это имя… Это имя я знала! Марита использовала его, если хотела продемонстрировать глубину разложения чьей-то личности. Гюнтер был наследником богатого промышленника и всю жизнь занимался тем, что только пил, ел и менял девчонок. Ни жены, ни детей.

Одни лошадки и Кошечки.

Я представляла его немного иначе. Возможно, по старым фото, что мне показывал Себастьян.

– Верена, – сказала я. – Штрассенберг. Спасибо огромное за подарок!

Он непонимающе вытаращил глаза.

– Погремушка, – напомнила я, уже не совсем уверенная, что это был подарок именно от него.

Роскошная вещь из белого золота, усыпанная бриллиантами. Каждый младенец маст-хэв. Марита битый час возмущалась, что ее детям Гюнтер такого не посылал. Намекала, что ее дети законные…

– Вы прислали подарок нашему сыну.

Рот Гюнтера Лахса раскрылся; челюсть едва не выпала. Он переводил взгляд с Себастьяна на меня. Потом медленно сел и вытер салфеткой голову. В шутку, конечно, но выглядел он очень расстроенным. Почти что убитым горем.

– Тот самый случай, когда твои друзья делают детей детям своих друзей, а ты по-прежнему одинок, потому что никто на свете тебя не любит.

– Это потому, что ты – жадный, Гюнтер, – сказала Черненькая Кошечка и еще раз взвесила взглядом мой бриллиант. – После родов, Себастьян нанял ей джет и подарил парижский шоппинг с подружками, а ты даже ужин жопишься оплатить.

– Откуда ты знаешь про шоппинг? – окрысился Лахс.

– Ха, – нагло сказала девушка. И громко, чтобы все вокруг слышали, добавила: – Сильвия была всю ночь у него и слышала, как он обсуждал это с сыновьями. Рассказывал, что его жена с подружками уехали веселиться, – она сделала паузу и добавила, чтоб я уж наверняка поняла. – И Себастьян всегда дает чаевые поверх оплаты.

Не знаю, чего она ждала. Что я в обморок упаду? Или зарыдаю?..

Я?!

У которой все камеры видеонаблюдения с виллы выведены на сотовый? Я, которая всех проституток пересчитала, навела справки и знает, когда, сколько раз и с кем, Себастьян выходил из холла? Я, которая знает, что расплачивался Филипп?!

– Он не мог такого сказать, – лениво сказала я и зевнула, прикрыв рукой рот, чтобы еще раз сверкнуть бриллиантом. – Во-первых, те девочки мои кузины, а не подружки. Во-вторых, это был джет нашей общей бабушки и наш обычный вылет на распродажу. В-третьих, я Штрассенберг по отцу, а не жена Себастьяна. Его сыновья это знают. Зачем ему понадобилось рассказывать им сказки? Чтоб посильнее поразить Сильвию? Ей, что, было мало его обязательных чаевых?..

У Черненькой коротко искривился рот, но сказать было нечего. Я не дала ей реакцию, которой она ждала. Ходов у нее не было.

Гюнтер побагровел:

– Вон отсюда! – прошипел он. – Живо, тварь! Вон! Ты в этом городе никогда уже работать не будешь. Даже на улице!

Та грациозно вспорхнула из-за стола и ушла, нарочито медленно покачивая бедрами. Гюнтер, весь красный, не осмеливался поднять глаза. Себастьян прокашлялся. Официантка все еще ждала нас с меню в руках.

– Мне очень жаль, – выдавил, наконец Друг Детства. – Я ее первый раз сегодня увидел.

Мой спутник лишь натянуто улыбнулся.


***

Перегнувшись через стол, Себастьян сжал мою руку, и я позволила.

Он выглядел виноватым и благодарным, за то, что я не устроила истерику перед другом, которому он похвастаться мной хотел. Себастьян, как я поняла, все время недооценивал женщин и очень явно был благодарен мне. За то, что я помогла ему сохранить лицо. Поставила вне всяких подозрений, еще и финансовый статус озвучила, чтоб друг знал.

– Скажи уже что-нибудь.

Я рассмеялась, словно ушам не верила.

– Как сложно в этом городе найти немых проституток!.. Не передашь мне соль, дорогой?

Ревности не было, – ревность я уже прожила и переборола, – но свидание было испорчено, эйфория безвозвратно ушла. Вот оно, значит, как? Зависть обозначала ненависть. Просто ненависть и желание убивать. Ни осталось ни единой иллюзии на этот счет.

Не надо было мне выходить с ним из Штрассенберга. Не надо мне вообще из Штрассенберга куда-либо выходить.

Я аккуратно высвободила руки и открыла меню. Строчки прыгали перед глазами. В желудке образовался ком. Охотнее всего я сбежала бы, но именно этого все, кто слышал нас, от меня и ждали. Я не могла позволить себе бежать.

– Когда мы были вместе, я тебе ни разу не изменял… Только раз, когда ты была в Париже, – выдавил Себастьян. – Возможно, я в самом деле что-то там говорил про тебя и джет. Я был пьян… Я уже ничего не знаю.

Я промолчала. Меня не было неделю. Не изменял он мне лишь раз – в воскресенье. Наверное, Цезарь соскучился. Пришлось заседлать и его. Но после этого Себастьян все сделал, чтобы меня вернуть. Это значило много больше, чем загул с проститутками. В конце концов, если я тогда от него ушла, то и изменял он не мне, а Марите.

– Я не хочу это слышать.

– А я хочу. Хочу знать, что ты делала, когда ты ушла.

Я посмотрела на него, как на идиота.

– Оргии, все дела. С кузинами и французами. Мы качались на люстрах, пили кальвадос из туфель от Лабутена и кричали: «Се лямур!» Все были с багетами и в беретах. Это же Франция, бэбэ!

Себастьян поджал губы и полоснул меня таким взглядом, словно не сомневался: так все и было.

– Мне было плохо!

– Ну, хорошо. Теперь и мне плохо. Кого ты мне порекомендуешь, чтобы снять стресс? – я сложила руки шатром и положила на них подбородок. – Только не Сильвию, она много треплется…

Интерес к нам давно уже был потерян, но кое-кто из сидевших поблизости с Гюнтером, все еще поглядывал. Сам он ждал счет и мрачно слушал Белую Кошечку. Та что-то горячо объясняла, Гюнтер кивал.

– Вообще-то, Сильвия, это блондинка, – Себастьян улыбнулся. – Брюнетка ее хотела подставить и ей это удалось… Бедная девочка. Мало того, что приходится его выносить, так еще и доказывать, что была верна.

– Кто это? – спросила я. – В смысле, что вас связывает?

– Вместе учились в школе, – Себастьян слабо улыбнулся, продолжая при этом хмуриться. – Его отец покупал лошадей у моего отца и всеми силами пытался влезть в наше общество… Забавный был старикан… Хм! Забавно! Если вдуматься, он был младше, чем мы сейчас… Я гостил у них, Гюнтер – у меня. Было весело, пока я сам не стал графом. Марита очень быстро сделала так, что он перестал бывать в Штрассенберге.

Он оборвал себя и поднялся, – проходя мимо, Гюнтер остановился чтоб попрощаться. Они обнялись, крепко похлопав друг друга по спинам. Чисто на публику, – словно ничего не произошло. Я и Кошечка ласково улыбнулись друг другу, пожелав приятного вечера.

Публика окончательно утратила к нам интерес.

– Забавно, – сказала я. – Тут все сплошь – неверные мужья. Я не верю, что это – клуб Благородных Холостяков. Но все так зыркают, словно ты единственный отщепенец.

– Я единственный, кто пришел с девушкой, которая богаче меня, – сказал Себастьян, крутя перед собой на подставке бокал шампанского. – Мне не дает покоя один вопрос… Ты вышла без объяснений, увидев, как я болтаю с Маритой. Вышла и съехала, ни слова мне не сказав. А сейчас ты спокойна и пьешь шампанское.

– Я до последнего надеялась, эта тварь врет… Спасибо, что поддержал меня в этой мысли!

Себастьян мрачно закусил щеку изнутри.

– Так что случилось в Париже? Между нами ничего не изменится, ты имела право, ведь ты ушла… и ты знаешь, что я тут делал. Но я хочу знать, что там было. Почему ты решила вернуться ко мне?

Я закатила глаза. Разумеется, он тоже следил за мной через Инстаграм. Девчонки снимали все. И Эйфелеву башню, и магазинчики, и молодых французов. И я старалась держать лицо… с распятой на нем улыбкой.

– Ничего там не было, вот почему! Черт, Себастьян, я уехала, потому что была разбита. Ты говорил мне, что слишком старый, чтобы любить, но я все равно надеялась… И черт, я уже задралась твердить это, словно попугай, но когда я решила, ты любишь Мариту, у меня внутри все оборвалось. Мне хотелось умереть, а не трахаться! Вот почему я к тебе вернулась! Я люблю тебя! Никто другой мне не нужен! Мне вовсе не обязательно с кем-то трахаться, чтоб это понять!

– Ви!.. – перебил он.

– Нет, уж, хотел услышать, так слушай. У меня было три партнера до тебя и мне со всеми было чудесно. Я так устроена, мне нравится секс… Но с тобой это запредельно. В Париже я даже смотреть не могла на других парней. Все вспоминала, как это было у нас с тобой.

– Я… – он так и не нашел, что сказать и махнул рукой. – Продолжай.

– Сперва я думала, что это все моя беременность и окситоцин. Что дело не в тебе, а в гормонах, но подруги Лизель смеялись надо мною до слез. Ты знал, что многие женщины, вообще, очень плохо переносят беременность?.. Даже сексом заниматься не могут, болеют, отекают и все время блюют?..

– Я догадывался, – сообщил Себастьян.

– А я не догадывалась! Серьезно! Я никогда не обсуждала это с другими женщинами, потому что было тупо не интересно обсуждать хоть что-то с другими женщинами. Когда я была беременна, у меня даже токсикоза не было. Только эйфория без конца. Достаточно было подумать, что я ношу в себе частичку тебя, меня накрывало окситоциновыми волнами… И даже теперь, когда я беру Рича на руки, меня разрывает на части от любви к нему и к тебе… Я не могу без тебя. И еще больше: я без тебя просто не хочу! – я опустила голову и понизив голос, забормотала. – Когда ты мне сказал то самое, что я чувствовала… про твое счастье за девять месяцев… я думала, я просто умру от счастья… Я была идиоткой, когда решила, что ты влюблен в нее. И еще большей дурой, когда сорвалась в ночи и сбежала, ничего не спросив…

Нас перебила официантка, которая подошла подлить нам еще шампанского, и Себастьян, не выпуская моей руки, быстро и четко продиктовал что-то из еды. Девушка уточнила, – кажется, все продолжалось вечность, – и, наконец, отошла.

Не поднимая глаз, Себастьян продолжал массировать мою ладонь большим пальцем.

– Ты точно вся в свою бабушку. Даже говоришь, как она.

– Лизель постоянно старались рассорить с Мартином. Говорили гадости за его спиной, намекали, что он изменяет, что он с другой… Даже фотографии присылали. Но она никогда не шла на поводу у всех этих информаторов. Она говорила, что знает: Мартин любит ее. И пока он любит ее, все остальное она проигнорирует и переживет. И Лиззи была права. Да, у него случались другие женщины, когда она выходила замуж, но любимая была лишь она одна… Как и я для тебя, ведь правда?

У Себастьяна слегка покраснели веки, и он глубоко вздохнул. Он был любимцем Мартина, практически его сыном. И он грустил по нему гораздо сильнее, чем был готов признать.

– Правда.

Я тоже вздохнула, переводя дыхание.

– Лизель сегодня сказала, что кто-то увидит нас и обязательно что-то скажет. Сказала, что я с тобой счастлива настолько заметно, что это сразу начинает бесить. И вот, пожалуйста! Как в воду глядела!.. Хорошо еще, что девка Гюнтера не знала подробностей и я смогла убедительно возразить.

– Чужое счастье невыносимо, – ответил он.

– Ага! Эта тварь прям цену моего счастья гуглила, а не камень, – сказала я и заулыбалась. – Двести тысяч, как с кустика. Это ж десять кобыл!

– Шесть, – поправил Себастьян, улыбнувшись. – Как ты занимаешься хозяйственными поставками, если не умеешь считать?

– Вот так вот!

Я взяла телефон, подсчитала и показала ему. Шесть целых, шесть десятых и еще шесть-шесть-шесть прямо до бесконечности. На нашем языке «сэкс».

– Хорошее число, мне нравится.

– А ты была хороша! – Себастьян рассмеялся и прикрыл рот в притворном зевке. – Он не мог такого сказать!.. Зацени размер, сука!.. Это бабушкин джет и наш обычный вылет на распродажу!.. Зацени капитал!.. Я Штрассенберг по отцу!.. Зацени происхождение!.. Черт, как же это было красиво!.. Мало того, что девку перекосило, так Гюнтер сам чуть не сдох. Ему бы уже одного твоего вида хватило, но этот влюбленный взгляд… И погоди, он еще полезет гуглить тебя и найдет статью о том, что ты стала самой молодой немецкой миллиардершей… Черт, Тыковка, ты готова к высшему обществу, – Себастьян рассмеялся. – Женщина, способная закрыть рот хабалистой проститутке, порвет любую светскую курицу.

– Не думаю, что я хочу еще раз выходить в общество… Я к нему не принадлежу.

– Ви? Пока все это не началось, я кое-что хотел у тебя спросить. Я был сегодня у адвоката, – задумчиво повторил Себастьян и посмотрел на меня.

– Да, ты сказал. И что?

– Хочу подарить тебе еще одно кольцо. Без камней. Обычное, гладкое, золотое.

– Что? – я не поняла, но вид у Себастьяна был такой загадочный, что я невольно подалась ближе.

Он притянул мою руку к губам и поцеловал.

–…

## Выйдешь за меня замуж?

Фредерик:

Он в третий раз перечитывал записку.

Мозг понимал слова, но отказывался складывать их вместе.

«Уезжаю с любимой женщиной, как должен был много лет назад.

Маркус.

P.S. Вряд ли граф будет сильно против, но если вдруг… ты очень многим обязан мне за Джесс и Верену.

P.P.S.

За вещами я пришлю позже»

– Мама? – позвал он. – Взгляни сюда.

Лизель нахмурилась, вытягивая листок на длину руки. Ее лицо побледнело, затем осветилось улыбкой.

– Бинго, мой дорогой.

– Что это значит?!

– Что?

– Ты все знала?

– Я говорила тебе, что собираюсь кое-что предпринять, чтобы Маркус был счастлив?

– Сбежав?!

– Иначе было бы технически невозможно… А Верена где?

– Ушла.

– Ушла?!

– У нее свидание… Господи, Фредерик! Ты же не думаешь, что она сбежала с собственным дядей? Он же зануда. Не будь ослом.

Фредерик чуть не лопнул от возмущения, но быстро понял: мать просто троллит его.

– У Маркуса была женщина?!

– Ты не знал?

– Я понятия не имел! Кто она?

– Графиня.

– Графиня?

– Единственная женщина в мире, даже более нудная, чем он сам. М-да, сынок. У всех на свете есть своя пара.

– Лизель! – распахнулась дверь и в дом ворвалась Верена, держа газету в руках. – Ты видела «Бильд» сегодня?!

– «Бильд»? – брезгливо спросил отец. – У тебя Инстаграм закончился? Ты еще «Шпигель» купи!

– Марита изменяла Себастьяну! – выпалила Верена. – Какой-то инсайдер дал интервью и выложил все! Фердинанд не его сын! Вы это представляете?! Себастьян еще вчера был у адвоката. Он подал на развод.

– За день до выхода номера? – спросил Фредерик.

– Ферди не от него? – дрогнула Лизель, пробежав глазами заметку. – О, господи! Так у Маркуса все это время был сын?!

– Гей!

– Да какая разница?! В баночку, значит, сделает, глядя на полосатый флаг!

– В баночку и я мог бы сделать, незачем было Маркуса изгонять.

– Это не изгнание. Это то, на что он не решался годами…

– Минуточку! – Верена вытаращила глаза. – Вы хотите сказать, что наш святой Маркус и Марита были любовниками?

– Любили, а не любовники… Не утрируй, – попросил Фред.

– А Фердинанд откуда? Скачали с АппСтор?

– Я так и думала, что они сошлись, – проговорила Лизель. – Они постоянно встречались, якобы, у издателя, но… она продолжала жить с Себастьяном. Потрясающая женщина. А говорят, что это я помешана на регалиях!

– Где ты была? – вновь спросил отец, разглядывая возбужденную, всю в крапивном румянце, дочь.

– Мы ночевали в городе, – она как-то странно сунула руку в карман и выглядела смущенной, но ни отец, ни бабка не обратили внимания.

– Как мы все это теперь объясним Себастьяну? – Фредерик скомкал газету и яростно зашвырнул в камин. – Как это невовремя!.. Ты была с ним? Он знает, что это Маркус? Как он отреагировал?

– Никак.

– То есть?

– Ну, он сказал, что был у адвоката, потому что узнал кое-что о своей жене. И спросил меня…

Верена смутилась и опустила голову. Лизель быстро подняла глаза.

– Сделал предложение? – спросила она и вдруг громко всхлипнула, прижимая к лицу ладони. – Боже мой! Виви! Девочка моя, поздравляю!

– Что? – осипшим голосом спросил Фредерик. – Предложение?! Какое?

Верена достала руку и показала им фамильное помолвочное кольцо.

– Я стану графиней, папочка! Мы поженимся…

## Через год

Фердинанд сидел за столом, держа в руке чашку кофе.

Окна кухни выходили на маленькую террасу, где на перилах, обняв колону, сидела мать. Фердинанд никогда еще не видел ее настолько красивой. В белой рубашке, джинсах и маленькой косынке на густых светлых волосах, – она сидела, скрестив босые ноги и улыбалась отцу. Тот стоял спиной к Фердинанду, и он не видел его лица, но видел мольберт и оживающую на нем фигуру.

Его последняя книга и колода «Темное Таро» имела такой успех, что издатель предложил другую концепцию. «Светлое Таро». И Маркус рисовал Мариту, в образе Ангела, Пресвятой и Пречистой Девы, смешливой девочки, которую он когда-то знал.

Фердинанд всегда был сентиментальным, но глядя на свою мать, он опять хотел плакать.

– Почему ты не сделала этого раньше, мама? – молча спрашивал он и слезы текли по щекам и капали в чашку. – Почему не ушла от этого животного, которое я был вынужден называть отцом? Почему ты так мучилась?.. И ради чего?.. Ради титула, под которым тебя никто всерьез не воспринимал?

Зазвонил телефон и на экране высветилось «Бабушка».

Все еще плача, он расплылся в улыбке и поспешно смахнул, чтобы ответить.

– …ты мне не мать! – кричал на заднем фоне кто-то из близнецов.

– Вот именно! – орала в ответ Верена. – И значит, ничто не помешает мне нанять тебе киллера!..

Лизель с виноватой улыбкой закрыла дверь.

С тех пор, как мама и папа встретились с ним и все ему рассказали, – она была его первой мыслью. Лизель – моя бабушка? Самая шикарная и стильная женщина, которую только можно вообразить, моя бабушка?

– Не называй ее так, умрешь! – посоветовал Маркус. – Она даже Виви такого не позволяет, а та – дочь ФРЕДЕРИКА.

Прямо так, большими буквами и сказал.

Но Фердинанд называл Лизель так, только так. Бабушкой. Хотя еще долго не мог привыкнуть, что Маркус – папа. Ну и попарился же он, пытаясь изменить его стиль и избавиться от жутких синих костюмов, которые абсолютно ему не шли.

Сам чуть не постарел! Зато теперь Маркусу нет нужды завидовать Фреду. Выглядит он ничуть не хуже него!

– Здравствуй, бабушка! – сказал Фердинанд, склонившись к столу. – Что там у вас происходит?

– Кто-то из близнецов пытался подглядывать в ванной. Словно он что-то новое мог увидеть после того, как все они пришли с пляжа.

– Оригинально, – ответил Ферди, вспоминая вопль: «Ты мне не мать!» – Скажи ей спасибо за розы, которые она прислала мне после выступления. Я так надеялся, она приедет сама.

– Она ни черта не понимает в музыке. И твоя мама… они не ладят, если ты вдруг не замечал.

После того, как все прояснилось и шум в газетах утих, Лизель перевела Маркусу на счет кучу денег. Якобы, Себастьян вернул мамино наследство, но они-то знали, что он бы в жизни ничего не вернул.

Раза два или три Лизель приезжала к ним, но вскоре перестала. Мама ее не особенно жаловала, да и Маркус относился прохладно.

– Звоню убедиться, что ты приедешь, – сказала бабушка, нежно разглядывая его лицо.

– Надеюсь, Себастьян не удушит меня, чтобы бросить труп у границ владений?

Называть Маркуса отцом он начал не сразу, но Себастьяна, едва узнав, перестал. В глубине души, он всегда это знал. Граф не его отец. С этим человеком у Фердинанда не было ничего общего.

– Я слышала, новая жена из нашей близкой родни, – улыбнулась Лизель. – Она ему не позволит.

– Как ты позволила? – внезапно вырвалось у него. – Как ты можешь быть так спокойна, отдавая за него Ви?

– Он не чудовище, дорогой… Просто очень несчастный в прошлом мужчина. С Вереной он совсем не такой, как был. Совсем, как и Маркус с Маритой.

Через комнату пронеслась Верена, вопя:

– Себастьян!

И Фердинанд закрыл рот.


Себастьян на миг оторвался от разговора с Ральфом. Тот был в Ватикане, изредка наезжая в Гамбург, чтобы дать Филиппу люлей и проверить, как работают его стратегические идеи на практике и работают ли.

– …у меня тут нос стал коричневым, – рассказывал Ральф, смеясь. – Но дядю Мартина в самом деле многие вспоминают добром и протекцию составляют.

– Не забудь, что я тебя жду на свадьбе, – сказал отец.

– Надеюсь, невеста не спутает меня с тортом, – невесело пошутил Ральф.

– Я разрешил ей позвать ее нового двоюродного брата. За ней должок, – подмигнул отец.

– Рад слышать, что ты не срываешь все зло на нем.

– Сынок, с тех пор как Маркус признал его, я ничего не имею против. Пусть хоть в платье приходит и весь обряд стоит на стороне девочек Ландлайен…

– Себастьян! Эти два идиота опять подглядывают! – раздался голос Верены из коридора.

– Будь они идиотами, не подглядывали бы, – шепнул граф в трубку, потом крикнул. – Детка, я не могу их убить, меня отлучат от церкви! Ты же не хочешь стоять у алтаря в одиночестве, крича мне клятвы в окно?..

– Я хочу, чтобы ты объяснил своим идиотам, что мои сиськи выросли не для них!

Граф рассмеялся и даже Ральф улыбнулся тоже.

– Погоди-ка, Ральф!.. Я сейчас, – он отошел к окну и прокричал. – Эй, Фил! Филипп!..

Филипп закатил глаза.

– Держи форт, Рен! – он осторожно снял исколотый булавками пиджак и передал портнихе. – Займитесь пока вон тем, похожим на меня парнем. Только не делайте чересчур красивым.

Девушка рассмеялась и отошла к Рене, который так и сиял от гордости. Верена хотела, чтобы он нес им кольца, но граф велел найти кого-то из девочек.

– Он будет моим шафером вместе с Филом! – возразил он.

И вот, раздувшись от гордости, Рене стоял рядом с братом, примеряя почти готовый пиджак.

– Так твои папа и мама женятся, – спросила портниха, приступая к работе.

– Ага!

Он был последним, поздним ребенком Мариты и почти не знал мать. По крайней мере, счастливой. Рене родился после смерти брата, в честь которого был крещен, и понимал, что мать предпочла бы того, другого. Он не был близок с ней здесь и совсем не скучал, когда мама вдруг уехала. Порой она звонила, спросить хорошо ли он учится, но видно было, ей это абсолютно не интересно. И очень скоро Рене приспособился делать вид, что не видел, что мать звонила.

– Ее зовут Виви.

За окном верещали его противные братья-близнецы. Это Филипп, загнав их в угол веранды, раздавал звонкие затрещины.

– Я тебе щас такую «Немать!» покажу, что зенки повылетают! Порнуху будет нечем смотреть!

– Ну-ка, подними ручки, – сказала портниха Рене, делая вид, что не слышит. – Твой папа всегда такой?

– О, Филипп не мой папа! Филипп – мой старший брат! – сказал мальчик с такой гордостью, что женщина улыбнулась. – Раньше мы с ним не ладили, но теперь ладим.

– Значит, ты самый маленький?

Рене улыбнулся женщине и посмотрел в окошко на задний двор.

Там, дядя Фредерик, который теперь был не просто епископ, а епископ всего Гамбурга, одной рукой держал за ошейник Герцога, а второй поддерживал Рихарда, который пытался отобрать у собаки мячик. Герцог задирал голову, не желая расставаться с игрушкой, а Рихард без малейшего страха, тянул ручонки к его большой голове.

– Нет, конечно. Самый маленький у нас Рич.