М. Картер
Последствия

Акт I

– Мы зашли в тупик. Это не обратимо. – подбежав к мужчине, задыхаясь, проговорила она.

– Что делать? Она увеличивается.

В десятках метров от укрытия, в котором находились герои, с каждой секундой разрасталась чёрная дыра, поглощающая всё на своём пути.

– Это пространство нам не спасти, у него нет будущего. Зато у прошлого оно есть.

– Ты о чём?

Ничего не ответив, девушка схватила своего спутника за руку, и в тот же миг они пропали.

Лера Аксакова

«Смеркается. В небольшой комнатке столичной квартиры своей тётки засыпает Лера. И раз впереди у нас много времени я проявлю инициативу, немного рассказав о ней. Начнём с того, что в Москву Лера приехала вчера из небольшого провинциального городка. Девушка окончила школу не отлично, но для её оправдания в ваших глазах, скажу, что и не ужасно. Тётка её небедна, не замужем и детей не имеет, в общем и целом светская львица второго уровня, не получившая первый из-за прохождение возрастного порога.

Устав от надоедливых братьев и сестёр, в количестве двух штук каждого пола, последовав примеру папиной сестры, Лера решила начать свой путь во взрослую жизнь, мгновенно окунувшись во все её тяготы. И первым шагом на пути к присвоению собственного номера среди ничем не отличавшихся от девушки людей было поступление в университет. Единственным школьным предметом, с которым у Леры сложились дружественные взаимоотношения, была география. И ей ничего не оставалось, как выбрать специальность, связанную с этой наукой.

Но отвлечёмся от и так ни у кого не вызывающей приятных ассоциаций школьной темы и ещё ближе познакомимся с Лерой. Особенных увлечений девушка не имеет: супергеройские фильмы, полупопулярная музыка и всё в таком духе, что всегда поддерживает молодёжь, и что им же будет кажется абсурдным через пару лет.

Как и многие её современники, Лера меняется в зависимости от человека, рядом с которым находится. И это не сверхспособность, а обычный пример адаптации. В арсенале девушки заготовлено бесчисленное множество „ масок“, применяемых ею в зависимости от обстоятельств. Даже наедине с собой, заигравшись, она доходит до крайности, „ маска“ не снимается и впитывается в Леру. К своему счастью, девушка каждый раз вспоминает об этом аксессуаре.

Ах, да. Чуть не забыл про внешность, один из главных атрибутов этого мира. Природа наградила Леру чрезвычайно эстетически красивым лицом. Как это часто бывает, когда каждая черта лица отдельно от других идеальна, то общая картина выглядит ужасно неправдоподобно. Но у неё всё было наоборот. Светло-карий переменчивый взгляд, недлинные, вьющиеся к низу, тёмно-русые волосы, прямой носик и пухленькие губки сливались на её средних размеров лице в нечто мягкое, притягивающее. Слушая описание героинь классических романов, рассказываемых учителем литературы, Лера находила много сходств со своей внешностью. И это правда. Если одеть девушку в старинное бальное платье, собрать волосы в аккуратную причёску и отправить в прошлое, никто не догадается, что перед ними девушка из XXI века.

Как вовремя я подошёл к концу, уже начинает светать. Надеюсь, вам удалось составить пока что незаконченный, но раскрытый портрет Леры. А меня ещё ждёт пара неотложных дел. И далее повествование я передаю в руки автора.»

Письмо

Ранним утором просыпается город. Некоторые спешат на работу, а другие напротив – спокойно идут домой после ночной смены. Но Валерия не торопилась. Неохотно встав с кровати, после того как будильник во второй раз прозвенел пять минут назад, переодевшись и позавтракав, она вышла на улицу. Думала Лера только об одном – как побыстрее отдать документы и вернутся домой.

– Этот первый. –  сказала девушка, проходя мимо колон старинного здания.

На стенах, не скрытые облупившейся краской, белели пятна извёстки; встроенные в глубокие ниши статуи потеряли былое величие, их белые тела отдавали желтизной. Войдя в просторный холл, Лера пошла по пути, проводившему её стрелкой «Приёмная комиссия». Указатели вели Леру через живописные светлые коридоры, что она не могла оценить, выслеживая следующую стрелку. Последний провожатый указал Лере в конец коридора, где среди многочисленных кабинетов, открыта была только одна дверь. Не постучавшись, аккуратно Лера заглянула в комнату.

Все столы, в количестве трёх штук, были завалены бумагой и папками, тоже с бумагами, а на центральном, стоявшем напротив окна, лежала стопка книг. За ней что-то шуршало.

Лера аккуратно прошла вперёд, но старая, скрипнувшая, паркетная доска выдала её присутствие. Шуршание ускорилось, потом затихло, и из-за книг показалось женское лицо.

– Всё принесли?

Вопрос был настолько неожиданным, что Лера, не поняв значения обращённых к ней слов, никак не отреагировала и изумленно уставилась на девушку.

– Вы пришли подавать документы?

Лера ожидала увидеть шаблонную, злобную, недовольную всем женщину, а уже подошедшая к другому столу и подозвавшая Леру к себе девушка, всего на пару лет была старше её самой. Отдав копии документы и заполнив бумаги, будущая студентка, выбравшись из университета, забежала в пару похожих заведений и вернулась домой.

Как по волшебству прошли несколько недель, хотя Лера этого не заметила, проведя их за просмотром телевизора и походами по бесчисленным московским торговым центрам.

В назначенный день оглашения результатов приёма Лера, ни на что не надеясь, открыла почту. В папке непрочитанных значилось одно сообщение такого содержания:

«Здравствуйте, Валерия Аксакова.

Администрация университета N. поздравляет вас с зачислением на бюджетное место по направлению 05.03.02 „ География“. Для получения более подробной информации обращайтесь в 112 кабинет главного корпуса.

С уважением,

Приёмная комиссия»

Разослав копии письма родственникам, с добавлением неправдоподобно-радостных комментариев, Лера, с восторгом, всё-таки пробудившимся от удивления, пошла в кухню, где рассчитывала застать тётю. Женщина, с невозмутимым видом сидя за столом, пила чай, из которого шёл пар, и листала журнал.

– Не угадаешь, что произошло. – подходя к ней, сдерживая радость, проговорила Лера.

– Раз ты в этом так уверена, то я даже не буду пытаться.

Тётя закрыла многотиражку и поставила на неё чашку, а Лера встала рядом с ней и изобразила барабанную дробь, стуча пальцами по столу.

– Я поступила!

– Поздравляю. – лицо женщины практически не изменилось, она слегка улыбнулась глазами и, встав, обняла племянницу.

Пожелав успехов в учёбе, тётя переместила чашку на более привычное для неё место около раковины, журнал выбросила в мусорное ведро и ушла в свою комнату.

«Ну на большее я и не рассчитывала.» – подумала Лера и прибавила в слух.

– Я же просила тебя, не выбрасывать бумагу с остальным мусором.

– Ага, прости. – ответ прошёл эхом по квартире.

«А вот и незаписанная деталь характера Леры. Снова здравствуйте. Если вам интересно, закончил ли я с важными делами, то да. И как раз успел вовремя. Что же ещё дополнит список её интересов?»

Немаловажным увлечением, переросшим в пристрастие, была рьяная борьба против неперерабатываемых отходов. Другие члены Лериной семьи никогда не заботились об этом, но девушке, нашедшей своё хобби в заботе об окружающей среде, а в её случае – сортировке отходов, это приносило невообразимое удовольствие, так же успокаивавшее её.

Достав журнал и переложив его в ящик, отведённый для макулатуры, Лера пошла в свою комнату собирать вещи для переезда в общежитие.

Первая встреча

Первые дни Лера изучала корпуса университета и общежитие. Хотя здания были расположены группами в разных частях города, девушка остановилась только на тех, в которых будут читаться лекции. Не обошлось и без ненужных знакомств. «Можно ли считать знакомством стечение обстоятельств, в котором главную роль играет двухместная комната?»

Как Лера удивилась, когда вместо такой же неопытной первокурсницы, её соседкой оказалась Маргарита – девушка, помогавшая приёмной комиссии именно в тот день, когда Лера пришла подавать документы. Перешла она на второй курс и училась на искусствоведа. Распознав в Маргарите «обычного» человека, Лера сразу же подобрала подходящую маску. На следующий день после заселения, наступило второе сентября, первый в этом году учебный день.

Первую неделю Лера закончила отлично, конечно, не в плане оценок, а в приобретении полезных знакомств как среди преподавателей, так и всех однокурсников. Но, забыв зарядить телефон, студентка проспали первую пару вторника – физику. Переборов нежелание, через неделю ей пришлось идти на этот злополучный предмет.

– У нас с ней антипатия ещё со школы. Она меня не любит, а я её ненавижу. —входя в первый корпус, оправдывалась Лера.

– Да ладно. Тебе точно понравится хотя бы преподаватель. – подбадривающе отвечала Маргарита.

– Не в этом дело …

Проходивших по коридору первого этажа девушек привлёк шум, доносивший с лестницы, производимый сбегавшем с неё высоким мужчиной лет 30, одетым в клетчатую рубашку и джинсы. За ним шла ректор.

– Я ещё раз повторяю вам, Вячеслав Владимирович, и больше этого делать не буду. – почти крича говорила она. – Перестаньте запираться на ночь в лаборантской! И отдайте мне от неё ключ.

– Кому я мешаю? Пары веду, отчёты сдаю. Что ещё надо? – повернувшись к женщине, расстояние до которой было равно одному лестничному пролёту, перекрикивая коридорный гул, громко возразил мужчина.

– Для обычных преподавателей, может быть, этого и достаточно. Но вы – декан факультета – должны быть примером для всех. Посмотрите на себя, во что вы одеты?

– В моём договоре про дресс-код ничего не написано!

– Эту ошибку я исправлю. Теперь в каждом договоре этот пункт будет чётко прописан. А через два года и в вашем.

– С чего вы решили, что я буду его подписывать?

Ректор явно не предвидела такого ответа и, помедлив, продолжила:

– А о себе вы подумали? За переработку вам не доплачивают. Сколько ещё так продержитесь? Месяц, два. А потом? Да и чем вы там занимаетесь?

– Это уже не ваше дело. – сказал мужчина и, спрыгнув с лестницы, пошёл в ту же сторону, куда направлялись Лера и Маргарита. А ректор, покачав головой, ушла на второй этаж.

– Кто это? – спросила Лера у подруги, когда коридор снова наполнился монотонным откликом голосов студентов.

– А это и есть твой препод по физике. Я же говорила, что он тебе понравится. Не красавчик, но по характеру лучше других.

– В смысле «по характеру»? Надеюсь, ты не путаешь характер человека и этих всезнаек, которыми они становятся от звонка до звонка.

– Ну лично я, вне универа, с ним не общалась. Но здесь он лучший: домашних задаёт мало, хотя приходится писать много лабораторных и практических, с которыми он всегда помогает, если тема ему будет интересна. Но главное, что мы для него не очередные необразованные нелюди, он прислушивается к замечаниям, а когда кто-то допускает ошибку, объясняет правильное решение. ВВ даже ведёт курсы по физике после пар, хотя я думаю, для него это не так уж и сложно …  Некоторые говорят, что он живёт в лаборантской.

– Подробности его жизни меня не интересуют. Что ж, надеюсь с таким подходом по физике у меня будет отлично.

– Сейчас ты в этом сама убедишься.

Расставшись около лестницы, подруги разошлись по кабинетам.

Людям свойственно удивлять

Хотя «настоящей» Лере учёба была безразлична, всё же поступление на бюджетное место играло с её самолюбием. За всю жизнь, это стало первым значительным достижением, вставшим на второе мест после собранной девушкой в прошлом году полной коллекции виниловых фигурок героев серии комиксов.

Единственный выходной день – воскресенье – был на половину посвящён посещению тёти. Каждое из которых ничем не отличалось от предыдущих. Кроме одного.

– Сколько не учи вас, всё равно делаете по-старому. – зайдя на кухню и увидев выброшенные в один контейнер бумаги, продукты и др., проворчала Лера и от негодования ударила руками по бёдрам.

– Дорогая, я не вижу в этом смысла. – чуть слышен был женский голос, не преображённый эхом.

Не отвлекаясь на оправдания тёти, Лера начала вносить свой вклад в реанимацию планеты.

– А это что такое?

Достав следующий листок, она прочла: «Денежный перевод за оказание платных образовательных услуг, предоставляемых Вашей племяннице, произведён успешно.»

Картина сразу же прояснилась.

«Низкие баллы …  один из лучших ВУЗов …  да и её безразличие, могла бы для вида улыбнуться. И почему я тогда не посмотрела в списке поступивших на сайте? Но врать мне о такой бессмысленной вещи? Серьёзно? Хотя, учиться на бюджете или на платном, за которое потратили деньги не родители – без разницы. Всё же обидно.» – нервы, часть которых была оглушена неспокойной столичной жизнью, взбунтовались, но сначала только в Лерином беззвучном монологе, во время которого разгорячённая девушка уже шла к родственнице.

– Что это? – сказала она, протягивая бумагу тёте.

– Мне и правда следовало самой разобрать этот чёртов мусор.

Казалось, женщину ничем не возможно обескуражить, и даже в этом неприятном положении она только, прошипев замечание самой себе, выключила звук телевизора.

– Значит, в этом всё-таки есть смысл. – ехидно передразнила Лера тётю её же словами.

– Ты проходила только на платное. Я рассказала это брату, и они попросили меня заплатить. Даже если бы он этого не сделал, я бы предложила.

– Даже так. Но зачем ты скрыла это? Как ты раньше меня узнала предварительные результаты? Ты не верила, что я поступлю на бюджет, поэтому заранее заплатила?

– Поверь, я никогда не сомневалась в твоих знаниях, но ты прыгнула выше своей головы. Несколько моих хороших знакомых работают в том университете. У них я и спросила о твоём месте. Успокойся. Оплачен только один год обучения.  Если захочешь, можешь бросить университет или поборешься за бюджетное место, или я оплачу следующие года.

Опустив бумагу, Лера безмолвно занимала место в комнате: она не могла ничего возразить, но и просто уйти, не прокомментировав ситуацию, ей не хотелось.

– Тебе надо подумать. Иди. – тётя вернула голос ведущему новостей.

– Для этого мне не нужно твоё разрешение.

Бросив листок на диван, Лера вышла не только из комнаты, но из дома.

Дорогу в общежитие она выбрала самую длинную. Ей хотелось остаться наедине с собой, своими мыслями, чистым небом и прохладным осенним воздухом. В первую, единственно-важную очередь Лера злилась на себя. Все лучшие человеческие качества: справедливость, открытость, доброта и доверчивость – выдаваемые Лерой за свои, как она предполагала, должны были составить для неё безупречную репутацию спокойного и рассудительного человека, всегда способного прийти к соглашению. Люди должны были раскрываться перед ней, а она, зная все секреты, могла руководить жизнью каждого. Что у Леры часто получалось. Но такого предательства её «Ангельской маски», девушка не ожидала. Как и тётя, которая впервые услышала от племянницы дерзкий ответ.

«Что ж, если хочет, пусть платит. А когда выучусь …  там и решу, что с ней делать.» – отклонив все предыдущие варианты, решила Лера.

После неприятного для обеих сторон разговора, воспоминание о котором указывает Лере на неточности в подобранных эмоциях и игры образов, девушка ещё несколько раз гостила у тёти, но, чувствуя отстранённость, вызванную возведённой между ними стеной, визиты прекратила.

На крыше

Тем же вечером в комнате общежития.

– Понравился фильм? – спорила читавшая на кровати книгу Маргарита, когда Лера вошла в комнату.

– Ты о чём?.. А, не очень.

– Убежала и меня с собой не взяла. – с упрёком произнесла Маргарита и, закрыв учебник, села. – А вот когда я куда-нибудь иду, ты всегда навязываешься.

– До сеанса оставалось меньше часа, и ты бы всё это время потратила на то, чтобы подобрать «к этим джинсам одну из этих футболочек». – цитируя подругу, парировала Лера.

– Тогда мы могли пойти на следующий сеанс.

Лера упала на кровать, где первый раз за весь день её напряжённые мышцы смогли отпустить тяжёлый скелет.

– И во сколько бы пришли? На три часа позже, чем я. Мне ещё реферат по физике учить. В.В. – тиран. Только на одних докладах допуск зарабатываю. А кое-кто говорил, что он лучший препод.

– Ну я же не знала, что у тебя с физикой всё настолько плохо. – Маргарита пересела на кровать подруги. – В следующий раз мы идём в кино вместе, возражения я не приму.

– Ладно …  Но это он к вам, гуманитариям, лояльно относится, а нас гоняет так, как будто я не учусь, а работаю на него инженером. Лабораторные каждую неделю. Даже думать сейчас об этом не хочу.

– Пока ты, бросив меня здесь, убежала развлекаться, пришёл комендант и передал это. – Маргарита подскочила с кровати к столу, что-то с него взяла и, сперва сев Лере на ноги, скатилась на матрац. – Сказал, что тебе от какой-то девушки.

Лера взяла небольшой, свёрнутый листок, раскрыв который, обездвиженными губами прочитала: «Сегодня в 21:30 на крыше главного корпуса.»

– Что там? – спросило распирающее Маргариту любопытство.

– Ерунда. И фильм был скучным.

Показав всем видом неодобрение такой скрытности, Маргарита вернулась к чтению, в то время как Лера осталась в горизонтальном положении.

« И что это значит? Незнакомый девушка, записка, встреча ночью на крыше. Все, с кем я общаюсь, знают мой номер телефона, значит мы её не знаем. Вот и незачем с ней встречаться.» – рассудила девушка и, не вставая с кровати, бросила смятый листок на стол.

Следующим вечером комендант снова передал подругам бумажку, но на этот раз от мужчины с точно таким же содержанием и просьбой принести прошлую записку.

«Это начинает надоедать. Ну раз они так сильно хотят со мной встретиться, не будут отказывать им в этом удовольствии.» – решила Лера.

– Марго, я скоро вернусь.

Простившись с соседкой, проводившей её до выхода из общежития, Лера, не торопясь, направилась к университету. Было ещё не поздно, но её появление перед закрытием ВУЗа, могло привести к неуместным допросам охраны, и Лера, не желавшая тратить на них минуты сна, который был запланирован ею после встречи, обошла здание, у края бокового ребра которого находилась пожарная лестница, беспреградно ведущая на крышу.

Тяжело дыша от преодоления нелёгкого пути высотой в три этажа, Лера перелезла через ограждение и, обойдя большую площадь крыши, вышла к человеку, стоявшему к ней спиной и зачарованно наблюдавшему за звёздами.

– Чем обязана? – пытаясь взять ведущую позицию в разговоре, выказывая недовольство, начала Лера.

– Очень рад, что на этот раз ты пришла. – повернувшись к удивившейся девушке, сказал Вячеслав Владимирович.– Ответить на твой вопрос подробно или кратко?

– Понятно.

«Бла, бла, бла. Зачем слушать эти нелепо связанные фразы, когда можно непосредственно там поприсутствовать?»

Вчера. Утро. Лаборантская кабинета физики.

– Так. Это сюда, прямая из точки, Т в С …

Вячеслав Владимирович переносил изменения на каждый чертёж, находившийся в бесформенной куче бумаг, расплывшихся по столу, не замечая девушку, стоявшую за его спиной.

– Здравствуйте. – сказала она.

– Ты кто? Как ты сюда вошла? – вздрогнув и оторвавшись от работы, растерянно, и от чего невнятно скомкав слова, выбросил преподаватель.

– Вообще-то дверь была открыта.

– И положения своего она не поменяла, уходи. – попытавшись возвратить своему голосу твёрдость, попросил Вячеслав Владимирович.

– Вы должны меня выслушать. Я, Лера Аксакова.

– Нет.

– И могу это доказать.

– Девушка, я не шучу …  У тебя порвана одежда, подтёки крови, тебе стоило идти в больницу. – Вячеслав Владимирович отошёл от стола, тем самым закрыв собой большую его площадь.

– Мне это не мешает. – Лера поправила грязную, рубашку.

– А мне ты мешаешь. – преподаватель начал подходить к ней. – У меня нет времени слушать твою болтовню.

– Если я скажу то, что знаете только вы, ваше учёное недовольство помолчит несколько минут, и вы выслушаете меня. – она попыталась избежать его прикосновения, шагнув в сторону.

– Нет. Вон!

– Ваше изобретение-машина времени! – выкрикнула Лера, увернувшись от руки Вячеслава Владимировича.

После недолгого молчания, остановившись с выражением безразличной неуверенности, Вячеслав Владимирович отреагировал.

– Нет.

– Вот теперь вы говорите неправду. – парировала Лера и подошла к столу.

– Я проектирую прибор …  и этот кусок метала даже не похож на машину времени. – при произношении последнего словосочетания голос преподавателя содрогнулся и упал на долю звука.

– Кусок металла-машина времени. – самоуверенно посмотрев в глаза Вячеслава Владимировича, настаивала Лера.

– Во сне приснилось, ведение? – усмехнулся он.

– Вы не единственный «гениальный изобретатель» такого аппарата.

– Второй, что ли, ты? – облокотившись о стол, Вячеслав Владимирович стал более уверенным. – Покажи.

– Она у вас.

– У меня – моя.

– У моего вас.

Перед тем, как предложение приобрело смысл в сознании Вячеслава Владимировича, преподаватель на несколько секунд задумался.

– Брат близнец? Параллельные миры?

– Альтернативная вселенная. – быстро поправила Лера.

– Пока болезнь не перешла в неизлечимую стадию, обратись к специалисту. – в попытке вывести девушку из лаборантской, сказал Вячеслав Владимирович, взяв её за предплечье.

– Перестаньте выставлять меня сумасшедшей. Мы оба знаем, что это, и в отличие от вас, я понимаю, как она работает. – отпрыгнув от Вячеслава Владимировича и сильнее сжав руками живот, возразила Лера.

– Ты знаешь это лучше меня? Просвети! – скрестив руки на груди, преподаватель остановился по средине комнаты и неуверенно улыбнулся.

– Скажите ещё кнопку за вас нажать. Сегодня вечером вы должны будете встретиться с Лерой Аксаковой.

– То есть с тобой? – Вячеслав Владимирович указал на девушку.

– Нет. С вашей студенткой.

– А ты тогда кто?

– Я её сестра, но мой отец умер до моего рождения из-за меня. – прокашляла Лера.

– Это как? – Вячеслав Владимирович перешёл на более плавное изречение, приняв то, что Лера понимает, о чём говорит, и веря в нечто большее чем мир, который попадет под угол его видения.

– В альтернативной, по отношению к вашей, вселенной мы путешествовали во времени, и я убила его, случайно …

– Это невозможно. Тебя не должно существовать. – оставаясь в полуметре от противоречащего существа, покачал головой Вячеслав Владимирович.

– Парадокс убитого дедушки. После того как это произошло, образовалась незначительная пространственная трещина. Мы не обратили на неё внимание и продолжили перемещение. Так как мой отец умер, из-за взаимосвязи случайных событий, здесь его вообще не существует. Позже в одном из миров нам пришлось участвовать в войне, из-за которой разлом разросся и превратился в что-то похожее на чёрную дыру. Теперь пустота разрушает миры моей реальности. Боюсь, что так же, как и моего отца здесь не существует, в вашем будущем может появиться этот разлом.

– Может быть, а может и нет. Разлом произошёл по твоей вине, тебя здесь не существует, значит не будет и его. – развёл руками Вячеслав Владимирович.

– Если и ваша вселенная должна погибнуть из-за разлома, то он образуется, если уже не появился. И это не зависит от того, что меня здесь нет …  Хотя сейчас я стою перед вами, значит вероятность существования разлома возросла … –ощутив вину за возможное убийство триллионов существ, запинаясь, проговорила Лера, сжав губы.

– Молодец! Обрекла свой мир на исчезновения, теперь подставила под пылесос вселенной и мой! Чем ты думала?

– Там, где я находилась, думать было некогда …– Лера выглядела растерянно. – Я хотела спасти вашу вселенную.

– Герой, который разрушает весь город ради того, чтобы снять котёнка с дерева.

– Живите настоящим. – она пыталась собралась собрать не подчинённый боли рассудок. – Вселенную надо спасти.

– Ты серьёзно?

– Это похоже на шутку? Вам … – глубоко вдохнув и задержав выход углекислого газа на несколько секунд, Лера продолжила. – придётся предотвратить войну.

– Так, притормози. Зачем ты хочешь спасти мою реальность, подобных тысячи? Это глупо. Ты собираешься перемещаться в каждую, увеличивая их шанс на образование разлома?

– Нет, это заблуждение. Существует два пространства – альтернативные вселенные, а в них находятся миры. Пространства не связаны физически, но аномалии случаются. Они как отражения друг друга.

С каждой секундой, приливающая энергия, выплёскивалась в мышцы, двигавшие ноги преподавателя, не стоявшего на месте.

«Мне хочется ей верить. Хотя перспектива уничтожения вселенной не красочна, но его можно предотвратить. Переместиться в другой мир, остановить войну – фантазия в реальной жизни. А это ведь то, что я хочу получить от готовой машины! А у неё она уже есть. » – подумал Вячеслав Владимирович.

– То есть ты пришла …  переместилась для того, чтобы убедить меня взять с собой твою сестру. Или кем тебе приходится Лера из моей вселенной?

– Наши отцы были братьями. Но здесь …  у её отца-сестра.

– Ты переместилась недавно и уже об этом знаешь?

– За те десять лет, что мы разрабатывали машину, был выстроен ген, позволяющий узнавать всё о состоянии своих родственников на расстоянии.

– Телекинез?

– Только без мысленных диалогов. Я чувствую дядю и женщину с генами отца.

– Ещё день работы и машина будет готова. Переместимся, вы с сестрой сделаете то, что ты хочешь, и разойдёмся.

– Нет. Из-за отсутствия у вас достаточной квалификации, с перемещением могут возникнуть проблемы.

– Недостаточной квалификации? – вспомнив какого труда ему стояли все учёные степени, а таковых имелось две штуки, и килограммов бумаги, исписанных рефератами, раздражённо заявил Вячеслав Владимирович, наступая на девушку.

– Это зависит не от вас. – Лера осталась на месте, и преподаватель не дошёл до неё нескольких шагов. – В данном временном промежутке квантовая теория и понятие о строении атома сформированы и изучены не полностью, и вам придётся ещё десять лет дорабатывать машину. А я дам правильный чертёж.

После слов девушки, окончательно принявший решение получить весь спектр эмоций, не прочувствованных ни одним человеком его мира, Вячеслав Владимирович просяще протянул руку, в которую Лера вложила оторванную часть страничного листа.

– Это половина. Встретившись с Лерой, получите вторую.

– Когда? М Вячеслав Владимирович поворачивал листок, но не мог определить его верного положения.

– Сегодня. Здесь всё написано. – опёршись о стену, Лера положила на бок руку.

– А если она не придёт? Как мне с тобой связаться?

– Я умру вместе с моим пространством. Вы должны встретиться с ней любым способом. Сегодня я её предупредила.

– А где я из твоей вселенной. – положив часть чертежа на стол, Вячеслав Владимирович повернулся к Лере.

– Он не в таком состоянии, чтобы прийти сюда. Как вы уже заметили, несколько часов назад я была в центре тех событий, которые вы должны предотвратить.

– Вас надо отвести в больницу. – разглядывая исхудавшее тело девушки, сквозь грязную одежду, где на боку, за который держалась Лера, расползалось тёмное пятно.

– Скоро станет не так больно.

– Как хочешь. В каком именно из миров я должен переместиться? – будто не обращая внимания на предсмертное состояние девушки, спокойным голосом спросил Вячеслав Владимирович.

– Настройки уже заданы в машине, если вы всё сделаете по чертежу. У вас будет достаточно времени, а обратно, повторно нажав кнопку, вы перенесётесь туда, где были до того, как произвели прыжок в другой мир. И моя сестра обязательно должна быть с вами. – настаивала девушка и шёпотом, которой Вячеслав Владимирович смог понять через несколько повторений в своей голове, прибавила. – Берегитесь его, не знаю какой облик он принял в вашей вселенной, но он тоже есть.

Ослеплённый неожиданной вспышкой, похожей на шаровую молнию, Вячеслав Владимирович закрыл глаза. Лера исчезла.

– Она же сказала, что машина не у неё? – вспоминая слова Леры и осмысляя произошедшее, до последнего не веря девушке, но убедившись в правдивости её слов, недоумевал преподаватель. – И кто этот «он»?

«Брат сделал всё, что предписывалось в Аркаиде …  Теперь вернёмся на крышу.»

– Ты так вчера и не пришла. Сегодня я искал тебя в университете, заходил на переменах в аудитории, но тебя нигде не было. Пришлось оставить записку в общежитии. Повезло ещё, что мне там никто не знает. А то было бы неловко. – добавил Вячеслав Владимирович, стоявший полубоком к недоумевавшей Лере.

«А о предотвращении войны он умолчал.»

– Местная столовая лучше любого ресторана. – Лера растягивала время для остановки взбунтовавшихся мыслей.

– Ого! – выражая восхищение, продолжила она. – Вы думали, что я поверю в это бред? – выждав, пока собеседник начнёт произносить первое слово своей реплики, Лера перебила. – Я слышала, как ректор кричала на вас и полностью с ней согласна. В вашей лаборантской вы сошли с ума.

– Просто отдай мне первый листок.

Достав записку, Лера передала её физику. И пока Вячеслав Владимирович сопоставлял бумаги, бросила:

– П-ф, конец света. Конечно, он произойдёт, взорвутся все атомные станции, отхлынут приливы, перестанет дуть ветер, исчерпается газ и уголь, выгорят спички, и тогда произойдёт.

– Ребячество. – прошептал учёный, не собираюсь оспаривать.

Уже после второго поворота, перед Вячеславом Владимировичем предстал чертёж, незначительно отличавшейся от оригинала, вычерченного им.

– Видишь, я не вру! – выставляя листы перед лицом Леры, в отчаянном восторге крикнул преподаватель.

– Фальсификация. Детская игра. Мне эти «путешествия» даром не сдались. Забирайте бумажку, а мне пара. – безразлично дёрнув рукой и неуклюже развернувшись, отрезала Лера.

– Это твой выбор. Отговаривать не буду.

К окончанию предложения, Лера подошла к лестнице, и последний раз бросив взгляд на сумасшедшего преподавателя и близкий звёздный небосклон, спустилась на землю.

Пытаясь не «забивать свою голову чужими тараканами», а особенно теми, которые бегали в черепной коробке преподавателя, как рассуждала Лера, торопливым шагом направилась к общежитию.

Сказав Маргарите, что встречалась с однокурсником, который признался ей в любви, но она ответила отказом. Лера уснула под вздыхающие трели подруги.

В жёлтый дом

«Не думал, что эта зубочистка способна на такой прыжок – оплошность брата. Но Крэйский кристалл запущен, и двое не смогут остановить Начало. Хотя это только первые страницы их приключений, и ты, читатель, всерьёз не воспримешь всё сказанное мной, так что оставим объяснения до того момента, когда появятся вопросы.

Кому интересно наблюдать за однообразной жизнью студента, все дни которого проходят в томительном скитании между общежитием и университетом? Мне нет. А вам? Хоть и не скажу, что ваше мнение мне безразлично, но всё же глазами не только автора, но и моими, вы наблюдаете за происходящим, и вам не остаётся ничего, как следить за тем, на что я обращу взор писателя. Так что посмотрим на повествование под новым углом.»

Несколько дней Вячеслав Владимирович пытался найти ошибку в чертежах самостоятельно, но в подтверждение слов альтернативной Леры, для науки, современной настоящему, расчёты преподавателя были выверены до мельчайших точек, соприкосновенных истине. Хотя физик доверял девушке из другого пространства, безупречность его изобретения была неоспорима, но после пары тестов, не увенчавшихся успехом, он решил прибегнуть к полученному чертежу. Поражаясь замене всего лишь нескольких деталей, мужчина завершил машину времени.

«Сейчас она точно заработает!» – уверял себя Вячеслав Владимирович, смеясь и держась руками за голову, в припрыжку кружа по комнате, разрываясь от нетерпения и жажды поделится этим открытием хоть со всем миром.

Через несколько часов эйфория утихла и перешла в чувство опасения за сохранность временного процесса, повреждение которого неминуемо при вовлечении в него посторонних субъектов.

За громкими, как привык Вячеслав Владимирович, рассуждениями вслух в одинокой лаборантской бездушного конца коридора, его застала Лера:

– Вячеслав Владимирович …  не отвлекаю? Я принесла реферат. Рассказать сейчас? – заглядывая в подсобное помещение кабинета, спросила она.

– Лера, заходи, заходи. – заправляя торчавшие складки рубашки в джинсы, попросил Вячеслав Владимирович.

Взяв у девушки папку, он, приземлившись на стул, начал рассматривать страницы конспектов.

– Обедать собрались? – показывая на лежавший на столе нож, поинтересовалась Лера.

«Могу ли я ей рассказать? Такая, как она не забывает ни одного разговора, и тот на крыше тоже.» – подумал Вячеслав Владимирович.

– Помнишь наш разговор на крыше? – положив доклад рядом с холодным оружием, встав со стула и взяв нож в руки, спросил Вячеслав Владимирович.

– И очень хорошо. Я зайду к вам позже, хорошо? – медленно пятясь к двери, подняв левый край губ и вопросительно выгнув брови, сказала Лера.

– Это не простой нож, а машина времени! – горделиво и торжественно, под фанфары, прозвучавшие в его голове, провозгласил Вячеслав Владимирович.

– Положите его на стол.

– Да посмотри ты. – приблизившись к Лере, попросил преподаватель, но сказался несколькочасовой выплеск энергии, в судороге пошатнувший ноги мужчины, за счёт инерции неосознанно продолжавшего пусть на девушку.

Расценив действие как попытку нападения, Лера выбежала из кабинета.

«Она расскажет, обязательно расскажет. Меня не поймут. Дурак! Надо её остановить!» – вскрикнул внутренний голос Вячеслава Владимировича, заставивший его побежать за студенткой, но в скоростной спешке мыслей, руки оставили нож при себе.

При приближении к началу коридора количество студентов на квадратный метр увеличивалось, и Вячеслав Владимирович, расталкивая всех отброшенных на него Лерой возмущённых ленивцев, был похож на крокодила, следовавшего за антилопой через заросли камыша, добрался до кафетерия, расположенного в начале второго этажа.

Привлечённый криками девушки, весь этаж собрался в буфете, а самые предприимчивые сбежали за охраной, отсутствовавшей на посту, когда мимо него пробегали преследуемая и преследователь. Не задумывавшийся об исходе «догонялок», сквозь оглушительное сердцебиение и закрывающиеся глаза, вид в которых был обрамлён чёрными кругами, Вячеслав Владимирович слышал как неразборчивое объяснения Леры с Маргаритой, поймавшей растерянную подругу у стола, так и ругательства, и упрёки со стороны собравшихся: «Алкоголик!», «И этот человек считается лучшим преподавателем.», «Странно, что он всех нас по одиночке не вырезал. », «А я часто замечал, что этот странно на Лерку поглядывает.»

Попытка преподавателя подойти с уже убраным в карман ножом к Лере была пресечена преградившей подругу Маргаритой.

– Отойдите на безопасное расстояние.

– Лера, ты меня неправильно поняли. Пожалуйста, я объясню тебе всё …  только не здесь. – выглядывая через плечо девушки, просил Вячеслав Владимирович

– Спасибо, Марго. – отдышавшись, сказала Лера, обходя соседку так, что сама встала в полуметре перед Вячеславом Владимировичем.

– Прости, если напугал. Но я не мог не предупредить тебя …

– Не стоит. Вам надо предупреждать не только меня, но и всех, кто находится рядом с вами о вашей невменяемости. Наркотики? Алкоголь? Или что-то похуже— раздвоение личности, нервное расстройство? Что с вами? – под конец перейдя на крик, встретила свой звёздный час Лера.

– То, что я сказал несколько дней назад— правда. – не повышая голос, продолжал оправдываться преподаватель.

– Да, как и то, что мы сейчас в Австралии. Я пыталась подыграть вам все эти дни, но просила не доставать меня этим. А вы решили, что я также безумна? Такому сюжету любой фильм позавидует. Продайте идею и живите спокойно. Подальше от меня.

– Лера, но твоя сестра сказала, что без тебя это остановить не получится.

– Моей сестре двенадцать лет. И вы хотите сказать, что она приехала в Москву, чтобы рассказать вам о гибели вселенной? Не позорьтесь, замолчите.

– Как жаль, что чудо стало для нас настолько обыденным, и встретив его, мы называем сумасшедшими тех, кто в него истинно верит. – прошептал обвиняемый.

«В жёлтый дом! » – донёсся голос из последних рядов, подхваченный несколькими единомышленниками, под который прибежавший к этому времени дежурный повёл участников происшествия к ректору. Самые любопытные следовали за ними, до того момента, как перед их носами за Лерой закрыли дверь.

Обсуждение длилось не больше получаса. Смирившийся с однозначностью своих действий Вячеслав Владимирович безмятежно смотрел на ректора, которая выражала крайнее неодобрение поведения декана. Последние извинения Вячеслава Владимировича Лера приняла более лояльно, и после того, как потерпевшая высказала свою точку зрения на произошедшее, ей было выделено три выходных, и, под присмотром Маргариты, досрочно закончив сегодняшнее обучения, была отправлена в общежитие. А Вячеслав Владимирович, выслушивая молчаливые вздохи ректора, остался дождаться полиции.

Как ни пытались замять дело, оно всё же было предано многомиллионной огласке. За выделенные для отдыха дни, разрываясь межу докучавшими звонками родственников и раздачей интервью как местным, так и федеральным каналам, Лера стала легендой университета с маленькой буквы, а учреждение получило серьёзный и тяжело восстановимый урон по своей репутации. Вячеслав Владимирович в этот же день был с позором уволен и доставлен в следственный изолятор, где провёл чуть больше недели до заседания суда, в ходе которого у преподавателя было выявлено нервное расстройство на фоне переработки, за что университету был бы назначен штраф, если бы Вячеслав Владимирович не признал свою вину, как и факт переработки в своих интересах. В заключении он был признан нетрудоспособным с назначением на последующее лечение в городском госпитале для психически нездоровых сроком на три года с правом досрочной выписки. Всё имущество, как и нож, провозглашённый, но не раскрытый прилюдно, машиной времени, было опечатано до окончания заключения.

Датский король, Боги, тот, кого нельзя называть, немая, подозрительная, старички и Коля

Массовый интерес к беспрецедентному инциденту начал затухать, внимания к Лере в университете уделялось меньше: её не окликали в коридорах, сочувственные ей речи перестали произноситься; парни, пытавшиеся произвести впечатление на получившую душевное потрясение, предлагали сопровождение девушки в любое время суток, но и они со временем вывелись; не обошлось и без любителей односложных шуток, первые недели подогревавших интерес к происшествию, репродуцируя не многими увиденную сцену, подбегая к Лере с ножом для масла, украденным из столовой, снимая при этом бесценно отличные друг от друга испуги девушки для последующей публикации на всемирное обозрение. К этому времени была найдена замена Вячеслава Владимировича, а самого преподавателя определили в просторную комнату с девятью адекватными постояльцами среди остальных обитателей психиатрического госпиталя, чуть меньше чем десять лет назад построенного за чертой города.

«В число „небуйных“ были записаны: два всемогущих божества, при рождении именованных Борис и Глеб, фамилии и отчества не уточнены, каждое утро, до завтрака, так как после порочного наслаждения пищей, душевная невинность была утеряна (но только на одно сутки), исцеляющие друг друга от неизлечимой болезней – квалифицированные мастера слесарного дела, в подсобном помещении ЖКХ задохнувшиеся угарным газом, разгерметизация баллонов с которым случилось определённо не по причине алкогольного опьянения мужчин, и „воскрешённые“ всеми медицинскими приборами, которыми можно оснастить современную карету скорой помощи, где главная роль досталась самому лучшему и безоговорочно действенному лекарству – бутылке просроченного нашатырного спирта; Крылатов Пётр Семёнович – старичок-дворник, разбирал завалы стекла и пластика после очередного ночного дебоша жителей квартиры номер два, когда на ответственного труженика наехал автомобиль под управлением несовершеннолетнего водителя, который не только забыл включить фары, но и скрылся с места аварии (в последствии был пойман и, за наличием высокопоставленного владельца автомобиля, получив выговор, был отпущен), после „несчастного случая“, как сразу было указано в материалах дела, из Петра Семёновича, даже после самого мягкого удара головой о что-либо, вырывается яростный агитатор под таким же именем, отстаивающий свои гражданские права и едко высказывающийся о свинском обществе коррупционеров и дебоширов, и только в крайней стадии его речи затрагивают тему социальноравного строя с общественной собственностью. А вот пошли и более интересные случаи: Ипполит Матвеевич, фамилия не указана, студент, инженер-наладчик станков лёгкой промышленности, во время практики на Ивановском заводе ажурных тканей потерял сознание (а из-за чего!), испугавшись собственного имени, неожиданно произнесённого начальником цеха, который интересовался временем окончания осмотра станков, прямо за спиной студента, который, в свою очередь, вздрогнув, опрокинул стакан с кофе, выпивающийся начальником, поскользнулся на этой же луже, ударился головой о станок, вследствие чего и потерял сознание. И теперь, каждый раз падает в обморок, когда услышит своё имя. К его не беспокойству он оказался единственным Ипполитом и студентом в госпитале. Четвёртая в списке и третья по прибытии – Довыдова Лизавета Павловна, девушка-пианист. Нема, с детства освоившая нелёгкий инструмент, придумала собственный язык, не воспринимавшийся остальными – нотный. В пятнадцать лет на каждой клавише пиана, канцелярским ножом Лизавета выцарапала алфавит. Оставшимися… так, получается девятнадцатью кнопочками, она не пользуется. Играя, через мелодию, Лизавета говорит с миром, всё равно не понимающем её. Как и шекспировского Клавдия, не вечное исполнение чьей роли обрёк себя Йейский Владислав Андреевич – бездарный актёр пригородного театра. Выпив лишнюю рюмку шестидесятиградусной во время предпремьерной репетиции, на следующий день проснулся другим человеком, когда, выслушивая после премьеры хвалебные отзывы сотрудников театра, удивил их тем, что перед высказыванием каждого заставлял их целовать руку, что продолжил и на второй день. Не вытерпев, директор вызвал нужную машину, и через несколько часов Клавдий въехал в новые владения. Здесь, не по собственной воле, участь его постоянного слушателя выпала молчаливой Власовой Николь Игоревне – безработной тридцати шестилетней женщине, с остро развитой паранойей, подкреплённой лёгкой манией преследования, основанной на неопределённых детских травмах. Не доверившая и датскому королю, но всё же вторая по прибытии, после Владика, постоялица „Небуйной“, где вдвоём они прожили пять лет, вследствие чего, вычеркнула его из списка потенциальных недоброжелателей. Поступившим седьмым, числится Геннадий Львович, фамилия закрашена, ЛевГен среди сожителей, плюшничавший пенсионер, по жалобам соседей на зловонию из квартиры которого, приехавший наряд полиции обнаружил приветливого, опрятного старика, не убиравшегося в квартире около восьми лет, не платившего за коммунальные услуги и складировавшего перерабатываемый мусор для последующей сдачи за денежную компенсацию. Интересно, делая благое дело Лера первый раз не позаботилась о себе, сдавая макулатуру даром. Как указывается в объяснении самого Геннадия Львовича, „… зачем повышать пенсии? Через пару дней продукты снова дорожают. Вот получу на пятьсот рублей больше, на следующей недельке в магазин, а в чеке выходит, что на эту пятисотку я за продукты больше заплатил. Вот так. А если съестное дорожает, то и коммуналка повысится, а на неё уже не хватает. А похоронные тогда как копить? Тебе лет тридцать, не поймёшь меня, пока сам на моём месте несколько лет не проживёшь. Тогда по-другому смотреть на меня будешь…“. И оставшийся, Николай Давидович, фамилия неразборчиво, – симулянт средних лет, отсиживающий срок за убийство в состоянии наркотического опьянения, неожиданным образом потерявший память. За неимением родственников, для реабилитации и ограничении свободы, был передан в госпиталь.

И как мне правильно интерпретировать ваши поступки? Общество отгораживают от людей или уникальных людей от общества? Кто вообще устанавливает эти стандарты?

Но упустим лирическое завершение, подумаю завтра на дежурстве. Сколько интересного всё-таки можно узнать в этой матрёшке. Пойду отдам доктору… медицинские книжки, он как раз пошёл на утренний обход.»

У каждого из них своё прошлое, единственное связывающее в настоящем – госпиталь. Конечно у некоторых из «Небуйной» заболевания на прямую не являются последствиями какого-либо расстройство, даже есть те, которые вообще не имеют отклонений, но для «вашего же благополучия», как утверждали люди, настаивавшие на их госпитализации, не только тем кому она требовалась, а также и их родственникам, «Постановлением суда -ского района было решено поселить (его/её) в учреждении специального назначения.». Так, спустя шесть лет, занялись все койки «Небуйной».

Первые впечатления о новом коллективе у Вячеслава Владимировича сложились неоднозначно. Получив новую одежду, фиолетово-серые пижамные штаны и рубашку, при этом сдав все имеющиеся у него вещи и пройдя процедуру анамнеза, завершившегося небольшим осмотром, после брождения по светлым, запутанным коридорам, слева от бывшего преподавателя, раскрылась неплотная межкомнатная дверь в его новую трёхгодовую обитель. Просторная комната в выдержанных пастельно-оранжевых тонах, с широкими пластиковыми окнами, плотным клеёнчатым полом и десятью железными кроватями с пёстрым постельным бельём в горошек, при первом взгляде на хаотичность расположения которых, не была уловима изначальная закономерность их расположения, утерянная за несколько лет. В комплекте с каждой имелась небольшая тумба с двумя ящиками. Концентрировались в комнате кровати и тумбы весьма неравномерно. У стены с двумя окнами, противоположной входу, располагались друг напротив друга две кровати: слева, плотно прижатая к углу, так что в оконный проем, находившийся над ней, могла поместиться человеческая голова, рядом с кроватью стояли две тумбы; справа, расставленная по первоначальному принципу, без постельного белья, ожидавшая Вячеслава Владимировича. Дальше, спускаясь по правой стене, кривились в диагональ на вход в комнату две параллельные друг другу кровати с также сдвинутыми тумбами; за ними, оставшиеся в той же плоскости, как и место Вячеслава Владимировича (параллельно окнам), стояла ещё пара кроватей, сближение расстояния между которыми, вызванное переездами соседских диагоналей, останавливали тумбы. У противоположной, левой стены, перпендикулярно входу разместились три кровати в боковом сопровождении ящиков, вытесненные завершающим композицию ложем в самом центре комнаты. Как и у центрального, у первого из левых, тумба отсутствовала.

К прибытию Вячеслава Владимировича, ровно в восемь, никто не спал. Внимание учёного привлёк высокий, плотно сложенный мужчина, лет тридцати девяти. Он сидел на тумбе, спиной к учёному, возле маленькой, худой, костлявой женщины, занимавшей кровать у окна, чьё развернувшееся к моноложившему мужчине лицо, Вячеслав Владимирович мог рассмотреть. Выглядевшая на тридцать восемь-девять лет, с короткими до плеч растрёпанными волосами, скуластыми щеками, больным цветом лица и насторожившемся с первой секунды появления бывшего преподавателя, приклеенным к нему быстрым взглядом. Казалось, что она не слушает говорящего, но тот продолжал свою мысль. Двое, упитанные мужички с дрожащим на плечах жиром, с диагональных кроватей, задорно сталкивали ладони друг друга. Четверо попарно беседовали, а один, рассматривая остальных, сидел на своём спальном месте.

Поздоровавшись, тем самым остановив течение времени в комнате, на этот раз приковав взгляды всех к себе, что длилось намного короче, чем предполагал Вячеслав Владимирович, хотя удивлённые глаза мужчины, сидевшего на тумбе, задержались в стороне новоприбывшего дольше, сначала упираясь в него, потом вдумчиво через физика, после чего сожители отвернулись от двери и вернулись к делам, остановленным таким на первый взгляд не вызывающим интерес событием. За Вячеславом Владимировичем зашёл врач, только что собиравший анамнез физика, и подбежавший мужчина, не похожий ни на доктора, ни на санитара. Он передал первому бумаги и остался позади него.

Врач уделял каждой больничной карте несколько минут для проведения опроса-осмотра, в несколько раз упрощённее того, которому был подвержен Вячеслав Владимирович, пока остальные, не замечая подходящей к ним очереди, беседовали друг с другом. Не уделив этого времени Вячеславу Владимировичу, доктор остановился в дверях.

– Напоминаю, что завтрак начнётся через час. Попрошу не опаздывать.

Не отвлекаясь на информацию, пациенты продолжили наполнять комнату тихим, доносящимся до учёного неразборчиво, гулом. Не изъявив желания примкнуть к одной из групп, Вячеслав Владимирович начал окутывать матрац простынёй и остальные вещи постельного комплекта яркой тканью.

За этим занятиям чутко наблюдали глаза лежавшей напротив него женщины.

– Клавдий, – шепнула она мужчине, сидевшему на тумбе, – ты его знаешь? Откуда? Знает? Который срок? Сходи, узнай.

– В безмолвии уходит. – величественно встав и поклонившись слушательнице,

ремаркировал мужчина.

С той же видимой надменностью подойдя к Вячеславу Владимировичу, произнёс:

– Приветствуем тебя, новоприбывший.

Ты в сердце нас, как друга, должен взять.

Нечасто к нам захаживает гость,

Но всё ж, спустя столь долгий час,

Ты здесь, и завершаешь круг.

Надолго ли останешься ты с нами?

– Официально – на три года. Но знаете, хочется пораньше. – заинтересованный театральным произношением, Вячеслав Владимирович развернулся к мужчине.

– Цели твои хоть и скромны, да многим отказали.

Я Клавдий – король славной Дании.

А ты, какого будешь класса?

Фамилия знакома ль нам твоя?

«Шекспировского братоубийцы мне точно в соседях не хватало. Кто же остальные?» – ещё больше заинтересовался Вячеслав Владимирович.

– Меня зовут Вячеслав… Мещанин, преподаватель.

– Смог ты нас удивить,

Причудливое выдумавши слово.

И всё же кто ты? Феодал?

– Обычный горожанин.

– Славно. И как же ты

Попал в нашу обитель?

– Ваше Величество привыкло к представлениям искуснее моего рассказа. – увернулся Вячеслав Владимирович

– О так скажи: мы жаждем это слышать. – настаивал Клавдий.

– Присаживайтесь. – уступая место на уже заправленной кровати, неохотно высказался Вячеслав Владимирович, приглашающе вытянув руки.

– Господа! С моего повеления,

Горожанин Вячеслав расскажет нам свою историю. – повернувшись к центру комнаты, громогласно, похрипывая, провозгласил Клавдий, после чего спустился на кровать.

Перешёптывания утихли, но на лицах некоторых проглядывало рвение вернуться к недосказанному разговору. Все уставились на учёного. Вячеслав Владимирович, хотя и понимал в каком обществе он находится, всё равно решил умолчать о бесценном изобретении, вследствие чего в историю вошла только главная часть – нападение на Леру. Что неоднозначно принялось слушателями. Мужчины с диагональных кроватей бормотали: «Прелюбодей. Охотник чистых дев. Покайся!». Женщина с кровати напротив продолжала настороженно следить за каждым движением рассказчика. Мужчину с крайней постели у двери, эта история рассмешила, а его соседи, на вид пенсионеры, качая головами, одновременно легли на кровати, закутавшись в халаты. Парень и девушка в другом углу безэмоционально продолжали смотреть на Вячеслава Владимировича.

– Какие помыслы преследовались тобой? – судейски спросил Клавдий.

– Я не хотел причинить ей вред, мне надо было просто поговорить с ней. – тоже он ответил и следователю, и на заседании суда.

– Поверим мы тебе,

Коль невозможно слышать речи девы.

На этом мы тебя оставим.

Представьтеся и вы ему. – обращаясь к присутствующим, приказал король, шаркая ногами по полу, возвращаясь к тумбе.

Увидев безразличие к своей персоне, не желая расстраивать Клавдия, и всё ещё из-за собственного интереса, уж очень его тянула к людям с другой структурой мысли, в крайности от теоретически стабильных формул, с которыми провёл больший жизненный период, Вячеслав Владимирович решил самостоятельно познакомиться с новыми лицами. Первыми оказались приятели с диагональных кроватей.

– Все мы дети Божьи… Хотя Господь дарует всем своё прощение, некоторые из них, как и ты, не заслуживают этого… Покайся, в греховных помыслах запутывавший душу. – перебивая и дополняя друг друга, подхватывали мужчины.

– Да, конечно, может быть чуть позже. – брезгливо улыбнулся Вячеслав Владимирович и про себя, обходя кровати, добавил. – Вера, которая приводит в жёлтый дом. «Бог им судья», не думал я ещё о вере в него, но осуждать их не могу.

Следующий сокомнатник сам начал разговор:

– Матвеевич. – протягивая руку бывшему преподавателю, представился молодой человек.

– Обходишься одним отчеством. – спросил Вячеслав Владимирович худого, особенно ярко это выражалось на лице, тонких губах, на широких ярких глазах, без блеска, и оголённой под расстёгнутой спальной рубашкой шее, светловолосого человека лет двадцати.

– Я не могу назвать тебе своего имени. И даже если ты каким-либо образом его узнаешь, не называй его при мне.

– Не нравится?

– И это тоже. Это последствие травмы. Я теряю сознание, как только его услышу. – он предложил сесть, Вячеслав Владимирович не отказался.

– Но я не могу называть тебя по отчеству. Есть другие варианты?

– Студент.

– Тогда, будем знакомы. – физик пожал длинную ладонь Матвеевича. – А кто эти? – понизив голос, Вячеслав Владимирович показал в сторону набожных.

– Борис и Глеб. У них на работе авария произошла. То ли током их ударило, то ли что. Я не знаю. Вовремя откачали. Теперь считают себя чуть ли не богами, да и верят в то, что исцелят кого угодно.

– Я им не понравился. Да?

– Они здесь никого не любят кроме меня и Лизаветы.

– Лиза – это ты? – невежественно повернув голову за студента к девушке, сидевшей за его спиной, спросил Вячеслав Владимирович.

– Она.

– А почему сама не скажешь? Боишься? – развернувшись к девушке, улыбнулся, представляя, что так он сможет сильнее расположит её к себе, предположил учёный.

– Немая она.

– А здесь что делает?

– Родители у неё тут работают.

– Разве это законно, оформлять дочь в психбольницу только потому, что родителям так удобнее? – обернувшись к студенту, возмутился Вячеслав Владимирович.

– Может быть и нет, но Лизе здесь хорошо, лучше, чем одной.

– Интересные вы ребята. – избито пробормотал физик.

Весь разговор девушка неохотно поднимала глаза на говоривших и иногда плавно качала головой.

«Божки, немая, которую беспричинно держат вместе с нестабильными, и студент. Всё страннее, но я ожидал чего-то похуже, а пока что более чем интересно. Хоть три года не в тюрьме а здесь, я, чувствую, проведу с приключениями.» – подходя к следующей стене, приободрил себя Вячеслав Владимирович.

– Здравствуйте.

– Да, чего вам? – встрепенулся мужчина.

– Хотел познакомиться.

– С кем?

– С вами. Расскажите что-нибудь?

– Расскажу, что мне рассказывали. – он игриво улыбался и, блестя глазами, вжал голову в плечи.

– Простите, что? – наклоняясь, переспросил Вячеслав Владимирович.

– У него проблемы с памятью. – объяснил, не отворачиваясь от стены ближайший старик.

– Но как вас зовут, вы помните?

– Коля. – выпрямив и снова округлив позвоночник, сказал круглобокий мужчина с небольшой проплешиной на макушке.

– Надеюсь, Коля, вы сможете всё вспомнить.

– Надейтесь. И я буду.

Вячеслав Владимирович хотел продолжить круг знакомств, но новый вопрос Коли остановил его:

– А вы кто?

– Хотите знать моё имя?

– Нет. – смешливо ёкнул мужчина.

– А что?

– А догадайся.

– Извините, но давайте продолжим игру позже.

К первообразному удивлению преподавателя, Коля заплакал, шмыгая носом и всхлипывая, точно ребёнок.

– Нерадивый, дитя невинное обидел. – послышался шёпот с диагональных.

– Подыграйте ему. Он так весь день сидеть может. – подсказал, Матвеевич.

– Как яд, просачивающийся в душу,

Тот шум низов отравит наши уши. – так же не остался в стороне Клавдий.

– Ладно, ладно, Коля успокойся. «Никогда не думал, что придётся нянчиться с сорокалетним малышом. Это заведение не перестаёт меня удивлять.», – глубоко вдохнув, подумал Вячеслав Владимирович и продолжил, сев рядом с Колей, но к нему не притронувшись, – Так давай подумаем…

– Давай. А о чём?

– О том, кто я.

– Хорошо. – качая ногами, не достающими до пола, кивнув, согласился Коля. О том, что мгновение назад мужчина изображал истерику, напоминали натёртые кулаками глаза.

– Ты знаешь, как меня зовут…

– Да.

– Ты хочешь узнать о том, что я делал до того, как пришёл сюда?

– А меня привезли на машине.

– Замечательно. И так до того, как оказаться здесь, я работал преподавателем в университете. Ну всё. Я пойду. – облегчённо высказался Вячеслав Владимирович, решаясь на подъём.

– А я не помню, был ли в университете. – не хотел отпускать его Коля.

– Конечно был.

– Наверное это хорошо. Ладно идите, а то мне ещё до завтрака умыться надо.

– Беги.

«Он же не ребёнок. Но как мне относиться даже ко взрослому человеку, если он себя так ведёт?» – встряхнув головой и убрав упавшие на глаза волосы, замешался Вячеслав Владимирович.

– Пётр Семёнович, пенсионер, дворник, 59 лет. Приятно видеть новые лица в нашем старом коллективе. – улыбаясь сказал следующий сожитель, подымаясь в сидячее положение. – О вас я уже знаю, так что приятно познакомиться.

– Взаимно. Не расскажите, почему здесь? – с удовольствием пожимая протянутую руку, предложил физик.

– Обыкновенное диссоциативное расстройство идентичности.

– Раздвоение личности?

– Да.

– Как оно проявляется? Вы в «этом уме» мне достаточно симпатичны. – выказывая уважение к пожилому человеку, продолжив стоять, Вячеслав Владимирович сложил руки за спиной.

– О, просто не ударяйте меня по голове.

– И сильно вы отличаетесь?

– По рассказам, так сказать очевидцев, полные противоположности.

– Тогда постараюсь к вам вообще не прикасаться. – засмеялся Вячеслав Владимирович.

– О, это, конечно, лишнее. Но делаете, как считаете правильным. А сколько вам назначили?

– Три года.

– О, ну тогда у нас ещё будет достаточно время поболтать, а я начну делать зарядку. Присоединитесь?

– Сегодня занят. Но если вы занимаетесь каждый день, то завтра попытаюсь присоединиться. Физкульт привет! – приободряюще сжав кулак, сказал Вячеслав Владимирович, переходя от весьма воодушевлённого пенсионера к предпоследнему более старому мужчине.

– Малой, я сегодня не в настроении. И с утра, на будущее, лучше со мной не разговаривай. – лёжа, не смотря на Вячеслава Владимировича, сказал мужчина.

«Ага, а сам с Петром Семёнычем болтал, когда я только зашёл.» – молча проходя мимо скверного комочка, заметил бывший преподаватель.

Оставалась последняя, проследившая весь путь Вячеслава Владимировича, женщина.

– Ваше Величество. – слегка наклонившись, вмешался в обособленную тишину Вячеслав Владимирович.

– О чём ты нас хотел просить, Вячеслав? – продолжив наблюдение за окном, спросил Клавдий.

– Как вы и предложили, я поприветствовал всех господ, но осталась только эта женщина.

– Как смеешь ты так обращаться к королеве.

На первый раз тебя прощаем мы такую дерзость,

Коль вновь она не повторится. – раскрыв глаза до физического предела, возмутился король и к словам примирения вернул их в изначальное состояние.

– Простите и благодарю за оказанное доверие. Королева…

– Не королева. – возразила женщина.

– Прекрасная Гертруда – роза райских садов —

Как много лун ты будешь отрекать свой титул?

Преданный тебе как дар венчания со мной. – нежно взмолил Клавдий.

– Король, прошу прошения, что смею перебить вас, но я бы хотел просто познакомиться с вашей женой. Завтрак через пять минут. – посмотрев на часы поторопил Вячеслав Владимирович.

– Ты прав, как скоро ранний пир.

Гертруда, буду я настойчив всё же.

Он к нам с благим намерение прибыл.

Исполни нашу волю.

Криво улыбнувшись, женщина возвратила на свою физиономию холодный взгляд.

– Рад познакомится, Гертруда.

– Руку не пожму. – отвергая протянутую ладонь мужчины, грубо отказала королева.

– Как пожелаете. До встречи.

– Прощаемся. Но не на долго. – добавил Клавдий вслед перешедшего на свою кровать Вячеслава Владимировича.

«Голова начинает болеть от их слов. Но в отличие от Клавдия, Гертруда не говорит стихами. Да и для королевы из «Гамлета» она слишком немногословна, не соблюдает старинные манеры. Но всё же они все…большая их часть открытые, приветливые. Остаётся надеяться, что это не та доброта, которую создают для расположения к себе незнакомого человека.» – обобщил знакомства Вячеслав Владимирович.

Процедуры первого дня

Пролежал Вячеслав Владимирович на кровати до того, как красивый человек неизвестной квалификации, с Павлом Анатольевичем Давыдовым – главным врачом госпиталя, по совместительству курирующий «Небуйную» – упитанным, но не толстым, с чистым цветом безэмоционального лица, вскользь улыбавшейся физиономией, проводивший утренний обход, объявил о начале завтрака. Первым выбежал Коля, за ним проследовал Клавдий под руку с Гертрудой, студент и немая, Божки и старики, процессию замыкал Вячеслав Владимирович. Петляя по коридорам, поднявшись на третий этаж, и так же продолжив поворачивать за каждым углом, «небуйная» добралась до столовой – светлого помещения со множеством пустых, не занятых мебелью пространств. А вся меблировка состояла в следующем: три вытянутых стола, по каждой стороне которых протекали скамейки; каждый предмет, за исключением посуды и столовых приборов, был прикручен к поверхности, на которой располагался. Дырка, окаймлённая одной из стен, служила местом выдачи готовых блюд и являлась первым остановочным пунктом.

– Благодарю. Дитя распробует пусть первым. – отказался от предложенной ему тарелки Клавдий в пользу Коли, взяв вторую.

Остальные молча перенесли подносы на конечный пункт – стол, главу которого занял король, слева от него села Гертруда, которые, после недолгого ожидания Коли, пережёвывавшего пищу, удостоверившись в её безопасности, последними поступили к завтраку.

– Почему здесь только мы и вон те ребята? – быстрее сокомнатников расправившись с пресной кашей, сваренной на воде, и тонкими блинами, спросил Вячеслав Владимирович, севший недалеко от конца скамьи, рядом со студентом.

– В столовой всегда едим только мы. Ну и иногда те, кто ведёт себя хорошо – не дерётся и подобное. Эти здесь уже вторую неделю. – с набитыми щеками выговорил молодой человек, указав на соседний стол.

– А почему одного из них не перевели к вам, если они нормальные, по здешним меркам?

– К нам переводить нельзя. Они у нас не были, а назначены были сразу же в обычные. Но от нас к ним попасть можно.

– И если меня переведут в обычную, то в нашу я снова перевестись не смогу? – дождавшись, когда студент перестанет жевать, предположил Вячеслав Владимирович.

– Ты сможешь – ты сначала в нашей был. Но вот сколько там просидеть придётся, я не знаю.

– Никто не пробовал?

– Пока я здесь – нет.

– А откуда тогда знаешь, что можно обратно? – подловил его Вячеслав Владимирович, изредка поглядывавший на соседний стол.

– Клавдий сказал.

– А он откуда знает.

– Он здесь дольше всех. Может быть, сам так делал. – студент преступил к блинам. – Есть всего три типа комнат: «Небуйная», такая во всём госпитале одна, и обычные. – отодвигая тарелку к центру стола и погружаясь в волновавшую его структуру нового места обитания, вдумчиво слушал объяснение студента после недолгого промедления Вячеслав Владимирович. – Ещё есть одиночные. Если слишком большую перепалку устроил, сотрудника ударил или сбежать пытался, то туда на три месяца – так здесь наказывают. Но в нашей лучше всего, отношение к нам другое, более мягкое.

– А тем, кому в столовую ходить нельзя, еду в комнаты приносят?

– Да. Я бы сказал камеры. Вот у нас комната: окна, кровати двигать можно, тумбы – почти гостиница. Нет, санаторий. А в обычных всё к полу прикручено, вместо тумб один маленьких шкаф на всех, окно одно, с решётками. А в одиночных, говорят, вообще, как в тюрьме.

– Студент. Давай… будем друзьями. Ты открыт к общению со мной, а я тебя легко понимаю. Ты понимаешь, что я хочу сказать? – неуверенно выпуская слова, в уместности которых он сомневался, предложил Вячеслав Владимирович.

– У тебя необычные комплименты. Конечно, я буду твоим другом. Втроём веселее. – улыбнувшись и приобняв мужчину за плечо, подхватил Матвеевич.

– С Лизой?

– Да. Если ты мой друг, то и её. Ты согласна, Лизавета?

Отвлечённая разрыванием блина, девушка вздрогнула, когда студент дотронулся до её локтя, и в ответ на повторённый вопрос одобрительно закивала головой, улыбаясь то Матвеевичу, то Вячеславу Владимировичу, после снова опустила голову и стала поглощать куски подгорелого теста.

– Окончили мы утреннюю трапезу.

Подвергли труд ваш строжайшему анализу.

По нашему указу, сей же час

Благословляет Бог вас. – ознаменовав завершение своего завтрака, обращаясь к поварам, восклицал Клавдий

Выйдя из-за стола и оставив на нём поднос, король медленно, ожидая Гертруду, направился к выходу. Женщина взяла как свой, так и поднос мужа, и отнесла их на пункт первой остановки, и, чуть не бегом, догнала Клавдия в дверях столовой. Остальные, по очерёдности поедания, относили посуду, и уходили, следуя запутанным маршрутом третьего и второго этажей. Оказавшись на этот раз не последним, но оставшись на месте в ожидании студента и Лизаветы, Вячеслав Владимирович, после того как отнёс поднос в его первичный пункт пребывания, занял закреплённое за ним замыкающее место в компании новых друзей. Дорогой Ипполит рассказал бывшему преподавателю распорядок дня «Небуйной»: подъём, неизменный для всех жителей госпиталя, происходил в 7:30, но и здесь комната отличилась, пробуждаясь в начале шестого часа (для тех, у кого выдалась бессонная ночь, график мог сдвинуться на полчаса), в 8:00 – обход, через час после которого завтра, так же длящийся около часа. С 10 начинались процедуры, прерывающиеся в 13:00 для обеда, после которого «тихий час» (два часа) с 14 до 16. Далее расписание становилось более индивидуализированным. Ведь за неимением достаточного количества персонала, прописанного в акте о завершении строительства госпиталя и средней загруженности госпитализированными, занятия некоторых пациентов переносились на послеполдничное время и могли оканчиваться перед ужином; остальное наседание, успевшее пройти все предписания врача, было предоставлено самому себе. В то время как обитатели обычных и одиночных камер могли заниматься чем хотят в переделах отведённых в их пользование четырёх стен, но всё же для некоторых делали исключение, добиться которых могли только самые спокойные, подвергаясь постоянной слежке на протяжении ни одного месяца, как «небуйным», на которых ограничения не распространялись, и им с первого дня прибытия был предоставлен каждый коридор госпиталя. После ужина с 18 до 19, совершался вечерний обход (20–21) и день заканчивался отбоем с 21:05.

На этот раз расстояние от самого тёплого, в прямом значении слова, места госпиталя до их комнаты, было преодолено быстрее первого прохождения, а Вячеслав Владимирович успел заглянуть в пару общих комнат, обстановка в которых достоверно была описана студентом.

Добравшись до «Небуйной», учёный, рассчитывавший провести оставшиеся полчаса на кровати и уже приготовившийся получать от этого наслаждение, был отвлечён Клавдием, как и при первой встрече, сидевшим на тумбе подле Гертруды.

– Как птица в клетке, терзающаяся спасением на воле,

Скитаньем в этих вот стенах обременённа нашла доля.

Безропотно мы в подчинении не то ли,

Как в белом одеянье безмятежны боле.

– Ваше Величество, простите за дерзость. – подняв руку, отозвался Вячеслав Владимирович.

– Коль хочешь молвить, говори. – Клавдий дозволительно кивнул.

– Ваши речи несут в себе неточности, известные мне.

– Осведомлён ли ты о том,

Что все законы писаны не только Божьим гласом.

Неточностей в моих слова, будь это не секретом,

Ещё ни разу не озарялись светом. – тяжёлой поступью приблизившись к кровати спорщика, заявил Клавдий.

– Нет, позвольте. Вы утверждаете, что можете находиться только в этой комнате.

– Поменьше бы искусства.

Обличишь ли ложь ты толком?

Я вижу, ты считаешь это долгом.

– Вам позволено выходить из комнаты. И вы не можете сравнивать себя с птицей, сидящей в клетке, ведь у неё нет возможности вылететь.

Рассмеявшись, Клавдий, установившийся перед кроватью, парировал:

– В твоём распоряженье есть то, чего я недостоин?

Иль ты слепец? Взгляни в окно?

Вот там свободу истина хранит

Сюда же  манит нас хрусталь её ланит. – поворачиваясь к жене, бросил

комплимент Клавдий.

– Остряк, такого поискать.

Остёр не ум твой, а язык.

Коль будешь чаще нас смешить,

Увидишь снисходительность владык.

С широкой желтозубой улыбкой, отворачиваясь от изумлённого Вячеслава Владимировича, взявшего в расчёт слова Клавдия без поправки на то, что есть люди, не способные смириться со своим положением, и жертвующие чем-то ради другого, король отошёл к Гертруде и подал женщине руку, с помощью которой она встала, и пара направилась к выходу. Провожая монархов, взгляд физика вознёсся к часам, висящим над дверью, стрелки которых заняли место равноценное без пяти десять. Столкнувшись в дверном проеме с мужчиной неопределённойспециальности, самодержавцы, не останавливаясь, вышли, после них в комнату повернул мужчина. Застёгнутый халат висел на палкообразном его теле, то ли от худобы, то ли от величины размера. Скулы на вытянутом и слегка сплюснутом лице не выражались, зато стеклянные глаза молниеносно бликовали попадавшим на них светом. Тёмно-коричневые волосы, не отдававшие в чёрный, а более в дубовый, были подстрижены коротко с боковым пробором и небольшой чёлкой, волнами спадавшей на половину лба. С мешковатыми джинсами соседствовали кожаные, вычищенные до блеска, чёрные туфли – стиль того, кто знает толк в одном и привередлив в его качестве и элегантности, в другом предпочитает дешевизну удобство.

– Вячеслав Владимирович, – обратился он к учёному, бездумно смотревшему в его глаза, – сегодня я проведу вас на занятия.

– И как долго вы будете со мной ходить? Мне кажется, долго. Эти петляющие одинаковые коридоры… – бодро встав с кровати, сбросив с мыслей разговор с королём, размышлял Вячеслав Владимирович.

– Два дня. Я уверен, каждый путь вы запомните с первого раза. – его голос казался слегка грубым, но не вызывающим.

– Придётся постараться. – усмехнулся мужчина, пропускаемый вперёд при выходе из комнаты.

– Коридоры здесь не так однотонны, как вам кажется.

– Раз так, ведите. – готовые дополнить выстроенный в воображении макет госпиталя, возбуждённо ввернул Вячеслав Владимирович.

Начав первый маршрут к первой процедуре с дороги к столовой, сотрудник госпиталя огласил очерёдность занятий:

– Сегодня, во вторник…

– Постойте, извините, что перебил, но мне к вам обращаться? У вас ни бейджа нет, ни вы не назвали своего имени. – обернувшись к шедшему сбоку мужчине, беспокойно проговорил Вячеслав Владимирович.

– Я заканчиваю интернатуру, так что уже можете называть меня врачом.

На вид он был стар для интерна, но учёного это не смутило.

– Но вы её не закончили. – поправил его Вячеслав Владимирович.

– Называйте, как хотите. – отвернувшись от госпитализированного, в отвращении к дотошности мужчины, дёрнув ноздрями, бросил интерн. – Сегодня, в четверг и воскресенье у вас самые незагруженные дни. А теперь вам придётся напрячь вашу скудную память и запомнить: ЛФК, живопись, живая музыка, «психологическая помощь». Порядок во все дни одинаков. У вас будет около пятнадцати минут, на переход в другой кабинет.

– Ай, голова. – схватившись за уши, простонал Вячеслав Владимирович, чуть не упав с первой ступени лестницы, если бы не быстро сжавшая его рубашку рука медработника.

– Посмотрите на меня. Не беспокойтесь это скоро пройдёт.

Поддерживая Вячеслава Владимировича за руку, интерн поднялся на третий этаж.

– У нас ещё есть время? Мы можем остановиться? – проскулил учёный.

– Конечно… Рассказать вам о других занятиях?

– Да. И постарайтесь по-человечески назвать их, если с помощью их названия можно вызвать демона. – облокотившись о стену, попросил Вячеслав Владимирович.

– Вы интересуетесь оккультизмом? – улыбаясь поблёскивающими лучами скрытого в лёгкой дымке облаков солнца, удивился интерн.

– Ничто не может превозмочь существование человека. Я не верю ни в Бога, ни в Сатану. А это – общепринятое мнение. Не в обиду медикам, но латынь устрашает… Что там про оставшиеся процедуры?

– Понедельник, среда, пятница, суббота: «грамотный стиль общения», «отказ от вредных привычек», профориентация и занятие, на котором проходят подготовку к действиям в чрезвычайных ситуациях.

– Но их ровно столько же, как и сегодня. А вы сказали…– поднимая голову, начал Вячеслав Владимирович.

– Я знаю, что я сказал. Как бы вам объяснить. Занятия эти сложнее для мозга, чем те, которые вам надо пройти сегодня. Сами завтра сравните.

– Надеюсь, вы неправы. Мы, наверное, уже опаздываем, пойдёмте.

Более бодро, чем пару минут назад, но всё же ленивей обычного, Вячеслав Владимирович продолжил следовать за «почти» врачом.

– Я никогда не думал, что в подобных заведения лечат такими гуманными методами. – придерживая рукав халата интерна, высказался физик.

– Здесь не лечат, а реабилитируют, готовят к возвращению в общество. Этот метод придумал ваш врач, он же и директор госпиталя.

– Действенный?

– Я переведён сюда из Курска, и если вы спрашиваете о методе, то при мне никто не был выписан. Но госпиталю ни одна пятилетка. И если хотите знать лично моё мнение – бесполезный.

– Но он же ещё существует, значит какой-то прогресс есть. – заступился Вячеслав Владимирович за то, о чём слышал в первый раз и только из-за того, что считал, что действенно всё, если оно подкреплено научными знаниями, даже если ему говорят обратное.

– Кто знает, для чего государству нужны не оправдывающие себя дорогостоящие заведения. – не утерпел интерн, и на этом их разговор закончился.

После столовой стены коридора стали рифлёнее, а в конце этажа у некоторых камер ярко проглядывали впадины и трещины.

– Вот первое занятие. Вы помните какое? – неприятно улыбаясь, спросил интерн, остановив учёного у двери.

Тщетно высматривая на стене табличку с названием кабинете, и не найдя и так несуществующего предмета, Вячеслав Владимирович назвал первую вспомнившуюся ему аббревиатуру:

– ЛФК.

– Вот видите, а жаловались на память. – снимая руку Вячеслава Владимировича с края халата, похвалил интерн.

– Мы не опоздали?

– Заходите. Я подойду к тому времени, как занятие закончится. Но если не успею, ждите здесь. Поняли? А то заблудитесь, и придётся мне бегать по всему госпиталю.– с перешедшей в заливистый смех улыбкой, как бы от того, что он представил растерянного Вячеслава Владимировича, в испуге заворачивая круг за кругом по одному этажу в поиске выхода, предупредил интерн.

– Хорошо. – оскорбившись, проскрежетал мужчина.

Глухо постучав в дверь, которую закрыл за ним поршневой доводчик, Вячеслав Владимирович зашёл в кабинет. В светлом, просторном зале, оборудованном различными спортивными тренажёрами, уже занималось несколько человек разного вида: худые и пышные девушки и женщины, имеющие небольшую форму мышц и хилые старики и мужчины. Среди всех крайностей развития человеческого тела, заметно выделялось среднее сложение Вячеслава Владимировича, как минутная стрелка часов в момент схождения с секундной и часовой.

– Новенький? Ты пришёл вовремя. Представься, и мы начнём занятие. – сказала пожилая женщины в спортивном костюме, сидевшая за столом у двери.

– Здравствуйте. Меня зовут Вячеслав.

– Привет, Вячеслав. – хором отозвались собравшиеся вместе с преподавателем.

– Встали в шахматном порядке. И… начинаем. – включая колонки, прокричала врач.

Заиграла медленная, успокаивающая музыка, не нашедшая резонанса в действиях женщины, энергично выпрыгнувшей из кресла в центр зала. Несколько минут длилась растяжка, затем альбом сменился на более ритмичный, быстро набравший темп, а упражнения перешли на бег, прыжки и приседания, неуклюже исполнявшиеся Вячеславом Владимировичем. Менялось и место тренировки: с середины зала к тренажёрам, стоявшим у настенных зеркал.

Урок лечебной физкультуры дался учёному с небольшой сложностью, происходившей из-за остаточных откликов головной боли. Но, списав всё на стресс и недоедание, ведь остальные в зале выглядели бодрее, мужчина продолжил занятие. После физических упражнений, временная протяжённость которых составила сорок минут, от начальной и до последней ноты, вышедшей из колонок, Вячеслав Владимирович перешёл к упражнениям духовным.

Интерн не подвёл и, как только физик вышел из зала, повёл его к следующему кабинету, снова во время передвижения спросив название занятия и получив правильный ответ – живопись, точно запомнившуюся госпитализированному. Помещение находилось в конце коридора, завершавшегося решётчатым окном.

Нецензурная лексика, вытекавшая из-за двери кабинета в коридор, замедлила Вячеслава Владимировича.

– Не смущайтесь, заходите. – интерн подтолкнул его к двери.

– Вы их не остановите? Вообще-то это административное правонарушение. – развернув к своему проводнику удивлённое лицо, из глубины отдающее испугом, воскликнул Вячеслав Владимирович.

– Нет. В кабинете есть специалист и эта его обязанность. Поэтому зайдите и выскажитесь об этом ему. – приобняв мужчину и открыв перед ним дверь, прошептал интерн.

Постучав по открытой двери, Вячеслав Владимирович, боязливо заглянул внутрь.

Трое худых мужчин стояли в центре комнаты, держась за банку с белой жидкостью. Из публицистических слов, часто высыпавшихся из их уст, можно выделить только «моё» и «отдай», иногда звучавших вместе, но чаще всего между ними стояла пара неприятных существительных или прилагательных. Как и в спортивном зале, в кабинете рядом с дверью стоял стол, на этот раз за которым расположился парень лет двадцати двух, увлечённо наблюдавший за неутихаемым спором.

То ли закрывшаяся дверь, то ли что-то иное втолкнуло Вячеслава Владимировича в кабинет.

– З…здравствуйте. – после шумного перебирания ногами, для установления устойчивой позиции, выпрямившись, пролепетал физик.

– Ага. Фамилия? – быстро спросил молодой человек, не ожидавший иных предметов отвлечения от спора, кроме его завершения.

– Конников.

– Новенький что ли?

– Да.

– Проходи, проходи. – отмахиваясь к краю кабинета, сквозь зубы прошипел молодой человек.

Дописав в тетрадь фамилию учёного, работник госпиталя продолжил с заинтересованным удовольствием наблюдение за спорщиками. Вячеслав Владимирович, прошедший несколько шагов к ближайшему мольберту, остановился, заметив за ним невысокого человека, посмотрел в цент кабинета и вернулся к столу.

– Извините, но это безобразие незаконно. – с лёгкой твёрдостью заявил физик.

– Что именно?

– Это. – показав на мужчин с баночкой, возмущённо объяснил Вячеслав Владимирович. – Вы должны остановить их.

– И что же в этом незаконного? – сдвинув взгляд со спорящих, но не перенеся его на учёного, спросил молодой человек.

– Нецензурные выражения в общественном месте – административное правонарушение.

– Извините, если вас это задело. Конечно, я сейчас же их остановлю. – бросив глаза на Вячеслава Владимировича, приложив руку к ключицам, пересластил парень.

Встав с обезображенным недовольством лицом, и подойдя к спорщикам, он шепнул что-то, и те сразу же стихли и ушли к холстам, после чего тот возвратился к человеку с сильной гражданской ответственностью. А банка осталась на центральном столе.

– Если никто не против, то я это возьму. – оглядываясь, сказал Вячеслав Владимирович, подходя к стекляшке раздора.

– Вам это не понадобится. Вы новенький и не знакомы с нашими правилами. Мы всегда рисуем с натуры: с одногруппников или предметов. И по традиции, новенького мы рисуем обнаженным. – расслабив все лицевые мышцы, не моргая, объявил сотрудник госпиталя.

– Простите… но я отказываюсь. – не понимая правильно ли он расслышал вопрос, оторопев, возразил Вячеслав Владимирович.

– Как вы можете быть таким стеснительным эгоистом. Здесь мы ничего не скрываем друг от друга, ведь наши физические оболочки отличаются скудным набором параметров и составлены из одинаковых частей. Жизнь, которую душа художника вкладывает в картину – вот индивидуальность, и каждый пришедший должен доказать свою открытость искусству. Чтобы открыть разум для изменений, надо забыть всё стесняющее вашу душу, раскрыть перед всеми её часть. Сложные рельефы человеческого тела развивают навыки живописи, а она развивает мозг. Неужели из-за своих комплексов вы отберёте у нас возможность совершенствования, а сами, не сможете раздеть скованную сущность.

– Это не мой эгоизм…

– Тогда просим на постамент. – парень показал на белый квадрат.

Ошеломлённый внезапным заявлением, Вячеслав Владимирович смотрел в блестящие глаза юноши, прикрытые образовавшимися складками нижнего века, подмигивающими в правый угол. Проследовав за ними, учёный заметил только что бушевавшую троицу, хищно и злобно посматривающую в его сторону.

Представляя последствия отказа, Вячеслав Владимирович исполнил традицию. Стараясь не смотреть на собравшихся, в числе которых была одна женщина, стоя на тумбе, с самого начала он чувствовал чей-то неотрывный взгляд из конца комнаты, выделявшийся своей обособленностью от расположения точек начала других. Собравшись мельком взглянуть на этого наблюдателя, Вячеслав Владимирович, увидев кем тот был, продолжил смотреть только в угол комнаты. Пётр Семёнович сосредоточенно всматривался в ноги бывшего преподавателя и, не поднимаясь выше, переносил взгляд только на холст и нижние конечности учёного.

Через час Вячеслав Владимирович смог ощутить прохладу, коснувшейся его кожи одежды. Улыбаясь, около выхода, его встретил, как услышал мужчина, учитель изобразительного искусства.

– Вот видите, а вы стеснялись. – сказал он громко, обнимая Вячеслава Владимировича. И шёпотом добавил. – Никогда не смей указывать мне, что делать.

Отбросив от себя опустошённого мужчину, учитель продолжил оценивать картины госпитализированных, которые, выходя, складывали их у стены.

Вышедшего из кабинета, под перешёптывания и усмешки художников, Вячеслава Владимировича, поймал интерн и хотел потащить его на следующее занятие, но тот остановился.

– Подожди. Я хочу поговорить кое с кем. – стягивая его ладонь со своего запястья, всматриваясь в толпу одногруппников, попросил Вячеслав Владимирович.

– У тебя пара минут.

К счастью, Пётр Семёнович вышел одним из первых. Выудив его из потока людей, Вячеслав Владимирович подтянул старика к себе.

– О, привет. – улыбнувшись произнёс тот.

– Виделись только что.

– Я тороплюсь на следующее занятие. Ты что-то хотел? – встав за дверью, так чтобы она служила перегородкой от шумной толпы, спросил Пётр Семёнович.

– Ты же понимаешь, что я в подобном заведении первый раз и не знаю ещё всех ваших обычаев, но мне кажется, что эта традиция даже здесь выглядит странно. – возмущённо сорвался Вячеслав Владимирович.

– А у нас и нет никакой традиции.

– Ты же там был. Не слышал? Тот парень… учитель сказал, что у вас всех новичков рисуют раздетыми. – с испуганным непониманием дёргая глазами по всем возможным направлениям, повторил Вячеслав Владимирович.

– О, я его никогда не слушаю. Что-то говорит, говорит, а к рисунку это никакого дела и не имеет.

– То есть и тебя так рисовали?

– Нет. До тебя никто себе такого не позволял. Вообще, каждый день дежурный убирает класс и выбирает тему или предмет. А я не подозревал, что ты такой раскрепощенный. Если у тебя ещё есть вопросы, задашь их перед обедом. – кивая и отходя от Вячеслава Владимировича, предложил старик.

Переходя с шага на бег и обратно, Пётр Семёнович начал удаляться от кабинета живописи.

– Ты правда сказал этому придурку остановить тех троих?.. Позировать голым. Серьёзно? – сдерживая смехом, и оперевшись о стену, надрываясь произнёс интерн.

– Да. Как главенствующее над ними лицо, он должен был следить за порядком. А вы должны соблюдать субординацию. – пальцем ткнув в интерна, заявил Вячеслав Владимирович.

– Не учитесь на собственных ошибках. Я тоже лицо главенствующее… Может быть меня оскорбляет ваше поведение, и как мне это исправить? – попытавшись пощекотать Вячеслава Владимировича, заметил интерн.

– А с этим вы прогадали. Я щекотки не боюсь. И это не ошибка, а правило.

– Некоторым правилом лучше не следовать, для собственной же безопасности. Пример часа назад – не указывать человеку, что ему делать. – выпрямившись, интерн повернул Вячеслава Владимировича вглубь коридоров, где, в обстреливающей дискуссии, они дошли до следующего занятия.

На этот раз получив неправильный ответ – психолог, интерн поправил учёного – живая музыка. Предупреждённый, о продолжительности занятия, длиной в пятьдесят минут, Вячеслав Владимирович зашёл в тихий зал. Более широкая, чем кабинет изобразительного творчества, но менее длинная, чем спортивный зал, комната отличалась пропорциональной квадратной формой, рёбра и углы которой были скруглены. С правой от двери стены с окнами стояло пианино, и та же часть стены была облицована тонкими гранитными плитками, но несмотря на это в помещение было тепло. С центра и к противоположной стене, занятой акустическим поролоном, как и две боковые, были расставлены стулья.

Представившись медсестре и одногруппникам, Вячеслав Владимирович занял стул в первом ряду – только там места были свободны. За следующую пару минут пришли ещё три человека. Последней вошла Лизавета, опустившись на стул, она подняла крышку пианино, и занятие началось. Отыгрывая мелодию за мелодией, что удивило Вячеслава Владимировича, ведь нот перед девушкой не было, музицирование безостановочно продолжалось от начала и до конца занятия, пока за столом медсестры не прозвенел будильник. В то время как все с блаженным видом расходились, Лизавета осталась доигрывать последнее произведение, и Вячеслав Владимирович дослушал его до конца. Закончив, девушка развернулась, и, увидев единственного слушателя, смущённо улыбнувшись, вышла из кабинета.

– Мужчина! Выходите. – вытягивая гласные, крикнула медсестра, слух которой был перенасыщен количеством поступавшей в него классической музыки.

Не удостоив её удовольствия ещё громче и повелительней выразить своё недовольство, Вячеслав Владимирович быстро удалился из кабинета.

– Последние, к психологу?

– Нет. Сначала обед, потом на «психологическую помощь». И попроси соседей, чтобы рассказали распорядок дня. – посоветовал интерн, разворачиваясь к коридору, ведущему в столовую.

– Я его уже знаю.

– Так даже лучше. Сам сможешь дойти до комнаты?

– Не думаю. – догоняя набиравшего шаг интерна, туго вдыхая, опроверг Вячеслав Владимирович.

– Пора бы уже запомнить. Вам же разрешают ходить по зданию, дак прочитай хотя бы план эвакуации.

– Если поможете его найти.

Через пару поворотов подойдя к столовой, путь от которой до комнаты Вячеслав Владимирович смутно, но запомнил, они сели за стол друг напротив друга, ожидая обеда.

– Я приду за тобой перед последним занятием. – усевшись в удобном положении, насколько позволяла твёрдая деревянная скамья, предупредил интерн.

– А что там за трощены в стенах? – Вячеслав Владимирович показал в коридор.

– Всякие бывают пациенты. Сам подумай, если вы «небуйная», то есть и то, чему противопоставляют.

– Их кто-то царапал?

– Может быть царапал, может быть, пытался удержаться, пока его тащили в камеру, может быть следствие промаха во время драки. Причин много. Возможна любая. – размашисто жестикулируя, объяснил интерн.

Получив ответ на интересовавший Вячеслава Владимировича всё время нахождения в отдалённых коридорах вопрос, оставшиеся до обеда минуты мужчина хотел просидеть молча.

– Это, конечно, нескромно с моей стороны и прошу извинить меня за несоблюдение субординации и правил приличия, но могу задать вам довольно некорректный с моей стороны вопрос? – потакая принципам физика, спросил интерн.

– Конечно. – чувствуя влияние на переосмысление, как ему казалась, поведения мужчины, отозвался Вячеслав Владимирович.

– Что ты чувствовал, когда обрек себя на нахождение здесь, даже на три года? Это всё же большой срок.

– Разочарование… досада из-за недопонимания. – подставив кулак к носу, вдумчиво ответил Вячеслав Владимирович, хотя многие посчитали бы этот вопрос ироничным издевательством.

– Хотел бы ты, чтобы человек, который тебя не понял, испытал то же, что придётся пережить тебе?

– Скорее ни она не поняла меня, а я был непонятным. И это, – Вячеслав Владимирович, поворачивая головой, через рассмотрение столовой, показал, что говорит о госпитале, – следствие моей опрометчивости.

– Если что-то происходит, то с участием не только одного человека. И искать виновного только в одном неразумно, если бы обе стороны смогли найти компромисс, последствия были бы выгодны всем.

– Но иногда одна из сторон не знает контекста событий и делает ложные выводы.

– Как жаль, что умы небездарных людей стараются подравнять в подобных местах.

– И много подобных примеров ты знаешь? – Вячеслав Владимирович придвинулся к интерну.

– Много. Но услышанное тобой предназначалось для моего внутреннего рассуждения, так что постарайся забыть это на ближайшие три года.

– За всю жизнь умственной работы, мой мозг торжествует от такого долгого расслабления. Не беспокойся, твои слова ушли в небытие, как… время, остававшееся до обеда. – посмотрев на часы, завершил сравнение Вячеслав Владимирович.

– У вас продолжается отдых, а сейчас и одна из самых приятных его частей, а мне пара начать работу. – опёршись на две руки, поставленные локтями вверх на стол, сказал интерн.

Оба встали и направились к пункту выдачи. На взятом у окна подносе интерн смог разместить шесть тарелок горячего, когда неопытный Вячеслав Владимирович взгромоздил на свой первое, второе, если считать без аперитива, начиная с супа, и хлеб с чаем. Одновременно закончив сервировку подноса, оба отошли от окошка. Выждав подходящее время, чтобы успеть к тому моменту, как мужчина начнёт заворачивать к столу, интерн попрощался:

– Не забудь, у тебя ещё одна процедура.

И, обогнав Вячеслава Владимировича, вышел из столовой, а учёный, остановившись у горизонтальной поверхности, выложил тарелки с подноса, после чего сел. За время употребления первого блюда, в столовую прибыло в несколько раз человек больше, чем к завтраку, среди которых физик рассмотрел несколько одногруппников. Первым из соседей по «Небуйной», к огорчению Вячеслава Владимировича, вернулся Коля.

– Фу, опять бергамот. Который месяц им травлюсь. – расположившись напротив сокомнатника, брезгливо заявил мужчина и тут же, набросился на еду, не ответив на приветствие Вячеслава Владимировича.

А к середине второго блюда физика «небуйная» сидела в полном составе. Рассказами о первых занятиях, по приказу Клавдия, доев, Вячеслав Владимирович начал развлекать обедающих. Эмоции соседей абсолютно не отличались от тех, которые они высказали во время рассказа о прошлом мужчины. И не изменённым утренним составом вернулись в комнату, когда (с 14 до 16) часы отводились для сна, что и сделал Вячеслав Владимирович, заснув днём первый раз в своей жизни после получения частичной дееспособности.

Необычайно скучное, а к концу даже раздражительное сновидение посетило учёного: то кто-то невидимый пытался с ним заговорить, то тряс мужчину за плечи, иногда слышался и не один голос. Устав от непонятных наваждений, Вячеслав Владимирович решил сбежать от них в мир реальный, из-за чего и проснулся, чувствуя себя хуже, чем после прочтения всех лекций, которые можно уместить в один день.

– Мы уже подумали, что ты впал в кому. – улыбаясь белоснежными зубами, сказал стоявший возле кровати интерн, и более серьёзно добавил. – Я же просил не забывать о занятии. Одевайся.

– Уже опаздываю? – отходя ото сна, растирая глаза, пробурчал Вячеслав Владимирович.

– Если пролежишь так ещё три минуты, то да.

Учёный скинул с себя одеяло, под которым находилось укутанное в одежду для постояльцев госпиталя его тело. И через полминуты, потраченные на заправленные кровати, пара вышла из наполовину опустевшей комнаты.

– Парадокс людей, чем больше спишь, тем сильнее хочется спать, когда проснёшься. – высказался интерн об уставшем виде учёного, сворачивая с известного коридора третьего этажа в новый.

– В этом я с вам полностью согласен. Что в этой методике полезного? Здесь же все взрослые люди?

– Все старше восемнадцати лет.

– Вот, и зачем нам спать днём?

– А в детском саду ты днём спал?

– Да.

– Ладно. Попробую объяснить по-другому. В расписании это записано как «тихий час», и нет установки, что в это время надо спать. А сказано, что следует вести себя тихо в определённый промежуток времени. Чем ты будешь заниматься – твой выбор.

– И что ты мне предлагаешь делать «тихо» два часа?

– Погуляй, почитай книгу. Ты же преподаватель…

– Ага, уже бывший. – сдёрнув корочку с раны воспоминаний, возразил Вячеслав Владимирович.

– Но из-за этого твой мозг не стал на несколько миллиграммов легче. Вспомни формулы, правила, темы того, на чём специализировался. Не запускай свои способности. Когда ты вернёшься, они наверняка пригодятся. – раскачивая рукой с поднятым вверх указательным пальцем, посоветовал интерн.

– Уж эта зубрёжка ничем не выбьется из моей головы.

Остановившись у кабинета, единственного имевшего на этаже табличку, «психолог», интерн спросил:

– Тебя подождать или запомнил дорогу?

– Подожди.

Вячеслав Владимирович подошёл к двери, когда его за локоть развернул к себе интерн.

– Вообще-то мы опоздали, так что сначала, когда зайдёшь не забудь извиниться, а потом, если врач – молодая – сядь на свободно место молчи, кивай, когда надо и подобное, сам поймёшь. А вот если старуха, то тогда ты станешь объектом её допросов на всё занятие, запомни, не наговори ей лишнего. – уставившись в глазное дно Вячеслава Владимировича, настороженно прошептал интерн.

– А раньше поторопить не мог? – выворачивая руку из ладони работника госпиталя, возмутился физик.

– Все равно бы не успели. Иди, иди.

Стук Вячеслава Владимировича, в теории просчитанный в средней громкости, на практике оказался резким и глухим. Войдя в комнату и извинившись за опоздание, физик увидел то, к чему и предостерегал интерн – пухлую пожилую женщину.

– Новенький? Мне о тебе доложили. Садись. – смотря на вошедшего поверх спустившихся на кончик носа очков, сказала врач.

Вячеслав Владимирович, надеявшийся на более молодого эксперта, предвкушая обещанный интерном допрос, сел напротив женщины.

– Начнём знакомство. Меня зовут Марина Фёдоровна Давыдова, я психолог – аналитик. Теперь ты, новенький.

– Здравствуйте. Меня зовут Вячеслав, я преподаватель физики.

Одногруппники также представились и назвали свою специальность. В середине круга, в форме которого были расставлены стулья, Вячеслав Владимирович увидел Гертруду, здесь назвавшуюся Николь, работы не имевшей. И как обещал интерн, далее следовал часовой опрос на самые отстранённые от актуальной обстановки темы: с одной стороны – болтливая, умолкающая только на несколько секунд, в которые Вячеслав Владимирович вставлял ответ, с противоположной – молчаливый мужчина, первым выбежавший из-под словесной лавины после спасительного звонка, знаменовавшего долгожданное окончание занятия. Остальные как сидели, так и вышли с омрачёнными лицами, только попрощавшись с врачом.

– Кто? – пытаясь заглянуть в кабинет через сплошную стену выползавших госпитализированных, обозначая интерес к возрастной принадлежности женщины, спросил интерн.

– Счётчик Гейгера. – отводя его дальше от двери, пополнившей коллекцию Вячеслава Владимировича боязливо-отвратительных кабинетов, проскрежетал учёный.

– Я тоже знаю много биологических слов, непонятных тебе.

– Бесперебойно трещит.

– Анфиса? Ну тогда всё должно было пройти хорошо. – расслабленно ввернул интерн.

– Марина Фёдоровна.

– Тогда трещать должен был ты. – интерн сдвинул друг к другу брови.

– Она представилась, и уж на имена память у меня хорошая.

– Странно… Напротив, вот всё и прояснилось. – усмехнувшись своим мыслям, поджигал любопытство Вячеслава Владимировича работник госпиталя. И отвечая на вопросительный взгляд учёного, качнувшего тело к томившему ответ, продолжил. – Марина Фёдоровна – жена главврача. Ну и обычно, по рассказам медсестёр, последние несколько лет она была неприветлива, строга, слишком профессионально-порядочна. Настя, конечно, тоже не шестнадцатилетняя девчонка, но шутить любит. А от долгожителей я знаю, что такое поведение наблюдается у неё как раз эти годы, а раньше сквозь её монолог нельзя и слова было вставить, как ты и говоришь, трещала без умолку, громко смеялась, ну и остальные вещи. Значит, что сначала у неё что-то было, потом пропало, и сегодня, а вероятнее всего вчера, снова появилось.

– Твои предположения.

– Оно у меня одно и истинно верное. Но вам – непосвящённым в биологические термины, я не скажу. А то кто ж знает, что вы там пошлого по надумаете про наших лучших врачей.

– А после твоих слов, мне об этом думать не захочется. – иронично заметил Вячеслав Владимирович. – Тогда и я свой ответ тебе не скажу.

– Омерзительнее этого действа в мире не существует. – небрежно высказался интерн, угадав о чём подумал учёный, и повёл мужчину в комнату.

Путь на каждую из процедур лежал через аппетитную преграду ароматов столовой.

– Выучил он расписание! Как же. – неожиданно воскликну интерн, проходя мимо начавшей работу над предстоящим ужином кухни.

– Что случилось?

– Распорядок дня наизусть, вдоль и поперёк знать должен. Мы пропустили полдник! – отчаянно, как будто потеряв единственную радость в жизни, с горечью воскликнул интерн.

– И что? Скоро ужин.

– А то, что сегодня должны были давать печеньки с маслом и клубничный коктейль.

Ускоренным, но всё ещё остававшимся твёрдым шагом, работник госпиталя нацелено шёл к пункту выдачи.

– Печенье и коктейль? Я не знал, что мы сейчас в детском лагере. – не поспевая за ним, передвигаясь порывистыми перебежками, заворачивая за стол, подстрекал Вячеслав Владимирович.

– До комнаты дойдёшь сам. – строго ответил на его язвительность интерн.

– У меня тоже есть право на эту еду.

Догнав остановившегося у окошка интерна, Вячеслав Владимирович встал за его прямой спиной. После ухищирительно – неправдивых уговоров, женщина выдала остатки полдника, и, завладев двойной порцией, интерн, отблагодарив работницу ангельской улыбкой, радостно приударяя каблуками о пол, прискакал к столу. За ним подоспел Вячеслав Владимирович, заинтригованный востребованностью блюда, с двумя бутербродами-печеньями, один из которых раскрошился, а стакан был заполнен коктейлем чуть больше, чем на половину. Сотрудник госпиталя, наслаждавшийся каждой крошкой запечённого песочного теста, размякшего в клубничном молоке, рассматривал пищу, через секунду оказывавшуюся в его пищеводе, прожёванную с закрытыми от наслаждения глазами, что для Вячеслава Владимировича бы чуждо – он никогда не признавал культ еды и не превозносил её.

Получив порцию углеводов для скручивания извилин головного мозга, как выразился интерн, он отвёл учёного в его комнату, из которой физик вышел через полчаса для возвращения в столовую к употреблению ужина. Свободное время перед вечерним обходом Вячеслав Владимирович снова потратил на доклад Клавдию о первом дне процедур, после чего был совершён обход с последующей раздачей каждому госпитализированному индивидуально назначенных препаратов, в том числе и ново-полдня назад прибывшему, во время которого интерн последний раз в этот день появился в «Небуйной». Изучено было состояние и Вячеслава Владимировича, не упомянувшего о головокружительном припадке и некомфортном состоянии, пришедшем поле завтрака и оставшимся с ним весь день. По завершении обхода в комнате выключили свет, что предвещало отход ко сну.

Первая ночь

Заснуть Вячеславу Владимировичу не удавалось. К причинам, созданным окружающей обстановкой, к которой в большей степени относился храп половины сокомнатников, соотносилось и душевно-физические состояние мужчины, нестабильность которого гарантировалась распорядком обычного дня учёного – изобретателя, спавшего столько часов, сколько сможет забрать у его разума измученное тело, и ложившегося спать, когда приглушенный свет настольной лампы не начнёт смыкать веки. А сегодня ещё и ресурсы его организма: некоторые использованные не до конца, а также глубокий дневной сон— продолжали поддерживать работоспособность сознания Вячеслава Владимировича.

Выработанный за год нестабильный режим не смог забыться даже после полутора недельного существования в строгих рамках следственного изолятора.

Пролежав неизвестное количество часов или минут, невозможное определить по хождению секундной стрелки, во время подсчёта звонких ударов которой, Вячеслава Владимировича сбивали его собственные мысли, и после ответа на все интересующие его мозг в ночной час вопросы, он заново напрягал слух.

«Разрыв в параллельной вселенной чернее этой ночи?» – незаметно скрывшись так же, как и беспричинно появившись, промелькнуло в голове учёного.

Вскоре монотонные удары гипнотически подействовали на сознание Вячеслава Владимировича, начавшего обретение спокойного сна.

Отдалённое сияние подходившего сновидение развеялось ощущением чьего-то присутствия несоразмерно быстро с тем, как долго Вячеслав Владимирович пытался его достичь. В полумраке не замечая того, из-за чьего вмешательства учёному заново предстояла долгая концентрация, он перевернулся к окну, ожидая, пока глаза начнут что-нибудь различать. И как сердце Вячеслава Владимировича ударило в ушах, когда через несколько секунд он увидел перед своим лицом физиономию Клавдия, присевшего на корточки перед кроватью.

– Решили не ходить в проулки,

Без лишних слов тебя к ночной склонить прогулке.

Хоть это участь юных дев, чьё сердце залито любовью.

Наш повод более глубок, ссудить с тобой о нашем поголовье. – спокойными звуками гортани, изуродованными алкогольным опытом, прошептал король, уставившись на Вячеслава Владимировича.

Учёный, в попытках избавиться от галлюцинации, вызванной, как он считал, приездом в место, пропитанное тяжёлой психологической энергетикой, безрезультатно хлопал ресницами, а после, всё ещё удивляясь, но приняв существование человека, сидевшего в темноте, облокотившись на его кровать, не нашёл повода для отказа.

– Куда мы пойдём? – спустив ноги на пол, спросил Вячеслав Владимирович.

– Поспешностью отметиться твоё рвение,

Но в нужный час имей терпение.

Встав и развернувшись лицом к окну, одно из стёкол, как заметил Вячеслав Владимирович перед дневным сном, доходило до пола, возле которого расположилась кровать учёного, король отодвинул раму, как дверь в вагоне-купе. И, выйдя на небольшой балкон, статно обернулся в комнату, предлагая учёному последовать за собой. Проскрипев пружинами матраца, Вячеслав Владимирович бесшумно добрался до назначенного места и прикрыл за собой дверь – окно.

– Я и не знал, что здесь есть балкон. – удивился учёный, отгоняя оставшихся сирен, запутывавших его в мыслях, закрывавших его глаза, и потянулся, вытягивая руки к земле.

– Ты из немногих, кто знает о нём.

– Мы будем «гулять» здесь? – рассматривая вид ночного пейзажа, обратился Вячеслав Владимирович к организатору ночного досуга.

– Нет.

Через секунду Клавдий, закутанный в одеяло, что заметил Вячеслав Владимирович и так же захватил своё, перевалился через перила – и выпрямившись на земле, начал отходить от здания. Учёный усомнился в адекватности действий, но предложение, предвещавшее получение оправдывающей риск информации или в безрезультатном случае необычное проведение ночи, выкинуло и его тело с балкона второго этажа.

– Постойте, как мы поднимемся обратно? – стоя перед Клавдием, вспомнив об обратном пути, воскликнул Вячеслав Владимирович.

– Не утруждайте разум пустяками.

Прости, что пренебрегаю твоими снами.

И коль я пригласил тебя,

Забота о возвращении – моя. – дойдя до ясеня, а пока томя Вячеслава Владимировича молчанием, ответил король.

«Ладно, буду просто надеяться, что он это предусмотрел. » – успокаивался, снова не вовремя обдумавший свои действия, Вячеслав Владимирович, туже скручивая вокруг себя одеяло.

– То про него, теперь про нас и про собранье наше.

Ты умный человек и, может быть, узнал,

Что беспричинно многих заточал

Невиданный закон сумрачных начал.

А как живётся нам с такими дураками,

На протяженье многих лет, в словах не отражу.

Скрывавших всё пред нашими очами

Сквозь тернии туч не прослежу.

Даря надежду, ты в конец явился,

На то, как за темой небес,

Горящий шар, без окончания светился.

– Мой король, боюсь, я неправильно понимаю ваши метафоры. – Вячеслав Владимирович определённо не имел понятия, к чему подводит или о чём говорит уже прямо Клавдий.

– Я навсегда в оковах этой клетки,

Из радостей – нескорая кончина.

Глотая каждый день несметные таблетки,

Вгоняю часть себя в бездонную пучину.

И лишь околдованный взором её,

Взывает ко мне моё

Мучительное сострадание,

Подстрекающее к выживанию.

Принятый всеми уклад этой жизни,

Заглушил наши чувства, но ты,

Изменивший течение времени,

Ты снова проложил мосты,

Взбодрил сознание наше.

Не можем снова мы в сереющее

Пустоты дней вернуться.

– Я очень рад, что помог вам, но почему вы мне это говорите здесь, не в комнате?– немея в ногах, от поддувавшего в неприкрытые одеялом части тела ветра, переминаясь на месте, не утерпел Вячеслав Владимирович, но остался в вежливом тоне.

– Готов ли подчиниться нам,

Пред Господом скрепив слова в единой клятве? – запрокинув голову к беззвёздному небу, спросил Клавдий.

«Много перед кем я здесь выставил себя дураком. Пора обзавестись важными друзьями. Новая среда, а значит новые правила, и уж для меня всяко будет лучше, остаться с тем количеством врагов, что есть сейчас и не найти ещё больше.» – улыбнувшись своей расчётливой идеи, подумал Вячеслав Владимирович.

«И что за новость? Он был невинным, как человек – заложник ситуации, с такими детскими глазами. Расчётливость в них ни разу не мелькала.»

– Ещё ни разу в жизни я не был удостоен такой почести и с трепетом в сердце приму её. – пытаясь подобрать более торжественные, похожие на употребляемые Клавдием слова, выговорил Вячеслав Владимирович.

– Так, аминь! – датский король положил руку на плечо учёного. —

Отныне и впредь ты неоспоримо подчиняешься нам,

Безропотно исполняешь все приказы.

За то, даруем мы душе твоей небесный храм.

– Готов исполнить любое поручение. – захваченный азартом, сболтнул Вячеслав Владимирович.

– Скоропостижно выпадает шанс,

Где ты докажешь свою верность

И всё ж оставим информацию в аванс. – Клавдий прошёл мимо Вячеслава Владимировича, стоявшего лицом к ясеню.

Подойдя к балкону, король несколько раз прошептал имя жены, в окнах что-то промелькнуло, и из двери-окна вышла Гертруда, держа в руках белый ком, хорошо освещённый светом фонаря, недалеко от которого пару мгновений назад под решётчатыми сухими ветками раскидистого ясеня Вячеслав Владимирович присягнул на верность королю. Развернув ткань, женщина перекинула через ограждение два связанных между собой одеяла, по которым Клавдий резво поднялся на балкон. У Вячеслава Владимировича это вызвало большее затруднение, и вторую половину пути самодержавцы тянули одеяло с повисшим на нём телом учёного.

Вскоре, не решившийся раскрывать морозное с внешней стороны одеяло, Вячеслав Владимирович блином с творогом завалился на скрипящую кровать.

«Что ещё придёт в голову этому алкоголику? И всё-таки дурак ты, Вячеслав Владимирович.»

День второй, вторая ночь, отречение

Слух Вячеслава Владимировича, проснувшегося в ровно огранённом штукатурами кубе, белый свет центральной лампы которого, отражаясь от затемненных утренним небом окон и двери, обесцвечивал их положение в пространстве, заполнился визгом Коли:

– Я не хочу с тобой разговаривать! Это не я сделал! Уйди! – кричал мужчина, топая ногами.

– Пришло в упадок наше королевство,

Из-за таких, как ты.

Тайком, вдали людского взора,

Добрался ты до этого прибора, – осаждал стоявший рядом с ним Клавдий, держа в руках зубную щётку.

– Его услугой безотказной, воспользовался

Ты, не чувствуя греха.

Заменой мы хотим довольствоваться

Коль наша вещь уже плоха.

Но пред подношением этим из уст твоих

Должна изречься мысль, склонившая святых,

Души твоей в мгновение

На это оскверненье.

– Говорил и буду говорить, что не чистил я твоей щёткой унитаз. – прыгнув на кровать, затрещавшую от его тучности, пищал Коля.

– Бездоказательственны суждения твои.

– У тебя то они есть?

– От рук твоих несёт такой же гнилью.

Черна щетина, когда с керамики нет взмаха с пылью.

–Почему я?

– Мы новый ждём прибор с мольбами о прощении. – Клавдий бросил в недалеко стоящее мусорное ведро щетку.

– Ждите. Я этого не делал и извиняться не буду. А зубные щётки ты и сам знаешь, где лежат.

– Успокойтесь оба. – перекрикнул все голоса, звучавшие в этот момент в комнате, Геннадий Львович, всё же назвавший своё имя Вячеславу Владимировичу вчера перед вечерним обходом.

– Ты очень пожалеешь, что не признался здесь. – угрожающе-надменно произнёс Клавдий.

Коля, ничего не ответив, злобно сгорбившись, превратившись из ребёнка в старика, вышел из комнаты. А король вернулся к Гертруде, и сокомнатники забыли

о произошедшем.

– Сплю и чувствую – холодок по телу. Просыпаюсь, трогаю одеяло, а оно ледяное, точно несколько часов на морозе отстаивалось. – замямлил Борис, повернувшись к другу.

– Бесовщина. – прикоснувшись к одеялу, перекрестившись и осторожно посмотрев на Вячеслава Владимировича, откликнулся Глеб.

Учёный, прогулявшись до ванной комнаты, расположенной через несколько дверей после «Небуйной», по возвращении сделав зарядку, после повторного приглашения Петра Семёновича, заметил читающего книгу студента и, вспомнив предложения интерна о том, как можно проводить свободное время, решил узнать способ обзаведения подобной редкостью. Обходя диагонали, исцеляющихся Божков, Вячеслав Владимирович, добрался до кровати Матвеевича и аккуратно уместился на её краю.

– Доброе утро, Вячеслав Владимирович, а я и не заметил, как ты встал. Долго же, однако, ты спишь, а я предупреждал, что здесь все встают рано. Так что привыкай.– закрывая книгу, упрекнул студент друга.

– Вам, студентам, должно быть лучше меня известно, что утро не может быть добрым, особенно если просыпаешься не по собственной воли. – проводя языком по отчищенным зубам, удостоверяясь в их гладкости, заметил Вячеслав Владимирович.

– Коля – наш будильник. Иногда сам начинает беситься, а может и каждого тихо разбудить, но, чтобы ссорится – первый раз.

– Посмотрим, как он сможет меня «тихо разбудить». – Вячеслав Владимирович изобразил свою обычную, приятную и нисколько не изменяющую его лицо кроткую улыбку и перевёл взгляд на книгу. – Кто тебе её принёс?

– Сколь здесь живу, а имени его так и не узнал. – усмехнувшись над своей нерасторопностью, ответил студент. – Ну тот, который во время осмотра за врачом ходит.

– Интерн?

– Не знаю, может быть. Я тебе покажу, когда он придёт.

– А вообще приносить что-нибудь сюда можно?

– Что-нибудь нельзя. Но книгу у меня ни разу не отобрали, значит её можно. Если хочешь, я тебе свою дам почитать. – студент поднял книгу с ног и протянул Вячеславу Владимировичу.

– Но ты только на середине. – заметив количество перевёрнутых страниц, подходя к Матвеевичу, возразил Вячеслав Владимирович.

– Не первый раз читаю, так что бери.

– Я обязательно верну, спасибо.

Получив способ интересного времяпрепровождения, Вячеслав Владимирович засунул его в верхний ящик тумбы и хотел вернуться к студенту, но его подозвал Клавдий.

– Вот маленький нахал.

Присутствовал ли ты при этом театре? – когда учёный встал рядом с его тумбой, спросил король.

– Он почистил унитаз вашей зубной щёткой? – Вячеслав Владимирович в который раз не мог найти удобного места для своего тела и стоял струнно выпрямившись, пока этого не заметил и не согнул спину в более привычное её положение, а руки не завёл за спину.

– Все мы не без греха, особенно они,

Чей ярче солнца дневной лик,

Грязней угля в ночи.

– Но он не признаётся. Может быть, это и не он сделал?

– Предашь, не веря в нашу честность,

Пред Богам данную тобою клятву?

В тебе не видели мы подлеца известность.

– И не увидите. Я верю вам. – заторопился успокоить раздражённого короля физик.

– Дурна твоя привычка.

Коль в каждом слове ты кавычка¹.

– Запомню ваше наставление. – снова пробился сквозь слова Клавдия Вячеслав Владимирович.

– Не долог час, доказывающий

Стремления, тебя обязывающий.

Сейчас же будь покоен

И жди наш зов, как скромный воин.

Повернувшись к тяжёлому взгляду жены возведённого на Вячеслава Владимировича, Клавдий заговорил о сельском хозяйстве Дании, а не задействованный в семейном диалоге учёный отошёл к студенту, стараясь не занимать внимание короля, боясь возобновления к себе обращения.

– Ты принёс клятву на верность Клавдию? – было первым, что услышал мужчина от друга.

– Да, а что в этом такого? – сев около студента, без сомнения в правильности решения, которое даже не задумывался оспаривать, упрекая себя в поспешности, что случалось часто в пору его научных поисков, спросил Вячеслав Владимирович.

– Ты не читал «Гамлета»? – бесконтрольно дёрнув несколько раз ногами, усаживаясь более удобно рядом с другом, прошептал студент, глаза которого распахнулись шире обычного и не моргали, а кисть правой руки захватила одеяло и не выпускала.

– Нет.

Матвеевич, продолжая говорить тихо, хотя для Клавдия его голос и так был сложно различим среди прочего шума, торопливо пересказав сюжет трагедии.

– Теперь понимаешь, под чем ты подписался?

– Он обычный человек, играющий роль. – посмотрев на Клавдия, заключил Вячеслав Владимирович.

– Нет, человек, который живёт ролью своего героя. – правая кисть отпустила одеяло и упала на руку учёного. – Он думает, как Клавдий, и все его поступки, как считает его подсознание, будут совершаться с той точки зрения, как поступил бы король.

– Ты думаешь, что он будет посылать меня убивать? – улыбнувшись нелепости собственного высказывания, предположил Вячеслав Владимирович.

– Да. – студент настороженно, пододвинувшись к другу и сжал его руку.

– Бред. – физик отодвинувшись от него, качая головой, но руку вырвать не смог.

– Пойми, он не таков, каким ты его представляешь. Он болен. Все мы душевно больны, не те, кем являлись до того, как попали сюда. Обдумывай каждое слово, услышанное здесь, и то, которое хочешь сказать.

– И твои?

– Моя болезнь скорее бессознательная, и мыслю я от своего имени. Я лишь хочу сказать, чтобы ты хорошо подумал перед тем, как будешь исполнять приказания Клавдия. – успев добраться до взгляда Вячеслава Владимировича, который в большей степени к концу разговора, устремлялся на кровать, попросил студент.

– Я только подумал, что попал в рай, а оказался в рое ос, где каждое неосторожное движение ведёт к гибели. – забирая свои глаза у глазниц друга, с жалостью смотревших в них, выговорился учёный.

– Ты в нём не оказался, а жил.

Уверив молодого человека в здравии ума и осмыслении поступков, Вячеслав Владимирович пересел ближе к кровати Лизаветы для присутствия в разговорно— жестовом диалоге до начала утреннего обхода, на котором учёный пожаловался на головокружение, притупившееся, но не останавливавшееся со вчерашнего дня, и получил упрёк от врача за несвоевременное сообщение об ухудшении состояния, был заверен в том, что это никак не повлияет на его здоровье. Как только врач ушёл, по отработанному графику «небуйная» отправилась в столовую, путь до которой окончательно отпечатался в памяти внутреннего навигатора Вячеслава Владимировича, на объёмной карте здания, в которой пока существовали только отдельные части некоторых этажей. Не заметив нескольких лиц со вчерашнего завтрака, учёный узнал от Коли, что на вечерних занятиях «философской мысли» мужчины интеллигентно дискутировали о взгляде на картину Джино Северини, после чего их динамично разнимал санитар. Отработанные ежедневным повторением действия, вчера заставшиеся Вячеславом Владимировичем не изменились: Клавдий взял тарелку следовавшего за ним Коли, уселся в центре стола, вышел первым, за ним остальное. В 9:55 из «Небуйной» интерн забрал Вячеслава Владимировича для проведения его на процедуры второго дня.

– Выспался? – спросил он на лестнице межэтажного полёта, не забыв ещё с утра натянуть свою странную улыбку.

– Да.

– И не просыпался?

– Нет. Зачем спрашиваешь? – по инерции поле ответа задав свой вопрос, смотря в пол, но не замечая его, спросил Вячеслав Владимирович.

– Я врач и интересуюсь здоровьем своего пациента.

– Интерн.

– Уже врач.

– И всё ещё без бейджа. – посмотрев на халат врача, заметил Вячеслав Владимирович.

– Если ты его не видишь, не значит, что он не лежит в моей сумке.

– Прими тогда мои поздравления. – без видимого радостного настроения, физик подняв большой палец вверх.

– Похвала никогда не будет лишней. А вот ты забыл какие сегодня процедуры. – интерн быстро прижал к себе несколько листков бумаги, будто скрывая что на них написано.

– Но ты их конечно же знаешь. – не заявляя о том, что и правда их забыл, перескочил Вячеслав Владимирович.

– Я позволил в честь такого праздника их не запоминать. – открывая медицинскую карту Вячеслава Владимировича формата блокнотного листа, радостно заявил Интерн.

Кабинеты для занятий, помещения с инвентарём госпиталя и камеры больных располагались неоднородно по всему периметру этажей. И кабинет «грамотного стиля общения» умещался между двумя одиночными камерами, а за его дверью, когда перед ней остановился Вячеслав Владимирович был слышен твёрдый, звучный, хриплый голос Клавдия.

– Кого назвать могу я другом?

И вы, вокруг меня сплотившись кругом,

Лелеете узнать ответ,

На тот вопрос, которого и нет.

Оставьте эти препирания!

Кто дружбы ищет – тот дурак,

Не слыша ваши оправдания,

В друзьях я вижу только мрак.

В попытке на перебить стихотворную речь короля, величаво выпрямившегося перед рядами стульев, Вячеслав Владимирович осторожно прикрыл за собой дверь и, сев на ближайшую поверхность, продолжил слушать монолог Клавдия, заметившего вошедшего подчинённого.

– Но как бы не был сложен мир.

Товарищ другом может стать,

Коль жизнь свою, тебе вверяя

Святою клятвой присягая,

Скрепив её мечом о меч,

В поступок праведный вливая душу,

Покой он сможет твой стеречь,

В лесах бок о бок выследив лису.

Разделите её между собою

Как истинную дружбу пред Луною.

– Вы снова покоряете нас своим талантом. – стоя аплодируя, восхвалила речь короля преподаватель.

В пятый раз Вячеславу Владимировичу пришлось знакомиться с каждым участником группы и половину занятия развёрнуто, когда через каждую скудную реплику, преподаватель заставляла его благозвучнее подбирать слова и снова высказывать мысль, отвечал на вопросы женщины, после чего каждому уже кроме учёного и Клавдия пришлось отходить к стене, размышляя над поставленным преподавателем вопросом.

– Готов ли ты присягу доказать? – прошептал севший после монолога рядом с Вячеславом Владимировичем Клавдий во время высказывания согруппника.

– Сегодня?

– Прошу тебя не спать в полночный час.

О сроке ты заботься сам, проси не нас.

Провизии, которой будешь обеспечен, у нас большой запас.

– Постараюсь исполнить всё, что будет в моих силах, Ваше Величество.

– Вот любящий и милый нам ответ! – криво улыбнувшись, сказал Клавдий, откинувшись на спинку неустойчивого стула.

«Что ж студент говорил вдумываться в каждое слово. Из этих подозрительно только «большой запас». Да и какой смысл он мог внести в это словосочетание в стихотворной речи? Мог использовать ради созвучия.» – вспомнив предостережение друга, рассудил Вячеслав Владимирович.

Отправившись после «грамотного стиля общения» на «отказ от вредных привычек», которые во время всей относительно недолгой жизни мужчины, за ним замечены не были, где прослушал лекцию о вреде аэрозолей, использование которых приводит к разрушению озонового слоя. На занятии так же присутствовал ЛевГен, впрочем, взгляды и мысли сокомнатников не пересекались, хотя людей сложно оценить за полтора дня, но ни Вячеслав Владимирович, ни старик не испытывали ни отвращение, ни привязанность друг к другу.

В пространственно – временных промежутках между занятиями, во время сокращения дистанции между кабинетами просиженного и нового занятий, Интерн узнавал у Вячеслава Владимировича о его самочувствии и о мнении мужчины о госпитале, в форме развёрнутого соцопроса.

Последним перед обедом, после которого числилось ещё одно занятие, оставался «профессиональный ориентир», проводившийся в большой аудитории, с группой ровно в три раза превышавшей число участников остальных процедур, под руководством пожилого горбатенького мужчины, за всё время занятия от которого были услышаны только три фразы: приветствие, повторение для Вячеслава Владимировича своего обращения и прощание. Бывший преподаватель был вызван к кафедре для описания ранее имевшейся профессии, с предоставленным ограничением в сорок пять минут. Вспомнив отрывок часовой речи, произносившеся им для абитуриентов несколько месяцев назад, Вячеслав Владимирович рассказал о незаменимом месте физики, как части современного мира. Из центра второго ряда доносились неодобрительные «…это божественный замысел существования…», «…осквернители…» и радостные «… и всё-таки непостижим.», «… лезут куда не просят, а потом из-за этого страдают.». Борис и Глеб, как не противны они были Вячеславу Владимировичу из-за постоянных уместных и неуместных колких замечаний, входили в число оценщиков лекций, в конце занятия выставлявшие баллы отвечающему. Разговорившись после «грамотного стиля общения», учёный получил, как он впоследствии узнал от Интерна, один из самых высоких баллов – 5,5 (из 10).

– Чем займёшься сегодня во время тихого часа? – спросил Интерн, когда они двигались в направлении столовой.

– Ты мне вчера книгу предлагал почитать. Я взял одну у соседа, говорит интересная. – Вячеслав Владимирович уступил в узком для трёх человек коридоре шедшей им на встречу медсестре, улыбнувшейся Интерну, что тот решил не заметить.

– Ну так не пойдёт. У вас у каждого кровать своя, так и книга не может ходить из рук в руки. Верни её соседу, завтра принесу тебе какую захочешь. – неожиданно пылко заявил мужчина.

– Отдам, но вечером.

– Хорошо. Какую принести? – усмирившись, ласково спросил интерн.

– Любую, но интересную. Может быть что-нибудь из приключенческой классики: «Дети капитана Гранта», «Том Сойер». Что-нибудь с необычным сюжетом.

– Лучшее и примитивное описание.

– Ну как могу, так и объясняю.

– Ладно, я тебя понял. – осадил негодующего мужчину Интерн.

Переступив порог столовой, которым служил стык кафельных плит помещения и бетона коридора, ровно в час дня, интерн забрал еду для буйных жителей обычных камер и спешно вышел из столовой, когда Вячеслав Владимирович, выбрав более наполненную тарелку супа из заранее выставленных на пункте выдачи, на второе взяв котлету по-киевски и картофельное пюре, и компот, занял внегласно

закреплённое за ним место. «Небуйная» имела в своём распоряжении собственный стол, и, хотя на нём этого написано не было, и сокомнатниками была занята только его половина, на вторую часть никто из госпитализированных не претендовал. Так как количество столов было закреплено за кастами учреждения поровну, то госпитализированные не садились за стол, занятый сотрудниками медицинского учреждения.

Как и завтрак, весь процесс обеда в точности повтори вчерашние события, и, дождавшись студента и Лизаветы, замыкая колонну, Вячеслав Владимирович отправился в «Небуйную». В размеренно начавшемся тихом часу с засыпания стариков и прочтении первых страниц книги, учёный стал отвлекаться на неугомонные перешёптывания противоположного конца комнаты. Убрав скучное чтиво в сторону, попутно удивляясь тому, как студенту могла понравиться эта не объясняющая поступков и намерений героев книга без завязки, с остановившимся на мёртвой точке зацикленным сюжетом, перевёл наблюдение на быстро развивавшийся, не законченный с утра спор Клавдия и Коли.

Пока в Вячеславе Владимировиче боролись чувство справедливости и интерес развязки событий, учёный заметил, что ни он один с интересом бездвижно

наблюдает за бесплатным представлением. Все взгляды комнаты, в том числе и проснувшегося Петра Семёновича, ближе всех расположенного к эпицентру, как и ЛевГен, но тот беспробудно спал.

Все реплики, сказанные с утра, были перенесены в неизменённом виде или перефразированы, и ядовито-надрывисто шептались Клавдием или смешно

пищались Колей, забавляли «небуйную». Остановить поединок смог Интерн, открытие двери которым разогнало мужчин, и, застав блаженную картину бесшумного спокойствия «Небуйной», улыбнувшись, он вышел. Поединок отложили на более позднее время ради удобства беспрепятственного устранения разногласий.

Оставшееся до полдника время все решили провести в кроватях, кроме Вячеслава Владимировича, тело которого устало обдуманно находится в вертикальном положении, вставшего с кровати в направлении балкона, но прерванного смотревшим в окно Клавдием, заметившим намерение учёного открыть окно – дверь.

– Вячеслав, забыли мы сказать тебе…

Чего ты ждёшь же, подойди! – лёжа на животе, прошептал король.

Подошедшему к кровати Клавдия Вячеславу Владимировичу, под тяжестью нависшей над его шеей рукой короля, оставалось только наклонится и услышать хрип мужчины:

– Напомним мы, что о веранде,

Положено узнать не всем.

И впредь не открывай ни по команде.

– Вы всерьёз верите, что никто из них, живущих здесь несколько лет, не знает о существовании балкона.

– Никто. И ты до лучшего забудь.

– Да, мой король. – как мальчишка после разговора с отцом о снова полученной наихудшей оценки, повесив голову, отозвался Вячеслав Владимирович и, высвободив голову, отходя от кровати, услышал скрип пружин, после чего громкий голос Клавдия возвестил:

– Настало время, господа, для послеобеденной трапезы.

«Небуйная» зашевелилась, заскрипела пружинами, зашуршала одеялами, и через две минуты быстро выстроившаяся процессия двинулась на третий этаж.

Наслаждаясь отвратительными бутербродами с кабачковой икрой, рядом с Вячеславом Владимировичем сел Интерн, полдничавший за соседним столом, когда госпитализированные вошли в столовую.

– Мне казалось, что за этим столом можем сидеть только мы. – обращая свои догадки о не проявленном интересе остальных госпитализированных к столу «небуйных», поинтересовался учёный.

– Тебе так казалось. Хочешь меня выгнать? – продолжая есть и не готовясь быть выгнанным, бросил мужчина.

– Нет.

– Ну тогда и проблема исчерпана. – победно заблистав зубами, облепленными оранжевыми кусками, вгрызаясь ими в хлеб, бросил Интерн.

– Знаете, я не очень люблю икру…

– Давай, давай, – сгребая хлеб с тарелки Вячеслава Владимировича в свою, пробурчал Интерн, пережёвывая откушенный кусок. – Еде пропадать нельзя.

«Положить эту гадость в рот, и уже тошнит, а он добавки просит. И как они это едят?» – подумал Вячеслав Владимирович, повернувшись в начало стола, где

сокомнатники с таким же энтузиазмом, точно копируя выражение наслаждении с физиономии Интерна, и без малейшего отклика отвращения мышц лица,

поглощали продукт.

– Не забывай, тебе ещё на ОБЖ идти. – выпрямившись, удовлетворённо созерцания приумножение вещества в своей тарелке, напомнил Интерн. – Так что подожди меня.

– ОБЖ? – спросил, студент подслушивавший их разговор. – И у меня сейчас это занятие.

– Ты доел? – обратился к вступившему в разговор работник госпиталя.

– Заканчиваю.

– Вот и славно, тогда вдвоём и идите. И чтобы привёл мне его в палату без травм и со всеми конечностями… синяки и царапины разрешены.

– Что-то не нравится мне эти слова. – Вячеслав Владимирович переглянулся с Интерна на Матвеевича.

– В предложении всегда есть завершающие слова. А их смысл тебе он объяснит.– запихивая в рот очередной кусок хлеба, сбрасывая с себя обязанности провожатого, улыбаясь с растянутыми щеками, пробурчал Интерн.

– Пошли, Вячеслав Владимирович. – студент поднял тарелку со стола.

Попрощавшись с Лизаветой, убрав за собой столовые приборы и посуду, друзья прошли мимо оставшегося сидеть за столом «Небуйной» Интерна, не обратившего на них прощального взгляда, как это сделала девушка, а продолжавшего с упоением пережёвывать склизкий хлеб.

Спустившись в противоположный входу в здание конец коридора первого этажа, где располагался кабинет последнего на сегодня занятия, Вячеслав Владимирович, вошедший после студента, был оглушён басистой командой:

– Встать в строй!

В раскрывшийся, после того как студент убежал к стене, панораме светлого кабинета перед шеренгой стоял плечистый, увесистого, струнного телосложения мужчина лет пятидесяти в военной форме, чей возраст выдавало только рифлёное глубокими морщинами лицо.

– Выполнять приказ, больной! – обратился он также резко к Вячеславу Владимировичу, который последовав примеру студента встал в конец ряда. – Живот втянуть, дышать полной грудью! Ждём Иванчука и Амбарова.

С прибежавших, чему свидетельствовала глубокая отдышка и топот в коридоре, ранее названных человеком военной выправки госпитализированных, вставших в строй за Вячеславом Владимировичем, началась перекличка, остановленная на учёном.

– Новый, шаг вперёд марш! Василий Иванович – офицер в отставке. Назовись! -отчеканил мужчина.

– Вячеслав Владимирович – преподаватель физики. – ответил физик, копируя дикцию мужчины

– Служил?

– Нет.

– Учёные люди тоже нужны. На моих занятиях ты получишь все важные для выживания навыки. Из всех на которых ты был, это самые необходимые занятия во всей больнице. Понял?

– Да.

– Вернись на место. Продолжить перекличку!

Когда попеременно сменяющие друг друга голоса затихли в противоположном конце зала, был объявлен план занятия:

– Выживание в условиях дикой, непредсказуемой природы – то, чем занимался человек с самого начала своего существование. Вы – выросшие в городах, изнеженные благами цивилизации – утратили все важнейшие и основные навыки. Вместо яростной, сосредоточенной охоты, где вы из нападающего в мгновение из-за неосторожности, треска незамеченной щепки, можете стать жертвой, вы построили легкодоступные магазины. Тепловые электростанции, выхлопные газы автомобилей, самолётов и подобных транспортных средств, из-за которых возникает… парниковый эффект, приводит к изменению климата. Сегодня вы снова воссоединитесь с природой, прочувствуете этот первобытный звериный инстинкт. – в руке Василия Ивановича загорелась спичка, вытащенная им из засаленного коробка, лежавшего в кармане болотных солдатских штанов. – Сменить обмундирование!

Толпа хлынула, унося с собою Вячеслава Владимировича, к открытым шкафам, находившимся у двери, на полках которых лежали утеплённые куртки. Замешкавшийся учёный, надевая неизвестно каким образом попавший в его руки экземпляр, растерялся в большей мере, когда одежда сжала плечи. Добротно сшитая материя не треснула, и при любом отклонении от лекала, безжалостно надрывала кожу. Пробираясь сквозь встречное течение обратно к шкафу, Вячеслав Владимирович застал его полки пустыми, и под предупреждения о скором догорании дерева вернулся в строй.

– Привыкайте, Вячеслав, привыкайте. – туша спичку, и бросая её к ещё шести на пол, улыбаясь неопытности учёного, как решил Вячеслав Владимирович, пожалел Василий Иванович.

– Извините, но у меня…

– Отставить извинения. У нас есть только полтора часа, так что налево! Сидоров, открыть дверь! Вперёд шагом марш!

Невпопад импровизированный взвод вышел на улицу через индивидуально выбуренные для кабинета ОБЖ двери. Прохладный ветер обдувал ноги, укрытые миллиметрами пижамной ткани, но по-зимнему утеплённая куртка более больших размеров, доходила до колен и счастливцы, ухватившие нужный размер практически не ощущали дискомфорта, когда Вячеславу Владимировичу, не получившему подобной привилегии, оставалось согреваться натиранием подмерзающих бёдер и передвижением небольшими скачками; оба способа сразу же пресекались Василием Ивановичем. Знавший о вне кабинетном занятии студент предусмотрительно достал две пары сапог, что составило преимущество «небуйных» перед теми, кто это сделать забыл или не успел, вследствие чего вышедшие в открытых пляжных тапках, надетых на утеплённые носки.

Продвинувшись к спортивной площадке, часть снарядов которой напоминала Вячеславу Владимировичу тренировочные препятствия, располагавшиеся в военных частях, госпитализированные, остановившись после команды Василия Ивановича, из перпендикуляра перегруппировались в параллель.

– Этот спортивный комплекс сегодня послужит нам той самой дикой местностью,– оборачиваясь к железным джунглям, продолжил мысль, остановившуюся в помещении, Василий Иванович, – если кто-нибудь из вас обладает, пусть оно будет и скудное, но воображением, представит в виде глухого тропического, например, леса. Деревья умеренных широт у нас имеются,

остальное— ваша забота. Бездумно лазить я вам не дам, но для отработки навыков устроим полосу препятствий. Проходить будете парами на время. Кому на прошлых занятиях не хватало пары?

– Мне. – отозвался студент.

– Будешь с Вячеславом. Разминка десять минут.

Выбрав тактику повторения за имевшими понимание о разминке госпитализированными со стажем, Вячеслав Владимирович в стягивающей уже по натёртым местам куртке пытался ускользнуть от проницательных глаз отставного офицера, занявшего выгодную позицию на расстоянии от разминавшихся, где, даже без поворота головы, был виден каждый, и знавшего все тонкости своего ремесла бездействие учёного не укрывалось, и через несколько предупреждений Вячеславу Владимировичу пришлось более интенсивно выполнять упражнения. Учёный пытался прошептать о жгучести малоразмерной куртки студенту, но и это пресеклось Василием Ивановичем.

Расположившиеся в конце шеренги «небуйные» и в забеге были последними. При наблюдении за прохождением препятствий предшествующими парами, путь казался не затратным для прилагаемых усилий, и даже выполнение их в положении Вячеслава Владимировича трудностей не предвещало: кувырки, перекаты,

проползание под сеткой, «тележка», бег с напарником за спиной, рукоход и подобное, с завершающим трассу вбиранием на дерево и десантированием с него. Начало темнеть, над тренирующимися включились прожектора. Через час, при среднем прохождении каждой пары за четыре минуты, подошла очередь учёного и студента.

– Помните, главное, чтобы качественно, а уже потом скорость. – рекомендовал студент перед тем, как до них донеслась трель свистка.

Разрыв между напарниками с самого начала и до конца забега остановился на одном метре, при выполнении каждого задания оно расходилось ещё больше в невыгодную для Вячеслава Владимировича пользу, но за перебежки между снарядами возвращалось к постоянной однометровой отметке. Самым сложным действом, которое учёный не брал в расчёт, ведь при взгляде со стороны его выполнение казалось несложным, но ровно до того момента, ему пришлось лёжа на взрыхлённой сапогами предыдущих участников земле, как ящерица проползти под

бездвижно натянутой сеткой, разгребая часть кочкообразной почвы головой,

поднять которую выше чем на десять сантиметров от земли также не

представлялось возможным, как и локти, из-за чего после преодоления нескольких метров в максимально согнутом положении нитки, утратив последние запасы упругости, выполнив свой долг в глазах общественности и ГОСТа, прервали свою жизнь, образовав некрупные дыры в рукавах куртки, которые к концу дистанции обратились в бесформенные свисающие куски ткани, обнажающие загрязнённую пижаму.

– Вячеслав! – подходя к обессиленным, восстанавливающим дыхание

напарникам, прогремел Василий Иванович. – Объяснитесь о произошедшем с вашей формой.

– Я… секундочку, – глубоко вдыхая, после чего задыхаясь, выдавил из себя учёный. – Я пытался вам сказать, что взял размер меньше моего.

– Вышей себе размер на рукаве, если запомнить не можешь.

– Я думал, что у всех размер одинаковый, но, когда понял, что она мне мала, остальные разобрали.

– Отставить оправдания! Стройся! – отворачиваясь от физика с лицом недовольным, но без неприязни к Вячеславу Владимировичу, как подумал учёный, скомандовал Василий Иванович.

Кучка госпитализированных сплочённо развернулась в ровную линию.

– Итак, я решил, что это будет не обычная тренировка, а соревнование. Первые три места заняли: Сидоров, Амбаров и Иванчук. Разбег у остальных небольшой. Последний с наибольшим отставанием в полминуты – Вячеслав. За это он проходит трассу ещё один раз. А победителям награду я придумаю к следующему занятию. На старт! Марш!

Сосредоточенно и в полтора раза медленнее Вячеслав Владимирович прошёл дистанцию, которая показалась ему сложнее, чем несколько минут назад. И под огорчённым взглядом Василия Ивановича, надеявшегося на более сильную физическую форму нового ученика, держась за грудь, возвратился в шеренгу, которая, не потеряв формы, следила за его необъяснимыми судорожными движениями.

– Молодцы. С вашим уровнем подготовки вы хорошо справились с заданием, не отлично, но для выживания и этих навыков достаточно. Хочу выделить тех, кто не забыл взять с собой тёплую обувь, из-за чего ты, Вячеслав, занимаешь место на ровне с остальными, хотя показал себя не с лучшей стороны. Напоминаю всем, наши тренировки содержат как практическую, так и теоретическую часть и каждый, хотя бы в одном из пунктов отдельного занятия должен преуспеть. Кругом! В больницу шагом марш!

Василий Иванович поспешил к началу колонны, оставив её хвост без внимания.

– Выживания? Он готовит нас к апокалипсису? – тяжело дыша прошептал Вячеслав Владимирович впереди идущему студенту.

– Да. Мы его собственная маленькая армия – от воспоминаний с работы не вернулся в реальный мир. Почему ты не сказал мне о куртке?

– Я пытался. Он мешал.

– Я постараюсь тебе помочь в следующий раз.

– Я постараюсь в следующий раз смотреть на размер одежды. А что с теоретическими занятиями? Как сессии в университете, с билетами? – наступив

студенту на ногу, спросил Вячеслав Владимирович.

– Ну он всё занятие что-то рассказывает, книжки приносит. Это зависит от темы. Но мы ничего не делаем. Может вызвать пару человек, чтобы на них показать и всё.

– А сегодня, ты же на его занятия не один год ходишь, – время появления

каждого жителя «Небуйной», Вячеслав Владимирович узнал сегодня перед завтраком. – как по пятибалльной шкале сложности, где пять – невыполнимый

босс, а ноль – даже Клавдий справиться.

– Ну Клавдий не так уж и неповоротлив…

«Ну да, он когда с балкона спрыгнул, посмотрел на меня с таким лицом, как будто встал с кровати.» – согласился Вячеслав Владимирович.

– … но если сравнивать, например с Лев Геном, то твёрдая четвёрка. Такие бывают несколько раз в квартал, а уж на пять никогда не было. Обычно один—три. Но и не ноль – делать всё равно что-нибудь придётся.

– Значит, сегодняшний день решил вывалить все сложности, с которыми мне придётся столкнуться за один раз. – согревая руки, на выдохе задумался Вячеслав Владимирович.

– Не беспокойся, ты, как бывший преподаватель, должен знать, что у каждого есть свои любимчики, и здесь у таких особенно много поблажек.

– У меня любимчиков не было. А их одобрения я добьюсь не через унижения. – Вячеслав Владимирович, заметив, что идёт, поравнявшись со студентом, вернулся на своё место в колонне.

– Отставить болтовню в конце! – Василий Иванович открыл дверь в кабинет. – Форму на место и свободны.

Пока госпитализированные переодевались отставник подошёл к учёному.

– Одежду, вместе с курткой отнеси в прачечную. Там выдадут новую и форму завтра мне занесёшь.

– Хорошо.

Наблюдая за тем, как мужчины раскладывали форму, Василий Иванович по-хозяйски подошёл к шкафу, упрекая некоторых в неправильном складывании рукавов.

– Что ж, показывай, где у вас тут прачечная. – выходя из кабинета, где, предупреждённый студентом, оставил сапоги, сказал Вячеслав Владимирович другу.

– Пошли. И всё-таки у тебя не могло не быть любимых учеников.

Нагруженные не только комплектом Вячеслава Владимировича, но и ещё двумя, врученными им Василием Ивановичем, когда пара уже стояла на пороге кабинета, они шли в одном потоке госпитализированных, но всё же выделялись в нём несхожим темпом шага, в просторном коридоре прижимаясь к стене.

– И не было. – грубо повторил Вячеслав Владимирович, подбирая свисавшие рукава куртки и скручивая одежду в шар.

– Вот я нравился всем преподавателям…

– … и извлекал из этого выгоду, не забудь добавить.

– Извлекал. – немедля согласился студент и вытащил штаны, начавшие выпадать из шара свёрнутой одежды. – Тогда, если ты только всё время суток работал, чем был занят? Не может что-то завлечь настолько сильно.

– Готовился защитить докторскую.

– Не жить ради получения корочки? Я догадывался, что существование таких людей возможно, но не думал, что буду идти рядом с ним в психиатрической. И о чём ты так усердно писал?

«Не доверяй никому. – его слова. Хотел предупредить о других, но вызываешь больше подозрения, чем Клавдий.» – Вячеслав Владимирович остановил свой язык, готовый сказать те же слова вслух.

– Атомная физика. Физические явления на атомно-молекулярном уровне.

– Дальше и спрашивать бессмысленно – о таком я только в фильмах и слышал. Как мы – люди с одинаковым объёмом мозга – так отличаемся в понимании мира! – студент указал рукой, в которой держал штаны, на середину стены коридора.

– Как раз тем, что я занимался предметом, в то время как ты, судя по твоей точке зрения, не откладывал радости жизни в долгосрочный ящик.

– И знаешь, не жалею. Ведь в конце мы всё равно оказались на одном потопленном корабле. Вы со своими знаниями, а я с воспоминаниями. – Матвеевич прицокнул языком, посмотрев на друга.

– На кого учился? – отводил от темы Вячеслав Владимирович, рассказы о которой перепутались в его голове, и он забыл, что именно врал раньше.

– Инженер-наладчик станков лёгкой промышленности.

– Не удивительно, что из двух направлений студенческой жизни ты выбрал не учёбу. Давно я не слышал о достойных изобретениях в этой области, да и у нас развита она, по сравнению с другими отраслями, даже прилично, но в мировом сегменте однозначно проигрывает большинству стран.

– Рад, что ты пришвартовал наш разговор именно к этому берегу. Приятно общаться с таким человеком, который, рассуждая, пытается понять твой выбор. – несмотря на то, что пара шла быстро, большинство госпитализированных их обогнало и уже покинуло этаж.

– Но однозначно не приятно опаздывать на ужин, который должен начаться через несколько минут. – всматриваясь в часы, висевшие над входом в госпиталь, заметил учёный.

– Не беспокойтесь, к прачечной мы подойдём ровно через два… один. Вот и она.—студент остановился перед полудверью с отрезанным верхом, которая заканчивалась на середине живота Вячеслава Владимировича и имела пристрой в виде небольшой доски – импровизированного стола. – Извините! – протянул молодой человек, заглядывая в комнату.

– Никого. – заметив беззвучный ответ, сказал Вячеслав Владимирович.

– Оставь это здесь и пойдём. – студент показал на стол.

– А с этим что делать? – учёный вывернул руки так, чтобы напарник увидел разодранные локти.

– Я думал, что ты только куртку порвал. Так, сейчас… это должно быть здесь. – спохватился студент и, перевалившись через доску и отыскав задвижку, открыл полудверь.

– Пошли, найдём тебе сменку.

Бросив комплекты на пол прачечной, они остановившемуся в центре комнаты.

– Куда? – студент указал на два коридора, расположенных в противоположных стенах.

– Разделимся. Кто найдёт – крикнет.

Войдя в комнату поиска, перерыв несколько корзин с бельём, Вячеслав Владимирович отыскал отдел с чистой одеждой и, как было задумано, крикнул студенту, который, пока учёный переодевался, пришёл на зов. В этом же помещении нашлась корзина с грязными пижамами, куда была брошена и бывшая, превратившаяся в лоскутные тряпочки, одежда учёного. Повторяя способ открытия двери, студент совершил обратное действие, и после того как Вячеслав Владимирович поправил развалившуюся на полу кучу верхней одежды и припнул её ближе к стене, напарники направились в столовую.

Неплотно отужинав рыбной запеканкой в компании всей «небуйной», Вячеслав Владимирович вернулся на второй этаж. За оставшийся до вечернего обхода час, учёный успел: вернуть студенту книжку, объясняя это непониманием действий героя; выслушал нативные претензии от Бориса и Глеба, высказывавшиеся за его спиной, пока физик сидел на кровати друга; отобрав у Божков пищу для разговора, он сходил к Коле и Петру Семёновичу, обсуждая темы уроков ОБЖ, и выслушал возмущения Коли о том, что он был единственным соседом учёного, который не являлся его одногруппником ни на одном занятии. К этому моменту свободное время истекло и в комнату вошли два доктора. Госпитализированные устроились на своих кроватях в ожидании очереди.

Оставшись наедине с собой, Вячеслав Владимирович заметил, что и сейчас голова не перестала болеть, как и не затухала на протяжении всего дня, но к удивлению учёного, это чувство стало для него привычным, боль перестала его занимать, и он её беспрепятственно принял.

Упомянув головокружение как ещё один из чувствовавшийся симптомов, Вячеслав Владимирович принял таблетки и, перевернувшись на бок, продолжил наблюдение за осмотром сокамерников, перемещая зрачки с доктора на Интерна, иногда встречаясь с улыбавшимся взглядом последнего. Закончив осмотр, сотрудники госпиталя пожелали «небуйным» приятных снов и выключили свет.

Первые полчаса Вячеслав Владимирович исправно выполнял данное Клавдию обещание, ровно до того, как силы, окончательно утерянные после второго забега, отказали учёному в поддержке сознания в дееспособном состоянии. Начав с прикрывания глаз на несколько секунд, встревоженно открывая их в страхе сна, последующие разы соблазняясь несколькими минутами отдыха, и не замечая окончательного закатывания глаз, мужчина бессознательно перекатился на спину.

Клавдий, в своих первичных намерениях, пытался дошептаться до Вячеслава Владимировича и, принимая в ответ только размеренное дыхание учёного, сел у его кровати.

– И почему склоняемся к доверию

К тебе мы без всякого неверия,

Когда не спрашивая нас,

Свои слова ты с себя стряс. – сложив руки на правом колене, поставленном через левое, наклонившись к спящему, прохрипел король.

– Ваше Величество! Я заснул? Прошу прощения, я не хотел. – чуть не задев голову Клавдия, вздрогнул учёный.

– Оставь свои ты оправдания.

Слабы не те, которых в засыпания

Влекут сирены полнолуния,

А лишь боящиеся пробуждения.

Пойдём.

Укутавшись в одеяла и спрыгнув на землю, скованные клятвой отошли к ясеню.

– Мой Король, почему в полночь? Они уснули через пару минут после отбоя.

– Живём мы с ними больше твоего.

Последний, погружённый в сон,

Не раньше дюжины минут последнего

Свершил обдуманный последний стон.

Исполни наш приказ, и руки пусть возьмут,

Скрепишь же этим дружбу и доверие меж нами.

Слова летят, мысль остаётся тут.

Клавдий протянул тканевый свёрток, после раскрытия которого, по ладони Вячеслава Владимировича раскатились таблетки.

– Зачем они мне? – дрожа, как будто удерживая в руках незаконным путём добытый предмет, подняв несколько ссыпавшихся на землю таблеток, испуганно воскликнул Вячеслав Владимирович.

– Принять их должен собрат

Наш царственный сосед.

– ЛевГен? – помедлив, обдумывая аллегорию Клавдия, предположил Вячеслав Владимирович.

– Король, вы хотите, чтобы я подсыпал старику всё это?

– Понятна и чиста речь наша.

– Где вы столько взяли? Украли? – боязливо, в отвращении и страхе, собирая препараты в ткань, вспоминая слова студента «в саду… убил… яд», проговорил Вячеслав Владимирович.

– Противен унизительный поступок нашей крови.

Но нам и в их отсутствие здоровей.

– Я…я не знаю. Это же убийство!

– Усильем воли над собой, преодолеешь страх.

Покончи с тяжкими мучениями в существах.

Как только душу грешного взнесёшь ты над землёй,

Вобьёшь скрепляющий кирпичик шаткой мостовой

Для новых беженцев, изгнанников и отверженных.

– Каких новых изгнанников? Вы хотите, убив старика, освободить его кровать, и чтобы к нам госпитализировали ещё одного? – мозг Вячеслава Владимировича, отдыхавший несколько недель, от этого уставший, нашёл пищу для скорых догадок.

– Всё верно. Но исполняя долг не медли,

И заверши его в ближайши дни.

– Это аморально – отказываться от клятвы – но я не убийца.

– Он стар, и умертвишь его сегодня ты

Иль завтра от гнилой косы —

Мы разницы не видим.

Святой союз пред Богом данной клятвы нерушим!

В согласии беспрекословной и неоспоримой службы

Ты обещался. И коль не можешь данное сдержать,

Последует изгнание или казнь.

– Казнь? Мы живём в XXI веке, что за средневековые традиции! Вы не король, который может распоряжаться судьбами людей, как ему вздумается! Я не буду участвовать в этом фельетоне. – Вячеслав Владимирович резко развернулся в направлении госпиталя, но не сделав ни шагу, снова повернулся. – Женщину, которую вы зовёте Гертрудой, в реальном мире все знают как Николь.

Более плавно совершив пол-оборота, Вячеслав Владимирович подошёл к балкону. От безрезультатных попыток зова Николь, учёный перешел на более устоявшееся в «Небуйной» её наименование, так же оставшееся без внимания.

– Прав был студент на ваш счёт. Вы тот, кто портит коллектив изнутри. Плесень, поражающая центр хлеба. Мель среди бурного течения. – горячестью отапливая тело, и охлаждая губа слюной, в избытке наполнившей рот, твердил Вячеслав Владимирович.

– Наши поступки не глупей твоих.

Ведь по твоей вине застряли мы как пара часовых. – не поддавшись всполохнувшим эмоциям собеседника, отозвался Клавдий.

– Позовите вашу «жену».

– Увы, но твой пример и вид в наших глазах,

Не позволяют беспощадно тратить время.

Рассеянностью ход закрыл в дверях.

Не веря Клавдию, Вячеслав Владимирович встал рядом с ним и, для лучшего обзора подпрыгнув несколько раз, убедился в словах короля.

– Что нам теперь делать? Нас здесь найдут, переведут в одиночные! Мы сможем залезть на балкон. Подкиньте меня! – тараторил учёный.

– Бездумность мыслей приведи в порядок.

Ещё мы не решали глупей загадок.

Вернёмся в наш обитель сквозь центральные врата.

– Там охрана и дежурный врач. – с угаснувшей надеждой посмотрев на Клавдия, отверг его предложение Вячеслав Владимирович.

– Иль глуп, иль веришь ты в сознательность людей.

Пойдём, трусливый заяц, загубим совести людей

В душе твоей скорей.

Так, точно он оказывался в подобном положении не в первый раз, Клавдий без лишних остановок тяжёлой поступью в мягких тапках тёмным пятном среди серой ночи направился к центральному входу, за ним осторожно и неуверенно мельчил Вячеслав Владимирович. За несколько шагов до поворота, учёный, обогнав короля, остановил его:

– Постойте! Там камеры. – прошептал мужчина, выглядывая из не обозреваемого аппаратами места.

– Не прикасайся к нам! Своё мы дело знаем.

Прочь с нашего пути, ступаем там, где пожелаем!

«Ему не выгодно переводиться из «Небуйной», что случится если нас заметят. Значит эта дорога безопасна.» – убрав руку, пересекавшую путь королю, рассудил Вячеслав Владимирович и продолжил следовать за Клавдием.

Пустота асфальтированной дороги, проложенной от каменного забора до дверей госпиталя, ярко освещалась парой фонарей. Не доходя до неё, а держась на коротком расстоянии от стены, возвращенцы подошли к раздвижным дверьми, оснащённым датчиком движения, который, уловив мерцание в лучах сканера, открыл стеклянные створки. Не сбавляя привычного темпа, используемого Клавдием как внутри госпиталя, во время передвижения по комнате или коридорам, так и во время пребывания в комендантский час за пределами здания, король прошёл несколько поочерёдно раскрывающихся приёмных, в пространстве между которыми стояли шкафы и скамьи, окончившиеся началом коридора – второстепенным пропускным пунктом, дублировавшем более значимый, расположенный у въезда на территорию госпиталя. Подойдя к окну, за которым должны были находиться дежурный врач и охранник, Клавдий сказал:

– А вот и те, в чью непреклонность воли

Ты верил, как в благоуханье поля.

За перегородкой, лицом к мониторам, на одном из которых вещал коммерческий телеканал, а в пикселях других, отвечавших, как объяснил Клавдий, за отображение трансляций с камер внешнего периметра, дрожали чёрно-белые помехи, развалились на бархатных креслах охранник и Интерн, сегодня жаловавшийся Вячеславу Владимировичу о высиживании второго подряд дежурства.

«Нет Интерн, он уже врач, не может так просто заснуть на работе. Он же знает насколько важен этим людям. Он не может… не должен спать!» – пытаясь не разочароваться во втором по значимости для себя человеке в госпитале, подумал учёный.

Совершив попытку удостоверится в том, что работник госпиталя не слышал открытия дверей и торжествующего высказывания Клавдия, и находится в сознании, Вячеслав Владимирович постучал по стеклу ногтями, на что ни один из помещённых с той стороны не ответил, но отреагировал король, сорвав руку со стекла:

– В своём ли ты уме?

Идём. Увидел ты сполна.

– Как ты узнал, что камеры не работают? – отходя от пропускного пункта,

спросил Вячеслав Владимирович.

– Сберечь казну хотят они,

Посредствам отсечения трат.

Узнали мы об этом в сплетни

Бездумных двоих лиц, чьи голоса гремят.

– Заберите. – протягивая Клавдию расчёсанный, растормошённый и размякший во вспотевших руках учёного мешочек с таблетками, брезговал Вячеслав Владимирович.

– Тем самым отрекая клятву,

Не милость нашу признаёшь.

– Признаю.

– Божественный контракт расторгнут наш!

Безотвратимой кары ты познаешь,

В свершенье которой не будет нам позора,

Коль лишние уши прознают о сути разговора.

Оставшийся до «Небуйной» путь прошли в молчании. Открыв дверь с негромким щелчком, приглушённым медленным нажатием на ручку, король и учёный вошли в комнату, и, произведя те же движения, Вячеслав Владимирович закрыл дверь. Отложив вопросы Гертруды, ожидавшие их зова с улицы, Клавдий возложил своё тело на кровать, а учёный упал на свою.

«Какая бренная мечта. Ах, если бы моё существование было настолько незначительным, как его. Король, бездумно распоряжающийся судьбами подданных идеален для исчезновения целого народа. Его бы да и в, скажем, XVI век, красота!»

Изолятор

Проведя неизменные процедуры начала первой половины дня, в которые так же включилась утренняя ссора Коли и Клавдия, не простившего мужчину за испорченную зубную щётку, за которой и сам король идти не хотел, что пришлось выполнить Гертруде. Также предметом сегодняшних препираний послужили поиски тапок монарха, обвинившего Колю в их намеренном распинывании по палате. В добавок к этому утро украсили отчаянные восклицания Глеба о снова холодном одеяле с последующей проповедью Бориса, который, помолившись, начал готовились к обряду изгнания домового, по его догадкам и охладившего одеяло.

Обременённый натиском слов-таранов Клавдия, Коля в первые несколько минут отстаивал свою непричастность к произошедшему, ведь обувь и вправду была разъединена на далёкое друг от друга расстояние – правый лежал рядом с тумбой Лизаветы, левый – под кроватью ЛевГена – к разгару спора и второму рывку короля, когда обвиняемый принёс последний тапок от кровати Лизаветы, он оставил только безучастное мотание головой.

Появление Интерна до осмотра никого кроме Вячеслава Владимировича не удивил.

– Вот, как обещал. – сказал молодой человек, протягивая книгу с двойной улыбкой: более широкой, наслоенной на повседневную.

– Благодарю. Хм… такую я не читал. – перевернув том, учёный прочитал описание. – «… А два эмиссара Рая и Ада за 6000 лет полюбили свой образ жизни среди людей и саботируют наступление Конца Света.». Интригующее начало.

– Она тебе понравиться.

– Буду проводить время с пользой. Спасибо.

Книга выглядела новой, и, решив погрузиться в мир фэнтезийного бестселлера во время тихого часа, Вячеслав Владимирович положил её в тумбу, а Интерн, напомнив «небуйным» о скором возвращении с утренним обходом, не попрощавшись, вышел из комнаты.

Стараясь не смотреть на противоположную стену, где после пререканий с Колей, которого пришлось успокаивать Петру Семёновичу, Клавдий отвечал на прерванные ночью вопросы Гертруды, учёный, пытался улучшить отношения с ЛевГеном, чувствуя нависшую над его жизнью державу короля, но прогресс общения с упрямы стариком и на третий день не изменился и остался нейтральным, и на сегодня эти попытки прекратились, чтобы не вводить его к иррациональным взаимодействиям. Вячеслава Владимировича уже неотвратимо тянуло к неразговорчивому, из-за чего ему казавшемуся загадочным, старику. Физик почувствовал ответственность за любое происходящее с ЛевГеном событие, отразившееся на его здоровье – он понимал, что Клавдий не отступится, а молчание – также законом наказуемое деяние – делало его соучастником преступления и ещё сильнее давила на его трусость.

«Рассказать ли студенту о том, что он оказался прав? Нет, конечно, нет! Он то, в отличие от Клавдия, рассуждает вменяемо. Да и «король» намекнул о нехороших последствиях бездумной болтовни. Абсурд… просить убить, а после отказа просто отпустить. Либо это довольно хорошо и хитро спланированный за несколько минут план мести, либо беспечная глупость. » – высказался своим мыслям Вячеслав Владимирович, вернувшись на кровать.

Оставшиеся до обхода полчаса учёный провёл в компании Лизаветы и наблюдавшего за их общением студента. При близком рассмотрении, а сейчас Вячеслав Владимирович сидел менее чем в метре от девушки, она уже не казалось притягательно-идеальной. В сглаженный краях лица проглядывали оголённые истощенной кожей скулы и блестящий шарообразный лоб с высоко посаженными волосами, лебединой дряхлой шеей, и с единственным на всём низенькое тельце несколько миллиметровым слоем жира на руках. Такая неожиданная подробность сначала оттолкнула Вячеслава Владимировича, в чьём воображении, ведь он имел небольшое отклонение в зрительном аппарате, но очки не носил, и эти трудно замечаемые детали разгладились фантазией, Лизавета представлялась не сорванным бутоном астры в поле скощенной травы.

«Об этом свой комментарий я упущу.»

Но привыкнув к новому образу, забыв предшествующий идеал, учёный заметил некоторую притягательность и этого сложения, а к концу тренировки жестового общения, вернулся к чувствам, имеющимся час назад, и даже более проникнувшись симпатией к девушке.

Отсидевши обход, отзавтракав творожной запеканкой со сладким изюмом и сгущённым молоком, Вячеслав Владимирович самостоятельно отправился на процедуры: вырвавшись раскалённым телом, жадно заглатывая воздух после физических упражнений в коридор, гуашью вырисовав на холсте банку акварели, с похвалой расцененную преподавателем ИЗО и, присутствуя на дне симфоний Моцарта, выслушав их в исполнении Лизаветы, узнав у одногруппников, что девушка играет только для них, остальным же группам приходится довольствоваться тяжёлыми ударами клавиш медсестры-самоучки-пианистки, иногда заглушавших звуки мелодии, хотя девушка приходит и на другие занятия в свободное время.

Отобедав грибным супом, выложив шампиньоны студенту, Вячеслав Владимирович вернулся в «Небуйную». Предвкушая проведение следующих часов в компании книги обещавший вовлечь и, после закрытия, оставить сладкое послевкусие недочитанного интереса, мужчина с надеждой вытащил том из тумбы.

Полулёжа, опёршись спиной о подушку, учёный устроился на кровати, поставив на ноги заветное чтиво. С довольно-заинтригованным выражением лица он благоговейно, с высшим библиофилистическим удовольствием насладился хрустом переплёта, ни разу не открывавшейся книги, развернул форзац. Внимание Вячеслава Владимировича привлек ни столько необычный его цвет, а именно небесно-голубой, сколько то, что на нём находилось- с картона на одеяло спустился небольшой литок бумаги, достав который из складок ткани, учёный прочитал: «Теперь я понимаю, что вы хотели мне сказать. Простите мою глупость, из-за которой вы находитесь в таком положении. Мы должны предотвратить это. Доверьтесь человеку, который передал вам эту записку. Я достала машину времени. Найдите меня в университете. Бегите, когда сможете. Он вам поможет. Л.»

«Лера! Но как она узнала про разлом? Она же пишет про него? Впрочем, это не важно, узнаю, когда встретимся. Не надо медлить, я должен найти Интерна. Как же я хочу выбраться отсюда! Это место… оно угнетает. » – сорвался Вячеслав Владимирович и, ликуя в душе, но оставшись непоколебимым снаружи, аккуратно спустил руку под одеяло, положив бумажку в карман, не спеша убрал книгу в ящик и, как будто направляясь в туалет, вышел из комнаты.

Потратив на поиск несколько минут и застав ожидавшего полдник Интерна в столовой, Вячеслав Владимирович не удивил его своим появлением.

– Не можешь дождаться дынного коктейля? – с искренним любопытством спросил работник госпиталя.

– Объяснишь? – оглянувшись, проверив появление новых ушей, и удостоверившись в их одиночестве, Вячеслав Владимирович вытащил из кармана согретую влажной от волнения рукой бумагу.

Пробежав глазами по первой строчке, Интерн, оставив улыбку только у краёв губ, тихо (из-за отсутствия людей появлялось эхо) ответил:

– Я обязан этой девушке… очень обязан. Я отвезу тебя к ней, но как только вернусь сюда, если о твоём исчезновении не будет известно, я сообщу примерное твоё местонахождения.

– Справедливо.

– Если тебя поймают, ни слова обо мне.

– Не поймают.

– И всё же. Будь готов, и как только устроится подходящий случай, я приду за тобой.

– Есть конкретный план, или будет зависеть от ситуации. – этот вопрос педантичного мужчину беспокоил больше всего.

– По ситуации, но главное добежать до выхода, через который вчера…– в скороговорке осёкся Интерн, но не теряя темп продолжил, – где ты проходил, когда тебя привезли в госпиталь. На парковке стоит моя машина. Довезу тебя до места встречи, а дальше ты сам.

– Откуда ты её знаешь? – убрав свёрнутую бумажку в карман, поинтересовался Вячеслав Владимирович, выпрямив спину, так как до этого он сидел, наклонившись к столу и вытянув шею на самое возможное смещение позвонков.

– Я был знаком с её тёткой. Но в сентябре встретился и с Лерой.

– Но как она узнала, что я здесь, и передала тебе? – продолжил любопытно заискивать учёный.

– Вчера я выбирал книгу, там, в магазине, и встретились. Она попросила вложить записку и вытащить тебя, напомнила о моём долге за её услугу. Но как она узнала, куда тебя…

– Я вспомнил. – взвинчено перебил Вячеслав Владимирович, эмоции которого выходили за рамки приличия.

– От тебя требуется только ждать и не попасться, если будут искать. – поучительно добавил Интерн, будто и ему не раз приходилось сбегать.

– Ага, ага. – не слушая, пролепетал Вячеслав Владимирович, эмоциональное состояние которого безвозвратно рухнуло. И, опустив голову, он несколько минут не смотря наблюдал за столом.

– А вот что делать будем, если в госпитале поймают? Если сбежать не успеем? – медленно, оставив взгляд на разводах на поверхности стола, прошептал мужчина.

– Не беспокойся! – приобняв учёного и потрясся его за плечи, расплывшись в подбадривающей улыбке, успокоил Интерн. – Я же сказал, что выберу наилучшую ситуацию. Да и то, за побег отсидишь три месяца в одиночной и всё – обратно в «Небуйную».

– Ты сказал «подходящую».

– Любишь же ты настроение не только себе испортить, но и других с собой затащить. – отвернувшись от Вячеслава Владимировича, укорил его Интерн.

Помолчав с несколько минут, предоставляя их для успокоения мыслей учёного, работник госпиталя продолжил:

– Что это за дело, которое не может подождать трёх лет?

Спровадив докучливые картины ареста, Вячеслав Владимирович без тревоги, уверяя себя в компетентности человека, от чьих поступков будет зависеть судьба всех живых существ, остановившись на стеклянных глазах Интерна, объяснил:

– Это наше…личное.

– Настолько личное. – возвысив брови так, что кожа на оставшейся части черепа преобразовалась во множество морщин с несколькими большими лощинами, проходившими через весь лоб, которые состарили мужчину на не один десяток лет, усмехнулся Интерн.

– Нет. Ты что… как. И ты недавно говорил мне о пошлости. Фу! – отвернувшись от собственных мыслей, побрезговал Вячеслав Владимирович.

– Ну, если тебе кажется непристойным общий подарок для Лериной тётки, то тебе снова надо сходить к психологу. Сегодня же четверг! Через часик с ней об этом поговоришь.

– Вывернулся?

– Откуда мене знать какие у вас заморочки?

– Ладно. Но не настолько личное, конечно, как ты подумал сначала, и не такое идиотское, как с подарком.

– Идиотское?..

В идиллии подшучивания друг над другом и не упоминая больше о побеге, союзники дождались полдника, и как только из окна пункта выдачи вылезла морда повара, выставившего на стол коктейли и пирожное «Муравейник», Интерн, сорвавшись с места, долетел до еды и, отпивая молоко, вернулся за стол.

– Кстати, как вчера в нашу «армию» сходил? – попытался выговорить молодой человек, запивая сухое пирожное молоком, когда Вячеслав Владимирович вернулся с добытым полдником.

– Я думал, у вас такой сплочённый коллектив, что о новом маникюре медсестры через полчаса после начала смены знает весь госпиталь.

– О твоём грандио-озном фиаско никто не говорил.

– Фиаско? Ну о том что случилось догадаться нетрудно. – отпив коктейль, улыбнувшись, согласился Вячеслав Владимирович.

– Ну, ну? Не может быть, чтобы прям безвозвратно. – с большим энтузиазмом, который так же выражался в ежесекундном дроблении десерта, блестя глазами, томился Интерн.

– Возвратился к его расположению я через пару минут – помощь

предусмотрительного друга. О, Интерн, спасибо! Мне же надо забрать из прачки одежду. Время? – засуетился Вячеслав Владимирович.

Вытащив часы из-под манжета халата, мужчина утвердил:

– До психолога успеешь.

Залив впихнутые остатки пирожного, Вячеслав Владимирович понёсся на первый этаж.

«Если они снова закрыты, влетит мне от Василия Ивановича!» – по-мальчишески волновался учёный.

Запыхавшись на последних ступенях, Вячеслав Владимирович, опёршись о стену, тяжело, но негромко дыша, как он привык делать во время любых физических перенапряжений, хотя негрузное тело его, с первого взгляда на стройный силуэт которого можно было отнести к фигуре начальной стадии атлетического совершенствования, а дух и мышцы не были приспособлены к большим нагрузкам, чем перебежчатый шаг. Восполнив отработанность мышц, Вячеслав Владимирович, крутанув своё тело влево, противоположно кабинету ОБЖ и прямо напротив центральных дверей, пробежав несколько шагов, остановился.

Отдалённо услышав неразборчивый угрожающе-грубый голос, с выдумкой того, что именно такой мог быть у некоторых ещё не знакомых ему санитаров, располагаясь на межэтажном пролёте, без крайней мысли об отрицательных для себя последствиях, которые обычно возникают у людей, воспринимающих окружающих именно через их манеру разговора, наивно выбежал с лестницы. Но как только перед его взглядом развернулась картина объёма

параллелипипедовидного коридора, для не привлечения излишнего внимания разместившихся в нём мужчин, Вячеслав Владимирович замедлился и быстрым, беззвучным, отчасти это была заслуга полистироловых тапок, шагом, прибившись к противоположной стене, прокрался к прачечной.

Отбился он как раз от той стены, где и встали согруппники Вячеслава Владимировича по предмету ОБЖ. Сидоров и Амбаров, которых вчера выделил Василий Иванович, окольцевав и отделив Иванчука, от свободного доступа к коридору, прижали его к стенке. Предмет их разговора в часто безлюдном коридоре довольно скоро был услышан Вячеславом Владимировичем.

– «Выгодно, выгодно», только и блеешь о какой-то выгоде. Ты чётко объясни, зачем тебе это!

– Тише, тише, вы, люди здесь авторитетные. А мне срок дали большой, десять лет. И прожить бы их хотелось в более комфортных условиях. – пытаясь ладонями отстранить не уважавших его личное пространство мужчин, что у него не получалось, погрузился в объяснение Иванчук.

– Твоя козья морда выбешивает меня!

– Иванчук, мы уже поняли, что это… для тебя важно. – осторожно посмотрев на проступившую на лбу Сидорова пульсирующую венку, объяснял Амбаров. – Что ты от нас то хочешь?

– Охраны, – нерешительно промямлил окружённый, – покровительства. А я шестёркой буду.

Сидоров захрипел прерывистым, громовым смехом.

– Ты кем раньше то был, Иванчук?

– П-программистом.

– А сел с чем?

– Сотрясение.

– Да как же ты с такой маленькой, сотрясённой головушкой додумался до таких предложений? Вот, Славка! Подойди, подойди! – омерзительно улыбаясь взревел Сидоров.

Только Вячеслав Владимирович высмотрел табличку о закрытии прачечной до конца недели, разочаровался, как стоявший в нескольких от него метрах субъект с ярко выраженным левосторонним сколиозом, перекосившим расположение плеч, окликнул учёного. Вздрогнув, но уверяя себя в безопасности, мужчина подошёл, встав слегка поодаль до подозвавшего.

– Вячеслав, о как запомнил! Ты с чем лежишь?

– С невменяемостью и социопатией.

– Так боишься нас значит. – подмигнул Сидоров

– Нет.

– Вот молодец, значит уже вылечиваешься. Да подойди ты!

Приобняв Вячеслава Владимировича, Сидоров подтащил его к кругу, поставив между собой и Амбаровым; бывшие участники диалога безмолвно наблюдали за непредвиденной сценой: Иванчук взволнованно и боязливо, Амбаров встревоженно, но оба боялись непредсказуемости контуженного Сидорова.

– Я опаздываю, мне надо. – вырвавшись из тяжёлых лап, растерянно пролепетал Вячеслав Владимирович.

– Нет, стой!

Настигнув учёного, Сидоров сжал его с нечеловеческой силой и поставил в круг, наклонив своё красное толи от смеха, толи от злости лицо к метавшимся глазам Вячеслава Владимировича, заполнив бесформенностью тела своего, как показалось физику, половину коридора, а Амбаров отвёл Иванчука на лавочку, точно для них стоявшую в нескольких метрах от бывшего их местонахождения.

– Что вы делаете? Как смеете? Отпустите! – визжа, затараторил испуганный учёный.

– Отпущу, отпущу…

– Вот посмотри, что должна делать шестёрка. – отвлёкшись от выговора своего оппонента, подслушал за спиной Вячеслав Владимирович.

–… дак подслушивать, что ты и делал, тоже не хорошо.

– Никого я не подслушивал! Я в прачечную шёл.

– Которая уже как второй день закрыта. Подслушиваем и врём.

– Отойди!

С непривычной для Вячеслава Владимировича силой, он вдавил руки в жиро-мышечную субстанцию груди Сидорова. Но не столько от силы удара, столько от места, куда он пришёлся, мужчина схватился за рёбра бессильно глотая воздух. Амбаров, мгновенно сорвавшись со скамьи, схватил предпринявшего попытку к бегству Вячеслава Владимировича и, хотя росту он был не выше учёного, ударив тому по коленям, вернул мужчину к отдышавшемуся Сидорову. Держа за подмышки вырывавшегося Вячеслава Владимировича, напарник выставил тело мужчины перед принявшими боксерскую стойку кулаками Сидорова. Немедля последовала хаотичная россыпь ударов. Зверино вскрикнув после первого и изнывая выдержав ещё пару, учёный истерически выбросил вперёд ноги, уверенно пойманные рядом с собственным животом Сидоровым, были рывком брошены о пол. Надеясь на волю случая, Вячеслав Владимирович истошно завопил:

– Помогите!

После чего, предотвращая последующие вопли, Сидоров отвесил мужчине раскидистую пощёчину, приложившуюся ко всей левой поверхности ровного лица Вячеслава Владимировича, захватившую и часть виска. Оглушённый учёный в нахлынувшей эйфории чувств, пересиливших его сознание, потерял контроль над телом и мыслями.

Сквозь звон в ушах, первое, что почувствовал Вячеслав Владимирович, придя в сознание – неразборчивые крики, произносимые как будто в бочку. Сидя на полу, учёный наблюдал за тем, как к нему подбежал взволнованный и одновременно радостный, чему именно он улыбался мужчина не понимал, Интерн, приподнявший его, перебросивший его руку через шею, схвативший её своей, перемещая центр тяжести вперёд, а другой подхватив правый бок учёного, поволок Вячеслава Владимировича к выходу. Картинка в глазах расплывалась, с краёв заволоклась светлым туманом. Учёный оборачивался за спину, а в его памяти выскакивали слова, он не помнил того, кто их произносил: «Вот посмотри, что должна делать шестёрка.», и он видел в ярких кругах света нечто бесформенное, откуда вырывались белые и фиолетовые люди, и, как ему показалось, смотревшее округлёнными до недействительных размеров глазами на него лицо ЛевГена.

Ослепляющие лампы коридора угасали с каждым раздвижением дверей, на долю секунды замедляясь перед которыми Вячеслав Владимирович вслушивался в невнятные, и как ему казалось, произносимый не русским языком, шёпот Интерна. Когда последнее стекло пропустило остатки света, глаза учёного застелила тьма осеннего вечера, по взмокшей окровавленной рубашке скользнул ветер, неприятно и даже с болью прижимая ткань к открытым ссадинам.

– Вячеслав Владимирович. А, Вячеслав Владимирович? Посмотри на меня! – заставляя мужчину повернуть голову, пропел Интерн. – А как всё быстро образовалось! Полчаса назад мы говорили о твоём освобождении и вот ты без нескольких метров, как на свободе…

Интерн восклицал что-то ещё, но Вячеслав Владимирович не слышал. Полуобморочное состояние его с каждым шагом, а именно в момент соприкосновения земли и стоп, в начальный своей стадии врезалось в позвоночник сильнейшей стрелой боли, и под конец шага, не в силах ей сопротивляться, мужчина вцеплялся руками в Интерна, хотя и не осознавал этого. В повисшем на своём спасителе состоянии, передёргиваясь, учёный был дотащен до автомобиля. Взвалив тело Вячеслава Владимировича, перебросив руки на крышу машины, а спину разместив в углу между дверью и боковым зеркалом, Интерн открыл заднюю дверь за пассажирским сидением и задвинул физика на весь второй ряд кресел, так что голова и верхняя часть корпуса наехали на противоположную дверь до полу лежачего положения, так чтобы слегка согнутые ноги разместились с телом на одной плоскости. Сам же оббежал машину и, остановившись перед тем, как открыть дверь, посмотрев на главный вход в госпиталь, за которым никого видно не было, изящно сел и завёл двигатель. Воздух в салоне был тёплый, если, конечно, сравнивать с обычной его температурой после продолжительного простаивания при отрицательных температурах. Не дожидаясь прогрева двигателя, Интерн выехал с парковки, не разгоняясь выше дозволенной скорости, доехал до главного пропускного пункта – шлагбаум был поднят – и, проехав после него ещё несколько метров, плавно увеличил обороты.

– Я вижу, тебе уже лучше! – радостно заметил Интерн, наблюдая за осматривающимся Вячеславом Владимировичем. – Не знаю, какой силой тебе удалось там выжить. Может… А ты веришь в… Бога? Или атеист? – антонимично

спросил водитель, понизив голос, будто подтверждая для себя то ли он высказал. – Нет, сейчас не время.

Вячеслав Владимирович ни то, что не хотел, он не мог ответить, хотя и хотелось.

Он сам не знал, верит или нет, давно не решался обсудить с собой вопрос и удачный вызов Интерна с помогающим обсуждению темы окружающем пространстве, встряхнул сознание Вячеслава Владимировича. Он попытался раскрыть рот, не поддалась левая часть. Тогда учёный решил промычать, но и это получилось с какой-то старческой беспомощностью, когда у человека улетучиваются имеющиеся в буйной юности силы, и остаётся ему, лёжа на кровати, мычать сиделкам, чтобы, не разобрав его желаний, они стали обхаживать все его потребности и, так и не узнав о том, что ему хочется только внимания, усесться не прежнее место у телевизора, ворча о его никчёмности.

Будучи человеком, понимавшим в медицине только то, что пишут в рецептах лекарств, Вячеслав Владимирович осознавал крайнюю неопределённость своего положения. Несколько первых минут пути, считая с самого пробуждения, учёный яростно боролся за ясность сознания, всё-таки возвратившуюся к нему, вместе с более полноценной картиной происходящего. Во-первых, он успокоил себя, предлогами к чему служили: умиротворённая обстановка, жизнь в салоне, которая, кроме Вячеслава Владимировича, по ощущениям учёного даже отсутствовала, наличие квалифицированного медицинского работника и долгожданность места прибытия. Как и раньше быстро привыкший к головной боли физик не обращал внимания на изнывающее тело, даже не проявляя интереса к его состоянию, остался лежать в том же положении, в котором оставил его Интерн. Когда автомобиль наезжал на кочки, ямы и остальные неровности дороги, ноги Вячеслава Владимировича подскакивали и падали на сидение с новым приливом остроты, из-за чего мужчина, выпрямив их, положил на стекло.

Увлекавшийся автомобилями и прочим, связанным с передвижной техникой только в детстве, физик не определил марку машины, когда многие эксперты, способные только при одном взгляде на салон узнать модель и дату её выпуска, но классом она была точно не ниже среднего среди иномарок. За окном тянулись прерывистые полосы леса, хорошо обозревавшиеся с угла взгляда учёного, что свидетельствовало о непосредственной близости массива к дороге. Более ничего не менялось, Интерн молчал, в окнах проносился свет редких машин, Вячеслав Владимирович уснул.

Во время отсутствия его наблюдения ничего не произошло, только при открытии глаз лес сменили небольшие дома. Наблюдавший за состоянием бывшего госпитализированного и высмотрев его пробуждение Интерн проговорил:

– Ещё в аптеку заедим.

Выполнив сказанное, вскоре остановившись у зелёного креста, работник госпиталя вернулся с бинтом, зелёнкой и остальными вещами первой помощи, которое Вячеслав Владимирович заметил на плакатах в кабинете ОБЖ, но названия которых не знал. Отыскав благоустроенный скамьёй и мусорным ведром безлюдный переулок, Интерн неторопливо вкатил в него машину.

– Давай, подправим тебя. – вздыхая, что свойственно для опечаленных людей, он с улыбкой, Интерн вытащил Вячеслава Владимировича из машины. Ещё при выходе в аптеку учёный заметил появившуюся на Интерне куртку, до сна не замеченную им в автомобиле. Вспоминая неудачный опыт раскрытия рта, но с коченеющими пальцами, быстро охладившимися после нахождения в распаренном салоне, Вячеслав Владимирович смог проговорить просьбу о получении одежды, на что Интерн утвердил, что в обмороженном эпидермисе кровь свернётся быстрее.

Посадив пострадавшего на скамью, молодой человек рядом разложил аптечные приобретения. Прощупав ноги, по нервным всасываниям воздух сквозь зубы и отзывам Вячеслава Владимировича, подвернув штанины, Интерн придавил отобранные участки эластичным бинтом. Далее хотел приступить к корпусу, но прервался на заливание царапин и надрывов на руках зелёнкой, и вправил небольшой вывих плеча, полученный державшим Вячеслава Владимировича

Амбаровым. И снова не подпускаемый учёным к торсу, взглянуть на который боялся сам Вячеслав Владимирович – отвратительность смеси красок, представляемых им, пугала его – Интерн возвысился к лицу, залепляя некоторые его участки пластырями и неопределёнными пострадавшим клейкими предметами. После предупреждения Вячеслава Владимировича об единственном

неосмотренном месте с самыми значительными повреждениями, Интерн расстегнул рубашку. С взгляда завсегдатого травматологии или приёмного отделения, состояние брюшной полости учёного немного отходило от нормы, и как бы сказал дежурный: «Ничего, жить будешь». На изначально белоснежном пухленьком животике Вячеслава Владимировича сияло несколько фиолетово-синих облочкообразных синяков, остальная часть состояла из кровяных подтёков и одного жёлто-зелёного пятнышка пару недельной давности, полученного после неуклюжего поворота и удара о стальное изголовье кровати в следственном изоляторе. Посмотрев из-под приоткрытых глаз, считая, что так увиденное, наполовину размытое ресницами, будет казаться менее внушительным, Вячеслав Владимирович ужаснулся, изумляясь факту своей жизни, подумал о будущем восстановлении и лечении, взволновался (всё случилось одновременно) и с расстроенным отвращением продолжил наблюдать за Интерном, стараясь не впускать своё тело в поле зрения. Вымазав полторы банки зелёнки и измотав три эластичных бинта, Интерн выбросил расходный материал и грузно упал возле Вячеслава Владимировича, утратившего способность к движениям.

– Это на первое время. Если не сможете обратиться к врачу, пусть Лерка ещё раз перевяжет. Но в больничку в ближайшие недели обязательно. – отрецептировал

врач.

Неполным кивком Вячеслава Владимировича удостоверившись в понимании вопроса, через минуту соскочив со скамьи, Интерн принялся поднимать учёного, после чего успешно посадил его за водительским сидением.

– Где вы там встречаетесь? Так, записка, записка…– осмотрев карманы учёного, водитель достал измятую, с пятном крови бумажку.

Разглядывая её на улице, но не рассмотрев адреса, Интерн, озираясь, не нашёл фонарь и, вспомнив о раздетости Вячеслава Владимировича, закрыл его дверь и, сев спереди, включил встроенную в потолок лампу.

– И где же ты преподавал? – сверкая зубами поинтересовался Интерн, развернувшись к оббинтованому.

– В -ском университете. – медленно выговорил Вячеслав Владимирович, даже не спросив: «Разве это не было написано в моей карте?», хотя проговорил в мыслях.

Встроившись в выдавленные очертания спины, Интерн выехал из переулка.

– Надеюсь ты больше спать не собираешься. – посмотрев на пассажира в стекло заднего вида попросил молодой человек. – А то и поговорить тоже хочется. Или ты выговориться хочешь?

– Это навсегда? – спросил с отстающей левой частью лица Вячеслав Владимирович. – Проблемы с органами…

– Обращаешься не по адресу. В больничку. Там и скажут. Я сделал всё для первой помощи, остальное к ним. Ну если взять примерную силу удара, структуру твоего тела…– задумчиво протянул Интерн. – Ничего с тобой не будет. Месяцочек

полежишь и заживёт.

– Но как я пойду в больницу? Ты же сам сказал, что сообщишь о моём побеге. Моё фото по телевизору покажут.

– Тогда в платную идите. Там… не расскажут.

Передав минут пять молчанию, Вячеслав Владимирович вспомнил:

– А чем ты обязан Лере?

– Одной, но значительной услугой.

– Не скажешь? – более утвердительно, но всё же с интонацией вопросительной произнёс мужчина.

– Нет. – глухо отозвался Интерн.

На том их выговор и окончился. За окном, в которое были направленны безразличные зрачки Вячеслава Владимировича, остаток поездки взрастали дома: от малоэтажных пригородных, ростом в несколько этажей на окраине до высоток, поле которых отличить район можно было только по небрежным, раскрошившимся или ярким, современно минималистичным, фасадам. С разгорающимся и так же резко затухавшим волнением, Вячеслав Владимирович настораживался, замечая знакомые очертания домов, которые, как ему помнилось, размещались недалеко от университета и отмечались им в те редкие периоды, когда он вылезал из кабинета ради «добывания пищи», как выразился Василий Иванович. Интерес к заоконным

местам пропадал, как только Интерн проезжал мимо, а их сменяли неизвестные бетонки.

Остановившись у долгоиграющего светофора, сосредоточенный всю поездку на оживлённой вечерней дороге, Интерн оглянулся на заднее сидение.

– Ещё светофорчик и приедем. – он кивнул и отвернулся. – Удача то какая – без пробок. Волнуешься? Не стоит. Пока я обратно доеду, может быть, мне захочется по Садовому проехать, поужинать. А вы уже фюйть (он присвистнул) и сидите в гостиничке или квартирке… но тебе лучше лежать.

Вячеслав Владимирович не ответил, не веря тому, что как только машина остановится, он выйдет у места которому отдал половину своей жизни, ведь пейзаж был ему не знаком. Автомобиль тронулся. Спустя пару поворотов, после остановки машины, и при помощи Интерна вывалившись из салона, Вячеслав Владимирович с усилием выпрямился у торца университета.

– Ну что ж, немногословный пассажир, – подтаскивая мужчину к стене туго проговаривал Интерн, – Радости, больше радости. Только не кричи. Я приведу Леру. Пары то у неё во сколько заканчиваются?

– Полшестого… в шесть…

– Я думал, что ты тщательно отслеживал её расписание.

Войдя в положение затруднительного недопонимания и обдумывая засиявшую на лице Интерна улыбку, Вячеслав Владимирович облокотился о стену.

– Извини, не удержался. – невинно, по-детски искренно засмеялся работник госпиталя.

Накинув на Вячеслава Владимировича медицинский халат, он убежал. Минут десять, недвижимо простоял учёный, пока за угол не свернула тень и направилась к нему. Она двигалась одна, что обеспокоило Вячеслава Владимировича, не только же Лера могла сюда завернуть, но он продолжал стоять.

– О чём хотели спросить? Давайте подойдём к входу. – заговорила тень знакомым голосом, когда расстояние между ними оставалось несколько метров, но собеседники всё ещё не видели друг друга.

– Зачем говорить? Лера, отправляемся, скорее.

Прерывистыми неравномерными движениями Вячеслав Владимирович направился к девушке.

– Господи, нет, нет. – задрожавшим голосам лепетала Лера. – Ты – призрак, моя фантазия. Я тебя не боюсь. Ты исчезнешь, ты не настоящий. Ты ничего мне не сделаешь…

Вжавшись в стену, она зажала лицо и уши руками, продолжая бормотать. Фантазия же к этому времени, опираясь о стену, доковыляла до Леры и прикоснулась к её бедру, так как выше поднять руку не удалось из-за стягивающего плечи бинта. Лера пискляво взвизгнула, отскочила и трясущимися руками, перерывая сумку, достала из неё перцовый баллончик, направила его на Вячеслава Владимировича, отчаянно вжав кнопку распыления в корпус, выпустила его содержимое, тряся рукой, будто рисуя звезду. Ей удалось попасть в глаза учёного, после чего к крику женскому присоединился и мужской голос. И Лера, поняв, что обезвредила напугавшего, побежала к углу здания.

Ударившись о стену, Вячеслав Владимирович проскользил до земли, сел, согнув ноги, уткнулся глазами в колени и начал их растирать. Учёному показалось, что прошло не больше минуты…

«Вообще-то две. Я засекал.»

… как вдалеке послышалось чьё-то приближение.

– Интерн? – воскликнул Вячеслав Владимирович, повернув распухшее лицо в сторону шума.

– Вот, вот ведите он, он! – вопила Лера.

– М-да, он.

Закрытые веки Вячеслава Владимировича просветились белым пучком фотонов ручного фонаря.

– Он… Вячеслав Владимирович… физик… тот, которой с ножом. – перешёптывались вдалеке, пока мужчина, снова опустив глаза на колени, вытирал слёзы.

Охранник, которого Лера с трудом уговорила вылезти из-за стола, с осуждающей жалостью поднял Вячеслава Владимировича, прикрикнул на собравшуюся за ним толпу, которая, помедлив, раздвинулась, и понёс его в университет, невысоко приподняв. Именно понёс, ведь обладал более могучим в плане объёма телом, и весу имел в два раза больше учёного.

– Ты же сама мне написала. – лепетал Вячеслав Владимирович, наклонив голову.

В толпе отбрасывались язвительные шуточки, кто-то напоминал забывчивым о личности мужчины, некоторые говорили о своём и следовали за толпой из интереса к окончанию события, на бывшего преподавателя же никто не обращал внимания и не отзывался на его бурчание.

В университете мужчину умыли, потом посадили на стул у дверей входа, где Вячеслав Владимирович пробыл до прибытия главного врача госпиталя. За время ожидания у поста охраны успели побывать все находившиеся в данный момент в университете лица, даже те, которые уходить ещё не собирались, а специально спустились со своих высотных кабинетов, недовольно-презрительно покачать головой и возвратиться к прерванным новостью появления бывшего преподавателя сплетням, не забыв упомянуть и увиденное на первом этаже. Среди физиономий Вячеслав Владимирович не заметил Леру, уведённую всепреданнейшей подругой её Маргаритой в общежитие.

Павел Анатольевич Давыдов, всё такой же упитанный, как и при их последней встрече с утра, вошёл в университет через два часа после оповещения его о появлении Вячеслава Владимировича на бывшей работе. Не останавливаясь у сбежавшего, Павел Анатольевич, ведомый остановленным им преподавателем, ушёл, как послышалось учёному, «к директору университета». Возвратившись минут через восемь, мужчина подошёл к сбежавшему госпитализированному.

«Нет, ну я не могу оставить вас без наиважнейшей информации о том, как же без препятствий и лишних формальностей разрешилось дело. Вскользь замечу, что в этот раз автор точно отмерил время в восемь минут. А согласие их (ректора и главного врача) было в обоюдной выгоде. Ни университет не заявлял о сбежавшем из госпиталя Вячеславе Владимировиче, ни заведение для реабилитации душевно больных – о недостаточной безопасности территории учебного корпуса. А мужчину, половина лица которого для многих была не узнаваема, представили то ли сумасшедшим беспризорным, то ли заблудшим к университету из травматологического отделения пьяницей; его принадлежность оставили на фантазию ректора, главное, чтобы что-то отдалённое от госпиталя и сферы образования.»

Во время установки мужчины на пол, около Павла Анатольевича засуетился охранник и, не доверяя убеждениям главврача, хотел было сбегать к ректору, он она, облокотившись на широкие каменные перила лестницы, пристальным взглядом остановила отходившего от своего поста тяжеловеса, вынудив его помочь Павлу Анатольевичу довести Вячеслава Владимировича до автомобиля. Тело было вложено в ту же позу, в которой учёный в благоговении лелеял радость воссоединения с аппаратом, на то же место за водителем, после чего премиальная конструкция покинула парковочное место с закреплённым на нём необычным синим знаком.

– И что тебе не понравилось?

Вячеслав Владимирович грубо молчал.

– Я для госпиталя спрашиваю. – смягчился Павел Анатольевич, но также настойчиво продолжил. – Ну? Соседи не понравились? Раздражал кто-то? Или на свободу захотелось?.. Прими ещё поздравления.

– В честь чего? – не удержался резко спросить Вячеслав Владимирович.

– Ты первый, кому удалось сбежать.

– До меня никто и не пытался. – он утверждал.

– Были, конечно, были. Но ты единственный из них, кто вышел за пределы территории.

– Вышел?

– Пешком, да. До университета за пару часов дошёл? Кстати, зачем?

Вячеслав Владимирович не отвечал.

– Вот приедем, положим тебя в изолятор на несколько недель – на обследование, изучим твой феномен, заодно и подлечишься.

В неопределённой весёлости Павла Анатольевича Вячеславу Владимировичу отражалась часть Интерна, но что-то всё же отличало этих мужчин: в словах его бывшего водителя, вывел учёный, было больше «правды», он говорил мыслями; а главный врач что-то «таил» и недоговаривал.

– … раскрывать маршрут твоей прогулки мы не будем. Ты, я надеюсь, понимаешь, что и от тебя никто не должен об этом узнать. – Павел Анатольевич затвердел, и продолжил мечтать. – Из РАН, может быть, кто-нибудь придёт…

приедет. Не такие же они помешанные как ты. Откроем у тебя какие-нибудь способности, Нобелевскую премию получу…

– Пешком… пешком, – бурчал Вячеслав Владимирович, – я ехал… на машине.

– добавил так же груба, но смешавшись.

– Пешком, пешком.

– Нет, я помню, как меня… А, это вы узнать хотите, кто мне помог! – обрадовавшись найденной уловке, ухмыльнулся Вячеслав Владимирович, к которому начала закрадываться мысль сомнения в происхождении собственных воспоминаний. Он бы театрально потряс пальцем, да рука не поднималась.

– А кто тебе помог?

– Так я и… никто. – заигравшись, учёный забыл об обещанной конфиденциальности.

– И на камерах никто.

– А камеры у вас всегда работаю? – вспомнив прошлую ночь, поинтересовался Вячеслав Владимирович.

– Всегда.

– А я вам говорю, что на машине.

– Может быть ты её остановил у дороги или украл в деревне.

– Нет же, я из госпиталя.

– Как ты, если на машине, через пропускной пункт проехал? – сверкнув глазами в зеркало заднего вида, спросил Павел Анатольевич, всматриваясь в лицо пассажира. – И дежурный не остановил?

– Зачем я вам это рассказываю, вы «по камерам» всё знаете. – переменился Вячеслав Владимирович и на следующие вопросы уже не отвечал.

Москва мелькала теми же силуэтами, только менялись они в инвертированном направлении: с высоток, на много- и малоэтажки. Раздумывал Вячеслав Владимирович о многом, да и время, в которое у него не было дел физических, сопутствовало этому: почему Лера, написав записку, испугалась его, может быть не ожидала увидеть так скоро, а может и не она писала; проигрывал варианты диалогов с Интерном; объяснил себе стратегию ответа, если будут допрашивать…

Остановившись на нескольких кольцах, в десятом часу ночи автомобиль вернулся в госпиталь. Пока они проходили парковку, Вячеслав Владимирович бросил:

– А Сидоров и Амбаров?

– В одиночные перевели. Иванчук уверял, он «и пальцем ни к кому не прикасался», так что отправили в общую. Я и забыл… ведь умер он…

– Иванчук?

– Геннадий Львович.

Вячеслав Владимирович молчал. Он услышал слова, но не понимал их, в большей части от недоверия.

– Как-то Сидоров повернулся, да так что стукнул старика по голове. М-да… история. – вздохнул Павел Анатольевич после сокращённого пересказа, увиденного с камер.

После первых дверей их встретили санитары и, переняв госпитализированного, по указанию повели его в изолятор, повесив руки Вячеслава Владимировича на свои плечи, как коромысло. Мужчине даже показалось, что скорость преодоления ими коридора раздвижных дверей возросла не меньше, чем в два раза. Павел Анатольевич шагал впереди и свернул к пропускному пункту, а Вячеслав Владимирович поплыл дальше. Он принимал всё происходящее как данное, неподлежащее изменению и сомнению в их правильности и, проносясь мимо места недавних побоев, в отличие от большинства людей, тяжёлые, для многих страшные, воспоминания которых ввергают их носителя в тревогу или апатию, спокойно принял существование свершившегося и задержался взглядом, только чтобы рассмотреть оставшиеся детали, которые он помнил смутно. На стене поблёскивал из-под отбитой краски металл, прослеживались крупные царапины, остальное же – пол и скамья – свидетельствовали об высокой квалификации

уборщицы – излучали чистоту.

– А Интерн, то есть врач, он несколько дней врач, вы можете его позвать в изолятор, когда меня отведёте? – вопросительно рассматривая лица санитаров попросил Вячеслав Владимирович. – Ну он такой… с бородкой

Один из них недоброжелательно наклонил лицо к учёному, и Вячеслав Владимирович больше не пытался.

Коридор первого этажа был поделён в неравном отношении лестницей, и часть, к которой относился пропускной пункт, и прачечная был в несколько раз меньше правой (к ней относился кабинет ОБЖ), куда и был доставлен Вячеслав Владимирович, примерно на середину этой части. Массивная дверь изолятора, походившая на виденные мужчиной у одиночных камер, после проведения бейджем по сканеру (но этого уже у тех не было), встроенному в стену, щёлкнула и санитар, стоявший к ней ближе, потянул шестисантиметровую в толщину железную плиту в коридор.

«И снова точно! Автор, делаешь успехи.»

Включили свет, усадили Вячеслава Владимировича и вышли, заперев дверь. А учёный начал осматриваться. Оборудование, глянцевавшиеся в свете ярких ламп, этой комнаты…

«Её лучше назвать залом – достаточно больше комнаты, вмещая в себя не меньше трёх «небуйных», но до объёма цеха не добирает.»

… могло стоить дороже всего госпиталя. Такое количество аппаратов можно встретить, собрав все приборы городской больницы. Сидел Вячеслав Владимирович в углу на точно такой же кровати, как в «Небуйной» (они не отличались во всём госпитале) ближе к двери, с левой стороны. Рядом с ним, по стене удаляясь от входа, стоял письменный стол, за ним небольшие стеклянные столики с расходным медицинским материалом, за ними до угла выстроились шкафы с теми же инструментами и лекарствами. У следующей стены располагались кушетки, подле каждой стояли те самые сверкающие аппараты: УЗИ, ЭКГ и пр., и пр. Угол, который служил концом диагонали, начинавшейся у кровати Вячеслава Владимировича, был заполнен непрозрачным пластмассовым ящиком.

«Так от общего объёма была отделена душевая кабина, раковина и унитаз.»

Ближе к центру от него царствовал громоздкий стоматологический комплекс, а остаток площади отводился для офтальмологических нужд. К последней стене относились мелкие медицинские приборчики, беговая дорожка и велосипед.

Дверь была сплошная – окошек и любых других отверстий не имела – поэтому

вошедший минут через пять поинтересоваться наличием вечернего аппетита Вячеслава Владимировича Павел Анатольевич, помедлив у двери, сканер которой не сразу просканировал его бейдж, заглянул в изолятор. Получив отрицательный ответ, главврач помог учёному лечь и, пожелав приятных снов, выключил свет. Когда дверь закрылась Вячеслав Владимирович увидел отсутствие окон и в стенах, в тишине услышал подсвистывающую вытяжку.

Спал мужчина долго и крепко, без снов.

Проснулся Вячеслав Владимирович в неизменившийся темноте с тяжёлой головной болью, которая часто случается, когда пересыпаешь, и продолжил существовать в пробуждённом состоянии бессловно и бездвижно. Вскоре, не более чем через несколько минут, щёлкнула дверь, и учёный закрыл глаза от ослепляющего излучения ламп.

– Доброе, доброе утро, Вячеслав. Как спал? Выспался? – поинтересовался главврач.

Мужчина долго не отвечал, собирая мысли и привыкая к свету.

– Павел Анатольевич, сможете выполнить просьбу? – проигнорировал вопрос Вячеслав Владимирович.

– Ты сбежал… и это зависит от просьбы, но для таких «особенных» могу и потрудиться.

Павел Анатольевич приподнял изолированного и сел за письменный стол, разложив бумаги, строки ФИО которых были заполнены инициалами физика.

Вячеслав Владимирович приоткрыл глаза.

– Ко мне может зайти Интерн?

– Кого вы так между собой называете?

– Мужчина, ходил на осмотрах за вами, квалифицировался во врача… с бородкой ещё.

Павел Анатольевич призадумался.

– Да нет у нас таких.

– Как нет, если был. Он меня ещё на процедуры первые дни водил.

– Ты сам ходил.

Сдвинув в удивлении брови, Вячеслав Владимирович выпятил нижнюю губу.

– И как там эти судебные врачи работают. Кладут с одним диагнозом, а выходит другой, а мы ещё за ними и не перепроверяем. – возмутился Павел Анатольевич.– Ничего, вот обследование пройдёшь, и мы всё про тебя узнаем. Рассмотрел уже наш изолятор? Лаборатория! – врач горделиво огляделся.

– Нет. Не может быть, чтобы не было, – истерически усмехнулся Вячеслав Владимирович. – Да он же… Я к нему прикасался…

– Не было.

– Тогда дайте поговорить с Матвеевичем.

– С ним можно.

– Сегодня.

– Устрою, когда получится.

Вячеслав Владимирович был введён в искомое состояние истины. Рот его, отвечая на вопросы Павла Анатольевича, двигался без вмешательства его разума, а мысли кружились над вопросом о вещественной составляющей существа, назвавшегося «Интерном».

«Не могло же его не быть? Как?. » – вдумывался во внутреннем диалоге учёный. Через полчаса главврач покинул изолятор, получив разъяснения на вопросы: о вчерашнем психическом состоянии Вячеслава Владимировича; его общем выражении за все дни, проведённые в госпитале; о мыслях, которые его посещали (уточнил и о тех, которые дольше всего задерживались); о круге общения; наличии конфликтов и слегка затронул воспоминания о побоях; и все со свойственным опытным психиатрам безразличием.

Когда Павел Анатольевич привстал со стула, Вячеслав Владимирович, опомнившийся о том, что сейчас его снова закроют, выпросил у врача возвращения ему вещей, оставшихся в тумбе в «Небуйной», на что услышал: «Устроим, если вести себя хорошо будешь» – после чего тот вышел из изолятора.

Вячеслав Владимирович приспустился, что не лёг, что не сел, и начал ждать. Часов в изоляторе не нашлось и сколько он просуществовал, мужчина не знал, только, когда санитар принёс вещи, показалось что не долго, а потом подумал, что достаточно и много.

Сидел теперь Вячеслав Владимирович с вставленной ему в руки книжкой – только она и являлась той вещью, которая лежал в его тумбе. И тут необычная цепочка следствий, которую многие называют «женской логикой», пробежала

через воспоминая (в науке – ассоциативное мышление): книга -«Небуйная»-тумба- кровать- стена- напротив- ЛевГен – перенесла его во вчера, когда у Павла Анатольевича сорвалось о смерти старика.

«А может это Клавдий, мелочный Мориарти, знал о том, что там могла произойти стычка, послал туда ЛевГена; не моими руками, не своими, а как несчастный случай. Хотя старик был на своём уме и не расстилался под «королём». Но зачем ему идти в ту часть коридор – занятий там нет, прачечная не работает? Он бесцельно ходить не будет, значит всё-таки по заискиванию Клавдия. Расчётливо. Или нет, он создал этот конфликт – наобещал Иванчуку привилегий, а тот и пошёл к этим. И всё ради его высокой цели. Глупо… Или я глуп. ЛевГен мог идти, например, на ОБЖ, увидел Сидорова или Сидоров его, или ЛевГен меня… Камеры! Раз Павел Анатольевич видел на них момент смерти, значит там есть и как старик в это ввязался… ещё… ещё Интерн. На камерах он тоже будет!»

Вячеслав Владимирович тараторил про себя и только лицо его иногда подёргивалось, сам же смотрел в книгу. А начал он с мысли «Но и в таких стенах могли затеряться чьи-нибудь уши.». Учёный стал подозрителен, хотя его предположение ни на чём не основывалось. Закончив на идеи о просмотре камер, и именно потому, что в коридоре Вячеслав Владимирович их тогда не увидел, решив, что и в изоляторе они так же имеются, сделался спокойным, блаженным, перелистал несколько первых страниц…

«Зря пропустил, довольно занятные.»

… и начал с двенадцатой. Не торопясь, он дотащился до двадцать четвёртой,

когда щёлкнул замок. В раскрывшуюся дверь у сканера он заметил санитара, одного из вчерашних, который несколько раз повозил губой, после чего в изолятор вошёл студент, за ним санитар. Приподняв Вячеслава Владимировича, мужчина вышел, обозначив время свидания в «не больше часа». Студент, без обычного приподнятого настроения, поставил принесённый им поднос на письменный стол, сам сел с обратной его стороны, напротив возвращённого беглеца, и только тогда, посмотрев в глаза Вячеславу Владимировичу, натянуто улыбнулся. Не то чтобы это выражение разоблачало злобу или умиление, искренней радости оно не излучало. Это было нервное.

Они молчали, смотря друг на друга не пристально, но и не с пустыми глазами. Продолжалось это недолго, и как пара нераскрытых влюблённых, смутившись, …

«Не смущённо! Это разные слова!»

… развели их в разные стороны, что студент сделал на секунду раньше. Молодой человек уставился на поднос и начал расставлять с него блюда на стол: тарелку, залитую таким количеством супа, что при обычной разливке в столовой вмещают две чашки, на краю которой балансировал кусок крошащегося белого хлеба, картофельное пюре и полторы котлетки, полтарелка винегрета и стакан компота, с плавающими на дне сухофруктами. Рассервировав стол в пользу Вячеслава Владимировича, прочитавшего за это время ещё две страницы, студент начал:

– Я не виню и не осуждаю. Но… но ты мог бы мне сказать. Я никому.

Вячеслав Владимирович слегка вздрогнул, не ожидая скорого прерывания тишины, но с теплотой, повернув голову к бывшему сокомнатнику, сказал:

– Я доверяю тебе. Но в той спешке… Ты не мог бы. – он кивнул на книгу.

Студент перегнулся через стол, вытащил её из рук мужчины и положил на край стола.

– Давно решился?

– Я отвечу на все вопросы, но… ты же помнишь врача, который принёс мне эту книгу?

– Ты взял её у меня.

Студент протянул Вячеславу Владимировичу ложку супа, ещё, и остальные, пока тарелка не опустела, а влилась суспензия в учёного довольно быстро, ведь состояла только из бульона с несколькими картофелинами.

– Во время осмотров за врачом ходил интерн?

– Нет.

– А первые дни со мной кто-нибудь ходил на занятия? – затараторил Вячеслав Владимирович.

– Нет.

– В среду он ел с нами икру, потом мы пошли на ОБЖ.

– Ели, но разговаривали ты, я и Лизавета.

Далее физик употребил второе, запив половиной компота.

– Вячеслав Владимирович, дак давно ты задумал сбежать? – продолжил студент, сложив руки перед собой на столе.

– Ты мой друг, и я предупрежу о том, что не расскажу тебе всё. Давно? За час, может быть за полтора.

– Зачем?

– Не могу. Стоп, Павел Анатольевич сказал, что никто не знает, что я сбежал, как ты?

– Клавдий рассказал, ему кто-то из санитаров.

– Что он ещё узнал? – недовольно бросил Вячеслав Владимирович.

– Ты в Москву убежал. Я не верю.

– В Москву, но не убежал, а уехал.

Вячеслав Владимирович прервался, запил салат компот, из которого съел сухофрукты.

– Зачем? – повторился студент.

– Поговорить.

– И это того стоило?

– Да. Даже это стоило. – добавил он, отчасти оправдываясь себе.

Студент собрал посуду на поднос и рассматривающе сел рядом с Вячеславом Владимировичем на край кровати.

– Сильно они тебя. Болит? И тогда больно было?

– Первый удар больно. Я его ещё ногой пытался ударить. – оптимистично выискал учёный. – Потом как в тумане – наверное уже тогда начал терять сознание.

Студент встревожено округлил рот, но прикасаться к бинтам, хотя ему и не терпелось, не решался.

– А как ты их так, по-врачебному завязал?

– Помогли.

– Странные, но добрые у нас люди. Помогли избитому и отпустили его. – студент улыбнулся, посмотрев на Вячеслава Владимировича.

– Ну хоть такие. – перестав напоминать об Интерне, вздохнул учёный.

– Что это я с тобой только о своём! – всколыхнулся студент. – Я ж не только поэтому. Ты уже знаешь? Рассказали? Тут это… ну… ЛевГен умер. Вот. – скороговоркой, в середине запнувшись, в попытке подобрать уважительное выражение, но не сумев и, выдав что было, пробормотал студент.

– Да, прискорбно. Тихий он был… даже злой, но…

– Наш! – не утерпев подхватил студент. – Мы с ним года полтора прожили, может и побольше. Поминали сегодня за завтраком.

– А остальные как?

– Лизавета плакала, я слышал. Божки тоже ночью что-то перешёптывались. Остальные молчат. А я, как узнал, что тебя привезли, ещё вчера у Павла Анатольевича выпросился еду сюда принести. Ещё завтрак хотел, но сказал, что ты спал.

– Хоронят же на девятый день?

– Мне (он суеверно плюнул через плечо) хоронить никого не приходилось, так что не знаю. Но ЛевГена вроде всё, туда. – студент понизил голос и наклонил глаза в пол.

– Нельзя же.

– А держать его где? Морга здесь нет, он был неверующим, так что без обрядов.

– Зачем он вообще полез?

– Об этом тоже не знаю.

– Ты не слышал, может быть его Клавдий на первый этаж отправил? – попытался подтвердить свои подозрения Вячеслав Владимирович.

– Он шёл на ОБЖ.

– Это же было в начале полдника.

– Нет, примерно в середине, даже под конец.

«Сколько же я пролежал без сознания?» – подумал Вячеслав Владимирович и поднял голову на щелчок замка.

– Час ещё не прошел! – настойчиво прокричал студент.

– Я знаю, но тебе пора. – входя, отрезал Павел Анатольевич.

Студент не удивился, поздоровался с главным врачом, забрал поднос и, улыбнувшись Вячеславу Владимировичу, попрощался с учёным, уточнив, что придёт во время полдника.

– Отчаянно к тебе вчера просился. – усаживаясь за стол, заметил Павел Анатольевич.

– Кто?

– Ипполит.

– И когда придёт?

– Только что вышел.

– То есть сейчас?

– От сюда вышел. – раздражённо вставил врач.

– А я задумался и забыл, о чём мы говорили. – улыбаясь, бесхитростно врал Вячеслав Владимирович.

– Как тебе книга, нравится?

Павел Анатольевич прокатил к себе книгу и, пробежав глазами по страницам, закрыл, но оставил перед собой.

– Интересная.

– Рекомендуете?

– Вам? Нет.

– Почему? – не вопросительно проговорил психиатр.

– Не ваш слог.

– Не пойму способ повествования?

– Нет, поймёте. Но там… необычные причинно-следственные связи. Вот ведётся повествование о жизни персонажа, а потом абзац, и последнее о чём говорилось, раскрывается в примере, причём иногда странном.

– Вчера мы говорили о тебе, и ты снова упоминал «Интерна». Но конкретно о нём ничего не рассказал. Так что сегодня он будет главным вопросом нашей беседы. – забыв о книги, возвратился к основной цели Павел Анатольевич.

– Я не так и много о нём знаю.

– Ничего. Начнём с того, когда вы познакомились.

– В первый день…, то есть четыре дня назад, во вторник. Он пришёл с вами во время утреннего обхода… подбежал и отдал вам бумаги.

– Дальше.

– Вы провели обход…

– Он разговаривал с кем-нибудь.

– Нет.

Дернув головой к Павлу Анатольевичу, Вячеслав Владимирович искомо

посмотрел на его крупное лицо и, не найдя назревающих вопросов, съехав ещё в более лежачее положение, с чувством освободившегося от нагрузки копчика, продолжил:

– Потом вы вдвоем ушли. Он вернулся после завтрака и повёл меня на процедуры, у меня тогда ещё голова в первый раз заболела. Поводил он меня по кабинетам. Мы останавливались у двери, я стучал и входил, после окончания, когда я выходил в коридор, Интерн уже ждал меня. После третьего занятия начался обед, он проводил меня в столовую, а сам отнёс еду в одиночные камеры. После «тихого часа» мы пошли на последнее занятие, а когда возвращались, он вспомнил, что мы пропустили полдник, и снова пошли в столовую. Последний раз в тот день я видел его на вечернем обходе.

– На следующий день всё повторилось?

– Да.

– И вчера.

– Тоже.

– О чём вы разговаривали?

– Я и не помню. О госпитале, о еде.

– Но называл тебе любимую еду.

– На полднике давали хлеб с кабачковой икрой, его невозможно было оторвать от неё.

«Ну это он преувеличил, я же всё-таки разговаривал с ним.»

– А тебе икра нравится?

– Нет.

Павел Анатольевич подробно остановился на некоторых деталях и, слушая Вячеслава Владимировича, пролистывал бумаги, принесённые утром.

– Как ты бежать задумал? Ради этого полез в драку?

– Да. – ответил Вячеслав Владимирович только на последний вопрос.

– И сам подговорил Сидорова, и Амбарова устроить представление?

– Они решали там свои дела, и я просто оказались в нужное время.

– Искалечивание тоже было частью плана?

– Оно могло произойти.

– На посту никого не было. И ты всё равно решил устроить драку?

– Не я начал. У меня был план, но Сидоров его слегка изменил.

«Приму всё на себя, так хотя бы на лжи не поймают. » – решив, что и в противном случае ему придётся отсиживаться в одиночной, а так он не настроит госпитализированных против себя, заключил Вячеслав Владимирович.

– Добился чего хотел у университета?

Как и вчера, ответом к этому вопросу было молчание.

– Хорошо. Отдыхай до понедельника, книжечку дочитывай, а с новой недели по всем пробежишься. – он невзначай кивнул на приборы у кушеток.

Павел Анатольевич встал, но Вячеслав Владимирович спохватился:

– Вы только говорите, а от этого это (он говорит о перевязанных частях тела) не вылечится. Вы вообще собираетесь что-нибудь делать?

– Надо было о последствиях думать, когда план придумывал. – укоризненно поучил врач.

Павел Анатольевич ушёл, в дверях встретившись с незнакомым Вячеславу Владимировичу доктором, обменялись несколькими словами, они разошлись. Доктор был твёрд и немногословен. Он недовольно размотал накрученные на Вячеслава Владимировича бинты, стягивавшие кожу, которая расслабляюще растянулась и покраснела. Выбросив повязки в стоявшую под стеклянным столом корзину и вытащив принесённые с собой точно такие же, он боком развернул физика и спустил его ноги на пол. Специалист присел к месту перевязки, так же как и Интерн в тот вечер, что вспомнилось Вячеславу Владимировичу, но подступающий спор мыслей развеял резкий вопрос о способе получения травмы. Выслушав сухой факт «дёрнули за ноги», доктор с непринуждённой быстротой закрутил две ноги в плотный бинт и, сев на кровать, взялся за руки. Опрашивая и бинтуя, мужчина поднялся к голове, о который сказал только «если будет беспокоить, прикладывать лёд». Доктор подходил к двери, но Вячеслав Владимирович напомнил ему придвинуть обездвиженного к подушке и всунуть в его ладони книгу, что тот выполнил.

До полдника Вячеслав Владимирович читал. Дверь щёлкнула, к её неожиданности мужчина ещё не привыкнул и вздрогнул. Вошёл студент, заметивший остаточный испуг, отчего мягко улыбнулся. Говорили они меньше, чем во время обеда, не больше десяти минут, и всё о состоянии учёного. Выев манную кашу с комочками, которые, к непонятному многим извращённым вкусом, любил, давил и разламывал, а студент добавил, что сварена она была исключительно для изолированного. Разговор изжился, и молодой человек ушёл, напомнив, что придёт с ужином.

И снова книга, пятидесятая страница из пятисот тридцати шести. Сюжет занимательный, неизбитый, но спать хотелось. Пока Вячеслав Владимирович очередной раз глубоко зевал, в изолятор заглянул Павел Анатольевич. Интересовался он знанием учёного о современном местонахождении Интерна, на что тот, рассердившийся из-за веры врача в отсутствие в общей реальности того существа, ответил, что не знает и прибавил, обиженно пробурчав и наклонив голову: «…отстаньте от меня с такими вопросами.». Разговорил его Павел Анатольевич плавным диалогом о перевязке, а Вячеслав Владимирович передал ему рекомендации. Врач подготовил почву для истинного пересказа побега, как запомнил его Вячеслав Владимирович, перерезая неизвестно правильный провод взрывчатого устройства, уверяя в воображаемости «Интерна» и том, что скомпрометировать воображение невозможно. Мужчина слушал, но смотрел на безбуквенное поле страницы. Останов себя на том, что Вячеслав Владимирович может подумать над ответом уже ночью, Павел Анатольевич, пожелав учёному хорошо выспаться, покинул изолятор.

Приключения высших сил продолжались: уже были ясны цель мотивы и средства. Вячеслав Владимирович, не отвлекаясь открывшейся дверью, решил дочитать главу, пока студент по обыкновению расставляет еду. Читал он недолго и, заметив, что студент придвинул к нему поднос, после чего движения в поле зрения наклонённой головы прекратилось, стушевался, пролистав до начала следующей главы, посчитал десять страниц, закрыл книгу и вопросительно посмотрел на противоположно сидящего.

«Надо был просить «Гамлета». » – разочарованно пронеслось в голове Вячеслава Владимировича.

– Всполошён народ,

Гнилой и мутный в шёпотах и в мыслях,

О смерти Льва и о тебе внимание крадёт.

– Не правда.

– Ах да, тебе наверно доложили.

Не буду править я себя в угоду твоему,

Добавлю лишь, о том, что круг его менее обилен

И уступает моему.

– Зачем ты пришёл?

– Не брезгуй, ешь. – излюбленным приказатель-настойчивым (не дерзким) голосом, ударил на конец реплики Клавдий.

– Нет аппетита.

– Тогда уж ночью попируем —

Надзор за нами снят.

Вячеслав Владимирович в крайности не одобрял высказанных Клавдием несколько ночей назад мыслей, из-за чего сама личность была ему противна, и разговаривать, да и находиться в его непосредственной близи, он не только не хотел, но и немного боялся, но, решив и ему задать въевшийся вопрос, ждал пика развязности.

– Неужели ты пришёл, чтобы посмотреть, как я ем? – настороженного тона мужчина не смягчил.

– Ты прав, отнюдь мы не за этим,

Но ешь, а после нам ответишь.

К тарелке Вячеслав Владимирович не притрагивался, ни разу не посмотрел на её содержимое.

– Тогда зачем?

– Из первых уст узнать о сбывшемся.

– Спроси у студента.

– Из первых уст, из первых.

Забыта часть при повторениях.

– Что? – Вячеслав Владимирович попытался выказать снисхождение вопросом о предмете интересов короля, но сам отвернулся и напрягся, приготавливая наводящие на «воображаемость Интерна» вопросы. А Клавдий не изменил положения чинного воссидания.

– Но первое…

Ах, как же жаль, что вновь предстал ты перед нами.

Надеялись, что ум твой многолетними трудами,

Превозможёт над тем, от чего ты груб.

Увы, ты здесь, эрго – ты глуп.

Вячеслав Владимирович дёрнул головой в сторону собеседника, округлив глаза, в мыслях начав возражение, хотел возразить, но Клавдий не уступил.

– И вот, подробности узнать, как ты,

Которому открылся шанс,

Потерянный за гранью нашей же мечты,

Бесследно канул за один сеанс.

– Ты хочешь сбежать. – на зло повысил голос Вячеслав Владимирович.

– Сейчас уж нет, то раньше.

– А мне помогли. Один из врачей.

Встревоженность с лица Вячеслава Владимировича скаталась в каменную мину.

– И кто, будь так любезен. – ровно попросил Клавдий. Он ни разу не повысил голос и в лице практически не изменился с начала диалога.

– Он назвал себя «интерном». Напомню: со мной ходил на занятия и книжку эту принёс.

– Смеёшься? Фантомы ль чудятся тебе, умоисступлённый?

– Пошутил, пошутил.

«И он не помнит! Может быть и вправду… у меня могут быть проблемы с памятью из-за потери сознания?» – пробежало в голове Вячеслава Владимировича.

– Дак кто? – сурово настаивал Клавдий.

– Никто, никто. Поругались с Сидоровым, там и случай подходящий.

– Да, нет спора;

Безумие сильных требует надзора.

– Под твоим то надзором, они действуют ради «высших целей». Им то в радость, тебе в выгоду. – пришла очередь следующей догадки.

– К чему склоняешь ты?

– Конечно же тебе непонятно. Не ты ли хотел смерти ЛевГена?

– Что рад ей, я не скрою,

Но видит Бог, свою невинность каждому раскрою.

– После того, как я отказался, ты взял и спокойно забыл об этом? Смутно верится.

– Забвению желанное не предавали,

Но в совершившемся участия не принимали.

Не наша в том вина,

Что в коридор он забежал тогда.

Клавдий начал придвигать поднос к себе, но Вячеслав Владимирович с резкостью, позволенной бинтами, отхватил еду и поставил её перед собой и взяв в рот первую ложку молочного супа. Бинты были наложены не с первоначальной жёсткостью, и стягивали только плоть и кости, а не сустав локтя, что не мешало некоторым движениям.

– Не верю…

Вячеслав Владимирович прервал заключение и, не допив пятой ложки, опустился на кровать.

– Голова звенит? – поинтересовался Клавдий, оставаясь на стуле.

– Немного.

– Воззвать к врачу?

– Нет, нет, сейчас пройдёт. Ты иди, я спать лягу.

– И всё же я король.

И только я силой одарённый,

Управлять твоей судьбой,

мой подданный. – донёсся до Вячеслава Владимировича хрип Клавдия под призмой пищащих скрежетаний, режущих в голове учёного.

Король, не смотря выбрал из незапертого шкафа пачку таблеток, вытащил их из коробки, которую бросил на стол, высыпав лекарства в карман халата, заботливо выключил свет и вышел с подносом из изолятора.

Что-то продолжало пищать, заложило уши, разложило, забарабанило. Мысли стали прерываться, затем раздались звуки. Но Вячеслав Владимирович более мучился от бездвижия: он хотел обхватить голову – руки не поднимались, хотел сжаться – мешали ноги и живот, закрутиться в одеяло – всё тело, закричать – перехватило дыхание. Начал задыхаться, но не задохнулся, а только надрывисто кашлял. Раздражающие чувства не стихали, приходили новые. Разыгрался оркестр: в начале врывался писк, подключалось левое ухо, после – правое, пару комбинаций проводили вместе, отступали на задний план, но не затухали. Закладывало нос, дыхание переходило в рот. Комок попадал в горло, начиналась очередь жадных втягиваний воздуха губами – отступало, но через период повторялось. Самый яркий звон в затылке болью отдавался в шею, втекал в позвоночник и стрелой, ускоренной волной, возвращался в голову. Остальные части тела не отзывались. Играл верх. Пары циклов хватило для истощения Вячеслава Владимировича. Не в силах справляться с нахлынувшем мандражом, учёный, сначала растерянно нервничал, но, пересилив страх, расслабившись, вскоре потерял сознание.

Обновление

О пробуждении Вячеслава Владимировича Павлу Анатольевичу обязался докладывать единственный в госпитале охранник, который и работал, и спал в одной комнате – втором пропускном пункте – один из мониторов в которой был подключен к инфракрасной камере изолятора. Вчера камера, заметив небольшие движения головы учёного, после долгого их отсутствия, пискнула мужчине, не спеша он доел завтрак, после чего побежал за Павлом Анатольевичем. Сегодня же движений замечено не было, камера не пищала. Охранник смирно выполнял свои обязанности, дожидаясь их даже после обеда, но и сообщать об их наличии было некому – Павел Анатольевич с женой уехал в эти тёплые выходные к родственникам на дачу. Мужчина задумался об уведомлении дежурного врача, но ворвавшийся в его мысли ответ на ещё с утра мучивший его вопрос о событиях сна, интересовавших его для прочтения гороскопа, имел вес более важный, а к началу прочтения непосредственно универсальных для любого человека решений насущных проблем и вовсе забылся.

В понедельник, опоздав на утренний обход, Павел Анатольевич приехал к окончанию завтрака. Подготовив сознание и рациональное мышление к пятидневному исполнению обязанностей психиатра, он направился к пропускному пункту узнать о состоянии «особенного», где, получив в ответ невнятное

мямленье охранника, вспомнившего, что ещё в субботу думал сообщить о неподвижности Вячеслава Владимировича дежурному, помнившего так же, что отвлёкся, но забывшем на что, и сейчас не был способен придумать стоящее оправдание, распорядив мужчину на немедленное доставления еды в изолятор, в ужасе врач побежал к Вячеславу Владимировичу.

Ожидая худшего от состояния больного человека, не евшего двое суток, Павел Анатольевич, включив свет, увидел безмятежное дыхание лежащего на кровати Вячеслава Владимировича, и на лице его проскользнула неширокая улыбка. Со всей лёгкостью, на которое было способно его грузное тело, он присел рядом с ним и приступил к разбуживанию спящего. Учёный не менялся в лице, прерывисто и редко вдыхал, и на покачивания не реагировал. Павел Анатольевич стал интенсивнее трясти его тело – безрезультатно. Поведя головой чуть в сторону, он наткнулся на лежавшую на столе коробку, дотянувшись до которой, резко возвратился к Вячеславу Владимировичу и, прощупав замедленный пульс на прохладной шее, расстегнул его рубашку и выбежал из зала. Преодоление пути как к изолятору, так от него сопровождалось высказыванием нецензурной лексики, заглушаемой цоканьем каблуков.

Притормозив перед ординаторской, Павел Анатольевич вошёл в неё с важным, но озадаченным видом и, только открыв дверь, закричал:

– Шишкин – капельница, Акрамов и Петров – интубационная трубка, включите ИВЛ. В изолятор! Остальным быть готовыми в любую минуту.

Вытащившиеся из-за телевизора врача, потеряв былое облегчение, присущее им каждый раз, когда забота об их подопечных была переложена на чужие плечи, подгоняемые оставшемся у двери Павлом Анатольевичем, поплелись за аппаратурой.

– Не я же виноват, что вы их снова из изолятора утащили. – добавил им вслед главврач.

Павел Анатольевич быстрым шагом вернулся в изолятор и, встретив в коридоре охранника с подносом, развернул его в столовую. Возмущаясь бесцельным хождением, мужчина, не выражая возражения перед начальником, а только в сторону, потащился на третий этаж и, под впечатлением происходящих событий, проклял архитектора, спроектировавшего столовую не на первом этаже. Подперев дверь стулом так, чтобы она не закрывалась, и отодвинув стол к центру, тем самым освободив доступ аппаратуры к кровати, Павел Анатольевич проверил рефлексы Вячеслава Владимировича: при свете фонарика зрачки сужались медленно, на остальные воздействия реакции не последовало.

– Кома от отравления барбитуратом. – установил Павел Анатольевич и рассерженно прибавил. – Глубокая.

Причина уже была найдена, оставалось понять откуда у неспособного ходить человека новая коробка таблеток. Отворачиваться от Вячеслава Владимировича Павел Анатольевич начал через левое плечо и только к концу круга увидел шкафы. Открыв первый, незапертый, ему в глаза попала дыра среди стройных рядов коробок, названия которых совпадали с находившейся в руках врача.

Пока Павел Анатольевич, поставив пустую упаковку на стол, дозванивался до академиков РАН, родственников, у которых он провёл выходные, одновременно придумывая сообщение об отмене запланированных на завтра обследований «особенного», ввезли капельницу и подкатили к кровати аппарат ИВЛ с лежавшей на нём интубационной трубкой.

– Да что мы с ним возимся. Скинем в областную, не наш же профиль. – негодуя, предложил Акрамов.

– Я спрашивал твоего мнения? – угрожающе произнёс Павел Анатольевич.

Возражать Акрамов не осмелился и отошёл к двери.

– Кому «этот профиль» не интересен – вон.

Боязливо вышли все.

К счастью Вячеслава Владимировича, Павел Анатольевич добился высокого поста не только благодаря правильным знакомствам, но и имея два высших медицинских образования: психиатра и, к ещё большему везению учёного, реаниматолога. Приспособив в трахеи Вячеслава Владимировича интубационную трубку, подключив аппарат ИВЛ, врач взял кровь из вены, достал из среднего шкафа пакет с жидкостью, закрепил его на капельнице и, удобно расположив тело мужчины, ввел иглу в вену. Захватив собранную кровь и вернув стул к столу, Павел Анатольевич закрыл изолятор, сделав выговор охраннику и наказав ему не отлучаясь следить за камерой изолятора, где свет он оставил включённым, и при любых миллиметровых движениях, немедля звонить ему, после чего уехал в расположенную в небольшом близлежайшем городе больницу. Выдернув знакомую медсестру из рабочего процесса, Павел Анатольевич договорился об общем и биохимическом анализах крови. Согласившаяся под некоторыми предлогами, девушка через час вынесла врачу результаты, окончательно уверявшие его в поставленном диагнозе – уровень барбитуратов в мельчайшем содержании не доходил до смертельного порога.

Вернувшись в госпиталь, главврач до ужина, под посвистывание вытяжки, просидел в изоляторе, изучая инструкцию к препарату и намечая курс поддержания жизнеспособности Вячеслава Владимировича с последующим выведением его из комотоза.

С неделю улучшений не наблюдалось, и только к концу следующей рефлексы стали возрождаться: зрачки при попадании на них яркого света моментально сужались, нервы реагировали на раздражители – дыхание нормализовалось, и мужчина был отключён от аппарата ИВЛ, а интубационная трубка была извлечена; раз в день приходила врач ЛФК, проводившая пассивные движения для профилактики пролежней. За это время также и вся больница узнала о состоянии «сбежавшего, но пойманного», Матвеевич выпрашивал свидание с Вячеславом Владимировичем, но проводивший всё время в изоляторе, засыпавший на стоматологическом кресле Павел Анатольевич уверял его, что как только к нему будут доступны посещения, студент первым будет уведомлен об этом, а пока откладывал их встречу. Еду врачу носил охранник, а место управляющего госпиталем, временно заняла супруга главврача. Для Павла Анатольевича неясно было одно – мотив. Версий было много, но ни одна не могла быть неопровержимо доказана.

Врач свалил на себя все обязанности…

«Так я кушаю, поэтому пропущу это. Для вас, вкратце, далее описываются физиологические, естественные процессы любого человека, не вызывающие неприязни у людей, привыкших видеть такое каждый день, но для меня отвратительные.»

Отчасти, как признавался себе в тишине изолятора Павел Анатольевич, оставить коматозного в госпитале он решил из-за начинавшейся у врача депрессии, а сильная встряска памяти возбуждала его и потухающие эмоции.

Месяц – и Вячеслав Владимирович начал двигаться – небольшие эмоции на лице и имеющие небольшую амплитуду вращение конечностей. Зажили полученные перед побегом раны, вывихи и пр. В день, когда у учёного первый раз повернулась рука ладонью вверх, чувства Павла Анатольевича разорвали его изнутри так, что на следующий день он чуть снова не впал в депрессию из-за переизбытка радости. Через неделю открылись глаза, врач начал читать вслух книги: сказки, классику, научную литературу – включал классическую музыку. Прождав ещё неделю, убрали капельницу, вернули стол на первоначальное место (зал приобрёл тот вид, который остался в памяти Вячеслава Владимировича), учёный осознанно жестикулировал, кормился с ложки; делал всё, только не говорил, но это не беспокоило Павла Анатольевича – он дал мужчине срок ещё в два месяца. Теперь при нём дежурила медсестра, а врач вернулся к своим управленческим обязанностям, и не находился в изоляторе только в моменты обхода и приёма пищи. Разрешалось посещать Вячеслава Владимировича и давно просившемуся студенту, он и кормил учёного. Иногда заглядывали Лизавета и Пётр Семёнович. Всем находившимся в изоляторе было наказано, что как только учёный произнесёт любой звук – бежать за Павлом Анатольевичем.

Следующим месяцем (вторым с вечера впадения в кому) после обеда, когда главврач собирался навестить больного, в его кабинет вошла, держась за голову, расстроенная медсестра, назначенная в изолятор.

– Я так больше не могу! Павел Анатольевич, какое ребячество, цирк! – упав в кресло, перед столом, воскликнула девушка.

– Настя, кто в изоляторе? – обеспокоенно воскликнул Павел Анатольевич, подходя к ней.

– Вы мне скажите, кто это. Он… он плюётся в меня и вот так языком. – она высунула язык, и он задрожал, издав звонкую трель.

– Это прекрасно! Почему ты раньше не сказала? Давно?

– С утра, и не умолкает.

– Чудесно! Почему ты раньше не сказала? Ну идём, идём! – торжествовал врач, выходя из кабинета. – Быстрее, быстрее. – подгонял он неторопливо проходившую комнату девушку.

– Покажи ещё раз, как он.

Кабинет Павла Анатольевича располагался на последнем, четвёртом этаже, но и тут не в многолюдном, а сейчас кроме них в нём никого не было, коридоре, в который в любое мгновение мог забрести человек, стесняясь, Настя повторила действие, язык дрогнул и звук разнёсся по всему этажу, и девушка тут же стихла. Её комплексы не волновали врача, и он ещё с большим энтузиазмом спустился в изолятор.

Вошёл в зал Павел Анатольевич, по обыкновению, вальяжно и устроился за столом напротив полусидевшего Вячеслава Владимировича.

«С месяц к нему не заходил, а он вон как изменился. Щетину отрастил, видно брили неделю назад, и стригся в конце того месяца, ещё при мне. А на студента как стал похож, кожа да кости, и лицом постарел, глаза впали. Может это из-за комы? Ну да я не врач, не разбираюсь. Вот вы там… хотя неважно.»

Голова его смотрела на ноги и на вошедших внимания не обратила. Начиная с первых дней сознательности его, после первого открытия глаз, что-то изменилось в поведении мужчины. Вячеслав Владимирович, как велось у него раннее в госпитале, был человек социально активный, сейчас же его внимание было рассеянным, так как речевой аппарат его заменяли глаза (если при разговоре он смотрел на собеседника, значит принимал в неё активное участие), которые он отводил от говорящего или отворачивал голову, погружаясь в мысли, что высказывало его безразличие к теме. И то, как он не поздоровался, всё теми же глазами, рассуждая о чём-то сам с собою, являлось нормой для его нового состояния.

– Вячеслав Владимирович… – протянул Павел Анатольевич, привлекая к себе внимание. – Вячеслав Владимирович… – он безответно продолжил, не снижая ласки. – Слава. – погрубев и как бы изумляясь, что мужчина не реагирует, не оставлял попыток привлечения внимания врача, усаживаясь на стул.

Услышав своё имя, Слава удивлённо возвёл глаза.

– Привет (Павел Анатольевич улыбнулся), Настя говорит, что ты её дразнишь, язык показываешь. Правда?

Слава отрицательно мотнул головой.

– То есть она мне соврала?

Невозмутимым лицом Слава кивнул.

– Я не врала! – воскликнула стоявшая между кроватью и столом медсестра.

– Я сейчас вернусь, минут через пять, и мы всё разберём. – заторопился Павел Анатольевич.

Он неуклюже и быстро вышел из кабинета.

– Вы чего, Слава. – расстроилось девушка.

Мужчина высунул язык. Увидев такой ответ, Настя чуть не плача выбежала из изолятора, провожаемая довольной ухмылкой Славы.

Облегчённо возвращаясь в изолятор, Павел Анатольевич в коридоре наткнулся на сидевшую на скамье Настю.

– Он опять, Павел Анатольевич! Как вы можете ему верить? Это он… он. —

перевозбуждённо прикрикивала девушка.

– Успокойся…успокойся. Иди сейчас в изолятор, а я на минутку задержусь и тоже приду.

– Но он…

– Не обращай внимание. Возьми книжку, почитай. – отталкивал её Павел Анатольевич.

Девушка вернулась к работе, а врач пошёл к пропускному пункту. Зайдя в комнатку, он попросил увеличить изображение с камеры изолятора. В то же мгновение вошла Настя и, как предложили ей главврач, взялась за книгу. Пока на мониторе ничего не происходило, не отводя от него взгляд, Павел Анатольевич догадался спросить:

– Запись с камеры у тебя?

– Нет, я их в областную отправляю.

Госпиталь был разросшимся психиатрическим отделением областной больницы, и не теряя её контроля над собой, переехал за город. Павел Анатольевич хотел было возмутиться, но на мониторе уличился обман – Слава, вытащив язык, рисовал им многогранные воображаемые фигуры. Бросив охраннику о том, чтобы тот возвратил формат изображения в средний размер, врач вернулся в изолятор.

– Итак, давайте продолжим. – обходя уступившую ему место Настю, Павел Анатольевич сел за стол.

Девушка нервничала, Слава скучал.

– Дайте мне ещё минуту подумать.

Наигранно Павел Анатольевич переглядывался с Насти на Славу, и в конце вынес:

– Настя, ты уже несколько недель заперта здесь, на любого человека это влияет не в лучших проявлениях. Поэтому, возвращайся на второй этаж. А я заменю тебя.

Девушка, довольная назначением начальника, из вежливости сказав: «Не очень-то я и устала.», – выпорхнула из изолятора.

– И снова мы вместе, Слава. Ты не помнишь, но я сидел у тебя несколько месяцев…

Главврач начал о том, как проходили первые недели комы, ведь до этого не рассказывал Славе о том периоде, затронул и свои переживания, ностальгически, как это бывает у людей внушительного возраста, рассказывающих о годах своей молодости, вздохнул в центре повествования о дне, когда Слава открыл глаза – собрал всё до настоящего момента. Но на середине рассказа слушатель отвернулся и больше не поворачивался, а речевым аппаратом Павла Анатольевича двигало желание выговориться, он даже несколько раз упомянул о ссоре с женой, но та закончилась скорым примирением. Не дождавшись конца, Слава повернулся и показал язык, заметив который, врач оскорбился. Больше в этот день они не разговаривали.

Следующим днём, а в последствии и месяцем, в изолятор, в котором отменилось круглосуточное присутствие медицинского работника, и за физиком наблюдала только камера, приходил логопед с «грамотного стиля общения». Ей единственной не довелось увидеть языка Славы, только если она сама не просила его выдвинуть мышцу для проведения упражнений. Да и Слава был заинтересован в скорейшей реабилитации речевых навыков, поэтому общими усилиями к концу третьего месяца с начала комы, он заговорил. И его вторыми в жизни первыми словами было «речная рыба», хотя женщина, указывая на карпа, добивалась только его синонима, приятным бонусом получили и прилагательное. Через неделю весь словарный запас был проговорён.

Передозировка оставила след на психическом состоянии Славы, теперь и навсегда, он никогда не откликался на «Вячеслав Владимирович», подозрение об отклонении промелькнуло у Павла Анатольевича ещё при посещении Настей его кабинета, месячной давности, где девушка жаловалась на «ребячество» изолированного. И при последующих визитах, после окончательного закрепления речи, подозрения перешли в истину.

На следующий день после полного отчёта логопеда о реабилитации, Павел Анатольевич зашёл в изолятор для перепроверки анамнеза, и с намерением получить ответ на всё ещё не разрешённый вопрос: «А сделал ли это Вячеслав Владимирович?». Мужчина всё ещё питал надежды на существование «особенного» человека и готовился к началу обследования.

«Я надеюсь, что вы понимаете глупость постоянного описания «щёлкнул замок, и вошёл(а) в изолятор, так что теперь я буду стараться не допускать автора к этим выражениям, сразу же переходя к действию.»

Слава с открытым ртом и запрокинутой головой, будто на осмотре, сидел в стоматологическом кресле. Павел Анатольевич с любопытством подошёл к месту, где мог бы стоять стоматолог.

– Слава, здравствуй.

– Толстячок, у меня талончик на 9:45, а ты отвлекаешь! – вскочив, возмутился мужчина, обойдя кресло и сев на небольшой, имеющийся в стоматологическом комплекте, стульчик врача, подпрыгнув с которого, переместился за письменный стол. – Дак чего хотел? Растай, растай, не застывай. – по-детски скомандовал Слава, руками обводя фигуру врача.

– Толстячок?

– Я?

Павел Анатольевич, вошедший в ступор, подошёл к Славе.

– Встань, пожалуйста. – протянул врач через зубы.

– И правда, давно сижу.

Снова вскочив, отодвигая стул и приглашая Павла Анатольевича сесть, Слава подошёл к шкафу.

– Ты хорошо спал?

– Превосходно!

– Голова не болит, спазмы, боль в теле? Ничего? – чтобы посмотреть на мужчину, Павлу Анатольевичу пришлось развернуться на стуле.

– Пальцем ударился, но уже не болит.

Слава поднял указательный на вид здоровый палец.

– А что ты делал в кресле?

– Где?

– На приёме у стоматолога. У тебя приём в 9:45, помнишь?

– Да…да, а сейчас сколько?

Павел Анатольевич, начал отодвигать манжет халата, когда между его лицом и плечом просунулась голова Славы.

– Ага, час. Значит я уже сходил. – он снова отбежал к шкафу и наклонился для продолжения разглядывания полок.

– Слава, сядь пожалуйста. – удерживая спокойствие и не догадываясь, как произошла настолько резкая смена поведения изолированного, твёрдо попросил врач.

Мужчина послушно подошёл к кровати и лёг на спину.

– Ты прочитал эту книгу? – приподняв в руке томик фантастики, который начал читать ещё Вячеслав Владимирович, спросил Павел Анатольевич.

– Да. Ужасная книжка. Положи! – хотя Слава кричал, лицо его ярости не выражало.

– Ты говорил, что она тебя заинтересовала.

– Вовсе нет.

– Хорошо. Ты помнишь, как тебя привезли в госпиталь.

– Вот у меня такое чувство, как будто я только сегодня родился. Такое… такое вот чувство, слово забыл… да неважно. Вот ты такое чувствовал, просыпаешься и вроде ты, а день лучше вчерашнего, но вчерашний ты здесь, а значит сегодня не может быть лучше вчера, а оно есть?

– Ты чувствуешь обновление?

– Совсем не то… но если я не так объяснил, то может быть подойдёт.

– Ты помнишь, как тебя привезли в госпиталь?

– Да, давно это было. – сухо отбарабанил Слава.

– Помнишь, как сбежал?

– Помню.

– А с кем сбежал, помнишь?

– Да помогал какой-то, потом ещё убежал и не вернулся, скотина.

– Слава, ты же обещал, что не будешь обзывать людей.

– Правда? Когда? Не помню.

– Ну да, на прошлой неделе ещё.

– Тогда извините. – он с размаху ударил рот и рассек нижнюю губу, на которую пришлась большая часть ладони.

«Ах, Павел Анатольевич, непрофессионально использовать принципы пациентов для удовлетворения своих желаний.»

– А помнишь, что ты делал последние несколько месяцев.

– Отстаньте от меня со своими вопросами. Не успокаиваетесь уже несколько часов. Уйдите, я спать буду.

– Я пришёл не больше получаса назад.

– Поставьте мне наконец часы. Я устал определять по солнцу.

– Ты по солнцу понял, что я здесь несколько часов? – округлив удивлённые глаза, уточнил Павел Анатольевич.

– Да, сколько мне ещё глаза надрывать. Уходи, и без часов я с тобой говорить не буду!

Ошеломлённый нововведениями в поведении Славы, не выключая свет, Павел Анатольевич вышел из изолятора. В кабинете он открыл несколько справочников и, сопоставив «изменение отношения к воспоминаниям, изменения восприятия времени, изменение концентрации внимания, примитивные эмоции/ их отсутствие, чувство обновления», получил, что большинство черт подходит под описание характеристик изменённой системы сознания.

Решив повременить с привлечением вышестоящих кадров и провести первые обследования самостоятельно, с утра на следующий день Павел Анатольевич захватил с собой в изолятор слесаря.

– Доброе утро. – обратился врач к лежащему на кровати Славе.

– Снова ты его напугал. Можешь постучаться, перед тем как в следующий раз зайдёшь. – грубо отозвался Слава, вставая с кровати. – А вы кто? Очень рад познакомиться. Надолго ко мне?

– Ты вчера попросил часы…

– Ну да, и что, уже? – подпрыгнув, посмотрев на стену чуть ниже потолка бесстрастно спросил физик.

– Вот, Николай Александрович, покажи ему, где повесить часы.

– Николай Александрович… а ведь ты не ответил, надолго?

– Он только с часами.

– Ну и хорошо.

Слава повёл молчаливого слесаря к стене, на которую только что смотрел.

– Прям на него, да, повыше.

Николай Александрович взобрался на стремянку и под руководством Славы вкрутил в стену шуруп и зацепил за него часы.

– Николай Александрович, точная работа, даже окно закрыл – блестел глазами Слава, провожая слесаря.

Мужчина вышел, и Павел Анатольевич, несколько минут сидевший на стуле, после небольшого затишья предложил:

– Пойдёшь сегодня завтракать в столовую?

– Дак и я о том же. Как теперь за птичками наблюдать? – с серьёзным лицом возмутился Слава, показывая на часы.

– Ты видел птиц?

– Последнюю радость забрал. Делать мне тут больше нечего.

Твёрдо подступив к двери, Слава дернул за ручку, на себя, и незапертая дверь осталась на месте. Отпереть, как и закрыть, замок можно было снаружи, а мужчина, не обращавший внимания на её механизм, не знал или забыл…

«А, может быть, делал вид.»

… в какую сторону она открывается.

– Ты помнишь, что пытался уже от сюда уйти. – насмешливо произнёс Павел Анатольевич, сидя раскинувшись на стуле.

– Который раз уже спрашиваешь, помню я. – нервничал Слава и, дёрнув дверь с силой, отозвавшейся хрустом в плече, отложил занятие.

– И помнишь, что, когда вернулся, обещал пройти обследование.

– Ага. Этот вон меня кинул, а подопытным должен стать я. – Слава ткнул в сторону стоматологического кресла.

– Ты сам согласился.

– Так-с, ну и чего делать? – с взволнованной радостью переключился Слава и прыгнул на кровать.

– Сначала я заполню несколько бланков, а ты ответишь на мои вопросы.

– А ты ответишь на мои вопросы?

– Нет.

– Ладно, мы решили ответить только на твои. – посмотрев в другой конец зала, согласился Слава. – Только недолго, а то скоро утренняя еда.

– Завтрак.

– Вот вечно ты меня поправляешь. Я сказал то же самое, а ты хочешь, чтобы всё было, как у тебя.

Павел Анатольевич, интерпретировав этот порыв, как признак вычитанного вчера диагноза, опираясь на выписанные из той же книги варианты поведения, ещё не замеченные у Славы, спросил:

– Кого я напугал, когда вошёл.

– Его. – Слава кивнул на то же кресло.

– А кто там?

– А ты сам не видишь? Ещё имя-отчество назвать?

– Если ты их знаешь.

– Интерн Интернович. – Слава дико засмеялся.

– Ты говорил, что сбегал не один. С ним?

– Ага. – отдышавшись от смеха, не останавливая скатывающиеся по щекам слёзы, подтвердил Слава.

– Какие у вас отношения? Часто ссоритесь? – Павел Анатольевич придвинулся к изолированному насколько позволял стол.

– Какая тебе разница? Это наше с ним личное дело, какие у нас отношения.

– Я твой врач, а так же друг и должен знать о твоей социализации.

– Вот именно. Друг ты мне на втором месте.

– Не скажешь.

– Нет.

– Зачем ты вернулся в университет? – Павел Анатольевич окончательно убедился в достоверности поставленного диагноза и решил воспользоваться «изменением системы значений и ценностей» Славы.

– Дак к Лерке бегал.

– Зачем?

– Она сама мне записку передала.

– Сама пришла или кто-то из сотрудников госпиталя принёс? – насторожился Павел Анатольевич.

– Интерн принёс вместе с книжкой.

«А он ещё обещал! Я, конечно, там больше не работаю, и Павел Анатольевич думает о фантазии, но лично мне неприятно.»

– У тебя верные друзья.

– Снова о друзьях.

Слава вздохнул и лёг на спину, задеревенев.

– Это я хвалю.

– Не надо, он зазнается.

– Зачем Лера тебя позвала в университет? Для свидания она могла сама приехать, тебе тогда разрешено было.

– Фу, свидание. Я с ней не встречаюсь.

– Я не о том свидании…

– О том которое… тогда не презираю.

– И о чём вы говорили в университете.

– Ни о чём. Она как пришла, закричала и из баллончика на меня чем-то пшикнула.

– Как ты относишься к своей бывшей работе? – перескочил Павел Анатольевич.

– На то она и бывшая чтобы к ней никак не относиться.

– Вернуться не хочешь?

– Мне и тут хорошо.

– Но ты несколько минут назад хотел отсюда уйти.

– Хотел. Мне здесь не нравится.

– Но тебе тут хорошо.

– Ты меня запутал. Мне ту-у-ут хорошо. А именно здесь нет. Интерна, как друга, я ни на кого не поменяю. Но вдвоём скучно. Нам бы третьего. А подселите сюда Николая Александровича! – загорелся Слава.

– Пройдёшь обследование, и переведу тебя в «Небуйную», помнишь старых сожителей?

– Подленький ты человечишка, толстячок.

– Прекрати, Слава. Разыгрался и хватит. – строго пресёк его Павел Анатольевич.

– А ты меня не затыкай. Я свободен говорить, что думаю, и это не оскорбление. Ты толстячок, а люди всегда обижаются на правду. Вот назови меня толстяком, я промолчу.

– Нет. Тебя обзывать я не буду…

– Твоё право. – вставил Слава.

– … Но прошу называть меня по имени-отчеству. Я заведующий госпиталем и по положению выше тебя.

– Вообще-то я на пару сантиметров выше.

– Закончим после, я приду перед началом завтрака.

Терпя бесстрастные препирания, удерживаясь от ответа, Павел Анатольевич выскочил из изолятора.

– Подозрительный он сегодня. Не замечешь? – обратился Слава к стоматологическому креслу.

На нём и правда никто не сидел, и окна, закрывающегося часами тоже было, но как это комната без окна и Слава без Интерна? И мужчина их видел.

«Перестань смотреть через призму зрения здорового человека! Мне, конечно, льстит, что кто-то запомнил меня настолько хорошо, что сам ещё и говорит за меня.»

– Это он пока. Проведёт свои опытики и отстанет, поняв, что ты совершенно обычный. – отвечал удобно растянувшийся на кресле Интерн.

– Я не обычный!

– Да, но и особенный не в его интересах.

– Ну и пусть не в его.

Забыв об Интерне и даже слегка обидевшись на него за то, что тот назвал его «обычным», Слава заперся в душевой кабине. Сидел он в ней долго, сев на кафель и направив воду на голову, не меняясь в лице и без мыслей в голове, иногда откликаясь другу о том, что скоро выйдет, и, умывшись за пару минут до прихода Павла Анатольевича, лёг на кушетку подле аппарата УЗИ в новых, только что взятых из шкафа рубашке и штанах.

Несколько последних дней Слава думал мало, и не то чтобы он стал глуп или мозг его атрофировался, совсем наоборот, с самого его воссоединения мысленно— аналитических процессов, извилины его не были напряжены только последние три дня, и это по рассудительному заключению самого мужчины, «чтобы не выгореть». Учёным он уже себя не называл – настолько противна была ему бывшая его профессия, как и мысль, сподвигшая его на создание машины времени. Только знания всё же вспомнились, но он ими не пользовался, из-за чего некоторые формулы и определения стали забываться.

Так на второй неделе, пока Настя, зевая, читала «Математические начала», они с Интерном отыграли диалог, выдуманный ещё Вячеславом Владимировичем:

– Как ты не понимаешь! Этот… наш мир для таких простаков, как ты и я, подобен океану и инфузории туфельке. Кроме своих родителей, ты никому не нужна.

– А что там? – Интерну досталась роль Леры.

– Неизвестность, другой мир. – Слава не скрывал насмешки и намеренно переигрывал.

– Который может быть хуже нашего.

– Какой хороший пример! Если взять наш мир как нейтральный, то есть более развитые и нет. Если попасть в первый, получим их технологии, перенесём их сюда и станем известнейшими людьми на планете. С отсталыми цивилизациями проще. Останемся там и распространим там земные технологии и так же будем на вершине. Любой вариант лучше того, что имеем сейчас. Дак ты согласна? – Слава, не способный полноценно двигаться, с бесстрастным выражением лица смотрел в центр комнаты, в душе он играл чувственно; его манере могли позавидовать многие известные актёры.

– А почему пункт прибытия только один?

– Нам надо предотвратить там одно происшествие.

– И что это?

– Война.

– О нет, нет. В этом я точно участвовать не собираюсь. – Интерн, встав в центр зала, юлил, всплёскивал руками, одним словом, кривлялся, поддерживая образ восемнадцатилетней вольнодумной девчонки.

– Нам надо её предотвратить, а не принять участие.

– Да, просто подойдём к… местному вождю и скажем: «Мы прилетели из другого мира, если вы начнёте войну, то…», а что должно случиться?

– Чёрная дыра поглотит наше пространство – не только их мир, но и наш.

– Если мы предотвратим это и вернёмся сюда, поставите мне отлично на всех зачётах.

– Не только по физике.

– И вернёмся мы в тот же день и минуту, из которой переместились?

– На секунду позже, если быть точнее.

– Что же будем надеяться на то, что тот мир будет отличаться от нашего.

– Ты согласна?

– Придётся.

– Рerfecte!(это было сказано ещё Вячеславом Владимировичем) Ха-ха-ха! – И всё-таки Слава вышел из образа, настолько нелепым ему казались слова своего предшественника. Но он успокоился и вытянул палец. Интерн, как по сценарию, подошёл и обхватил конечность мужчины.

– Не знаю, какое действие это окажет на твоё тело, но склоняюсь к неприятным: головная боль, тошнота или потеря сознания.

– Только этого не хватало.

Интерн закрыл глаза, Слава дёрнул пальцем. Сцена отыграна.

Вячеслава Владимировича Слава уничижал, стыдился его мыслей, поступков, целей – всего, что делала та личность. О машине времени он забыл уже по собственной воле единожды вспомнив о ней. Размышления, когда-то побудившие его изобретать (как он чувствовал – безнадобность его для мира), теперь сменилась интересом к современности и, в отягощающей мере, к госпиталю. Больше, после сценки, о Вячеславе Владимировиче он не вспоминал. Месячные думы касались отведения ролей «небуйным», с которыми в скором будущем он планировал сожительствовать.

Только услышав щелчок замка, Слава вскочил с кушетки и подпрыгнул к двери, чем, из-за неожиданности застать в миллиметре кого-либо за которой, напугал Павла Анатольевича, её открывшего.

– Пошли! – предложил Слава и без позволения вышел из изолятора. – Что ты там стоишь? Идём.

– Подожди. – грубо попросил Павел Анатольевич, закрывая дверь.

– Стой, что ты делаешь! – Слава задержал руку главврача. – Интерн, ты идёшь? Всё, теперь закрывай.

Павел Анатольевич провёл бейджем по сканеру, и направился вдогонку почти дошедшему до лестницы Славе. На третий этаж поднялись молча: врач пристально наблюдал за размашистой улыбкой мужчины, иногда посматривающим на Павла Анатольевича с одной стороны и на Интерна с другой. Завтрак начался несколько минут назад, и по-обычному расписанию «небуйная» занимала свой стол. Не замеченный бывшими сожителя, ведь те и не предпринимали попыток в мыслях о том, что мужчину могут выпустить из изолятора, отвесив женщине на пункте выдачи скромную улыбку, Слава резко сел во главу стола, со стороны центрального прохода столовой, напротив Клавдия.

«Небуйные» отреагировали многозначно. Занятые поглощением еды, от резкого удара подноса о стол, все вздрогнули, но тоже по-разному: Борис, Глеб и Пётр Семёнович, сидевшие в одном ряду, напугались натурально и сильно, с противоположной стороны Лизавета вскрикнула, но не громко и насколько позволяла её гортань, студент дёрнулся не от испуга и рефлекторно поднял глаза на Славу, но тут же, попытавшись оставить своё лицо не удивлённым, возвратил их к тарелке, в долю секунды Гертруда подскочила к Клавдию и сжала его руку, только потом злобно, боязливо и настойчиво вскинула голову, король медленнее и горделивее всех вознёс перед собой глаза и улыбнулся, нервничал он настолько сильно, что и улыбка не могла этого скрыть. Действовали все мгновенно. Слава улыбался шире обычного.

– А я уж подумал, что и вы умерли.

– Вячеслав. – восторженно и всё ещё удивлённо обратился Пётр Семёнович.

Мужчина обратил внимание на уперевшиеся в его сторону взгляды и, прослеживая их траекторию, посмотрел за спину

– А что там? Вроде ничего. Я вот не вижу. Ты? – он обратился к Интерну.

Подоспел Павел Анатольевич и сел между Лизаветой и Славой.

– Приятного аппетита. – протараторил врач.

Одни кивнули, другие поблагодарили.

– Вячеслав, я, думаю, выскажу мнение всех. Мы рады видеть, что тебя выпустили. Ты смог быстро восстановиться после комы.

– И всё-таки говори за себя. – недовольно ввернул Борис, Глеб согласился.

Слава не отвечал и, всё улыбаясь, рассматривал удивлённые лица.

– Вячеслав? – насторожился Пётр Семёнович.

– Он теперь «Слава». – не утерпел студент.

– Слава, как ты себя чувствуешь?

– О, старичок, превосходно.

Вся «небуйная» удивилась, Пётр Семёнович оторопел, не изменились только студент и Павел Анатольевич.

– Ну перестаньте, вы меня смущаете. Уставились, как будто несколько месяцев не виделись. – с тоном не принимающем возражений, попросил Слава.

– Три месяца. – поправил Пётр Семёнович.

– Очень даже может быть. – он перевёл взгляд на Клавдия. – Твои надежды всё так и при тебе? Сбылись?

– К ним долог путь.

– Ну жди, лелей дальше.

Резко переглянувшись с Гертрудой – женщина ослабила хват, но продолжала держаться за Клавдия, улыбка которого начала исчезать, нервничал он меньше – прищурившись, Слава остановился на студенте, тот с трудом, но непоколебимо выдерживал напряжение, оставшись глазами на столе.

– Ты всё ещё обижаешься? – ласково осведомился Слава.

– Да. – неохотно, но под многочисленными взглядами, молодой человек ответил.

– Ип-по…– долгая пауза – под столом дёрнулась нога студента, он задел Лизавету. – …хондрик ты мой. – с оскалом, но любя, как сыну, обозвал Слава.

Лизавета что-то спросила у Матвеевича, и, хотя молодой человек поднял взгляд на девушку, к Славе не отвёл и, ответив жестами, снова опустил.

– Я… Ты доел? Мы всё, Павел Анатольевич, так что будем ждать тебя у изолятора. С вами был рад встретится, вы заходите, а то снова в кому от скуки брошусь.

Слава заливисто засмеялся и, подхватив поднос с нетронутой едой, отошёл от стола, «небуйная», сосредоточив всю свою сознательность, выражала одно наиполнейшее недоумение, но Клавдий всё-таки не удержался и улыбнулся, и возвращаясь от пункта первой остановки, изолированный продолжал смеяться и, подмигнув Клавдию, вышел из столовой. Павел Анатольевич торопился докончить с завтраком. Слава не заметил Колю, из-за чего тот рассердился. Те, чьи головы были ещё оторваны от еды, наклонились, и «небуйная» в молчании доела завтрак. Павел Анатольевич спешил, но до свинства не доходил, и ускоренно перемолов еду, выскочил из столовой.

– Как ты долго. – возмутился Слава, поджидавший его у лестницы.

– Какой ты противный стал. – нетерпеливо вырвалось у врача.

Слава удивлённо раскрыл рот, кончики которого приподнялись улыбкой, но Павел Анатольевич её не разглядел.

– А знаешь, я с тобой согласен. – Слава решил продолжить мысль, когда мужчины спускались по лестнице. – Я изменился. Я это знаю. Но не тебе… хотя почему не тебе?.. Ну да, не тебе. Ты ж меня «прошлого» и не знал.

Павел Анатольевич почувствовал неприязнь к Славе с месяц назад, и всё больше встречаясь с ним перенёсся в брезгливость к этому человеку – слишком едко мужчина отзывался в присутствии врача как о посторонних вещах, так и о нем, и в большинстве из-за новых прозвищ медика, не взирая на его восклицания о субординации. Однако Павел Анатольевич не забывал об известной только ему «особенности» Славы, но первичный азарт раскрытия способностей тела госпитализированного, сменился рассудительной заботой о репутации и вызов знакомых из РАН откладывал до того, пока он сам не раскроит ожидаемого.

– Павел Анатольевич! – поддёрнув в конце голосом, ребячески взвизгнул Слава, когда они спустились на первый этаж и, повернув в сторону выхода из госпиталя, ответил на вопросительный взгляд врача. – А что, если, – он тянул слова отходя к пропускному пункту, – я убегу. – он топнул и пригнулся, как будто приготовился бежать.

– Сомневаюсь. – хладнокровно осадил мужчину Павел Анатольевич.

– Сухарь. – улыбка сошли, и Слава развернулся к изолятору.

Войдя в зал, Слава снова приободрился и, пробежав по помещению, прыгнул на кушетку.

– Начнём опыты?

Искра мелькнула в тёмных глазах, как будто в них вливалась вся ненависть, подавленность и остальные отрицательные эмоции, испытанные в жизни Павла Анатольевича, задержалась, ушла вглубь, но не потухла. Ему даже припомнились школьные обидчики, дразнившие мужчину из-за лишнего веса на протяжении всех лет обучения и преподаватели, не возлагавшие надежд на его успеваемость, а иногда и в глаза говорившие о его «никчёмности для медицины». Теперь они были ничтожны перед его «открытием».

– Расстегни рубашку. – игнорируя вопрос и решив вообще не разговаривать с мужчиной, только если не о важных для пациента и врача вещах, процедил Павел Анатольевич.

– Ты что? Как можно. – Слава удивился и лукаво улыбнулся, но рубашку начал расстёгивать.

Павел Анатольевич включил аппарат, прилепил к груди мужчины присоски, защипнул на запястьях и ступнях холодные зажимы и попросил Славу не дышать. Тот закрыл глаза и, как заметил врач, дышать совершенно перестал. Пропустив с полминуты, машина выплюнула из себя листок с распечатанной кардиограммой. Взглянув на него, Павел Анатольевич начал толкать Славу.

– Ты что делаешь! – грубо воскликнул Слава, открыв глаза.

– Ты меня хорошо видишь? Не расплываюсь, без дымки? – волновался врач.

– К чему это?

– Для справки.

Изолированный в лице не поменялся, оно осталось настолько же исхудавшим и побледневшим, как когда они шли по лестнице, поэтому волнение Павел Анатольевич прекратил.

«Но стоит заметить, что во время завтрака оно приобрело живой оттенок.»

Слава ехидно прищурился и, не застёгивая рубашку, перешёл на другую кушетку.

– Не волнуйся. Это одна из моих особенностей. Давай дальше. Я в «Небуйную» хочу.

Павел Анатольевич отошёл к столу и, положив к медицинской карте Славы листок с почти горизонтальными чертами и небольшими волнами сердцебиения мужчины, возвратился.

Слава съёжился, когда к его телу прикоснулась холодный, скользкий датчик аппарата УЗИ. Мужчина задрожал, но вскоре расслабился и проскрежетал:

– Ты знаешь, ведь без меня ты никто.

– Почему? – Павел Анатольевич не отвлекался от монитора, но заинтересовался высказыванием изолированного.

– Как Виктор без чудовища, хотя тот действовал от идеи и науки. Ты от науки и алчности. Открыть что-то у меня хочешь, премию получить, а потом таскать меня везде за собой будешь, как экспонат для хвастовства. Ты хочешь найти во мне что-то, а ведь я не дам. – он смотрел в потолок, но под конец повернул голову на Павла Анатольевича.

– Как Колумб без Америки. – прыснул врач.

– Как червь и солнце, но менее гиперболическое сравнение. Ты тоже читал? Я вот недавно.

Слава вскрикивал, тараторил, но его сердце, всё ещё не дававшее покоя Павлу Анатольевичу, на котором он задержал датчик, не подтверждало результатов ЭКГ, оно билось размеренно и не учащённо, и внешнее волнение внутри не отражалось.

– Тебе принесли книгу?

– Нет.

– Но…

– Не думаю, что время сейчас об этом. Ты не поймёшь, ты читал отрывок – подумал, что бессмысленно и бросил. – Слава отвернулся и забыл о Павле Анатольевиче.

И правда, Павлу Анатольевичу был известна только та часть, которую он процитировал. После Слава снова по просьбе врача, возвратился к аппарату ЭКГ, в новых результатах отклонения от нормы не нашлось. Было решено прибегнуть к намеренному изменению показателей, для чего Слава проехал на велосипеде – тренажёре пять километров и один пробежал на беговой дорожке. Всё же физические данные его измениться не могли и преодоление запланированной дистанции Павлу Анатольевичу пришлось ждать долго. В результатах третьего измерения удары участились на несколько раз – Слава не старался, ехал и бежал медленно. И всё же это была норма. Проверили зрение – идеальное, итоги ещё нескольких исследований «особенностей» не выявили.

– Ты отчаялся? – поинтересовался Слава, пока врач выкачивал его кровь.

Павел Анатольевич сосредоточенно молчал, сдвинув брови, лоб волновался морщинами – в деле сестринском он не практиковался с университета.

– Да, я говорил, что не особенный. Вот не поверил мне, понадеялся. А ведь больно, когда надежда не сбывается. – впадая в рассуждения рот Славы не закрывался. – Ну всё, три месяца, как в одиночной за побег. Наконец сегодня в «Небуйную».

– Тебе не терпится. – третировал врач, вытаскивая иглу из вены сидящего.

– В крайности не терпится. Вот ты посиди в одиночестве, да подольше, потом выйди на несколько минут, но, думаю, тебе лучше подойдёт час, а потом снова в камеру. Подразнят тебя свободой, как ребёнка конфетой, а потом съедят на его же глазах. Как после этого не захотеть с большей жадностью найти спрятанный мешок и съесть его весь, а если ребёнок с воображением, и количество находок позволяет, разбросать фантики, высыпать оставшийся шоколад, раскатать его по полу и лежать, обтекая им. – он захлёбывался наслаждением, но рассудительные глаза впёр в Павла Анатольевича.

– Чудовищно. – соскользнуло с языка врача.

Он поднял все собранные на столе банки с анализами Славы и вышел, защёлкнув дверь.

– А обед? – беспомощно, посмотрев на часы, спросил мужчина.

– За тобой вернутся через полчаса.

– Что-то жрать хочется. Вымотал меня, свинья, и ушёл. – Слава погрубел, и даже с ненавистью посмотрел на дверь.

Интерн замечания не оставил и сел на стул, а Слава, ввернув лежавшую на столе ручку в замок, открыл шкаф и, проговаривая «Так, так, так», начал проводить пальцем в воздухе, читая названия незнакомых ему препаратов, несколько таблеток которых он закинул в карман. Выбирал он долго, просмотрел ни один шкаф и, дольше остановившись у яркой коробки, вытащил её и разжевал пару таблеток.

– Фу, горькие. – его лицо сморщилось.

– Что на этот раз?

– Пустырник. Вернёмся в коллектив с хорошим впечатлением.

До того как за Славой пришёл санитар, он успел повторить с помарками Интерна заготовленные для каждого «небуйного» фразы и, прекратив репетицию, расплывшись в улыбки при появлении не имевшего, как представлял изолированный, эмоций мужчины, вышел в коридор. Диалог из-за молчаливости санитара у них не вязался и, подбираясь ко второму этажу, Слава замолчал, ускорив шаг, переступая через ступень. У столовой санитар остановил убежавшего на несколько шагов вперёд мужчину и уведомил о том, что Павел Анатольевич разрешает ему вернуться в «Небуйную».

– Да это я и сам знаю. – отмахнулся Слава и вбежал в столовую.

Санитар за ним не вошёл, а развернулся к лестнице.

Слава был разочарован. Как он сам и выразился, его «надежды разбились», но восстановлению подлежали, и, додумав, что имеет преимущество перед ещё не прибывшими «небуйными», схватил ближайший поднос и сел во главе стола.

– Интерн, сегодня твоя любимая икра. – прожёвывая кусок бутерброда,

прочавкал Слава, ещё при подходе к столу, он так же нёс тарелку супа и салат.

– А то я не вижу. – Интерн схватил с тарелки кусок хлеба.

– Да подожди, дай поставлю.

Слава рассервировал стол и приступил к еде. Когда мужчина выпил суп до половины в столовую легкой поступью влетела Лизавета. Она никогда не шла, а уж тем более не топала. Была худа до того, что легко прикасалась к земле, и так же невесомо отрывалась от неё. Девушка заметила Славу, когда с подносом приближалась к столу. Она удивилась и слегка улыбнулась, села на привычное место и, отодвинув поднос на несколько сантиметров от себя, сняла с него салат, поставила перед собой тарелку и взяла в руку вилку.

– Приятного аппетита, Лиза. – громко, но ласково проговорил Слава, что ложка в руках девушки внезапно проскрежетала по тарелке. Она подняла на мужчину взволнованные, но приятные глаза и кивнула, затем снова наклонилась.

– Ты можешь со мной поговорить? Мы никогда не оставались наедине. – в его голосе прозвучало умоление, глаза округлились, края бровей поднялись. Он отодвинул от себя тарелку, Лизавета повторила движение и вопросительно посмотрела на Славу. – У тебя очень красивое лицо. Я просто, чтобы ты знала. Такой вопросительный взгляд. Не надо. Достаточно улыбки. Но не смущайся. Я всего минутку посмотрю.

Слава сощурился и ровно минуту разглядывал лицо Лизаветы. Девушке было неловки, что она не могла скрыть, но глаз решила не отводить.

– Достаточно, больше я вас не беспокою. – закончил Слава рыцарски, но перед этим его что-то пошатнуло. – Нет, не надо ничего говорить. – он остановил Лизавету, начавшую выбивать что-то руками.

Оставив девушку в волнении и восхищении, что он сам и заметил, Слава продолжил допивать суп. Лизавета ещё ковыряла салат, а он доел бутерброды, когда за стол сели Борис и Глеб.

– Вы же христиане. Православные или католически? – так же неожиданно и громко обратился Слава к Божкам, но в отличие от речи к Лизавете, без приятности голоса.

«Сделаю помарку для устранения непонимания. Ещё в первый день прибывания Вячеслава Владимировича я зачитывал медицинские книжки «небуйных», времени было немного, приходилось сокращать. Они, Борис и Глеб, верят, как я и говорил, в то, что могут исцелять, то есть являются богами, по их мнению. Но в то же время молятся Исусу, как люди. Сами они так и не определились, кем являются и решили остаться чет-то средним.»

– Какая тебе разница. – осадил Глеб.

– Ведь я над этим подумывал временами. И абсолютно с тобой согласен, какая разница: католик или православный, буддист или синтоист. Всё это вера в что-то сверхъестественное, столько имён, а синоним один – бог.

– Я спросил, какая тебе разница. – ударив на предпоследнее слово, повторил Глеб.

– Да что же вы, ни во что меня не ставите что ли? Посмотрите на меня, когда говорите. Бурчите себе в тарелку, меня с мыли сбиваете, а замечаний твоих неслышно. – возмутился Слава.

– Православной веры мы. – снизошёл Борис, отодвинувшись от тарелки.

– Всё желание поговорить отбили. – громко ворчал Слава.

Глеб довольно улыбнулся, и следующего «небуйного» прождали в тишине. Пётр Семёнович, только войдя, увидел Славу и поспешил к столу. Мужчина его также заметил и остановил:

– Ты сначала поесть возьми, вопросы после.

Старик послушно направился к пункту выдачи и через время вернулся, сев по правую руку от Славы.

– Как здоровье? Зарядочку по утрам делать не забываешь? – Пётр Семёнович кивнул, когда Слава уже продолжил говорить. – Вот и я, как только на ноги смог вставать, дак ни одного дня ещё не пропустил.

– Конечно делаю.

– Вот бы мне в твоём возрасте такой энтузиазм. – на его лице снова заблистала улыбка. – Я вот всё рвусь рисовать. Учитель то ещё не сменился.

– Тот же.

– А новенькие есть?

– Один.

– Надеюсь посвящения не напугался?

– Какое… я же тебе ещё тогда сказал, что у нас никогда не было посвящения.

– Прекрасно! – с отсутствием иронии вспыхнул Слава.

Пётр Семёнович не понимал радости мужчины.

– Ты же есть пришёл, не отвлекаю, не отвлекаю. – прекратил диалог Слава.

Лизавета доедала суп, главенствующий за столом, заканчивал салат, Интерн ухватил у него несколько бутербродов, Божки так же заканчивали с котлетой, в отличие от девушки и Славы они взяли второе, а Пётр Семёнович съел половину салата и бутербродов, в это время в столовую шагнул студент. Он увидел улыбнувшегося ему Славу, но не остановился и пошёл за подносом. Вернулся молодой человек со всем обилием еды, предоставленным работниками столовой, намереваясь задержаться подольше, и сел через Лизавету от Славы.

– Матвеевич, я с радостными новостями. – плавно и негромко, но так, чтобы все услышали, протянул Слава. Пётр Семёнович оторвался от еды, остальные не отвлекались. – Можете поздравить меня с новосельем. Да, да возвращаюсь к вам. Хотел приберечь, пока не соберёмся все, но король запаздывает, а я уже доел. Я думал тебя скорей обрадовать. А почему не поздравляете?

Пётр Семёнович обрадовался, Лизавета поздравила, Божки не реагировали, студит брезгливо посмотрел на Славу.

– Фу, сколько ненависти. За что? За шалость?

– В шалости есть часть юмора. В том только подлость. – студент ответил грубо и возвратился к тарелке.

– Да я извинился. – наивно проговорил Слава и обидчиво сжал губы. – Да ты совсем, совсем отчаялся. Ну пусть. Сегодня же понедельник?

– Пятница. – поправил Пётр Семёнович.

– Слава! – кричал Коля, неуклюже подбегая к столу, он уже простил обиду и, остановившись, упёрся в него ладонями.

– Не суть. Виват король! – прокричал Слава вошедшему под руку с Гертрудой Клавдию, отталкивая Колю. – Давайте к нам, я уступлю.

Пока король выбирал более неподозрительную тарелку, Слава спешно составил посуду на поднос и перескочил на противоположный центр стола. Под настойчивым взглядом физика Клавдий занял своё место, и они с минуту ослепляли друг друга улыбками.

– Королям опаздывать можно, даже нужно. – зная, что на выражение никто не отреагирует, выхватил первенство в разговоре Слава.

– Значит, выпустили?

– А в чём сомнение? Как мы рады вернуться к вам! Там скучно, невообразимо безжизненно. На меня, знаете, давило пространство. Огромное светлое помещение, приборчики, шкафчики, из которых открывается только один, куча кроватей – и всё это для меня одного. Сначала, конечно, зазнался, но потом так надоело. Не буду обольщать вас на попадание в то место ради первоклассной душевой кабины. – он вздохнул и оглядел собравшихся. – Чуть не забыл об утрешнем. Меня захватили эмоции, не утерпел от жажды возвращения и бредил, что первое подсказали мысли. Вы мне обязательно всё расскажете, но позже. Всё, больше не отвлекаю.

Слава схватил поднос, кивнул в сторону Интерну, покинувшего с ним первоначальное обеденное место, отнёс посуду и, рассматривая что-то у плеча, вышел из столовой. «Небуйная» никогда не являлась сплочённым коллективом, и как только связующего не стало, они затихли. Остался только звон стаканов, крики на кухне, металлический рокот неосторожно упавшей ложка на кафель и хлюпающее чавканье.

Присягу второй раз не принимают

– Что-то не то.

– Ты сказал почти всё, что придумал.

– Почти. – Слава хмурился, спускаясь по лестнице.

– Потом договоришь.

– Когда? Они всегда вместе.

Задумавшись, оба повернули на второй этаж.

– Может быть, нечаянно вылавливать их в коридорах?

– Слишком много случайных совпадений. – отрезал Слава, входя в «Небуйную».– А какой здесь запах, м-м. – он глубоко вдохнул и выдохнул через рот.

Его кровать осталась так же наскоро заправленной и была не тронута с тех пор, как Вячеслав Владимирович, торопясь расспросить Интерна о записке, убежал во время «тихого часа». С кровати ЛевГена бельё было снято, его тумбочка переехала к Коле, а диагональные подползли к стене.

– А может напрямую, пусть даже и здесь, завуалировать, но со смыслом.

– Я завуалирую, что для нас понятно, а они о другом подумают. – окончательно спутался Слава.

Продолжили думать, пока Слава, распробовав кровати сокомнатников, не разложился на своей.

– Все немягкие. – подытожил он. – Сегодня ещё на ОБЖ идти…

– Занятия! Помнишь ещё на второй день Коля ныл, что он один с тобой на них не встретился.

– Вот там! – всполохнулся Слава, свесив одну ногу на пол, и быстро продолжил.– Осталось подобрать предлог… найду по обстоятельствам. А вещи? Ещё не принесли. – он открыл тумбу.

– Только книгу.

– Ну да, ты сегодня на удивление прав во многом. Их ждать нет смысла. Напомнишь мне за час до полдника.

– Сегодня?

– Тянуть незачем.

Слава, не расправляя кровать, перевернулся на спину, согнул ноги и закрыл глаза, сложив руки на груди; Интерн сел на тумбу. «Небуйная» вошла, попарно разговаривая: Клавдий-Гертруда, Глеб-Борис, Коля-Пётр Семёнович, Лизавета- студент. Они не стихли даже при виде спящего Славы и тоже легли. Клавдий, любовно задержавшись у ложа жены, укрыл её одеялом и лёг на свою под небольшим углом опёршись об изголовье; студент и Лизавета продолжили разговор лёжа; Коля, закончил диалог, предлагая продолжить позже, а Пётр Семёнович, ещё с полчаса молча посидев на кровати, отвернулся к стене.

Слава не спал, он вспоминал планы эвакуации этажей, расположение кабинетов, придумывал новые пламенные речи и идеи для разговоров. Как и обещал, за час до полдника, Интерн потряс его плечо, Слава, последние полчаса предчувствовавший его исполнение, размеренно и тихо поднялся с кровати, легко и отмерено перенёс вес тела, чтобы пружины не скрипели и, шагая по проверенным частям линолеума, избегая попадания ступней на «опасные» места, вышел из комнаты. Пригнувшись, закрыв дверь, Слава выпрямился и столкнулся с Павлом Анатольевичем.

– Я так и знал. – небрежная, а для врача противная, улыбка расплылась по лицу мужчины.

– Значит, мы оба предсказуемы. Ты тоже погулять вышел? – Слава приблизился к Павлу Анатольевичу, намереваясь обойти его.

– Нет, тебя ждал. – взяв тон оппонента, выговорил главврач, преградив проход рукой.

– Знаешь, и я не гулять, а очень даже по делу. – Слава отпихнул руку и проскользнул между врачом и стеной.

– Вернись в комнату!

– Не кричи. – в долю секунды развернувшись и встревоженно дёрнувшись к Павлу Анатольевичу, спохватился Слава. – У них тихий час.

– И у тебя тоже. Так что возвращайся в комнату.

– С чего бы? – мужчина снова отвернулся к лестнице, но врач ухватил его за руку, и всё же тот, рывком выдернув рукав, продолжил разъяснять. – Это тихий час, а я молчу, в отличие от тебя.

– И куда ты так рвёшься?

– Пойдёшь со мной, покажу.

«А почему бы и нет. Пусть играет, пока я позволяю.» – подумалось Павлу Анатольевичу не его мыслями, и он пошёл.

– Из любопытства или с преднамерением? – поинтересовался Слава, когда его догнал врач.

Усталость, утрата интереса и аппетита, навеянные Павлу Анатольевичу после неудачного проведения обследования его же мыслями, перестали докучать в полной мере, но всё же оставались в его организме. «Особенности» своего подопечного, после долгого ожидания, так же подкреплённые теми же мыслями, выявлять больше не хотелось. Врач шёл молча, и голова его была заполнена дымом.

«Всё же ребёнок, объевшийся до потери памяти конфетами, никогда больше не сможет на них смотреть без тошноты.»

– У нас «тихий час», но да я шёпотом. Почему ты свою дочь не любишь? Запер её здесь. У неё, кстати ухажёр имеется, заметил? – зачастил Слава, выкинув сразу все интересующие его вопросы.

– Всё по закону, с согласия родителей.

– И мне ты о правах! Так только с недееспособными.

Славы наклонился, чтобы заглянуть в лицо врача, которое он слегка приспустил к полу, но мужчина нахмурился и, когда волосы «небуйного» начали мелькать над пределом поворота глазных мышц в сторону, сам поднял голову.

– Так решил суд.

– Ой, хитрецы, ещё, наверное, пособие выпросили. Про её друга я сказал? Ну да. Дак про него. Я так рассчитал, он уже в ближайшие годы выйти должен. И вот услышал, что он вытащить её отсюда хочет, а потом, может быть, и в суд на тебя подаст.

– Кто?

– Не, не. Блюдечка с голубой каёмочкой у меня нет.

Слава остановился, и больше не сболтнул, и шире улыбнулся. Павел Анатольевич оживился, к нему подходили порывы вопросов, но он гордо их утихомиривал и, находясь в шаге от бока Славы, дошёл до кабинета живописи.

– Вот и всё, теперь это лично моё дело, но ты можешь постоять тут и подождать.

– рассудил Слава, остановившись в метре от двери.

– Не поверю, что ты имеешь какое-либо дело с этим. – Павел Анатольевич не находил красоты в картинах, отчего к искусству и людям, его творящим, относился пренебрежительно.

– Ну жди.

Слава кивнул Интерну, на что настороженный Павел Анатольевич отвлёкся, в то время «небуйный» забежал в кабинет и спешно закрыл за собой дверь. Павел Анатольевич дёрнулся за ним, но, услышав щелчок, остановился, изворотливо обозвавши в мыслях Славу.

– Вот и хорошо, что вспомнил. – спуская приподнявшийся край рубашки, похвалил себя мужчина, за внимательность к обустройству кабинета и более о средствах его безопасности от незаконного преднамеренного проникновения.

– Чего? – в то же время вскрикнул преподаватель, спешно снимая ноги со стола.

Молодой человек развалился за столом и читал книгу, но после вбегания Славы, съёжился и привстал, закрыв том.

– Книжечки? А что под обложкой? – заинтересовался Слава, оттягивая суперобложку. – Э. Л. Джеймс, у тебя утончённый вкус.

– Кыш, проваливай! – остервенел преподаватель, возвращаясь в мир реальный из ступора мыслей.

– Не видишься с человеком несколько лет, а он тебя забывает. – уверенно возмутился Слава, не сдвинувшись с места.

– Как я тебя забуду, если не знаю.

– Как не знаешь? Я, между прочим, изменился меньше тебя, пончик. Похудел, я даже сначала засомневался. А ты однокурсника узнать не можешь! – продолжал негодовать Слава, стоя перед столом.

– Всё равно тебя не помню. – прицелившись взглядом в лицо Славы, напрягал память преподаватель.

– Ну как, кто всегда в уголочке сидел? (преподаватель надолго задумался.) Ладно, а если так.

Слава сел, закинув ноги на ногу, сгорбился и развернул воображаемую книгу.

– Славка…

«Вот совпадение!»

– … ты?

– А кто же. – не ожидая того, что дело само облегчит ему роль, обрадовался Слава.

– Ты извини, сидел там один, тебя бы никто и не вспомнил, если бы… не сел. – восклицал переполненный радостью преподаватель. – Как-то сильно ты постарел, дал бы тебе под тридцать, что случилось?

– Работа, работа и только.

Геннадий, так звали преподавателя, оставил книгу на столе и, обойдя его, сел рядом со Славой.

– А сюда то ты как попал?

– Дак и говорю работа. План у меня, – Слава понизил голос и оглянулся на дверь, – знаешь, смена обстановки для воображения полезна. Вдохновения наберусь, шедевры, как Ван Гог напишу и всё – известность.

– А сюда то…

– Твой главврач – неуч. Я ему язык пару раз показал, покривлялся, он там что-то записал и я в этом. – Слава потянул на себе одежу.

– Никогда от тебя таких поступков не ожидал.

– Художник должен страдать ради искусства. А ты как сюда?

– Мне же сразу после выпуска предложили, делать ничего не надо, только наблюдай за ними, чтобы друг друга не побили, а платят прилично. – отмахнулся Геннадий, больше заинтересованный во встреченном одногруппнике.

– Часто дерутся? – забеспокоился мужчина.

– Ни разу.

– Постой, мне же рассказывали, что ты тоже куда-то устроился… в агентство или в музей, не помню. – перебив себя же, не утерпел преподаватель.

– И не напоминай. Каторга, а не работа. А я под плёткой не могу, я только по вдохновению. А нет его, и работы нет. Сам уволился. Потом несколько картин продал, половину года не писал уже. – Интерн, севший на стол, напротив волновавшихся разговором: одного – объятого ностальгическими воспоминаниями об университете и уповающего встречей давно забытого приятеля; другого – о том, как бы Геннадий не вспомнил ничего нового из прошлого Славы – задумался над ответом, вспомнив несколько клише.

– Дорого продал?

– Прилично, но не в деньгах проблема. Вдохновение иссякло, вот приехал восполнять.

– Я с выпуска ничего полного не сделал, только зарисовки.

– Главное насовсем не забрасывать. – рекомендовал Слава, смотря на своего приятеля снизу вверх.

– Рука сама набрасывает…– Геннадий снова отбросил от себя. – А с нашими ты общался, как они?

– Не, сначала рвался на работу, и ни с кем я сильно не дружил.

– А Женя?

« – Мальчик или девочка?

– Обойди местоимения.» – именно этого вопроса о личном Слава и не хотел услыхать.

– Первый год переписывались, потом… у меня неприятности на работе, Женя ещё писал, – Слава чихнул, скрывая букву женского падежа, если она должна была быть, – но мне не хватало времени ответить.

– Жаль, а мы всё гадали, сойдётесь или нет. А после кого-нибудь нашёл?

– Не искал.

– Ну вот я тоже. Зачем?.. – почувствовав тяжесть в ногах, Геннадий облокотился о стол, вцепившись руками в его край. – А как ты узнал, что я сюда устроился, я же тебе не говорил?

– Я и не знал. Мне сосед по палате рассказал, что ты его в первый же день голым позировать заставил, ну и внешность описал. Я сразу твои «шутки» вспомнил, вот и пришёл посмотреть.

Геннадий рассмеялся.

– Да, шутил я в университете правильно. За эти годы то забросил, а потом он, важный из себя приходит, ну я как декана вспомнил. Ха-ха-ха! – залился смехом преподаватель и сел на своё прежнее место. – Рад, что и ты это не забыл. Я же сначала удивился, когда ты зашёл. Лицами вы с твоим соседом похожи.

– Да я из-за этого с ним первым и заговорил. – подхватил, тоже засмеявшись, Слава.

– Только у него было такое детское, правильное, а в тебе сразу видна творческая натура.

– Потому что я ел мало.

Оба рассмеялись, но, когда Геннадий успокоился, Слава продолжал, с невысокими остаточными всхлипываниями смеха.

– Кстати, твой сосед сбежал пару месяцев назад из госпиталя.

– Охрана значит у вас плохая… может быть и мне, для новых ощущений? – перекладывая ногу с колена, предложил Слава.

– Не думай. Как раз после этого её усилили – камеры включили.

– Ну и ладно, тогда у него спрошу. Надо же быть… таким смелым.

– Дураком. Не прошло нескольких часов, и его поймали – не вытерпел, усмехнувшись, Геннадий.

– У вас есть поесть что-нибудь между обедом и ужином? – положив руку на живот, перескочил Слава.

– Да, да. – преподаватель отъехал со стулом и через Интерна посмотрел на часы. – Полдник через пару минут.

– Отлично. Я так проголодался, составишь мне компанию?

– Я от тебя ещё долго не отстану. – Геннадий засмеялся, но Слава, додумав что-то про себя, улыбнувшись, хмыкнул.

Преподаватель схватил со стола ключи и пропустил у выхода перед собой Славу, отчего мужчина не отказался и вышел первым. На том же месте напротив двери, где Слава поджидал Петра Семёновича, стоял Павел Анатольевич, при виде которого на лице бывшего изолированного расползлась усмешка:

– Ты всё ждёшь?

– Ты кому? А, Павел Анатольевич. – воскликнул Геннадий и отвернулся, закрывая кабинет, и продолжил уже спиной. – Представляете, встретил университетского товарища.

– Мы как раз в столовую, не хочешь с нами? – вставил Слава.

– Не соглашайтесь, мы так давно не виделись, дайте наверстать пропущенные годы. – по-дружески обняв Славу за плечо, попросил Геннадий.

– Ты его ни с кем не путаешь? – смутился Павел Анатольевич, тряся головой.

– Вы думаете, я однокурсника узнать не могу? Он у нас всегда не такой как все был, и ему даже будет полезно пожить здесь. Мы пойдём, хорошего дня, Павел Анатольевич.

– Не перенапрягай мозг, это вредно. – уходя, бросил Слава.

Павел Анатольевич следовал за ними, подслушивая разговор о воспоминаниях университетского времени с сомнением, и, отстав от них у лестницы, поднялся в свой кабинет.

– Он всегда такой подозрительный? – войдя в столовую, третируя, не утерпел Слава.

– Сам удивлён. Он ко мне зашёл несколько раз за все годы.

– Ты садись, я всё принесу. – махнув к столам, попросил Слава.

– Я сам.

– Не стоит.

Слава грубо отпихнул порывающегося помочь Геннадия, который, отступив пару шагов назад, удивился силе однокурсника и, уступив, сел за второй стол. Составив на два подноса одинаковые наборы блюд: чай и булочку с изюмом – он вытащил из кармана горсть таблеток, закрыл свои руки спиной, растолок препарат между двумя взятыми из соседнего стакана ложками и высыпал порошок в чай одного из наборов. Поставив приборы на место, подхватил два подноса и отнёс их на занятый Геннадием стол. Перед преподавателем он поставил чай с полурастворившимися таблетками, часть которых прикрылась листочками растений.

– Тебе у нас понравится. Особенно кухня. – разглядывая булочку, с наслаждением, певуча зарекомендовал преподаватель.

– Давай сначала за встречу. – предложил Слава, поднимая стакан.

Геннадий поднял свой, и, ударившись стеклом, каждый отпил небольшую часть содержимого. Доев полдник, Слава остался в ожидании преподавателя, уже пришла «небуйная», но в их сторону он не смотрел. Наконец Геннадий допил чай, и они отнесли посуду. Отходя от окна, преподаватель прижался к Славе.

– У меня кружится голова.

– Присядь.

Слава довёл его до скамьи, сев на которую, Геннадий упал спиной на стол.

– Слава, я тебя не вижу. Позови кого-нибудь. – повторял он, тряся руками в воздухе.

Слава наклонился и с наслаждением прошептал:

– Никогда не смей указывать мне, что делать.

– Что ты говоришь. Я не понимаю, мне плохо!

– Тут есть врач? – спросил Слава, не повышая голос, несколько лиц на него повернулось. – Который умеет оказывать первую помощь. – добавил мужчина, больше лица на него не смотрели. – Студент, тут человеку плохо!

При всей имевшейся у него злобе к Славе, Ипполит не мог из-за этого не помочь преподавателю. Студент подбежал к Геннадию, перекинул его руку через свою шею, Слава сделал то же, и они поволокли преподавателя в изолятор – единственное в госпитале место, оборудованное медицинскими приборами. Спустив Геннадия на первый этаж, Слава побежал в ординаторскую, а студент поволок мужчину к изолятору.

Прибежавшие врачи помогли уложить преподавателя на кровать, сознание его уже покидало, он мямлил, и разобрать слова было невозможно. Минут через пять явился приведённый Славой, который после ординаторской побежал на четвёртый этаж, Павел Анатольевич и поспешил вызвать карету скорой помощи. Больше ничего не делали. Через час машина забрала Геннадия в областную больницу. К этому времени Слава и студент уже практиковались на уроке ОБЖ.

Из суматохи изолятора они вышли после того, как в нём появился Павел Анатольевич. Дошли до кабинета они молча, только Слава, беззвучно смеясь над своими мыслями, изредка поглядывал на студента, пока тот, упёршись взглядом в пол, шагал у другой стены, между ними было около метра. Постучавшись, Слава первый зашёл в кабинет, размахнувшись дверью так, что и Матвеевич успел пройти, не прикоснувшись к ней. С первого посещения кабинета, Слава заметил столы, выставленные друг за другом у стены, напротив которой госпитализированные строились. Теперь они были распределены с приставленными к ним стульями на одной половине комнаты, на второй – дубовый учительский стол, за которым сидел Василий Иванович, на стене за которым висела зелёная графитовая доска. Отставник следил за несколькими мужчинами, ходившими вокруг столов и что-то у них поправляющими.

Слава громко поздоровался с Василием Ивановичем и твёрдо направился в его сторону, студент поздоровался тише и отошёл к партам, шёпотом, пытаясь не затронуть тишины, отвечая на вопросы остановившихся госпитализированных.

– Новенький? – машинально спросил военный, увидев незнакомое лицо.

– Старенький, старенький. – передразнил его Слава, облокачиваясь на стол.

– Что? – воскликнул Василий Иванович, и гнев загорелся в его глазах, устремлённых на прищуренные веки наглеца.

– Был я у вас, но только один раз.

– Прогуливаешь?

– По веской причине пропустил. – выразив уверенность в своих словах, которой также должен был подчиниться Василий Иванович, уточнил Слава. – Не слышали, сбегал я несколько месяцев назад. В изоляторе отсидел, и вот вернули. – Слава, облокотился ладонями о край стола, вывернув тыльную сторону локтей к Василию Ивановичу.

– До Москвы добежал?

– Врут. Вы понадеялись, что я у вас лучшим на поле стану? Не надейтесь, врут.

Василий Иванович нахмурился и отослал Славу к столам.

– Ещё терпит. Я пока время убивал, вспомнил единственный урок. И вот что, а почему у нас женщин не было? – напирая на военного спросил, мужчина.

– Кругом!

– Да ну ответьте вы! – взвизгнул Слава.

– Зачем они тебе?

– Мне – незачем. Я так, со скуки дознаться хочу.

– Как-то ты странно говоришь.

– Ну наконец хоть кто-то заметил! Я ещё складней и завёртестей умею. —бахвальственно заискивал Слава.

– Отставить.

– Ну дак о женщинах что? – продолжил Слава, закидывая ногу на край стола, но, только заметив его движение, Василий Иванович начал заносить ладонь для удара, а мужчина предугадал и вмиг сам скинул ногу и, расправив плечи, встал вложив в карманы руки.

– Они в другой группе.

– Вопросов больше не имею.

Слава развернулся на пятке, отошёл к другой части команды и сел за ближайшую к Василию Ивановичу парту, приглашая студента, наблюдавшего за разговором из кучки госпитализированных, сесть рядом с ним. Столы выстроились в два ряда, в каждом около пяти штук, и если считать по-школьному, с вариантами сидящих, то Слава занял первую парту первого ряда, ближе к двери, первый вариант, студент же отдалился на вторую парту второго ряда, ближе к выходу на улицу, второй вариант. Слава с усмешкой огорчился, но, оглядевшись, подсел напротив студента.

– Я думал, ты сядешь со мной. – зазвенел в тишине кабинета его наивный голос.

– Уходи! – наклонив голову, чтобы не смотреть в глаза мужчине, проскрежетал студент.

– Прости, прости, прости. Сколько раз мне ещё извиниться?!

– Не надо было ни сколько. Хоть на коленях ползай… не надо.

– Тогда почему?

– Ты предал меня.

– Как хочешь обзывай это, но не предательством. – возмутился Слава, всё больше скручивая тело, чтобы оно зеркально отражало то положение, в котором сидел Ипполит.

– А как иначе? – студент поднял на него строгий взгляд, но продолжил уже запинаясь. – Я не понимаю, что с тобой произошло. Сейчас… это не ты. Не тот человек, с которым я познакомился. Зачем… зачем ты назвал моё имя? Что за улыбка, убери её. (Слава перестал улыбаться). Как мне было плохо всю неделю, ну тебе откуда об этом знать…

«Для самых непонятливых, если такие ещё остались, объясню. В пределах трёх недель назад, когда Ипполит по обыкновению принёс обед или ужин… не в это суть, зашёл в изолятор, они разговаривали, студент сидел за столом, а Слава напротив на кровати, в жаре речи, в обращении мужчины к молодому человеку промелькнуло его имя. Ипполита затрясло, и он телом упал на стол. Самому смешно стало, подождите… Дак вот, а Слава, кстати, тоже засмеялся, ну автор уже описывал заливисто и т. п. потом с полчаса подержал тело в изоляторе, после надумал стучать в дверь. Прибежал охранник, затем санитары, и они утащили студента в «Небуйную», где он очнулся на следующий день и всю неделю проходил с мигренью.»

– Я не хотел, оно вырвалось. – оправдывался Слава.

«Я хотел, чтобы ты был со мной. Мы там вдвоём… Невыносимо скучно. Мне нужен был ты.» – и в мыслях добавил он истинную причину.

– Ты раньше понимал меня. – загнанный наступлением студента, утихая, вскользь прошептал Слава, чтобы Матвеевич всё равно расслышал.

– Раньше. Но теперь. Зачем?.. Как ты его вообще узнал? – порывы Ипполит не ослабил, но он не кричал, а напирал тембром.

– Случайно. Я не допытывался. Послышалось от Павла Анатольевича, он то не знает, что я не знал.

Студент провёл по волосам рукой и, зацепившись о спутанную прядь, дёрнул ладонь, вырвав клок волос. Слава нахмурился и примялся, спину ровно держать перестал и облокотился руками о спинку своего стула:

– О дружбе теперь не настаиваю. Только прости, мне слово твоё надо услышать.

Студент не отвечал и терзался мыслями, он хотел вырвать их, избавится как от пряди волос, но они, не останавливаясь, крутились.

– А Лиза. – спохватился он. – Чем ты её заманил, только о тебе она сегодня и говорила?

Слава восхищался собой в душе, но внешне, всё ещё раскаиваясь, был удручён.

– Не много. За завтраком ты слышал, а во время обеда мы сидели вдвоём, но всё то же, что и остальным: о том, как я рад вернуться, слегка о жизни в изоляторе— не больше, всего несколько минут. Да я физически больше бы не сумел.

– За несколько минут ты можешь разболтать всё, о чём захочешь. – выпустил студент, оттолкнувшись от стола, упав на спинку стула, который, покачнувшись, задел край стоявшей за ним парты.

Слава принял это за комплимент и улыбнулся.

– Днём, как раз после обеда, каждый мой поворот разговора она уводила к тому, чтобы я помирился с тобой. – не останавливался Ипполит.

– А ты об этом. Забыл. Да, я упомянул, но я думал, что ты ей рассказал. А она тогда только выслушала мою точку зрения.

За спором, а это именно он и был, хотя студент вбивал свои слова в Славу, как мяч о стену, от мужчины он всё равно отскакивал, хотя и с меньшей, намеренно уменьшенной, силой. Уже к последней реплике Славы все места, рассчитанные ровно на число человек в группе, были заняты, и Василий Иванович встал, начиная занятие. Бывшее на первом ряду место Славы теперь принадлежало другому, и мужчина остался на втором, с соседом не познакомился, тему прослушал и начало лекции вертелся на стуле, ища Амбарова и Сидорова. Мужчины не находились, что начало злить «небуйного», но, заглянув за спину студента и его соседа, он заметил не намеренно спрятавшихся нужных госпитализированных.

Уже с февраля начали готовиться к празднику Дня Победы и оставшуюся часть урока Слава, не запоминая, слушал про партизанские отряды и их вклад в развитие военных действий.

Как только Василий Иванович, час круживший перед столом, облокачивающийся на него, подходивший к доске, заглядывавшийся на плакаты и начинавший словами объяснять что-то на них, когда видел, что слушатели его не понимают, подбегал к табличкам и пытался руками достать до выбранной картинки, сел и на последних словах медленно стих, что значило окончание лекции, Слава вскочил первый, но одногруппники не медлили, и в небольшой толпе мужчина последовал на выход. В коридоре сток расплылся: одни шли быстрее и, обгоняя, вырвались вперёд, кто-то шёл в среднем темпе – те образовали кучку в середине, остальные не торопились и застряли в конце. Студент, нечаянно задев Славу плечом, вывернулся одним из первых и лидировал широким шагом. Мужчина не стал догонять и, когда цели сбились с общего шага и отстали, подбежал к ним и нарочно толкнул Сидорова в бок, пристроившись к паре с той же стороны.

– Ребята, привет! Не могу сказать, что я рад вас видеть, но поговорить надо. – затараторил он.

Мужчины оторопели и остановились, а Слава, сначала надеявшийся на их ответ, понял, что они сказать ничего не могут, продолжил.

– Идём, идёмте (он их толкал, из-за чего мужчины двинулись). Я только сказать спасибо, как видите… нет вы не видите, тогда знайте, что ваше старание не прошло даром. Ну я только для спасибо и всё.

Слава отсалютовал от закрытого глаза двумя пальцами и убежал. Мужчины, остановившиеся, потому что не могли вспомнить, что сделали улыбавшемуся человеку, но к произнесению «ваше старание» припомнили и насторожились, после выражения благодарности растерялись, Сидоров даже почувствовал вину, он подумал, что Слава помешался, после сильного удара по лицу. Завтра же оба забылись.

На лестнице Слава студента не догнал, в комнате ни с кем не разговаривал, только пару раз игриво подмигнул обернувшемуся к окну взгляду Матвеевича, как и Клавдию, истинным намерением которого было заметить лицо Славы, и полчаса, наслаждаясь бездельем, лежал без мыслей. Через время начался ужин, и «небуйная» поднялась в столовую. В построении Слава занял новое место, обогнав Колю, встал первым, на что мужчина выражал крайнее недовольство, но бывший изолированный смягчал голос и ласкался с ним, как с ребёнком, на что тот реагировал не однозначно: иногда сам поддразнивал, в других случаях огрызался, вспоминая игнорирование его приветствий в столовой; так же и за столом Слава снова сел в его второй главе. За ужином все молчали, разговаривать было не о чем – все всё и так друг о друге знали, а главный распространитель диалогов, молча, улыбался. В течение следующего часа каждый успел принять вечерний туалет, а Пётр Семёнович, очередь которого была последней, вернулся вместе с Павлом Анатольевичем и Славой, спохватившимся об этом к концу свободного времени. Обход, как и три месяца назад, ничем не отличался, только Слава успел вспомнить про собранные у него анализы и поинтересовался готовностью их результатов и из выдавленного из врача ответа получил о них норму. Минут через десять, так как Павел Анатольевич задержался у Лизаветы, прозвучало желание о получении приятных снов, и выключили свет.

Около полуночи Клавдий зашуршал одеялом, стянул такое же с Бориса и подошёл к Славе.

– Я ждал раньше. – прошептал мужчина, глаза которого, всё ещё открытие, привыкли к темноте, и он сумрачно, но чётко видел обозначившееся вокруг тела короля одеяло.

– Мы думали, ты не вернёшься.

Но коли так…

– Да пойдём уже. – недовольно бросил Слава и, бесшумно встав с кровати, укутался одеялом и пропустил Клавдия к балкону, так как забыл, где скрыт в оконной раме замок от двери.

Они вышли на балкон, Слава придержал дверь для Интерна, всю вторую половину дня молча следовавшего за ним. Клавдий царственно опёрся о перила, а физик втиснулся в угол их стыка. Их тела, освящённые полной Луной, отбрасывали огромные тени на окна.

– Уже не прыгаешь? – усмехнулся Слава.

– Зимою нету в том нужды…

«А раньше подумать была.» – заметил Интерн.

– … Мы долго не могли к тебе прийти.

Ты можешь нас винить.

Сейчас вопрос, терзавший нас, нашли.

Хотим мы просветить.

О том, что помнишь, возвести,

Что прежде чувствовал, сознания усыпления?

– А, боишься. – передёрнув плачами, от пролетевшего по ногам ветра, подстрекал Слава, п оправляя одеяло. – Заметь, я мог играть тобой, если бы сказал, что не помню, но не совру. Я, кстати… нет, лучше сразу прямо, да я помню, что ты меня отравил. Я, кстати, нашёл, что ты подсыпал. Ты специально отмерял или на глаз.

– То помним как бухгалтерская смета,

Мы высыпали пол пакета.

– Только в суп?

– Ни крошки в сторону.

– Ну ты и отчаянный. Ещё бы грамм и я мог умереть! – Слава смеялся, но голос отдавал гневом.

– Мы знаем, что рассказывать ты в праве,

Но понимаем оба, что место ей в глубокой яме.

– Дурачок, если бы я хотел, то рассказал, как только вспомнил, как говорить.

– И думаешь ввести нас под мандраж, Используя нахальственный шантаж?

– Зачем, помилуй. – Слава стал серьёзнее, гнев ушёл, но дикая улыбка осталась, и, в отличие от неподвижно стоявшего Клавдия, он переминался на месте, ударяясь боками о перила. – Мне нравятся твои идеи. Но метод – отравление – ну слишком прост, и если, допустим, с перерывом даже в неделю, отравятся пять человек, это как минимум подозрительно и то, что все они из нашей палаты, тоже странно. В общем много недочётов. Ты это что за один день придумал?

– Нам помнится твой гнев.

Отрёкся ты о деле нашем услыхав,

Изменишь ли ты выбор потерпев?

– Помню и не отрицаю, возвращать клятвы не хочу. Работаю не из верности, а из собственных алчных, тщеславных убеждений. – мотая рукой под одеялом, не спеша объяснил Слава

– Как ты сказал? Поверить мы

Ушам не можем. Право чудесный

Твой порыв, и нам же интересны

Его предвестье знать, любезный.

– Не убедительно играл? А жаль, сильно старался. – каменное лицо Славы смягчилось.

– А может ты глумиться

Счел приемлемым над нами?

Не смей над нами так срамиться,

Коль так, и наши очи заблестят огнями! – в глазах Клавдия, в другом течении от его слов, темнела растерянность, но он смотрел в даль, а лицо не морщилось, и как не пытался Слава понять его чувства, не выходило.

– Да хватит, перестань стесниться. Да я помогу тебе и не шучу. Да, поменял взгляд. Забудь, что Вячеслав Владимирович (он произнёс имя быстро и небрежно) тебе говорил. Я говорю, что думаю.

– Посмел критиковать ты наши планы.

Имеешь ли ты свой в противовес.

Или несёшь с собою только небесны манны.

Какой же твой в том интерес?

– Никакая манна не снизойдёт на меня, если я не был бы устремлён к определённому. Интерес… я как-то не задумался. – Слава повернулся к Интерну, тот развёл руками. И тут мужчина накинулся на Клавдия, его руки расслабили хват, и одеяло спустилось до плеч. – Ты вбил мне в голову эту идею. Эти слова крутились в голове, не отпускали. Я…я сам бы никогда, но ты! Всё придумал ты, первопроходец. Я придумал так много случаев. О сколько времени! Скажи, кто будет первым?

Слава с огнём в глазах, шептал, из-за чего его слова слышались страшно, будто от безумия, приближался к Клавдию, который удивлённо повернулся, он шагал медленно, но речь подкреплял жестами, крутил головой, как в агонии. На вопрос король не отвечал несколько минут, коченея от испуга.

– Чёрт-энтузиаст. – пролепетал Клавдий, высвободив часть сил, отобранных напором Славы, попятился парой шагов.

– Дак кто? Кто? – Слава не ослаблял слог и не давал королю сокращать расстояние в полшага.

– Я… я не думал. Может быть…

– Я помню, ты хорошо тогда дразнил Колю. – Слава прервал Клавдия, когда тот упёрся в конец балкона, и, опомнившись, с улыбкой тревожно поинтересовался. – Пока меня не было, прогресс не запускал?

– Бывало, ещё пару раз. – выдыхая, произнёс запуганный король.

– Главное хоть что-то, тогда с него и начнём. Во-первых, мне надо прочитать его медицинскую книжку. Сможешь достать? – Слава вернулся в свой угол, а Клавдий, выдумав о произошедшем, что это мог быть остаточный припадок и, приняв величественный вид, встал в центр балкона, лицом повернувшись к Славе.

– Попробуем.

– Будем действовать от их слабостей. Я кое-что нашёл у двоих. Но вот Борис и Глеб пусты. Ими займёшься ты. Затягивать я не хочу, так что на пять человек у нас не больше месяца. Работать будем продуктивно и по обстоятельствам. Коля как на пробу, остальных одновременно. Пока работаем над одним, если подвернётся шанс, находим что-нибудь на второго. Главное прогрессивно. Понял?

– Что делать будешь ты

Коль мы так многим заняты?

Да и к чему же пять,

Кто тот ещё один нам надо знать.

– Я мозг и исполнитель, а ты сборщик информации. Не тронем Гертруду и…– Слава не хотел говорить.

« – Ладно, ему то какая разница. Раз сказал, закончи предложение.

– Он будет спрашивать «почему?»

– Думаю, ты знаешь, как на такое отвечать.» – Интерн рассудил Славе, и тот согласился.

– Студент.

– И ты и я по человеку, Оставим им скончание века.

Твой план достаточно мудрён.

Но чтоб три месяца только о нём

Занять все мысли, не много ли о малом?

– Причём здесь мои мысли, и с чего они тебя интересуют. Думать мне больше не о чем! То есть согласен?

– Вполне.

Слава высунул твёрдую худую руку из-под одела, в которое успел снова закутаться, Клавдий скрепил их союз рукопожатием, Интерн тоже положил ладонь на замок. Окоченев, руки быстро расцепились. Король открыл дверь, и союзники вернулись в комнату. Слава, не раскрываясь, упал на кровать и тут же уснул, а Клавдий, закрыв дверь, закинул одеяло на Бориса, поцеловал спящую Гертруду – её не будили, так как не спускались, и верёвку бросать не надо было – но не только по привычке король взял одеяло Божка, но ещё и не хотел морозить своё, уснул чуть позже Славы.

Проснувшись в пятом часу, Слава наощупь нашёл тумбу Коли. Беззвёздное с серыми облаками небо чернело, Луна потухла, но свет фонарей, отражаясь от небольшого покрова снега, часть которого уже выдул ветер, озарял комнату, и сквозь её темноту синели силуэты кроватей. Пошарив в верхнем ящике тумбы, мужчина ухватил тюбик зубной пасты и, не задвигая доски, подкрался к Клавдию. Вымазав на лике короля не связанные композицией узоры, Слава вернулся к Коле, слегка, будто по неосторожности, задел горлышком о его руку, оставив неяркий след. Интерн подсказал, как лежал тюбик, и, вернув его на точное место, Слава, бесшумно задвинув ящик и от напряжения испугавшись чахнувшего Коли, но проверив не проснулся ли мужчина, убедился в его бесчувственности, на носочках допрыгал до своей кровати и уснул, для большей правдоподобности впечатлений утра.

Как Слава и Интерн себе представляли, Клавдий, как только проснулся, нашёл обидчика. До обхода был скандал. На этот раз, в отличие от предыдущих, когда его слова ставились под сомнение, у короля были самые правдивые и беспрекословные доказательства шалостей Коли. Слава вскочил от визга Клавдия и тут же ринулся к центру событий, разворачивающихся между кроватью Коли с сидевшим на ней хозяином, протирающим заспанные глаза, так как на этот раз, по его утверждениям, он «провалился в сон», из-за чего не по обыкновению проснулся ни первым, и стоявшим около неё королём. Остальные «небуйные», кроме Лизаветы, той удавалось спать, с мест наблюдали за сценой. Слава подсел на край кровати Петра Семёновича, положив руки на её изголовье. Клавдий возмущался грозно и даже гневно, что выглядело пугающе…

«Со вчерашней выходкой Славы это всё равно сравнить нельзя.»

… но Коля, по прошлой тактике, пытался отбиваться около полу часа, после чего, снова сев на кровать, он, повышая голос, вскакивал, додумав о том, что вина его очевидна, выдвинул в оправдание идею о лунатизме. Клавдий не утихал и, заметив капитуляцию врага, добил мужчину едкими фразами, при которых говорящий должен улыбаться, но в этом поступке, как выразился король, «…была задета честь и предано сомнению величие…», он только больше злился. Улыбался же Слава. Эта коварная идея пришла к нему за несколько минут до исполнения, во сне, и, рассказав её Интерну, получил восхитительный отзыв и сразу претворил её в жизнь. Спустя час король не утихал, сцена всем надоела, а Слава насторожился из-за показавшихся ему необычными голосов, слышавшихся за дверью.

– Ну полно. Ты ребёночка до слёз довел. – ввернул Слава, когда Клавдий остановился, вдыхая воздух, и, пересев на кровать Коли, приобнял мужчину, положил его голову себе на плечо и накрыл её рукой.

В горячке король не заметил того, что компаньон сидит в сантиметре от него, и повернулся, встревоженный от неожиданности его вставки.

– Но он…

– Да, виноват, но раскаивается. Ты же принимаешь свою вину? – обратился Слава к Коле, отстраняя того от себя, но всё ещё придерживая за плечи.

– Да. – шмыгая носам и икая, промямлил мужчина.

– И понимаешь, что это свинство, а также подло с твоей стороны.

– Да.

– И если хочешь выразить недовольство зазнавшемуся Клавдию, то надо говорить в лицо при всех, ну или одном свидетеле.

– Да. – Коля понял не весь смысл, вложенный Славой.

– Пётр Семёнович, упокойте ребёнка, я не умею.

Слава отодвинул от себя мужчину, его место занял готовившийся прийти на помощь, из-за чего быстро вставший, Пётр Семёнович, а сам, повелительно развернув Клавдия, увёл его.

– Пусти, запятнано теперь ведь наше имя.

– Да, да, в прямом смысле кстати. Тебе лицо не жжёт?

За тот час до пробуждения, Клавдий уткнулся лицом в подушку, так он, заметив белое пятно с вкраплениями красного и синего, дотронулся до лица и, нащупав на нём ещё сильнее размазанную смесь, не додумался её смыть и побежал искать виновного.

Слава повёл короля в душ.

– Придумал, как достанешь карту? Нет? Ну да у меня план. – затараторил мужчина в коридоре, не уступая ответу Клавдия. – Это образ. Детали сам додумаешь. Павел Анатольевич сначала подходит к Коле (надо ему для красоты кличку придумать, но после), потом к Петру Семёновичу, потом к тебе. Значит его карточка предпоследняя. Ты кровать уже заправил? Расправь. Но только не просто, а с предлогом: допустим, тебе стало холодно, и ты ввернулся в одеяло. Когда Павел Анатольевич придёт, одеяло должно лежать неровно, со складками и буграми, но натуральными. Он положит все карты на кровать, твою возьмёт в руки. Ответишь на пару вопросов, потом я его отвлеку, а ты вытащишь карту и засунешь под одеяло.

– И пусть так будет, но

Рядом есть другие пары глаз,

Что с ними делать, если они в нас

Уставятся непреклонимо?

– Я отвлеку всех. – ответил Слава, оглядывая поворот коридора.

– И как, позволь узнать?

– А если я скажу, ты так не удивишься. Эмоции должны быть натуральными, а играть ты не умеешь. Ты быстро спрячь карту, а потом на меня посмотри.

– Да пусть деяньям нашим сопутствует удача!

– И без неё справимся. – посчитал долгом отозваться Слава, считавший судьбу и то, что её нельзя изменить, мифами.

В туалете Клавдий сначала долго перед зеркалом отскребал присохшую к коже пасту, Слава не вытерпел (скоро начинался обход), подсунул его голову под кран и несколько секунд держал её под водой. Как только физик убрал руку с его шеи, король выскочил из-под потока и взревел на мужчину, но Слава продолжил улыбаться и провёл по щеке Клавдия рукой – размокшая паста осталась на его пальцах. Король стих и самостоятельно подставил голову под кран – через минуту паста была смыта, но лицо осталось красным от ожога.

В «Небуйной» царило умиротворение, пары шумели между собой, и на лице Коли высохли слёзы. Клавдий замотался одеялом и до обхода просидел с Гертрудой, Слава сразу завернул к кровати Лизаветы. Зашёл Павел Анатольевич. Заговорщики напряглись, но не терялись. Следую уставу, когда врач закончил с Колей, и подошёл к Петру Семёновичу, Клавдий сел на свою кровать, разбросав по ней края одеяла. Новый рельеф кровати показался Славе недостаточно непредумышленным.

« – Ровней надо, слишком собрано у края.

– А если поймают, про нас расскажет.

– Мою причастность к этому слова сумасшедшего не докажут.» – высказавшись Интерну, Слава себя более упокоил.

Клавдий волновался о том, что Слава продолжал сидеть на кровати Лизаветы. Чему девушка не препятствовала, только застенчиво улыбалась, смотрела на кровать и глаза поднимала нечасто; студент злился и со Славой не говорил.

Когда Павел Анатольевич встал с кровати Петра Семёновича, Слава, улыбаясь, громко спросил:

– Ты скоро ко мне?

В ответ он получил неприятный взгляд врача.

– Пойду готовить ответы. – попрощался мужчина с Лизаветой и подпрыгнул к своей кровати, в полёте замечая, как Павел Анатольевич кладёт карты на колени.

План провалился, забрать их было невозможно. Клавдий тщетно ждал вмешательства Славы, но мужчина рассчитал вероятность того, что бумага из рук Павла Анатольевича ляжет на кровать ничтожна и действия, обговорённые в плане, не продолжились. Когда врач ушёл от короля к Гертруде, Клавдий вопросительно посмотрел на Славу, а тот озлобленно сверлил глазами спину Павла Анатольевича. Опрос бывшего изолированного вёлся быстрее, чем у «небуйных», Слава был мягок, но врач – надменен. У студента спросил про головную боль, которой тот уже не чувствовал, у Лизаветы Павел Анатольевич с шёпотом задержался, что выглядело нелепо, и в дверях напомнил о завтраке.

И снова все разбрелись по парам. Клавдий в смятении решил подойти к Славе, но тот развернул его, прошептав, что считает неправильным, уделять при обществе друг другу много внимания. Король возвратился к жене, Слава – к Лизавете.

До команды Клавдия о начале завтрака девушка возобновила обучение физика языку жестов, а студента попросила озвучивать движения. За завтраком Слава приставал к Божкам, споря о существовании жизни после смерти, и после его окончания забрал Клавдия на занятие. Мужчина встал величественно, играя неохоту общения и снисхождение, Слава перед ним паясничал, в один момент он даже припал в женственном реверансе; в такой сцене вышли из столовой, после чего оба переменились в лицах.

– Ну что же, план твой не сработал.

Мы думали, что ты все действия в нём отработал,

Он почему бумаги на кровать не подал?

– Да мне то откуда знать. – Слава бросил взгляд на Интерна, мнения которого ещё не успел спросить. Мужчина шёл рядом, повесив голову. – Ты так небрежно разворошил одеяло, а я просил с аккуратной небрежностью, у тебя была крайность…

«Именно поэтому и не положил. Таких волн на ткани король развел, шторм!»

–… если бы правильно сделал, наверняка бы положил.

– И всё же план твой слишком был опасный.

Может придумать более прекрасный?

– Будем искать другой способ, как карту достать. Где они хранятся? – озадаченно сыпал Слава, быстро перебирая ногами.

– Там лекарши в начале восседают.

И под столом бумаги охраняют.

– Где? В чьём начале? – он стал злиться, потому что не понимал.

– В началах этажа.

– Схожу.

Слава решительно прибавил шаг и перестал хмуриться. На «грамотном стиле общения» Клавдий в стихах раскрыл тему отчаяния и запустения человеческой души, согруппники также читали стихи собственного сочинения, Славе слова диктовал Интерн. После был «отказ от вредных привычек», где снова тема не затрагивала смысла названия занятия, и обсуждалась проблема вырубки лесов в поймах рек. Далее физик просидел рассказ новоприбывшего о его работе на «профессиональной ориентации», и хотя он не входил в число судей, с последнего ряда выкрикнул свою оценку, что возмутило Божков, не повлияв на остальных. За обедом Слава попробовал жестами поговорить с Лизаветой, но получалось у него не так быстро, и руки путались между собой; пара смеялась, студент бросал запальчивые взгляды на Славу. «Небуйная» вернулась в комнату, наступил тихий час. Слава не стал выжидать и минут через пять вышел.

– Какая неожиданность! Не надоело? – обрадовался он Павлу Анатольевичу.

«Как надоел!» – в мыслях оскалился Слава.

– Отпустил тебя уже один раз… Ип… Матвеевич? – чуть не проговорился врач, удивившись нежданно вышедшему из комнаты молодому человеку.

– Да, сегодня я с ним гулять иду. Составите компанию. – обняв студента, объяснил Слава.

Студент и Павел Анатольевич, не ожидавшие встретился, растерялись быстрому сложению событий.

– Вы что-то хотели? – с запинкой спросил молодой человек, сбрасывая руку Славы.

– Проверяю добросовестность исполнения расписания. – вернув голосу и телу строгую форму, ответил Павел Анатольевич.

– Мы на пару минут, можно? – студен слегка сгорбился и вопросительно-прося

посмотрел на врача.

Мужчина, имея о молодом человеке наилучшие убеждения, снисходительно кивнул и отошел к стене – Славу он встретил стоя посредине коридора – освобождая дорогу.

– Вот этот про суд. – шепнул Слава, проходя мимо Павла Анатольевича.

Врач удивился, но запомнил себе для разговора с дочерью и пошёл в сторону противоположную паре.

– Ты что-то хотел? – начал Слава, улыбаясь, но волнуясь, ведь вмешательство студента в его план не входило.

– Зачем ты врёшь?

– О чём?

– Что Лизавету не заговариваешь. Я видел ваш разговор за обедом.

– Я её не заговаривал.

– А это что? – студент повторил жесты Славы.

Физик ответил молодому человеку тем же и рассмеялся, забыв о соблюдении тишины.

– Не хочешь объяснить почему ты это говорил?

– А почему мне нельзя об этом говорить? – продолжая улыбаться, возмутился Слава, вдавив голову назад так, что образовалась небольшая гармошка второго подбородка.

– Ты пытаешься ей понравиться. – насупившись, обогнав Славу и встав ему на встречу, взыскивал студент.

– Да.

– Зачем? Зачем про руки, глаза… Что это значит для тебя? Такие речи произносятся с умыслом. Игра? Ты считаешь, что сможешь управлять ею?

– Почему я не могу сказать девушке о её красоте? Во-первых, она мне отвечает. Во-вторых, если ты о разнице лет между нами, то ты – консерватор. Ну и девушка она свободная, молодого человека не имеет.

– Я… А я? – возмутился, останавливая напиравшего мужчину, Ипполит.

– Что «Я»? Ты для неё друг и только.

Слава поддался и остановился перед студентом, уперевшись плечом в стену.

– Она любит меня.

– И при этом флиртует со мной. – Слава встал поудобнее и скрестил руки, что теперь опирался о стену плечевым суставом.

Студент находился в исступлении, как он не пытался, мозг отказывался работать со смешанными чувствами, но говорить надо было. В то же время Славу разговор заинтересовал, и теперь он хотел закончить его на месте.

– Ты, не смей больше с ней говорить! – возвратив контроль над собой, прошипел студент сквозь зубы, тыча пальцем в грудь Славы и, оттолкнув его от себя, быстрым шагом, на бег не переходя, направился в «Небуйную».

– С чего бы? – крикнул в след студенту Слава, но молодой человек шагал, держась за голову, и его уши были закрыты, из-за чего вопрос он не услышал. Ипполит знал, что если Слава прокричит в ответ, то он обязательно вернётся.

Слава усмехнулся и пошёл, присвистывая (чему его научил Интерн) к началу коридора.

– Ты мне так и не сказал, почему хочешь его оставить? – напомнил Интерн.

– А разве я говорил, что скажу?

– Нет.

– Вот ты и ответил на свой вопрос.

Слава казался разозлённым, чем скрывал расстройство, на том вопросы и закончились. В назначенном месте обнаружился столик медсестёр этажа, за которым сидели несколько девушек. Они наперебой говорили, но прекратили и вздрогнули, а одна негромко вскрикнула, когда Слава, выскочив из-за спины их подруги, сел перед столом на корточки, положив руки на стол, а на них голову.

– Девушка, здравствуйте. – мягко поприветствовал физик, расплывшись в улыбке. Он приготовил её за несколько шагов до прыжка, перед этим встряхнув головой, и выставив получившееся лицо на пробу Интерна.

– Почему вы не в кровати?

– Там ужасно скучно, я не могу уснуть. – сжав брови и предав своим губам горизонтальное положение, печально произнёс Слава.

– Возьмите и идите. – раздражённо сказал сидевшая в середине и протянула ему таблетку, которую взяла с полки за своей спиной – там стояли те же банки, что и в изоляторе, но по одному экземпляру каждая.

– Ну девушки, не прогоняйте. Настя, ты меня помнишь?

Взволнованно откинувшись на стул, медсестра не успела ответить, как за неё вступилась подруга:

– Дак это ты к ней приставал?

– Ты что, я ни к кому не приставал. – отодвигаясь от громкоголосой, сидевшей в центре девушки, отвечал Слава.

– Она нам всё рассказала, когда со слезами вернулась. – возмутилась вторая.

Их было трое: Настя молчала, сидела с правого края, подруги, из центра и слева, говорили слаженно по очереди.

– Всё?

– Да. – две ответили вместе.

– И про то, как сама со мной заигрывала, а я поверил этой… обольстительнице.

Слава с презрением оглядел Настю.

– Настя?

– Нет, он снова врёт. – всхлипывая, произнесла девушка, на её глазах выступили слёзы.

– Хвастаешься о больном человеке. – продолжил горевать Слава, жалостливо посмотрев на подруг.

– Ну и что это за очная ставка?

– Не слушайте его. А вы уходите! – вскрикнула расстроенная девушка, зная характер завистливых подруг-сплетниц, которые легко могли принять сторону того, чья историю покажется интересней, даже если это было неправда.

«В правде нет интереса, приукрашенное враньё – сказка для ушей.»

– Вы видите, как она кокетливо стесняется, а сама в меня глазами стреляет. – спохватился Слава, чувствуя неопределённость подруг, и показал на Настю пальцем, чтобы остальные повернулись к ней.

– Она к вам прямо приставала? Расскажите. – подруги, проследовав за пальцем и вернув взгляд на Славу, приняли его ложь.

Пересказывая историю, мужчина путал свои мечты, подсказки Интерна и строки книг, смешав их в роман о неразделённой платонической любви. Девушки, посмеиваясь, смотрели на Настю, но та вскоре заплакала и убежала.

«К Павлу Анатольевичу пойти может. » – волновался Слава.

– Девушки, я вам до интимного подробно рассказал…

– И такое было? – визжали слушательницы.

– Нет, но вспоминать больше не хочется. Давайте поиграем.

– Только не в бутылочку. – смутилась девушка из цента с надеждой на то, что мужчина поступит наоборот её слов.

– И для кого я только что распинался? Фу, нет, давайте гадать. Вы любите?

Ноги Славы затекли, и он, плавно встав, облокотился на стол, из-за чего девушке с краю пришлось придвинуться, чтобы иметь одинаковое расстояние с подругой до нового предмета их общего интереса.

Хотя романтические отношения с госпитализированными были запрещены, они продолжали питать надежду завести тот самый роман красавицы и чудовища, который после выписки должен будет превратиться в прекрасного принца.

– Не пробовала.

– И я. Но у нас для этого ничего нет.

– А мы на книгах или что-то может их заменить.

– Даже не знаю. У нас только… карты больных. – заглядывая под стол, виновато сказала центральная.

– И на них можно. Доставайте и лучше побольше. Так. Теперь вы придумывайте страницу и строку, можете и номер слова, а я выберу книжку.

На обложках было написано имя и номера палат, и Слава, придвинув стопку ближе к себе, начал перебрасывать «неподходящие» в образовавшуюся рядом кучу. Где-то в середине первой колонны, под нараставшее недовольство томившихся девушек, Слава нашёл карту Коли.

– Вы первая (центральной).

– Третья страница, третья строчка с начала, третье слово.

– С начала?

– Да, да, что там? – нетерпеливо перебирая руками. тараторила медсестра.

– Волнительность.

« Этого слова здесь нет. Да он пролистывает страницы!»

– Любопытно. Теперь я. Вторая страница, первая строчка, третье слово.

– Бездетность.

Девушки утихли и замолчали, Слава дочитывал карту.

– Может быть ещё раз? – предложил он.

– Нет. – отрезала девушка, которую нагадали бездетностью.

– Ты не расстраивайся. – взяв её за руку и заглянув в глаза, подбодрил Слава и положил карту в кучу.

– Нет, всё нормально.

– Хорошо посидели, правда? Меня даже в сон поклонило, спасибо. Увидимся!

Слава подмигнул центральной, у боковой поцеловал руку и, оставив девушек в недоумении, помахав рукой, убежал. Медсёстры заговорили о мужчине,

препираясь о том, «кому он достанется». А Слава, не встретив никого по дороге, уже подходил к «Небуйной».

– Успел прочитать? – обратился он к Интерну.

– Скучный он какой-то, да и предлога нормального я не смог найти, только зависимость и всё.

– А почему бы ей и не воспользоваться. – шурша в кармане таблетками, предложил Слава. – Если судить потому что мы знаем об остальных, вероятность того, что и у них такая же проблема переваливает за ноль. И с ним лучше разобраться побыстрее.

– Да, слишком резвый.

– Это точно.

– То есть по плану Клавдия?

– Ха-ха-ха. Даже затягивать не буду, сегодня, нет, нет, сейчас! – возвестил Слава с улыбкой, расползшейся до глаз так, что у их краёв выступили слёзы.

– Вот Клавдий удивится.

– Главное, чтобы не испугался. А то подумает, что раз я без него действовал, то могу быть против него. Ха-ха-ха.

– Может и его тоже? – сомневаясь, предложил Интерн.

– Не знаю… может.

– С Колей прямо сейчас?

– А ты что, против? – Слава резко остановился и, хотя Интерн был выше его на пару сантиметров, пригнулся, посмотрев тонкими полосками глаз снизу вверх, встав вплотную перед другом, тот улыбнулся.

– А разве я говорил об этом?

– Нет.

– Вот ты и ответил на свой вопрос.

– Как же я тебя люблю.

Слава услышал шорохи в коридоре, но обращать на них внимание ему не хотелось, он потрепал Интерна за щёку, что мужчине не нравилось, и на зло тот так же приложил руку к щеке впередистоящего. Оба одновременно остановились и, обнявшись, вошли в «Небуйную». В комнате все спали. Слава хотел подойти к Коле, но повернул к студенту. Пока мужчина развлекался с медсёстрами, а ему фарс доставлял гораздо больше удовольствия, чем девушкам, молодой человек придвинул кровать ближе к Лизавете, освободив место тем, что передвинул свою тумбу к стороне, граничащей с территорией Божков, и уснул, держа девушку за руку. Слава несколько минут со сморщенным от недовольства лицом смотрел на сцепленные, лежащие на тумбе руки, улыбнулся, взглянув на студента, а, повернувшись к девушке, замахнулся, но, выдыхая, опустил руку.

– Хватит паясничать. – недовольно шепнул ему Интерн.

Слава, показав ему ладонь, обозначая этим, что он помнит о цели, подошёл к Коле.

– Колька, вставай. – тормоша мужчину за руку, сбросив с него одеяло, над ухом шептал Слава.

– Что? Чего? – вскрикнул Коля, пытаясь оторвать тело от кровати, но мужчина зажал ему рот.

– Все спят, не кричи.

– Чего тебе? – надменно спросил Коля, когда Слава убрал руку.

– Сходи со мной в столовую.

– Зачем?

– На полдник.

– Он не скоро, дай поспать. – зевнув, отказался мужчина и начал натаскивать на себя одеяло.

– Ну, пожалуйста. Я у тебя уже просил прощения, и хочу подкрепить свои слова материально – отдам половину порции. – Слава не стал препятствовать отворачивающемуся от него Коле, но слова физика заставили того остановиться.

– Но полдник ещё не начался.

– Нам дадут сейчас. А повезёт, и когда по расписанию придёшь, сможешь ухватить. Пошли? – подзывая рукой к выходу, заманивал Слава.

– Уговорил. – снисходительно согласился Коля, вставая с кровати.

– Пошли, аккуратно.

Слава открыл дверь, поднял уголок губ, смотря на Интерна, и пропустил Колю вперёд. Разбрасываясь вопросами о деятельности Коли до попадания в госпиталь, о том, есть ли у него сопутствующие болезни, кроме потери памяти, а также, под предлогом близкого знакомства, о любимых фильмах и т. п., Слава довёл мужчину до столовой. Мгновениями он подбрасывал комплименты, что более склоняло к разговору Колю, который переменил своё отношение к бывшему изолированному на более снисходительное, но об искренней дружбе ещё не задумывался, на вопросы сначала отвечал односложно и к концу пути раскидисто.

Слава посадил мужчину за стол «Небуйной», а сам отправился к пункту выдачи, из которого, услышав голоса, высунулось недовольное женское лицо лет пятидесяти. Повар начала кричать Славе, когда между ними находилось метров десять, о том, что он «с другом» пришёл слишком рано и должен «убраться» из зала до «назначенного для всех времени». Слава ей не отвечал, а только улыбался, открывая ряд зубов, который смутили женщину тем, что в отличие от многих виденных ей в госпитале улыбок, эта была самая яркая и добрая, пока не подошёл к окну. Облокотившись на стол, на который выставляют блюда, а сейчас он был пуст, мужчина мягким тоном похвалил её «звучный, громящий стены голос», но он надеялся, что и его «тихий разгромит заставу её сердца». История было такова: Коля – очень близкий его друг, потерявший память; сейчас он считает себя ребёнком лет восьми, и Славе приходится ухаживать за ним; «а как я ему откажу, если он кушать просит? Он даже плакал! Вот только успокоил, и делать нечего, повёл к вам.». Женщина замялась, но Слава, добавив несколько комплиментов, подобных «Ну как? Я же вижу, что вы хотите ему помочь. Ваши глаза… вы же знаете, что глаза говорят всю правду о человеке, вот загляните в мои (он отодвинул веко и пододвинулся к женщине) видите, они полны горя и переживания за друга, а ваши говорят, что вы добрый, честный человек, никогда не отказывающий в помощи.». По-кошачьи умоляюще он бросил несколько взглядов, пару раз назвал её «девушка», после чего женщина всё-таки вынесла ему два подноса. В благодарность Слава послал ей воздушный поцелуй, и она скрылась за стеной. Проделав тоже, что и с напитком Геннадия, Слава растёр все имеющиеся в его карманах таблетки…

«Я насчитал 10 штук.»

…но, заметив, что Коля, обеспокоившись его застоем перед пустым окном, начал шевелится, чтобы встать, и, хотя с кухни доносилось лязганье железных противней, на которых сегодня пекут булочки, Слава услышал его движение, в то же время физику сообщил об этом Интерн, после чего бывший изолированный, недорастерев нескольких таблеток, развернулся, закрывая спиной поднос, на котором лежали ложки с препаратами, и попросил у Коли несколько минут терпения. Мужчине пришлось согласиться и отвернулся к столу. Слава, убыстрившись, перетёр таблетки и бросил их в молочный коктейль.

– Чего так долго? – возмутился Коля, когда Слава, поставив подносы на стол, сел.

– Я и сам не заметил, что долго. Я же этим извиняюсь, и всё должно выглядеть извинительно достойно, а не так… она мне бросила булки, с них на поднос полетели крошки, из стакана вылилась пара капель. Вот я для презентабельного вида стоял и вычищал.

– Выглядит обычно.

– А что там было несколько минут назад, у! Зато булочки только испечённые. – втягивая аромат выпечки, с нездоровой любовью к еде выговорил Слава.

Коля, облюбовавший глазами полдник, приступил к еде, Слава, севший на место Клавдия, специально ел, не отставая и не перегоняя соседа. Когда в стакане каждого осталось около четверти коктейля, Слава произнёс тост «за возвращение к прошлым отношениям», и оба осушили стаканы. Когда относили подносы, по телу Коли пробежало знакомое, но давно забытое, оттого приятное ощущение, на лестнице он поинтересовался, не чувствует ли Слава что-нибудь необычное, но никаких изменений тот не наблюдал и по дороге завёл разговор о своих любимых вещах, комментируя полученные с полчаса назад примеры Коли, который начал испытывать слабость, его клонило в сон. Заходя в «Небуйную», Слава заметил притворный сон Клавдия, уложил Колю в кровать, и сел на свою кровать.

«– Почему он не потерял сознание? – поинтересовался севший рядом Интерн.

– Потребитель он со стражем, хотя и имел большой перерыв. Но если ты беспокоишься о том, подействует ли, то я гарантирую, что он уже не проснётся.

– Насколько помню, умрёт он не сразу, а сначала впадёт в кому.

– Как я.

– Отвезут его в областную, возьмут кровь, где найдут передозировку.

– Так…

– Начнутся вопросы.

– В столовой спрашивать не будут. Да и о том художнике же ничего не спрашивали. – пытаясь отклонить последующие вопросы, осадил Слава.

– Ну, а если она скажет, что видела нас с ним.

– И что дальше? Да мы ели, да раньше, конечно, это вызывает подозрение, но всё, доказательств больше нет. На этом и закончат. Хватит паниковать!

– Но, всё же надо что-нибудь придумать. – Интерн беспокоился обо всём, что предлагал Слава, и ставил каждое действие мужчины под сомнение, но он был предан и честен с другом, потому тот говорил, что подсказывал Интерн, не задумываясь над значением, и каждая его помарка к тому, что хотел сделать Слава, была тщательно обдумана обоими.

– Что? Помни, где мы. Это психушка. Здесь у всех в голове непонятно что, сильно прижмут, придумаем себе заболевание.

– Ладно.

– Знаю я твоё «ладно». Теперь и тебя развлекать придётся…»

Продолжили диалог мужчины, играя в слова (это была любимая игра Вячеслава Владимировича и Интерна в первые два дня, которой они сокращали время передвижения между кабинетами).

Постепенно «Небуйная» просыпалась, и когда Клавдий возвестил о начале полдника, Пётр Семёнович решил разбудить Колю. Мужчина не реагировал, и, заметив безрезультатный труд старика, на помощь пришёл студент, но и он сделать ничего не смог, и Слава предложил сбегать за врачом, что сам и сделал. Дежурного врача физик нашёл в ординаторской. Повозившись с телом Коли, он предположил, что тот впал в кому, и пошёл за Павлом Анатольевичем, который подтвердил поставленный диагноз. Во время осмотра Слава вертелся около врачей, подсматривая и спрашивая, было ли с ним так же. Павел Анатольевич для виду отвечал, но кратко, а под конец мужчина ему так надоел, что он попросил дежурного вывести того в коридор, против чего Слава протестовал, но вышел сам. А за ним и «небуйных» попросили уйти в столовую. После Павел Анатольевич вызвал скорую, которая приехала через полтора часа и забрала Колю в областную больницу.

Уже на улице, когда мужчину закатывали в машину, прибывших главврач попросил сообщать все подробности о состоянии его бывшего пациента, после чего карета уехала. Первой мыслью Павла Анатольевича, оставшегося наедине с собой посреди заледеневшей улицы, было, что произошедшее случилось от руки Славы, и он направился в кабинет, где, посмотрев расписание мужчины на сегодня, рассчитал, что сейчас найдёт его на занятиях ОБЖ, куда он и ворвался.

Настроение у сокомнатников было угнетённое, даже Слава, решив соответствовать общему тону, не улыбался. Столкновения с поваром удалось избежать как при получении еды, так и на пути обратном. Помолчав за полдником, они разбрелись по занятиям. В госпитале не было известно о случившемся, и пока не было предано огласке, также Павел Анатольевич попросил знавших никому об увиденном не сообщать, пока он сам не разрешит, во избежание лишних слухов и домыслов. На ОБЖ Слава всё-таки вернул улыбку, студенту же в обычном своём мрачном виде менять ничего не надо было. После выполнения построения, что означало то, что занятие сегодня будет практическое, Василий Иванович объявил:

– Современные геополитические противоборства не приведут ни к чему хорошему. И вы, как будущие защитники отечества (он плюнул за плечо), должны уметь адаптироваться к любым природным условиям. Я надеюсь, что вы внимательно прослушали лекцию о партизанских отрядах. Слушали?

– Так точно! – одногруппники отозвались хором.

– Не уверен. Но как бы не сомневался я в ваших способностях, вы это делаете для себя и только. Сегодня вам предстоит пробыть на улице ровно два часа. К тому времени, как я включу секундомер, вы должны одеться, разделится на две группы – два лагеря – и выбрать командира. У каждой группы будет свой флаг, командиры должны поставить его на своей территории и распределить обязанности между бойцами. Главная цель – защитить флаг, в то же время захватить флаг противника. На вас не будет ни опознавательных знаков, соответствующих цвету флага, ни оружия. Как обезвреживать противника, пусть решает командир. Для особенных уточню, без убийств! Победит команда, которой удастся захватить флаг раз или более, если за два часа ни у кого ни разу это сделать не получится, мы продолжим на следующем занятии. Всем понятно?

– Да!

– На подготовку три минуты!

Василий Иванович отошёл к столу и замерил время, а госпитализированные побежали к шкафам. Слава, распихивая толпу, пробился к полкам и отыскал свой размер, и с таким же усилием выбрался из кучи людей. В комплект камуфляжной бело-серой формы входили: куртка, шапка, штаны и обувь – всё утеплённое.

Василий Иванович скомандовал об окончании выделенного времени и о том, что командиры должны подойти к нему за флагами, в руках он держал красную и синюю ткань, привязанную к деревянным палкам. К его разочарованию, некоторые мужчины ещё были одеты не полностью, и на команды разбились случайным образом, так как одевались они прямо у шкафов, а их было чётное количество, то стоявшие на стыке середин, отошли в стороны, образовав между собой небольшое расстояние. Из первой вперёд сразу вышел Слава, остальные его кандидатуру не оспорили, а во второй вотирование проходило спорное – с командиром определились сразу после формирования команды, им хотели назначить Ипполита, но молодой человек отказывался. Слава подошёл за красным флагом, не замечая оппонента, но явно почувствовав вскипание Василия Ивановича, обернулся и, увидев не желавшего идти Матвеевича, крикнул:

– Студент, хватит ужиматься!

Молодой человек, занятый отбиванием от себя тянущихся к нему рук, для того чтобы вытолкнуть вперёд, не знавший, кого выбрали соперники, перестал сопротивляться и в этот момент Сидоров выпихнул его из группы, и студент, улыбнувшись (как у людей, выражающих свою радость не часто, его улыбка была очень красива) под недовольные перешёптывания согруппников о том, «какой он упёртый», и что они «устали его уговаривать», бодро подбежал к Василию Ивановичу и взял синий флаг. Далее последовала команда на построении в две колонны за командирами, и с шагающим впереди Василием Ивановичем госпитализированные вышли на улицу. Территория со спортивной площадкой была отдана команде красных, участок синих был высажен деревьями, два лагеря разделялись нейтральной территорией протяжённостью десять метров.

«Не забываем запастись вкусняшками! Чувствую, сейчас будет либо интересный боевик, либо слезливая мелодрама.»

Само поле тоже было выбрано удачно – весь снег, собранный с парковки и дороги к госпиталю, выбрасывали по краям здания и большая часть попадала именно перед дверьми кабинета ОБЖ, поэтому в зимнее время в рельефе территории преобладали холмы и овраги – незаменимые преимущества для партизан. Василий Иванович дал командам ещё две минуты на совещание и расставление флагов. Атрибут своей команды студент закинут между ветками ясеня, Слава – зарыл где-то в спортивном комплексе, поэтому тактикой его команды, состоявшей из незнакомых физику мужчин, была централизованная атака на лагерь противника; останавливать участников другой команды решили любым способом. Ипполит же принял решение оставить треть отряда на охрану флага, но так, чтобы стояли они не у одного дерева, а разбрелись к разным, тем самым запутав разведчиков, если такие будут с другой сторон, эту часть сразу же рассредоточили и совет продолжался только среди наступающих; они разделялись на две части: одна шли в обход, вдалеке от центра, другие прямо. Пленных решили стаскивать в свой лагерь, если противник вырывался слишком буйно, разрешалось действовать по случаю. Важным условием, которое повторил Василий Иванович, было то, что вставать на ноги запрещалось, на коленях можно было только обезвреживать противника, остальные движения должны совершаться в лежачем положении.

Дана команда на старт. Студент присоединился к центральной атакующей части войска, Слава один пошёл в обход.

«За кем же наблюдать? Глаз то у меня всего два. Ладно, раз закончили на Славе, то с него и продолжим.»

Мужчина полз так далеко от центра, что обошёл отряды студента, идущий с флангов, и попал в тыл противника. Целью его был не столько флаг, хотя нахождение его местоположения приветствовалось, сколько капитан команды противника. Предмет Слава нашёл быстро, сторожей деревьев он бесшумно обползал за их же спинами и, не найдя среди них Ипполита, пополз к центру, где укрылся за холмом. Место было не самым востребованным и, просидев в нём несколько минут, не находя ни согруппников, ни противников, физик пополз дальше. Через пару метров он свалился в овраг, где его чуть не ударил игрок своей же команды, но признав командира, мужчина пополз дальше. Слава, ухватив его за ногу, стащил в овраг и рассказал, где нашёл флаг, предупредил о патрулирующих деревья и пополз к спортивной площадке. По пути он встретил пару соперников: одного обполз, другого ударил по голове – и нескольких из совей команды, которым тоже раскрыл местонахождение флага. Добравшись до железных джунглей, Слава улёгся недалеко от места, где зарыл флаг. Игра, на словах Василия Ивановича казалась ему интересной, в реальности – невообразимо утомительной. Под одеждой кожа его горело и скользила по ткани от пота, в то же время руки и лицо обдавал морозный ветер или их присыпало колючим снегом, от чего сознанию становилось трудно контролировать температуру тела. Интерн выходить на улицу отказался, так как на его очереди комплекты одежды закончились, и он остался в кабинете, из-за чего Славе было ещё скучнее. Лежал он, надеясь на то, что время пойдёт быстрее…

«Даже я так не могу.»

… и смотрел на небо минут двадцать. Расстраивало и то, что за этот период никто не добрался до зоны красных, а сообщения о захвате флага синих не было. Наконец он услышал скрежет проминающегося снега. Кто-то явно хотел обойти Славу и двигался вокруг него. Мужчина этим охотно заинтересовался и пополз за шумом. Соперник отползал, но Слава не знал, заметил он его или нет, и продолжил движение. Вскоре на горизонте зрения мужчины стали мелькать небольшие серые полоски, являвшиеся частью бело-серой окраски одежды, и он ускорился, противник тоже не медлил и в тот момент, когда Славе не хватало метра, чтобы схватить мужчину за ногу, тот резко остановился, так что Слава не среагировал и продолжил движение, и вскользнул в обхватившие его шею ноги уползавшего.

– Ладно, ладно, сдаюсь. – прохрипел Слава.

– Знаешь, я подумал днём, о том, почему ты заинтересовал Лизавету. – сев и наклонившись над лицом лежачего, начал Ипполит.

– А я рад, что это именно ты. – поднимая шапку, скатившуюся ему на глаза, по голосу узнав студента, улыбнулся Слава.

– И знаешь, какую закономерность я нашёл?

– Я думаю, это именно самый подходящий момент для этого разговора. – подхватил мужчина, выплёвывая снег, засыпавшийся ему в рот со штанов студента.

– Внешностью мы с тобой очень походи…

– Не ты первый об этом говоришь.

– Но не характером, а ведь именно она стала больше о тебе говорить, когда ты был в изоляторе и после него, а не когда ты только прибыл, то есть ей нравишься ты изменившийся.

– Выходит, мы одинаковы снаружи, но разные внутри. Две стороны одного. – замедляя произношения вывел Слава. – Неужели ты меня убьёшь.

Студент с встревоженным непониманием посмотрел на мужчину.

– Ты почти сел ногами мне на горло.

Ипполит, возвратив лицу серьёзность, согнул ноги, и Слава сел напротив него.

– И что мне с этой информацией теперь делать? – улыбнувшись, поинтересовался физик.

– Вот опять улыбка, хватит. И Лиза только о ней и говорит. – в сторону добавил студент.

– А ты видел свою? Улыбнись, сейчас, ради меня. Она прекрасна! Пожалуйста, той, которая была в кабинете. – вспыхнул Слава, придвинулся к Ипполиту.

– Отстань. – отпихнул его от себя студент и пополз к центру территории красных.

Слава встрепенулся и, через секунду нагнав молодого человека, пристроился рядом с ним.

– А почему?

– Я пришёл сюда не с тобой разговаривать.

– Надо же, а мне вот казалось, что как раз за этим.

– Либо мешай мне искать ваш флаг, либо ползи в другую сторону.

– Ты не мой командир.

Слава замолчал и продолжил ползти рядом с Ипполитом. Начало темнеть, вышла Луна, окружённая маленькими мерцающими звёздами, и Василий Иванович ушёл на пропускной пункт, откуда включались прожекторы. Из центра иногда были слышны вскрики. Один раз Слава покинул студента, заметив, как чья-то тень наклонилась над местом, где был закопан флаг, и, точным ударом обезвредив мужчину, который и не подозревал, что хочет справить нужду в месте хранения знамения команды, оттащил тело, а после, перепрятав предмет, отыскал Ипполита.

– Студент, как ты думаешь, из-за чего Колю комотозило? – тяжело дыша произнёс физик.

– Перепрятал?

– Да. Фу, подожди. – с грузной одышкой произнёс Слава.

Мужчины сели друг напротив друга, облокотившись спинами на металлические конструкции: Слава на лестницу, а студент между двух столбов. Включились прожекторы.

– Нет такого слово. – поднимая сползшую на глаза шапку, поправил Ипполит.

– Я сказал, значит теперь есть. Ну, дак какие у тебя предположения?

– Не знаю.

– И я.

– Теперь искать нет смысла.

– Я не так и расчётливо спрятал.

– Ты же понял, о чём я тебе говорил. – Ипполит перестал глубоко дышать.

– У тебя мама в скольких браках существовала?

– Что? – воскликнул студент, подрываясь к Славе.

– Ну не можем же мы бить с тобой братьями. – осадил его порыв физик, и молодой человек вернулся к столбам.

– Ты меня вообще слушал?

– Я о том и говорю. Как между нами может быть родство. Хотя я слышал, что в мире существует хотя бы четыре похожих друг на друга человека…

– Замолчи! Перестань строить из себя бездумного идиота! – взорвался студент, кидая снег в лицо Славе. Мужчины с минуту вычищал куртку и шапку, и после того, как убрав все не растаявшие комочки, ухмыльнувшись, продолжил говорить не повышая голоса.

– Ты хочешь, чтобы я заболел, да? Нет, нет не надо ничего говорить, я понял. Всё понял. Уже больше не побеспокою.

Слава молча поднялся и пошёл к госпиталю. Первым порывом Ипполита было ликования, но, когда мужчина отошёл несколько метров, оно сменилось, неожиданно для молодого человека, чувством вины, и он рвался его догнать и извиниться, но остановил себя, напомнил, что тот человек ему «совершенно не интересен». Ликование пропало вместе с остальными чувствами, и студент пополз в свой лагерь.

– Ничего, он забудет того, а меня признает, признает. – зациклено перебирал слова Слава, уходя с поля.

Метрах в десяти справа от мужчины, стоял Василий Ивановича, он заметил Славу, и, когда тот, не оглядываясь по сторонам, нацелено шёл в здание, закричал.

– На месте стой!

– Василий Иванович, мне кажется, я простыл. – шмыгая носом, прохрипел физик, поворачивая к военному. – Я пойду, в кабинете время отсижу.

– Знаем мы таких. Ну-ка, подойди.

Когда Василий Иванович присмотрелся к Славе, потрогал его лицо, горячее и холодное одновременно, согласился и отправил его в кабинет.

– А вот и я! – отрекомендовался мужчина, открыв дверь.

– Закрой, закрой, дует. – замахал на него сидевший на столе Василия Ивановича Интерн.

– Не скучал?

– Слегка пришлось. А ты почему так рано. Или вас уже отпустили.

– Я, как видишь, заболел. – с той же болезненностью, что и Василию Ивановичу, прохрипел Слава, на что Интерн рассмеялся.

– И там, знаешь, тоже скучно. Мы с Ипполитом говорили.

– Вот только не вздумай от Лизы отказываться.

– И не собирался. Но, он всё ещё так пренебрежительно ко мне относится.

Слава нашёл свой вещевой комочек и начал переодеваться.

– А я тебе говорил, что он тебя не простит.

– Говорил, говорил… Но не буду же я у него прощения просить. Фу, как это мне вообще в голову пришло.

– Может через Лизу уговорить.

– Если так, то он меня ещё больше возненавидит.

– Почему возненавидит. Это слово крайней степени. Скорее ты ему будешь неприятен.

– А я так не хочу! И нас рассорить, я тоже не намерен, и их между собой. И вот твой план был флиртовать с ней. А он вместо того, чтобы с ней поговорить, начал меня под пресс загонять. – тараторил Слава, нервничая так же из-за рук, застрявших в рукавах рубашки.

– Я откуда знал, что ты ей вправду понравишься.

– Кто бы сомневался, конечно, я понравлюсь.

– А Павла Анатольевича, ты уже решил списать?

– Если он скотина, то именно он и сработает на нас.

– Стоило усложнять себе дело ради «чувств» студентишки. – брякнул себе под нос Интерн.

«Говорить какую роль в планах Славы играет главврач? Или нет? Намекну так, Слава хочет, чтобы в момент смерти Лизаветы студента не было рядом, и он как можно дольше не знал об этом. А как и зачем, додумаете сами, не знаю только, будет ли время упомянуть разгадку далее.»

– Если сделал, значит стоило. Надо…

К этому моменту и подоспел Павел Анатольевич. Он забежал в кабинет и, в спешке оглядываясь, заметил складывавшего форму в шкаф Славу. Врач выпрямился – ворвался он со сгорбленной спиной и на согнутых коленях.

– Неожиданная встреча, Павел Анатольевич. Если ты к Василию Ивановичу, то тебе на улицу, и я бы рекомендовал одеться потеплее, сегодня холоднее вчерашнего вечера.

– Я именно к тебе…

– Как приятно быть таким популярным. – засмущался Слава, опёршись плечом о шкаф и поставив носок одной ноги на другой, приняв неустойчивое положение.

Павел Анатольевич подошёл к мужчине и засунул руки в его карманы.

– Вы опять. Ну я не такой, уж извините. Да хватит, что ты делаешь! – возмущённой взревел Слава, толкая врача и сам начиная подать, но успев выставить одну ногу назад.

Павел Анатольевич потряс его карманы, в поисках таблеток, но, убедившись в их беспредметности, вытащил руки.

– Если будете продолжать эти домогательства, я заявление напишу!

– Где?

– В полицию, в полицию.

– Где таблетки, которые ты подсыпал Николаю?

– В сумме год и двадцать дней, или шестьсот двадцать тысяч, это я с твоими ложными обвинениями посчитал. – поправляя вывернутые карманы, подняв голову и посмотрев на главврача из-под век, осадил Слава.

– Смейся над соседями. Я знаю, что это ты сделал, и с Геной то же. – продолжал дознаваться Павел Анатольевич.

– Итак, первое – вы, не предоставляя доказательств, обвиняете меня в серьёзном преступлении, второе – делаете это на почве личной неприязни, третье – я к пострадавшим ненависти не питал, и последнее – я этого не совершал!

«Интерн, записывай и его, как он меня утоми.» – мысленно добавил Слава.

– Зачем ты ходил сегодня на сестринский пост? – приглушив тон, но не напор, спросил врач.

– Поговорить. А с тобой всё хорошо. Ты сколько тут уже работаешь. Я знаю, что достаточно много. Не могло ли это отразится на твоём здоровье. Работа захватывает человека, а иногда становится его частью. Может быть это твой случай? С Колей и Геннадием я связан так же, как и большая часть госпиталя. Сходи к жене, пусть тебя она, как психолог, выслушает, полечиться может придётся.

Павел Анатольевич не мог ни за что в мыслях зацепиться, в добавок на него давила невозмутимость Славы и он, хотя и перебирал в голове вопросы, сказать ничего не мог, и начал сомневаться в обдуманности совершённого поступка, который обличал его нерешительность, и если бы именно Слава ввёл двух людей в кому, то главврач начал понимать, что ставил и себя под удар.

– Ты, может быть, что-нибудь не досказал? – устав молча предугадывать то, что мог бы сказать Павел Анатольевич, пренебрежительно предположил Слава.

– Есть ещё…

– Я слушаю.

– Не сейчас.

Павел Анатольевич растерялся и вышел из кабинета.

– А долго ждать? – прокричал ему вслед Слава.

– Чёрт! – воскликнул Интерн и побежал к Славе.

– Где? – подпрыгнув, метая взгляд по кабинету, удивлённо воскликнул мужчина.

– Он…он посмотрит запись с камер в изоляторе.

– И? – равнодушно, будто сам не мог вспомнить, зачем Павел Анатольевич мог намереваться это сделать, заявил Слава.

– На них видно, как ты берёшь таблетки. А если ещё и в столовой они есть…

– Нету. Успокойся, когда меня отравили, он не поехал.

– А сейчас из принципа поедет.

– Ты меня, конечно, прости, но ты дурак? К камере в изоляторе я стоял спиной, лекарства были на уровне живота. Успокойся. Сегодня ты слишком много паникуешь, а в изоляторе, когда план продумывали ты был посмелее. Струсил? – усмехнулся Слава.

– Нет. Но ещё раз проверить исполнение лишним точно не будет.

– Только проверяй реже, и, если тебе принципиально, ночью проговорим случившееся за день. Идёт?

– Ладно.

В ожидании согруппников мужчины сокращали время рисованием на доске, и когда та была полностью исписана, Интерн предложил уйти раньше, но Слава настоял остаться. Минут через двадцать группа вернулась, а Василий Иванович сообщил Славе о победе красных, спросил о самочувствии мужчины и попросил его вернуть флаг их команды. Довольный тем, что его тайник найти не смогли, забыв, что болен, он накинул на себя куртку, которую выхватил у одногруппника, выбежал на улицу, и через несколько минут вернулся уже с флагом. Студент, которого Слава и выжидал, к тому времени ушёл, и мужчина, кинув флаг на стол, а куртку впихнув на полку, побежал в столовую.

За ужином, а также пока возвращались в «Небуйную», громких разговоров не было, переговаривались парами (Пётр Семёнович прибился к Божкам). Слава шагал позади колонны и подслушивал лепетания студента, но, когда тот заметил настойчивый интерес мужчины, перешёл на язык жестов, закрывая руки спиной. Славе стало скучно, и он, растолкав себе путь, пошёл первым.

Когда в «Небуйной» постояльцы разбрелись по кроватям, Слава подошёл к Клавдию.

– Достопочтенная Гертруда, я украду вашего мужа в коридор. – раскланиваясь перед монархами, прощебетал физик.

Гертруда не отводила глаз от Клавдия.

– Моя Гертруда, роза Рая,

Вернёмся скоро мы,

Как миг не замечая.

Слава, грудью напирая на спину короля, снова поклонившись, подгонял его чинную походку в коридор. Как только дверь за ними закрылась, и мужчины отошли к лестнице, Клавдий спросил:

– С чьих уст не так давно ещё слетело,

Что встречи наши распределены должны умело,

А ты ведёшь себя так смело.

– Ночью я хочу спать и тем более не стоять на том холоде.

– И важно ли что ты принёс?

– Следующим будет кто-то из Божков. Так что начинай копать на них. Я вообще-то думал, что ты выскажешься о том, что я сам устранил Колю.

– Для нас важней сюжет.

Коль сделал ты, один иль с позволенья,

Нам сути нет.

– Теперь по ночам не собираемся, если что-нибудь узнаём, то переговоры в коридоре. – подставляя глаза под взгляд Клавдия, шептал Слава.

– А злые уши?

– Если найдём, отрежем.

– Раз ты об этом так уверен,

Пусть будет страх весь наш потерян.

– Вот молодец.

«Они вернулись, прошёл обход, на котором Пашка обделил вниманием Славу, обкормил всех таблетками и объявили отбой, день закончился».

Утром следующего дня «небуйная» проснулась поздно для себя, но в обычное для госпиталя время.

«Ну как у них скучно!» – ныл Интерну Слава.

Пролежав полчаса на кровати, мужчина переместился к Божкам, спрашивал у них о постах, потом вместе с Петром Семёновичем отправился в туалет, после чего до осмотра просидел с Лизаветой. Зайдя в комнату, Павел Анатольевич известил о том, что час назад ему сообщили, что Коля умер в тяжёлой коме от передозировки барбитуратами. Божки соскочили молиться, Лизавета перекрестилась, остальные верующими не были и только поникли головами. За завтраком провели поминки, где каждый сказал речь об усопшем и больше о нём, как и о ЛевГене, не вспоминали.

Для занятий живописью нашли нового преподавателя, не имевшего интереса ни к людям, ни к предмету мужчину лет сорока. Госпитализированным он представился и задал рисунок на свободную тему. Но, выученные Геннадием, о состоянии которого госпитализированным не сообщали, они выбрали дежурного, который поместил перед мольбертами композицию из вазы с искусственными цветами и несколькими книгами. Слава же из занятия извлёк больше пользы, подсказывая Пётру Семёновичу и прося его помощи, разговаривая с ним о личных предпочтениях, и то, что мужчина не нашёл ничего примечательного, также посчитал значительным успехом, так как область, которая ограничивала интересы «небуйного», исключила не признающиеся ею предметы, оттого диапазон поиска уменьшался. На музыке Слава громче всех аплодировал Лизавете, а после занятия предложил проводить девушку до столовой, от чего та не отказалась.

– Представляете, я же вчера чуть не простыл. Да, меня закидали снегом, даже под куртку попало. Нет, если я вам скажу, кто это сделал, вы на него обидитесь, а я так не могу, это очень достойный человек. – Слава наклонился к её голове выражавшим тревогу лицом.

В столовой они оказались не первыми, и разговор при Божках, Клавдие и Гертруде продолжаться не мог. Усадив Лизавету на скамью, Слава сбегал за двумя подносами. Вскоре появился и студент, который решил занять место между девушкой и очень обходительным мужчиной.

Отлёживая тихий час, в раздумьях о судьбе следующих жертв, Слава повернулся к окну.

«– Мы же так ничего на них не нашли.

– А если снова по карте? – предложил, севший перед кроватью и сложивший на неё руки, Интерн.

– Сёстры те же, с гаданьем не пройдёт.

– И выстроено должно быть, как несчастный случай…

– М-да…

– И вот опять, зачем так усложнять! – после нескольких минут раздумий, воскликнул Интерн. – Если, как ты хочешь – интересно, мы сделать не можем, то с этими может случиться необычный несчастный случай.

– Если у тебя нет предложения, то не мешай мне думать. – пытался отбросить возбужденность Интерна Слава.

– Он упадёт с балкона. – он подошёл к окну. – Смотри, перила низкие, и о нём никто не знает. Ситуация: он выходит, допустим, молиться, это как они подумают, поскальзывается и переваливается.

– А если не умрёт? – скептически придрался Слава.

– Свернуть шею можно, спрыгнув и с первого этажа.

– Хорошо, мы его скинем, а как проверить, вдруг он только ударился головой и потерял сознание?

– А кто нам мешает свернуть его шею на балконе? А если он упадёт неровно, то спуститься, положить как надо и по одеялам вернуться.

– План хороший, но невыполнимый.

– Почему? – недовольно бросил гордый за свою идею Интерн, возвращаясь от двери балкона к кровати.

– Ты забыл попросить снег растаять. На балконе останутся не только его следы, но и наши.

Интерн задумался.

– У вас размер одинаковый?

– Вроде.

Слава сходил к кроватям Божков и, перевернув тапки каждого, вернулся.

– Одинаковый.

– Снега не было несколько дней. Значит и натоптал там он, потому что выходил не один раз.

– А помнишь, осенью Клавдий брал у кого-то из них одеяло.

– У Бориса.

– Значит, Глеб брал одеяло друга, а когда возвращался, накрывался своим, которое оставлял в комнате. Ладно, Интерн, признаю, хватку не потерял.»

Слава погладил друга по голове и довольный, с взлетевшим настроением, проговаривал и добавлял детали плана: предлог, под которым Глеб пойдёт на балкон, как удобнее ломать шею и т. д., а перед полдником перелёг на кровать Коли, объяснив это сокомнатникам тем, что ночью от окна дует, а он боится заболеть; «небуйные» спорить не стали.

Задумку Слава рассказал Клавдию в туалете после ужина. Королю он наказал «спать чутко», и, если придётся спускаться на улицу, тот свяжет ему одеяла.

Пока ожидали назначенного часа – время они не выбрали и надеялись на предчувствие – Интерн начал волноваться, но Слава в многочисленный раз повторил план, что помогло привести мужчину к чувствам спокойным, и они продолжили молча лежать в темноте, смотря на часы, глянцевые стрелки которых, отражая блеск снега, зашли за полночь.

– Пора. – прошептал Слава

– Пара минут.

Пролежали ещё минут пять.

– Всё, вставай.

Только Слава начал толкать Интерна с кровати, как на диагональных что-то зашевелилось. Мужчина лёг на левый бок и замер, следя за поднявшейся тенью. Тёмное пятно подходило к окнам, и отблески света раскрыл в ней Глеба, который, с накинутым на плечи одеялом, вышел на балкон.

– Давай быстрее, поднимайся. – затараторил Слава и, забыв одеяло, на цыпочках побежал за Глебом.

Расстояние от мужчины до двери было небольшое – около метра – он же стоял к ней спиной, около перил. Слава не спеша открыл дверь и вошёл на балкон, и остановился, повернув всё тело к Глебу, а рукой за спиной повёл дверь. Когда створка дошла до середины, механизм остановился. Физик передвигал руку назад – вперёд, но путь далее середин не продолжался, пытался помочь и Интерн, но также беспрогрессивно. Глеб продолжал стоять лицом к лесу, простиравшемуся за забором госпиталя и что-то шептал, потом поднял сложенные друг к другу ладони, вернул их к груди и запрокинул голову. Тут же глаза Славы заблестели, похоже, как вчера после разговора с сёстрами, он с силой дёрнул ручку двери и та, поддавшись, при этом испустив слабый писк, захлопнулась. В «Небуйной» проснулся Клавдий. Глеб вздрогнул и обернулся.

– Что тебе…

Не побеспокоившись о том, что может быть замечен «небуйными», мужчина схватил его за горло и начал душить.

– Что ты делаешь? Свернуть надо. – перекрикивая себя, метался вокруг Славы Интерн. – Они поймут, что это убийство.

Слава его не слушал и отбивал сопротивление Глеба.

– Бога нет, и это моё доказательство. – прошипел физик и убрал руку с горла мужчины.

Глеб упал на колени, схватился за шею и поднял голову.

– И Колю ты? – прокашлял он, одной рукой продолжая тереть шею, другая упала на снег. Слава не ответил и начал подносит руки к его лицу. – Значит, так предначертано.

– Идиот. – проговорил Слава и, обхватив Глеба за затылок, резко повернул голову, не дав ей договорить.

Не имея опоры, когда Слава опустил руки, тело Глеба повалилось на снег.

– А меня в детстве покрестить хотели, а как верить если получается это? – проронил Слава и, мягко улыбнувшись, посмотрел на Интерна, тот был спокоен.

Мужчины перебросили тело за балкон – упало оно так, что если бы и падало, то шея свернулась именно в ту сторону, где сломал её Слава – выборочно смели следы и подошли к закрытой двери. За окном стоял Клавдий и, как только он увидел возвращающегося Славу, подбежал открывать дверь.

– Как быстро ты.

Не встретил ли преград? – прошептал он уже её закрывая.

– А сколько прошло? – встрепенулся Слава, вздрагивая от тепла, выпустив воздух, последний раз образовавший пар.

– Мы думаем, с минуты три, не больше.

– Я столько и насчитал. Ну вот, половина дела преодолена, чуть меньше, но сути не меняет.

Слава усадил короля на бывшую свою кровать.

– Теперь на время от дела отойдём.

– И долго ли придётся выжидать?

– Не меньше недели.

– И с этим мы согласны.

Дела слишком опасны.

– Прекрасны… Не бери в голову. Ты всю ночь спал и ничего не слышал. – озвучил Слава правильные воспоминания короля.

– Спи без тревог; не глух наш взор.

Чтобы, когда опасность нас хватает

За бороду, считать, что это вздор.

– Но сведенья доставать продолжай. Всё, вставай.

Клавдий перешёл к своей кровати, а Слава, остановившись перед Борисом, стянул с него одеяло и переложил на кровать Глеба, после чего, поправив сползшую на глаза студента прядь, уснул на кровати Коли.

Пробудило его встревоженные лепетания Бориса, которого выслушивал Пётр Семёнович, и волновались они за отсутствие Глеба и пропажу одеяла. Слава заинтересовался и, взволнованный, подсел к ним. Борис, сминая в руках край фиолетовой рубашки, снова рассказал, что ждёт друга, между тем вставляя вздохи и причитания, и ответил на вопросы Славы тем, что раньше Глеб с утра не уходил, а если выходил из комнаты один, а это за всё их время проживания случилось не более десяти раз, говорил куда и когда вернётся. Необычного в его поведении Борис в ближайшие дни не заметил, и Слава рассудил: либо Глеб вернётся в ближайшие минуты, либо он сбежал. Над последним предположением Клавдий рассмеялся, Слава с встревоженной злостью посмотрел на него, но король уже начал оправдывать бурную реакцию тем, что Глеб не мог бросить Бориса, так как сам не обладал подходящими для единоличного побега данными. Для остальных этот поступок тоже смысла не имел. Слава возмутился, что только он высказывается, пока остальные просто слушают завывания Бориса, и предложил до обхода искать Глеба в госпитале. На это все согласились и распределились парами, по одной на этаж: Пётр Семёнович вышел с Борисом, успокаивая его, на первый, Гертруда и Клавдий остались на втором, студент и Лизавета – третий, а Слава отправился один на последний, так как Интерн решил поспать до завтрака.

Расхаживая минут пятнадцать по отдалённым частям коридора, ведь он ещё ни разу не был на этом этаже, теперь старался запомнить всю карту, выстраивая её у себя в голове, и, когда подошёл к лестнице, Слава остановился сверить получившееся с планом эвакуации. Тщательно всматриваясь в обозначения, физик не заметил Павла Анатольевича, подходившего к нему.

«Кстати, вчера, после разговора со Славой в кабинете ОБЖ, он съездил в областную больницу, добился того, чтобы ему включили запись с камеры изолятора, в убыстрённом режиме просмотрев последнюю неделю пребывания в нём физика, нашёл, когда тот подходил к шкафам, но, как и заверил Слава Интерна, он стоял к камере спиной, а каждая полка имела собственные стекло, и даже если он их открывал, на камере этого видно не было. В госпиталь Павел Анатольевич вернулся злым, с мелькнувшей в машине мыслью о том, что, может быть, Слава и был прав, когда сказал, что у него теряется здоровый рассудок. Кстати, его торопили, и врач так и не посмотрел запись дня, когда отравился Вячеслав Владимирович, хотя, когда ехал обратно эта идея пролетала в мыслях, но забылась.»

– Доброе утро.

– Толстячок, представляешь, у нас Глеб пропал. – вскрикнул Слава, отворачиваясь от плана и подходя к лестнице, у которой остановился врач.

– Чему ты тогда улыбаешься? – обозлившись на «толстячка», осадил его Павел Анатольевич.

– Тебе.

– Не утомляй мышцы лица, мне она безразлична.

Они начали спускаться, а Слава улыбаться не перестал.

– Как ты сегодня спал? – продолжил Павел Анатольевич.

– Это в каком смысле?

– Просыпался, были неприятные ощущения?

– Прошлой ночью да… но сегодня, то есть вчера вечером я заснул на Колиной… бывшей его кровати. Ты же видел.

– Та разонравилась?

– Она очаровательно, а так, между прочим, к слову, студент отзывается о вашей дочери, – Слава повернул голову в сторону Павла Анатольевича и насмешливо блеснул глазами, – но я о расположении кровати… Небо, окно, кстати в нём то и была проблема… Мне, и когда только приехал, и позавчера даже под одеялом было холодно. А сегодня так приятно спалось, что я только глаза закрыл, а проснулся – уже и утро.

– Кровати у нас менять не запрещено, так что ничего тебе на это не скажу. – подумав, что Слава пытается его вывести на скандал, уточнил Павел Анатольевич.

– А ты уже на обход?

– Вы все пошли его искать?

– Да, они вернутся к началу обхода, мы так условились.

Продолжили спуск под навязчивые вопросы Славы о жене и семейной жизни Павла Анатольевича, хотя врач отвечал не на всё, казалось, его занимали другие мысли, но Слава заменял паузы своими размышлениями и отвечал на вопрос сам. Так дошли и до «Небуйной», в которую вернулись все постояльцы. Как и вчера, только войдя, Павел Анатольевич остановился у двери, Слава, вошедший первым, прыгнул на кровать.

– Сегодня утором Глеба нашёл дворник под вашим балконом, у него была свёрнута шея.

Некоторые сначала удивились наличию балкона, потом смерти сожителя; Борис заплакал и упал на подушку.

– На первый взгляд это несчастный случай, но на этот раз дело заинтересовало полицию, и во время занятий вас будут вызывать на допрос. Прошу вас рассказать все известные подробности, даже если вы считаете, что они не относятся к произошедшему.

Завтрак снова стал поминками. Борис всё ещё плакал, хотя не так сильно, как первые десятки минут в изоляторе, Лизавета сдерживала слёзы, и всем это было видно, но на девушку не давили обычным «поплачь и пройдёт», остальные сидели так, будто на их глаза спустился туман. На процедуры пошли все, кроме Бориса, который снова лёг на кровать, прижав лицо к подушке, на пропуск занятий для него разрешение Павла Анатольевич получил Пётр Семёнович. Мужчина так же боялся, что в бессознательном состоянии Борис может совершить опасный необдуманный поступок, но тот уверял, что хочет побыть один и не более. Из «Небуйной» ещё до занятий санитар забрал Клавдия на допрос, после госпитализированные разошлись по кабинетам.

Начала «грамотный стиль общения» преподаватель с вопроса, адресованного Славе, об отсутствии Клавдия, на что мужчина невозмутимо и даже беспечно ответил, что короля забрали на допрос, так как его сожитель совершил самоубийство. В госпитале об это никто ещё не знал, полицейских не видели и, распределив учеников по группам, где каждый должен поставить оценку стиху собеседника, врач вышла из кабинета. Некоторые добросовестные, конечно, начали рассказывать, но вскоре и они заговорили о новости, придвигаясь к группе Славы. Как только преподаватель вышла, сидящие рядом с ним накинулись с вопросами, а мужчина не обделял их развёрнутыми ответами, и к середине занятия он сидел в окружении всех стульев кабинета. Приплёл он и то, что замечал странное поведение Бориса, продолжающееся ни один день, что это могло быть и убийство, а теперь и Слава боится за свою жизнь. Некоторые из сказок, конечно, были придуманы не без помощи Интерна, увлечённо помогавшего мужчине подбирать слова, ведь в спешке он многие забывал, а мог и несколько раз подряд повторить одно и тоже слово. Прозвенел будильник, а преподаватель так и не возвратилась, и госпитализированные самостоятельно покинули кабинет. На профориентации объяснятся об отсутствии Божков уже не пришлось, темой лекции был вред наркотических веществ.

За обедом санитар увёл на допрос Бориса, а Слава продолжил расспрашивать о заданных Пётру Семёновичу вопросах. Ничего особенного мужчина не ответил, а процесс был похож на сцену из детективного сериала об одном убитом и сформированной группе подозреваемых, и, как предположил Пётр Семёнович, полиция считает, что инцидент не является несчастным случаем.

На середине «тихого часа», настала очередь Славы. Мужчину всё тот же санитар завел в расположенную на четвёртом этаже одиночную камеру.

– Присаживайтесь, Вячеслав Владимирович. – попросил мужчина в пиджаке, сидевший на стуле, перед ним стоял прикрученный к полу стол, а напротив – кровать, куда он и указывал.

Слава прошёлся по комнате, и встал перед столом.

– Садитесь, садитесь. – настаивал мужчина.

– А, это вы мне. – удивлённо спохватился Слава и расположился на кровати.

– Итак, Вячеслав, что вы делали сегодня ночью?

Слава не отвечал и смотрел на него, улыбаясь.

– Вы меня слышите?

– Да.

– Что вы делали сегодня ночью? – однотонно повторился мужчина, как человек, привыкший замечать всё, при этом не обращая на это внешнего внимания.

– Офицер…

– Я следователь.

– Следователь, вы отбираете у меня законный отдых, но и вы тоже хотите поскорее убраться от сюда, будем честны, задавайте конкретные и более интересующие вас вопросы, а про то, что я делал ночью, могу рассказывать даже не полчаса. – подобрав под себя ноги и выпрямив спину, предложил Слава.

– Вы были чем-то заняты? Если сможете, то в нескольких словах. – настаивал следователь.

– Катался на единороге.

– А Глеба не встречали?

– Нет.

– Он вас недолюбливал, и у вас часто случались разногласия и споры.

– Вы бы знали, какой он смешной был, когда злился. И зачем вы мне напомнили!

Слава взорвался смехом, а после перевёл взгляд на стоявшего у закрытой двери санитара.

«Мне кажется, он хочет тебя убить.» – подстрекал Интерн, и мужчина плавно стих, оставив улыбку.

– Не думайте, что я радуюсь его смерти, ведь вспоминать надо только лучшее, а траурно скорбеть не по мне.

– И из-за чего вы ссорились? – следователь говорил тактично и безэмоционально и несколько раз записал в лежавшую перед ним тетрадь.

– Всегда подстрекал я, но ради шутки, и ничего корыстного к нему не имел.

– Но он начал относиться к вам пренебрежительно с первого дня вашего появления здесь.

– Да.

– Почему?

– Видимо из-за религиозных убеждений, которые повлияли на его восприятие причины моего появления здесь.

– Как вы считаете, это самоубийство?

– Я, кстати, решил провести эту дедуктивную работу вместо вас и определил, что это с большей вероятностью мог быть несчастный случай. – с похваливающим свою сообразительность задором, сообщил Слава.

– Какие вариант вы ещё рассматривали?

– Убийство, самоубийство и несчастный случай.

– И почему вам показалось, что первые два не подходят?

Затёкшие ноги и спина взбунтовались от долгого и беспрерывного сидения на плоском стуле и заставили следователя поменять позу, и он придвинулся вперёд, опёршись на согнутые в локтях перед грудью руки.

– Начну с самого лёгкого – самоубийство. – Слава тоже решил устроиться удобнее и, отклонившись назад, прислонился к холодной каменной стене. – Во-первых не было предпосылок, все дни он вёл себя спокойно, обычно, только со мной ругался…

– Я перебью, вы же вернулись в комнату несколько дней назад, а до этого три месяца пробыли в изоляторе.

– Да, кома.

– Как вы могли сделать вывод, что его поведение было обычным?

– Вот именно из-за того, что меня там так долго не было, и могу. До этого же я там прожил три дня, потом долгий перерыв и снова несколько дней, и всегда, тогда как и сейчас, Глеб вёл себя одинокого. И если бы хоть малейшая разница была, я бы её заметил. Вы меня перебили, и я забыл, на чём остановился… Нет, не поправляйте, вспомнил. Второе – я не нашёл то, что бы сподвигло его лишить себя жизни. Ну и главное – он верующий, а религия презирает самоубийц, и я думаю, он хотел попасть в Рай, конечно если он существует. – пренебрежительно добавил Слава.

– А убийство?

– Честно, это была первая мысль. И, знаете, мне стало жутко, тогда и решил всё перебрать. Эта причина так же, как и несчастный случай существовать может, ведь Глеб ссорился, насколько я слышал, не только со мной. Но не думаю, что кто-то из них желал ему смерти. Ссоры – единственная сладость для души, и чтобы упустить такого оппонента, надо быть недальновидным идиотом.

– Может ли передозировка барбитуратами Николая быть связана с падением Глеба?

– И если так, то это убийство. Две жертвы и оба мои соседи. Знаете, как мне страшно. И я надеюсь, что это несчастный случай. Во-первых, я несколько раз слышал, что Борис просыпался с холодным одеялом, во-вторых, мне самому, когда ещё спал на кровати возле окна, чувствовался во сне холодный ветер несколько минут каждую ночь, а сегодня я спал на кровати Коли и ничего неприятного не чувствовал. А ещё у Бориса пропало одеяло, я думаю, что тело нашли завёрнутое именно в него. И ещё одно доказательство либо за несчастный случай, либо за убийство, но вы мне поможете. Из-за чего умер Глеб?

– У него была сломана шея. – из памяти ответил следователь, заинтересовавшийся деловитым консультантом.

– Вот и я так понимаю, раз вы не знаете, что с ним случилось, значит она вывихнута так правдоподобно, что значит:либо убийца просто перебросил его через перила, либо вывихнул ему шея на балконе, и так мастерски сбросил тело, что Глеб вывихнул шею ещё раз в том же месте, либо это несчастный случай, и он поскользнулся на снегу.

– У вас какой размер ноги?

– Сороковой. А зачем?

– Не важно вы можете идти.

– И всё? – расстроено воскликнул Слава.

– Вы сами хотели быстрее.

– Да, но я не думал, что вы меня послушаете.

– Идите, идите. – провожая мужчину ручкой, проговорил следователь и закрыл тетрадь.

Слава подпрыгнул и выбежал из кабинета, не попрощавшись ни со следователем, ни с санитаром.

– Я думаю, меня он не подозревает. У него такой взгляд… настойчивый, мне даже пару раз показалось, что передо мной сидит Гертруда. – в коридоре высказался Интерну Слава.

– А если он решит, что это убийство?

– И будет искать его здесь, где есть люди, которые каждый день меняют воспоминание о прошлом. Не думаю. А если и начнёт, то скоро забросит и в архив спишит.

– Может быть подождать больше недели? – взволновался Интерн.

– Посмотрим.

До конца «тихого часа» оставалось полчаса, которые Слава провёл в кровати, часто переворачиваясь. Когда мужчина, отлёживаясь на животе, рассматривал Петра Семёновича, к нему пришла занимательная идея:

– Хочу посмотреть, какой он в другом сознании.

– Которая полная противоположность? – подхватил Интерн.

– Да.

– Только не сегодня.

– Это почему? – возмутился Слава, оборачиваясь к собеседнику.

– Не сегодня, ты меня понял? – пригрозил, не моргая, остановив взгляд на глазах Славы, Интерн, сидевший в конце кровати.

– Я и не собирался. – выдержав паузу, бросил Слава и отвернулся.

Новых смертей на следующей неделе не совершалось. Слава томился открытием новой стороны Петра Семёновича, но не забывал искать места и предлоги для самоубийств или несчастных случаев. Помощь поступала и от Клавдия – мужчина часто становился свидетелем ссор Лизаветы и Павла Анатольевича, и хотя языка жестов он не понимал, а оба в коридорах с его помощью и общались, но злость, растерянность на лице девушки, а иногда проступавшие слёзы, говорили именно о сильных разногласиях. В «Небуйной» они не общались, и Слава безрезультатно пытался разговорить Лизавету об отце. Не бросался с ним словами и Павел Анатольевич, которого в начале недели докучали бесчисленные проверки, по несколько штук за день, которые не нашли недоработки персонала и обслуживания госпиталя, и в последние дни его нечасто можно было встретить вне кабинета, в который Слава один раз заглянул, и, хотя тут же был выгнан, успел заметить отсутствие камер видеонаблюдения. Студент на занятии ОБЖ, а именно в среду, в споре со Славой сболтнул, что хочет признаться Лизавете в чувствах, после чего Слава долго смеялся, во время чего у Ипполита появилась желание его ударить, что-то в молодом человеке даже настаивало на этом, но он одумался и отсел от Славы, который после не оставлял пару ни на секунду в одиночестве и следил за тем, чтобы рядом с ними находился ещё двое глаз, так как заметил, что в присутствии третьего, даже если это был не Слава, студент говорит о чём-либо, кроме его отношений к Лизавете. Ипполит понял задумку Славы, но перебороть себя он не мог, а когда мужчина выходил вместе с парой в коридор, то пытался загнать его в кабинет, но Лизавета останавливала и просила, чтобы Слава шёл с ними, после чего физик забирал большую часть её внимания.

Как Слава и предполагал, девушку он привлёк, но их связь останавливалась на разговорах, а он говорил много и лестно, за что девушка его слушала и восхищалось, и, если бы студент говорил чуть больше, чем мог, Лизавета никогда бы не посмотрела на Славу. В четверг, после прослушивания различных вальсовых композиций, когда девушка по окончании занятия осталась доигрывать произведение, одногруппники разошлись, и вышла медсестра. Слава подошёл к пианино и облокотился на его крышку. Лизавета несколько раз поднимала на него улыбающееся, добрые глаза, а когда мелодия была доиграна, она начала вставать, физик заговорил: – Как жаль, что вы не можете танцевать и играть одновременно, хотя я не видел, но уверен, что и вальс вы танцуете так же превосходно, как и играете.

Девушка его поблагодарила и вышли из-за пианино.

– Вы торопитесь? – Слава отодвинулся от инструмента, заслоняя Лизавете дверь.

Девушка напомнила ему, что скоро начнётся обед.

– Ах, да. Но… я бы хотел… могли бы вы научить меня играть? Я понимаю, что и с сотого раза у меня не получится так плавно, как у вас, но всё же. – как пёс, вымаливающий прощения, сжав её ладони своими, и поднеся их к своей груди, упрашивал Слава.

Лизавета отказать не смогла, в душе даже растрогалась и обрадовалась, ведь мужчина был первым, кто попросил её учить. На согласие Слава выразил по-рыцарски сдержанную, тем сильнее опьяняющую девушку, радость и подставил к её стулу тот, за которым сидел на первом ряду, и пока он ходил к центру зала, Лизавета сбегала к столу медсестры и нашла в ящике ноты. Когда она вернулась, Слава уже сидел за пианино, и, поставив ноты, Лизавета объяснила, что играть они будут вдвоём, но первый раз она отыграет одна, чтобы партнёр мог иметь представление о композиции, после покажет его части, и, несколько раз попрактиковавшись, они сыграют мелодию вместе. Конечно, Слава ничего не возразил, и Лизавета начала играть. Оказалось, это же произведение он слушал в начале занятия, но снова прослушал его полностью, больше задерживая взгляд на сосредоточенном лице девушке, чем на её руках, хотя и на них для приличия посматривал. Далее он приступил к изучению своих вставок, и, если бы за его плечом не стоял Интерн, Слава не смог бы с первого раза повторить порядок. Ему отвелась роль вступать несколько раз со звонкой правой стороны, одновременно с Лизаветой, которая оставляла за собой левую и центр. Фрагменты, во время проигрывания которых Слава не допустил ни одной ошибки, повторили каждый по два раза, после чего Лизавета предложила играть полную композицию. До третьей своей партии мужчина играл с той же мелодичностью, но в конце несколько раз ошибся и, не докончив, убрал руки с клавиш. Лизавета, которая на всём протяжении произведения сосредоточенно следила за своими руками, прекратила играть после Славы и вопрошающе подняв на него глаза. Мужчина сидел с таким выражением лица, будто очень долго наблюдал за ней, и не шевелился, эта мысль заставила девушка всмотреться в него встревоженно, а Слава только передвигал зрачки по её лицу, отдельные части которого стали покрываться розоватым румянцем, но оба молчали. Медленно мужчина начал приближаться к Лизавете, девушка, казалось, хотела ответить тем же, и первые мгновения так и было, но что-то по ней пробежала, и она отдёрнулась.

– Простите, я не хотел… я не знаю, что со мной случилось… я не должен был. Я помешал вам играть, простите, и думаю больше не стоит. Вы были правы, нам следовало пойти на обед. – Слава смотрел в сторону, перебирая лежавшие на коленях пальцы.

Опустив голову, он посмотрел на Лизавету и, вскочив, оттащил стул на место, и вернулся к пианино, но остановился в метрах трёх от него.

– Я думаю, из-за моей оплошности вы не захотите, чтобы я проводил вас в столовую. – высказался он и быстро, не поднимая головы, вышел из кабинета.

Девушка осталась в восхищении.

Из доклада Клавдия, что Слава также слышал от соседей, они несколько дней видели следователя, ни раз он попадался и физику, но мелькал в конце коридора. Мнения как среди госпитализированных, так и в коллективе сотрудников разнились, но все не имели общего представления о произошедших смертях, а к «небуйным» начали относиться подозрительно: если сидели с ними рядом, то старались сохранить как можно большее расстояние, ни разу Слава не встретил человека, бродившего в коридорах в одиночестве, когда раньше группами госпитализированные чаще всего только выходили с занятий. Борис же всю неделю пролежал в постели, запрещал заправлять кровать Глеба и тем более снимать с неё бельё, и выходил из комнаты только в столовую или в туалет, а занятия так и продолжал пропускать.

Неделя закончилась в воскресенье.

– Какой раз ты уже чихаешь? – спросил Интерн, лёжа рядом со Славой во время «тихого часа».

– Если за сегодня, то вроде бы пятый.

– А за неделю.

– Сотый… Я-то откуда знаю. – нервно выхлестнул Слава, так как сам же устал от нового недуга.

– Кого-то ты очень сильно интересуешь. – заметил Интерн, посмотрев на Славу, безмолвно спрашивая, имеются ли у мужчины на этот счёт догадки.

– Я бы на одного… на одну надеялся, но на вид она не такая пошлая, чтобы я снился ей. – усмехнулся Слава, повернув голову в сторону спящей Лизаветы.

– А если аллергия?

– Тоже, быть её у меня не может.

– Тогда можешь перестать вызывать этот чих.

– Знаешь, если бы я мог управлять своим организмом, то никогда бы сюда не попал. – острил Слава, с улыбкой, от выражения ненависти которую отделяла доля движения мышц.

– Тогда чихай тише. – настаивал Интерн.

– Как получится. Кстати, сегодня воскресенье. – отворачиваясь от Лизы к Интерну, с блеском в глазах трепетно проговорил Слава.

– А завтра понедельник.

– Тьфу на тебя! Неделя прошла, следователь больше не появлялся, пора возвращаться.

– Кто следующий? – поднявшись на одном локте, спросил Интерн.

– Нет, сначала Пётр Семёнович.

– Кто следующий?

– Сначала…

– Следующий!

– Не кричи на меня! – остервенел Слава, хотя Интерн голоса не повышал, и, посмотрев в спокойные, настойчивые глаза друга, ответил. – Борис.

– Предлог придумал?

– Повесится.

– Где?

– Символично, чтобы на перилах балкона, но думаю лучше в здании.

– В здании…– Интерн осмотрел комнату, и, хотя знал её детально, сейчас же намеренно искал подходящее место. – В этой комнате ничего нет. А в коридоре или где-нибудь ещё подозрительно непонятно. Он бы так не сделал.

– Ладно, подумаю ещё.

– А с Петром Семёновичем когда?

– Сегодня.

– Тоже план есть?

– Я хочу, чтобы мы втроём были.

Мужчины с минуту подумали.

– Если его выводить из комнаты, то только по обычному делу. Ты с ним куда ходишь и лучше, чтобы не один раз?

– Зубы чистить в туалете. Тогда там и… об раковину!

– Он может расколоть себе череп. – осадил порыв Славы неспешный голос Интерна.

– Там вроде были освежители воздуха.

– Хорошо. Ты взял баллончик, ударил старика по голове, он взбесился, а дальше? Ты его таким сюда отпустишь?

– Может как выключатель, один раз ударил – включить, второй – выключить? – с детской наивностью в голосе, но со сдержанно непреклонным лицом заявил Слава.

– Попробуй. А если более сложная система?

– Тогда отпущу, а если спросят: «Почему ты не проследил?» – отвечу, что в кабинку заходил, а когда вышел, его уже не было.

– А теперь думаем о Борисе. – закончил Интерн, и они замолчали до конца «тихого часа».

Имея несколько идей, но пока в черновиках, Слава остаток дня проходил с Петром Семёновичем, пытаясь ему уступать и подбирать жизнерадостные темы для разговоров. После ужина Борис спешно вышел из комнаты, озабоченный самим собой, и не предупредив сожителей о цели. В очереди на приём вечернего туалета Слава и Пётр Семёнович стояли последние, куда отправились за полчаса до обхода. На входе шедший после старика Слава отставил Интерна и повторил план. И в точности его исполнил: быстрее Петра Семёновича почистил зубы, зашёл в кабинку, откуда вышел уже с баллоном, и, спрятав его за спиной, так как у каждой раковины висело зеркало, подошёл к старику, но встал не за ним, а чуть поодаль, сбоку, и когда Пётр Семёнович наклонился к воде, без размаха ударил его по голове. Старик не вскрикнул, опустился на колени, а его голову поддержал край раковины, в то же время Слава начал поднимать его на ноги. Он плескал в его лицо водой, раздавал пощёчины. Перед очередным, несчётным, замахом, Пётр Семёнович начал приходить в себя: сперва открывал рот, потом заморгал и наконец очнулся. Увидев державшего его подмышками Славу, старик нахмурился, это изменение физик видел в нём первый раз, а после, оттолкнув его от себя, выпрямился и поставил ноги устойчиво шире плеч.

– Вышедшее из недр погибшего феодального общества современное буржуазное общество не уничтожило классовых противоречий. Оно только поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых. Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса – буржуазию и пролетариат. – размахивая руками, шагая по помещению, монотонно, но с напором диктовал Пётр Семёнович.

– Какой ты прекрасный так. Нет, того не надо! Ты останешься со мной. – вытягивая руки к старику, но как от огня отдёргивая и снова подставляя с желанием погреться, воскликнул Слава.

– Не перебивай! Ты новенький? Я тебя не помню.

– Здесь уже два года.

– Как! – воскликнул Пётр Семёнович, хватаясь за голову и нервно расчёсывая залысину.

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь, теперь вы надолго.

– А они? А ты за кого? – пронзительно посмотрев на Славу, гремел Пётр Семёнович.

– Вот так вопрос, «за кого?», конечно за нас.

– Нас?

– Вас.

– Палата моя там же?

– Да, да, на этом этаже. А т ы там уже были?

– Был. – сказал Пётр Семёнович и побежал к выходу.

Следом бросился и раззадоренный Слава. Но, пробегая мимо раковины, над которой Пётр Семёнович чистил зубы, и откуда Слава зачерпывал воду, где забыл закрутить вентиля крана, старик поскользнулся на выбежавшей за пределы керамических краёв и растёкшейся по кафелю бесформенной луже и упал на пол, за ним не удержал равновесия и Слава, но он падал уже на старика и локтем приземлился прямо между его бровей. Почувствовав резкую головную боль и осознавая, что произошло, Слава скатился с тела Петра Семёновича на пол и, стоная, пролежал пару минут. На его завывания забежал Интерн, присел рядом с мужчиной и начал говорить, что Слава не слышал и, опираясь на тело старика, попытался подняться. Получилось это попытки с третьей.

– Слава, он не дышит! – воскликнул Интерн, нагибаясь над Петром Семёновичем. – И пульса нет.

– Умер? – растерянно произнёс мужчина, вытирая лицо.

– Да, да! Что делать? Они поймут, ты ему лицо сломал.

Закусывая губы и выкручивая себе пальцы, Слава оборачивался вокруг себя.

– К раковине, быстрей тащи, пока кровь не растеклась.

«Вот нравится мне в нём эта примитивная, но быстрая сообразительность!»

Слава положил лицо Петра Семёновича лбом на край раковины, а тело согнул в коленях.

– Баллончик поставь в кабинку. – заметил Интерн.

Слава удалил следы своего присутствия, и они вышли из туалета.

– У меня странное предчувствие, будто мы чего-то не досмотрели. – настороженно произнёс Интерн.

– Ничего, я всё проверил. Зато двух зайцев одним ударом…

– Фактически двумя.

– Тогда двух за одну попытку.

– Уговорил.

Туалет располагался в одном из концов коридора, во время одного из поворотов которого, Интерн зашёл за спину Славы и воскликнул:

– У тебя кровь на затылке!

Слава провёл рукой по голове, отчего та загудела, и, когда вынес её перед собой, увидел бордовые пятна на пальцах.

– Чёрт, сильно заметно? – воскликнул физик, машинально втирая кровь в ладонь.

– Ты растёр, и можно принять за волосы, но она застынет. Надо вернуться и смыть.

– Нет, пойдём на третий.

Стараясь избегать коридоров с общими камерами, выбирая места с большим наполнением одиночных, они добрались до туалета. В кабинках они заметили несколько пар ног, но Слава, засунув голову под сильную струю воды, промыл рану и вышел неопознанным.

К их возвращению в «Небуйной» осмотр подходил к концу, а Павел Анатольевич сидел у студента. Отговорившись, что Слава вышел раньше Петра Семёновича, так как у старика заболел живот, и он может прийти не скоро, мужчина лёг на кровать, его врач осмотрел последним, и на его вопрос о том, почему у «небуйного» влажные волосы, Слава начал, что ему стало душно, что у него закружилась голова. Недослушав, Павел Анатольевич ушёл.

На следующее утро «небуйном» сообщили, что их соседа с проломленным черепом нашли в туалете, после чего Слава вскричал: «Да это какое-то проклятие!». Затем во время осмотра он выпытывал предположения Павла Анатольевича о том, приедет ли снова следователь, убийство ли это, собирается ли главврач что-нибудь предпринимать и прочее, на что тот отвечал, но больше не Славе, а всей комнате для усмирения её беспокойства. Слава же продвигал идею расселения сожителей, на что врач не утерпел:

– Если ты думаешь, что и в обычных комнатах люди похожи на вас, то вспомни Сидорова, а он один из спокойных.

Тризновали Петра Семёновича долго, о вкладе, который он вложил в их жизнь, высказался каждый. Пётр Семёнович оказывал большое влияние на «небуйных», хотя не имел властных полномочий Клавдия, не веселил вех, как Коля, старик помогал каждому, даже с жертвой для себя, поддерживал и был тем корпусом, крепя на который алмазы, мастер знает, что украшение не развалится.

На этот раз слух о смерти Петра Семёновича расползся по госпиталю ещё до того, как началось первое занятие и кроме того, часть не только постояльцев, но и работников учреждения верила в неслучайность жертв, хотя имела на это разные взгляды. Более распространены были: убийство, порча на комнате и несчастный случай – имелись ещё предположения, но их высказывали сплочённые схожим кругом интересов люди, имевшие подобные примеры в предметах своего интереса, которых было разнообразное количество, но людей, их придерживающихся, было немного, и пристрастием среди непосвящённых они не пользовались. Отдельные лица, имевшие способность к колдовству, были замечены несколько ночей подряд под дверью «Небуйной», постояльцы которой, угнетённые происходящим коллективно, как заверил Павла Анатольевича Слава, просили главного врача выделить им санитара или дополнить работу охранника ежечасным присмотром за вторым этажом. Идею главврач поддержал и через несколько ночей, во время которых происходили частые разгоны ворожей, к «Небуйной» приближаться перестали.

С Клавдием Слава объяснился тем же днём во время «тихого час» и дал сутки на то, чтобы король придумал судьбу Бориса. В течение дня мужчина не забывал обхаживать Лизавету, печалясь вместе с ней об утрате Петра Семёновича, и несколько раз поддразнивал студента.

Вечером, в свободное время после ужина и до обхода, когда вышли студент, Лизавета и Гертруда, Клавдий заговорил с Борисом.

«Сколько пафоса и надменного превосходства. Да ладно, я бы послушал, но как долго! А ведь он и не остановился, когда те пришли. Нет, ну если вам так интересно каждое слово, то можете взять водянистый роман о светских баллах Петербурга и любая из речей, роли разговаривающих, где разделены между ведущим и ведомым, будет, кроме сюжетных вставок, похожа на эту. Единственное, что из неожиданного выбросил Борис, а Слава, кстати, всё подслушивал с кровати, что мужчина никогда не пил. Не знаю, зачем он это сказал, но, думаю, что имею предположение, что скоро произойдёт. И да, произнесено это было пока в комнате находилось трое.»

Над планом Слава думал до полуночи, хотя ключевая часть – спаивание Бориса – встала на место, как только мужчина упомянул о своей слабости, ведь человек, ранее не пробовавший что-либо, в первый раз получив на это разрешение, развращён и падок, каким бы святым он себя не считал. В первые полчаса после выключения света разрабатывались несколько развитий сюжета, но все были примитивны, как считал Слава, поправивший себя тем, что совершает то же в четвёртый раз и хочет иметь план более сложный в задумке и количестве действий, но лёгкий в исполнении. Так взяв за основу одну из первых линий, мужчина начал продумывать излишки и чуть за полночь разбудил Интерна, который уснул на кровати Петра Семёновича.

– Давай, поворачивайся ближе, я что, кричать должен? – шипел Слава, пока тот перекладывал тело, головой на бывшее место ног.

– Для кого? – зная о чём будет говорить Слава, окончательно приободрившись, ведь думать надо на не обременённую сном голову, прошептал Интерн.

– Борису.

– А где алкоголь возьмём?

– Я даже рассказывать не начал, а ты уже. – улыбаясь вовлечённости Интерна, возмутился Слава.

– Ладно, только подробно, я не хочу потом слышать «я так сразу задумал, просто не посчитал важным».

– Надо украсть карту одного из обычной, но которому можно выходить из комнаты в любое время, от туда мы узнаем о его семье, да нужен именно с семьёй, прижимаем его, угрожая семьёй, конечно для правдоподобия называем их имена, будто я там крупный человечек, и за их сохранность он достаёт мне ключ от изолятора. В это время мы крадём с постов спирт. Банки стоят не на всех, так что придётся побегать.

– По мне, странно угрожать семьёй за ключ.

– В тот момент он уже будет думать о том, как украсть ключ, а не почему я выбрал именно этот рычаг.

– А камеры.

– Они уже отключены, но в изоляторе работает.

– Мне кажется ты заигрался. – ввернул Интерн, но Слава, желавший высказать план, не отвлекаясь на споры, продолжил.

– Далее мы спаиваем Бориса, но не сильно. Кстати, если бутылок будет много, то берём все, и пусть Клавдий поразбрасывает их по госпиталю. Борис опьянеет, но думать ещё сможет. А ещё, на всякий случай, разбавим спирт водой. Он просит ещё, а я скажу, что ещё есть в изоляторе и отдам ключ. Ну, а спирт там восьмидесятипроцентный, так что если организм у него настолько хорошо не приспособлен, и он выпьет хотя бы половину того флакона, то может умереть.

– Если бы от спирта умирали, не знаю, кто бы ещё жил в этой стране.

– Ну в эти подробности я не лезу.

– А если просто уснёт, не дойдёт до изолятора? – начал придирчивую проверку Интерн.

– Мы проводим, но в комнату не войдём.

– Вдруг там уснёт.

– Тогда это будет очень забавное представление. – умея находить плюсы во всём, то есть считаясь оптимистом, вывернулся Слава.

– И когда премьера?

– На следующих выходных.

– Надейся, чтобы сработало с первого раза. – усмехнулся Интерн.

– Я это знаю. – подхватил Слава, пожав мужчине руку, и отвернулся к двери.

На следующем «тихом часу» план был рассказан Клавдию, с ударением на действия короля, которому понравилась масштабность с привлечением постороннего и ни к чему не обязывающей его ролью, и он не мог отказаться.

Неделя прошла без несчастных случаев. Борис никак не мог прийти в себя, а Павел Анатольевич определил у него тяжёлую депрессию, но мужчина удивил всех к концу недели, когда, сев на свою кровать лицом к стене через постель друга, …

«Они раньше разговаривали именно из такого положения.»

…начал говорить, обращаясь к Глебу, осмысленно задавая вопросы и отвечая на не сказанные вслух. В один миг «небуйная» замерла, а Слава бросился за Павлом Анатольевичем, который выдал Борису сильное успокоительное, после чего мужчина уснул. И больше подобное не повторялось.

Отношения Лизаветы, Славы и Ипполита определить было невозможно. Студент всё ещё не объяснился девушке, а от той Слава добился поцелуя и продолжил обольщать речами. Над молодым человеком мужчина подшучивал, но в понедельник, во время практической тренировке на занятии ОБЖ, когда госпитализированные упражнялись в метании гранаты, предпринял шаг к возвращению дружбы. Госпитализированные разделились на две команды, на этот раз Славу и Ипполита связывал отбор в одну, а не должности командиров импровизированных войск. Построившись друг напротив друга, они перекидывали снаряд противоположно стоящему по команде Василия Ивановича. Когда занятия подходило к середине, а госпитализированные уже были утомлены, шеренга кинула гранаты. Свою Слава поймать смог, она отскочила от земли прямо в его руки, и он расслабленно выпрямился, у других же снаряды, имевшие форму не круглую, отбивались по непредсказуемой траектории, и госпитализированным пришлось бегать за ними по всему полю. Несколько гранат прилетело к студенту, и он наклонился, поднимая их. Тут Слава заметил летящую гранату, а точкой её приземления был Ипполит, и физик, подпрыгнув к Матвеевичу, оттолкнул его, и граната ударилась о ногу спасителя. Было больно, но получил Слава только небольшой ушиб. Василий Иванович практику не окончил, а Ипполита попросил отвезти Славу к медсёстрам. Может быть, Лизавета услышала об этом поступке, может быть, он показался ей героически привлекательным, из-за чего на следующий день, так часто задумывающий свершится, поцелуй приключился, а он был именно неожиданным и любопытным, и прочие эпитеты, чаще всего встречающиеся в сочетании с «приключения». А студент, хотя и продолжал вести себя недоверчиво, моментами улыбался и говорил с физиком не надменным голосом.

В субботу провести представление не получилось из-за большого скопления врачей, наказанных Павлом Анатольевичем, но к воскресенью отпущенных даже с дежурным. В госпитале всё же осталась пара медсестёр, сгруппировавшихся за одним столом, охранник, Павел Анатольевич, повара и преподаватели – в общем, большая часть персонала. На третьем этаже, где концентрировалось большее количество общих комнат, а на посте медсёстры отсутствовали, Слава первой же картой, пачку которых нашёл в ящике стола, вытянул Красикова Евгения – сорокадевятилетнего консьержа, имевшего жену и две несовершеннолетних дочки, отсиживавшего за алкоголизм. На следующей странице с назначениями нашёл расписание мужчины, через пятнадцать минут который заканчивал занятие по лепке, где, спустя несколько поворотов коридора, за кабинетом процедуры и придавил его к стене. С предоставленными требованиями и условиями их выполнения испуганный Евгений безгласно согласился, и по распоряжению должен был действовать после обеда, а передать у сестринского поста третьего этажа. Отпустив трясущегося мужчину, Слава побежал на занятие музыкой, а сразу после него пробежал по этажам, собирая бутылки этилового спирта, которых после четырёх постов у него набралось шесть штук, четыре из них были не распечатаны, и остановился, ожидая Евгения. Прибывшего мужчину, после передачи ключей, Слава похвалил, пожелал семье здоровья и всунул ему в руки одну банку спирта, и ушёл, несмотря на лепетания Евгения о его безразличии к алкоголю. По возвращении в «Небуйную» Слава отдал четыре бутылки Клавдию и отправил его по коридорам, вылил половину последней, на половину заполненной бутылки в раковину и до краёв залил водой из-под крана, после спрятал под подушку и пошёл в столовую уже к концу обеда. «Тихий час» и полдник прошли без скандалов, так как медсёстры не заметили отсутствие спирта. К началу последних занятий все, кроме Славы и Бориса, покинули комнату.

С открытой бутылкой Слава лёг на кровать Глеба и, пока Борис лежал к нему спиной, прицокивал языком, будто пил. Звук раздражил Божка, и тот повернулся, а Слава быстро, как бы боясь быть замеченным, убрал бутылку от губ, опустив руку к полу.

– Что это? – спросил Борис, наклоняясь с кровати.

– Спирт. Я с тобой поделюсь, только ты никому не говори. – скрытничая, заманивая сделкой, предложил Слава.

– Нет, я не буду. – отмахиваясь и крутя головой, бросив несколько взглядов на бутылку, промямлил Борис.

– А чего? Как его можно не признавать.

– Нет, нет, я не пью…вообще.

– Ты себя видел? Две недели ходишь сквернее Гертруды. Это тебе поможет. – протягивая бутылку, настаивал Слава.

– Со мной всё хорошо. Я правда думаю, что мне лучше не пить.

– А я тебя и не прошу, а рекомендую. Тебе надо расслабиться. Скажу на своём опыте, мне с ней проще думается – мысли сами собой в голове ответ находят и меня не беспокоят.

Борис не решался, но, когда Слава, пожав плечами, сказал «страдай дальше» и начал подносить бутылку ко рту, Божок, сперва отчаянно сопротивляясь, не утерпел и протянул руку. Слава это заметил и, не отпив, отдал бутылку Борису, который, сделав небольшой глоток сжал лицо к центру, закрыл глаза рукавом, а второй рукой водил в воздухе, пытаясь найти руку Славы, чтобы возвратить предмет.

– Дак ты не врал, что первый раз? – воскликнул Слава, пересаживаясь на кровать Бориса, но бутылку не забирая.

– Гадость. – откашлявшись, проговорил мужчина.

– И ещё разок.

Слава поднёс бутылку ко рту Бориса и влил в него несколько капель, пока тот снова не закрыл лицо.

– Не надо, убери!

– Как хочешь, ладно, я пошёл на занятия. – безразлично к визгу Божка сказал Слава и, чтобы было видно и Борису, закрутив крышку, не спеша накрыл бутылку подушкой и вышел, но на занятие не отправился, а сел в коридоре, недалеко от двери.

– Думаешь, поддастся? – спросил Интерн.

– Конечно, подождём минут пятнадцать, пока он распробует.

Прошло чуть больше отведённого времени, и дверь стала открываться, ручка медленно потянулась вниз, и из щели высунулась голова Бориса с круглыми большими глазами и настороженным выражением.

– Ты чего тут сидишь? – спросил он, вытащив тело из комнаты, в одной руке держа пустую бутылку.

– Тебя жду.

– Зачем?

– Ещё хочешь? – Слава подмигнул.

Борис, шатаясь, но удерживая равновесие, наклонился над Славой.

– Буду благодарен за информацию.

– И ты ещё паясничал, и про первый раз обманул.

– Согрешил, но замолил. Дак о добавочке…– продолжал шептать Борис, голос которого стал более тяжёлым и сиплым, как у Клавдия.

– Ты только не попадись, а то всех прикроют.

Слава протянул Борису ключ и добавил:

– От изолятора.

– Благодарю. Я надеюсь, с нашими завтра познакомишь. – поклонившись со сложенными перед грудью руками, проговорил Борис, после чего до Славы добрался едкий запах спирта, что заставило его отодвинутся от Божка.

– Развлекайся.

Слава вскочил и сначала пошёл противоположно лестнице, к которой повернул Борис, но всё же следить продолжил и последовал за ним, до того, как он скрылся за поворотом. Скользя по стене, Божок дошёл до первого этажа и, раскачиваясь, дотащил своё тело до изолятора, один раз чуть не упав, но схватившись за скамью, нисходящего движения не продолжил и, успокоив голову, возобновил путь. Когда Слава видел, что до изолятора оставалось несколько метров, он побежал к пропускному пункту.

– Господин охранник, у нас тут случилось, проблемка произошла – дверь в кабинет ОБЖ изнутри открыть не можем. Поможете с улицы?

– Почему из этих дверей не выйдите? – неохотно пробурчал мужчина, отходя от телевизора.

– Василий Иванович очень настаивает, чтобы из кабинета. И добавил, что это обязательно для дисциплины.

– Старый маразматик. – прошипел охранник и, сняв с крючка ключ, вышел из помещения.

Встречая его у дверей, Слава закрывал собой вид в коридор и пропустил мужчину вперёд, отвлекая разговором, чтобы тот не оглядывался, но, когда первые двери начали закрываться, сам повернул голову и увидел, как Борис вошёл в изолятор. Когда дверь в кабинет ОБЖ открыли, Слава и охранник вошли в здание. Занятие велось у женщин, и мужчина вопросительно посмотрел на «небуйного», а тот уже начал толкать его к двери.

– Василий Иванович, вам я расскажу об этом позже. – крикнул Слава.

Когда под настигшее их молчание кабинета, они преодолели его ширину и вышли в коридор, охранник отбежал, тут же остановив мужчину.

– Тише, тише. – закрывая дверь, прошептал Слава.

– Вы кто? – напирая на мужчину недоверчиво экзаменовал охранник.

– От Павла Анатольевича. У него появилась мысль, что старик может приставать к девушкам во время занятия, и попросил меня проследить за ним. А вас я взял, как свидетеля, если и правда что-то будет. Но, как видите, Василий Иванович помыслы, может быть, и имеет, но в жизнь не приводит. Спасибо за помощь, и можете возвращаться к делам.

Охранник выдохнул и отвернулся от Славы.

– Передай многоуважаемому Павлу Анатольевичу, – спохватился мужчина и оглянулся, – что лучше работой бы занялся, а не посылал тебя отвлекать меня и остальных.

Охранник отправился к пропускному пункту, но Слава ухватился за его слова.

– Я совершенно с вами согласен. Представляете, когда я зашёл в его кабинет он дремал на стуле.

– Я про это и говорю.

– А в прошлом месяце он такое учинил, помните? – поинтересовался Слава, сам не зная о чём.

– Такую истерику забыть нельзя.

– А ещё главврач.

– Какая работа, такой и начальник, так что в этом упрекать его нельзя.

– Полностью с вами согласен. Вот вы, видно сразу, человек ответственный, в форме ходите, рабочее место только по рабочим нуждам покидаете.

– Моё место метр на метр, а он себе вон какой зал сделал. – подходя к изолятору, возмущался охранник. – Он там на несколько месяцев заперся, а меня еду носить заставил, хотя это не по обязанностям. Ты помнишь… Не ты ли там и лежал? – обратив пристальное внимание на лицо Славы, заметил мужчина.

– И память у вас тоже отличная.

Охранник переменил взгляд на Славу, но улыбающийся мужчина был ему приятен, так что отвёл голову.

– Смотри, наверное, снова там. – не утерпел ехидно высказаться охранник и показал на приоткрытую дверь изолятора.

– Вы его сегодня видели? – встревоженно проговорил Слава.

– Нет.

– Тогда вам лучше ему не показываться. Я когда к нему зашёл, а это было час назад, он не то, чтобы был не в себе… это слишком грубо, скорее имел неполную власть над своими эмоциями.

– И всё же я зайду.

– Если что-то взять, то я сбегаю. – попытавшись оббежать мужчину, суетился Слава.

– Нет, я сам.

Охранник хотел запечатлеть момент агрессивных наступлений главврача на камере для будущих доказательств, если таковы понадобятся, в пользу собственной беззащитности перед этим человеком, надеясь на положительный, в свою пользу, исход дела, о котором он ещё только предполагал, но знал, что в крайнем случае оно произойдёт.

– Если это так принципиально. – останавливаясь, чтобы охранник мог распахнуть дверь, сказал Слава и зашёл после мужчины.

Оба остановились, не сделав больше ни шагу. На полу лежали осколки стекла, пустые бутылки и Борис, с растёкшейся у головы кровью. Слава вскрикнул, бросился сначала к охраннику, потом в коридор и к Павлу Анатольевичу, влетев в кабинет которого и упав руками на стол, задыхаясь, рассказал увиденное. Врач посуровел и, подняв физика, бегом пошёл с ним на первый этаж, не задавая вопросов. Охранник собирал осколки, когда они вошли в изолятор, но Слава сказал, что не может смотреть и пойдёт в «Небуйную», врач уже повернулся, чтобы остановить его, но посмотрев на слезящиеся глаза и дрожавшие губы физика, ничего не сказал.

– Ты снова зря беспокоился. – усмехнулся Слава, шагая по лестнице.

– Сомневаясь в чём-то, найдёшь множество новых решений. – оправдался Интерн. – Осталась только Лиза.

– Конечно, самое сладкое последним.

– А если тот расскажет Павлу Владимировичу, что мы ворвались в кабинет? – спохватился Интерн.

– Он сейчас в таком состоянии, что имя своё с трудом выговорит. И если снова захочешь задать подобный бессмысленный вопрос, ответ на него всегда будет один и тот же, вспомни… теперь это наш девиз «Действуй по ситуации».

– А ты сегодня ни разу не чихнул. – вспомнил о прошлом недуге Интерн.

– Надеюсь, ты сказал это не для того…– Славу прервал собственный чих такой силы, что тело его резко наклонилось чуть не до горизонтального положения.

– Молодец! – иронично вскрикнул Слава, размахивая руками так, что пару раз ими же задел свои ноги. – Хорошо, что я не говорил тебе части планов, в которых я не был уверен.

– Может быть взять с поста капли?

– Нет у меня проблем с носом, отстань!

– Ладно. Ты придумал для Лизы? – в многочисленный раз услышав повторяющийся ответ, решив не задавать больше к нему вопрос, перевёл разговор в другое русло Интерн.

– Конечно, но не надейся, что скажу. Всё-таки это последний раз, так что ты, как участник менее всего вовлечённый в процесс предыдущих, а значит меньше всего чувствовавший удовлетворения, должен получить от моего гениального представления самое лучшее. Так что жди.

– Скоро?

– Это зависит не от меня, не от дня недели. Для начала надо подготовить персонажей.

– Тебя и Лизу.

– Ничего не скажу. Жди и наблюдай. – утаивал Слава, поблёскивая глазами, чем показывал, что план был полностью придуман.

В «Небуйную» к их прибытию ещё никто не вернулся, и Слава решил дожидаться их лицом на подушке и каждый раз, когда он слышал подходившие к комнате шаги, начинал плакать, но как только они отдалялись, затихал.

Вот дверь закрылась первый раз, а Слава уже рыдал, затем второй, с небольшим промежутком, и так до четвёртого, после чего он сел на кровать с красным лицом. К мужчине тут же подбежала Лизавета, так как ещё стояла у дверей и именно на неё он посмотрел.

– Борис умер. – проговорил Слава и, захлебнувшись слезами, закрыл руками лицо.

Лизавета упала рядом с ним и, обняв мужчину, заплакала. Клавдий сел рядом с Гертрудой, а в студенте, первый раз видевшем плачущего Славу и то, что Лизавета обнимает его, столкнулись два чувства, перебороть друг друга которые не смоги, и Ипполит, не удивлённый, как это было бы при победе одного, не разозлённый, если бы выиграл другой, а без выражения подошёл к Славе.

– Где ты его видел?

– В изо…ляторе. – всхлипывая, ответил Слава.

За студентом вышли Клавдий и Гертруда.

– Наверное, они говорили правду. – вытащив руки перед лицом Славы, «сказала» Лизавета.

– Они?

– Я думаю, ты не веришь.

– Я вижу, что для тебя это важно, скажи.

– Эта комната проклята. – Лизавета крепче прижалась к мужчине.

– Глупости, не бойся. Вы рассказывали об этом Ипполиту? Нет? Он вас успокоит. Когда придёт, вы обязательно ему скажите.

– Зачем ему? – удивилась Лизавета, подняв голову.

– Он вас любит. Не делайте удивлённое лицо, вы знали или чувствовали это. – вытирая слёзы и снимая их с рук на одежду, сказал Слава.

– Я это понимаю, но…

– Нет, расскажите. Я знаю, что он этого хочет. Не отвечайте, вы скажете не то, что хотите, и будете жалеть. Я оставлю вас, подумайте.

Слава отодвинул от себя руки девушки и, у двери оглянувшись на ещё сидевшую на его кровати Лизавету, покинул комнату, и направился в столовую.

– Если она ему и расскажет, то только потому, что ты сказал об этом. – предположил Интерн.

– Я знаю. – счастливо согласился Слава.

Когда мужчина вернулся с ужина, застал всех «небуйных» в комнате. Теперь оставалось две пары, и Слава, подсевший к студенту и Лизавете, прервав их разговор, а Ипполит продолжил о другом. Обход прошёл с прескверным настроением Павла Анатольевича.

«Небуйных» начали бояться и отстранялись от них ещё больше. С последней жертвой, о которой все решили, что был несчастный случай, предположили, что и предыдущих постигла та же участь, а значит в комнате имеется нечто, начавшее преследовать её жильцов. Теперь уже изгои не беспокоились о своей репутации и, надеясь на суеверность людей, верили, что у всех умерших имелись слабости, от которых они и погибли.

Свою очередь Лизавете пришлось ждать две недели. Девушка уже явно выбрала Славу, но и с Ипполитом расставаться не хотела, зная, что раз молодой человек рассказал ей о свои чувствах, то после её отказа он «либо прыгнет с крыши, либо обезумеет», – так уверяла она Славу. Решился студент внезапно и отчаянно, и, уже не вытерпев, признался в комнате при Славе, но Лизавета растерялась и сказала, что не может ответить сразу и попросила Ипполита дать ей время подумать, что в горячке молодой человек принял за согласие, и на «подумать» без лишних слов согласился. Ипполит был счастлив, как, на следующий день на занятии ОБЖ, он, от скуки, проговорился Славе, но прошло четыре дня, а девушка ответа так и не дала.

Лизавета умерла на пятый день в воскресенье. День этот был выбран случайно, хотя Слава был намерен выждать ещё несколько недель, но предлоги сами отводили его причастность, и он решил действовать. Во-первых, после обхода и на весь день Павел Анатольевич покинул госпиталь и, как узнал Клавдий, поехал в Москву на консультацию к психологу. Женская половина праздновала Восьмое марта, к поздравлениям присоединились мужчины, так что не было ни одного трезвого сотрудника, а для проведения праздничного мероприятия заняли столовую. Заключением стало занятие живой музыки, после окончания которого Лизавета, не доиграв мелодию, закрыла пианино и, схватив обескураженного Славу за руку, вывела его из кабинета.

– Он всё ещё ждёт. – быстро перебирала руками девушка.

– И я тоже.

– Но я не знаю. Зачем вы поставили меня в такое положение?

– Вы думаете над тем, кого выбрать или как сказать одному, что вы выбрали не его? – Слава не отпускал глаза Лизаветы.

– Я выбрала.

– Не стесняйтесь, если это не я. Говорите смело и не волнуйтесь, с собой я ничего не сделаю, выбор ваш я уважаю и оспаривать не буду. Мешать вам я тоже не хочу, поэтому завтра переведусь в одиночную, чтобы не докучать вам нашими встречами, ведь они неизбежны. – конец фразы он сказал уже находясь в нескольких шагах от Лизаветы, всё время, будто сосредоточенный на словах, не замечая, отходил от неё.

– Не говорите это. Я выбрала вас.

Слава рассеянно улыбнулся и, подбежав к девушке, поцеловал её.

– Ты слишком прекрасная для этого мира. Ты боишься сказать ему? – отходя от Лизаветы, чтобы видеть её руки, с растерянной радостью, спросил Слава.

– Я не знаю, что он будет делать после. Я боюсь за него и за тебя. При мне он никогда никого не оскорблял и не бил, но он ругался с тобой, и ещё…

– Что? – взволнованно не от мыльности момента, а от возможности раскрыть что-то новое в студенте, прошептал Слава.

– Не надо о нём, Слава. Я должна ему сказать, я не хочу.

– Лиза, ты не обязана ничего ему говорить…

– Но он должен знать.

– Я ему скажу.

– Нет. Мы должны придумать что-то другое.

– Лизавета, согласись заранее на то, что я предложу. Ни ты, ни я с ним говорить не будем, но скажи сейчас. – томил Слава.

– Я соглашусь с любым твоим предложением.

– Мы напишем ему письмо… на компьютере и распечатаем.

– Он не поверит.

– А ты его подпишешь от руки. – Слава поднёс к губам руку Лизаветы. – Через несколько дней я попрошу Клавдия отдать его.

– Это ничего не изменит, как если бы я сказала ему лично.

– Я сделаю так, чтобы нас перевели в одиночную вдвоём. – настаивал Слава, всё ещё удерживая её жилистые кисти в своих ладонях.

– Он нас найдёт.

– Я читал его карту, через месяц он покинет госпиталь.

– Так долго. – мысли Лизаветы, размягчившиеся пребыванием в госпитале, не способны были успеть за скоростью Славы, но мужчина понимал даже её трясущиеся руки.

– Можно договорится и через неделю.

– Зачем тогда писать письмо? Сделай, чтобы завтра.

– У меня был план, и вы не должны были его знать, но сейчас я не могу о нём не упомянуть. Несколько недель назад, когда Ипполит ещё решался сказать вам о своих чувствах, он проговорился мне о том, что, когда его выпишут, он заберёт вас с собой, и пока он говорил, я видел в его глазах, доказательство того, что говорит он серьёзно, без сомнения. – надрывая голос рассказывал Слава.

– И ты мне не сказал?

– У меня был план, как уберечь вас, но вы о нём знать не должны были, так как я знал, как спланировал Ипполит, и, если бы сказал вам, вы бы видом выдали это, и он решение переменил, и мне бы не сказал, так я бы не смог под него подстроиться и потерял бы вас.

– Я согласилась и слово своё взять не могу. Но где ты хочешь напечатать письмо?

– В кабинете твоего отца. Да, я знаю, что это Павел Анатольевич, и он нас переселит и выпишет Ипполита.

– Он тебя не послушает.

– Ради тебя он готов на всё, как и я, и примет любое твоё решение. Я знаю это. – утверждал Слава, не моргая глазами, которым невозможно было не поверить.

Лизавета ещё раз обняла мужчину, и они побежали в кабинет её отца, в котором Слава властно занял кресло и начал самовольно печатать, оправдав это тем, что девушке будет сложно собраться с мыслями, но она, прочитав текст перед тем, как распечатать, сможет внести исправления. Через несколько минут письмо был набран:

«Дорогой Ипполит, (Слава сомневался можно ли писать имя, но Лизавета сказала, что читать его молодой человек может без последствий, но в разговоре со Славой девушка всё чаще употребляла просто «он», и оба понимали о ком она говорит) я наконец собралась с мыслями, чтобы дать тебе ответ. Я знаю тебя очень давно, но именно это заставило меня откладывать. Ты обходительный, ласковый, добрый и все прилагательные о хорошем человеке твои и этим всё сказано. С дня твоего приезда и до сегодня ты был таким со мной, и это неправильно, когда человек испытывает только счастье. Но когда меня нет рядом, ты можешь быть злым, грустным или растерянным, из чего я предполагаю, когда ты улыбаешься мне, то плачешь в душе. Может быть, ты хочешь казаться мужественным, но это малодушно. Когда ты запираешь в себе эмоции, со временем они разрушают тебя изнутри.

В любви главное честность, и с самого нашего знакомства ты лгал мне. Ты хотел меня уберечь, но, если бы ты любил меня по-настоящему, ты бы не скрывал себя настоящего. То, что испытываешь ты, больше похоже на обожествление. Я не знаю другую твою сторону. Ты навсегда останешься лучшим моим другом, но я не могу ответить взаимностью человеку, которого не знаю.»

Пока Лизавета читала, Слава заметил блеск слёз в её глазах, но она не заплакала и, закончив, без правок, позволила печатать и легла на диван. Мужчина попросил её придумать подпись.

«– Не похоже это на «незабываемое представление», как ты обещал. – третировал Интерн, стоявший за спиной Славы.

– Читай.»

В начале имевшегося текста Слава добавил, что девушка сознавалась, что знала о том, что произойдёт с погибшими, но умерли они от несчастного случая, из-за чего, в муках совести, решает убить себя.

Лизавета услышала, как Слава стучит по клавиатуре, что мужчина пытался скрыть, мягко надавливая на кнопки, и на её вопрос ответил, что выставляет параметры печати. И когда листок вышел из-под принтера, он накрыл верхнюю его часть клавиатурой, а девушка, сев на уступленный ей Славой стул, написала «Навсегда твой друг Лиза». После Слава попросил Интерна выйти из кабинета, вернулся в который тот через полчаса. Мужчина стоял у стола, застёгивая рубашку, Лизавета сидела за залитым кровью столом с воткнутой с правой стороны в шею ручкой.

– Как тебе последнее представление? – полной надменного довольства улыбкой заиграл Слава.

– Ты же не трогал ручку голой рукой? – вскрикнул Интерн, подбегая к убитой.

– Ты всё ещё считаешь меня дураком, ну спасибо. Нет конечно, через рубашку. – задержав взгляд на упавшей на стол голове Лизаветы, вскрикнул Слава, а сквозь его голос пробивался смех.

– Пошли от сюда, скорее.

– Да не бойся, он вечером приедет. – отмахнулся Слава от перескочившего к нему Интерна, который всё-таки выразил своё удовлетворение задумкой мужчины, на что тот игрой смущения выразил благодарность.

Мужчины один улыбаясь, другой с осторожностью подходили к двери, когда та открылась.

– Вы уже здесь, это лучше, пойдёмте. – схватив Славу за руку, протараторила удивлённая, но быстро собравшая мысли Лера.

– Зачем ты здесь? – выдёргивая рук, с физиономией полной брезгливого недовольства, спросил физик.

– Я вам объясню, когда переместимся. Я так больше не могу. Давите руку!

– Я никуда с тобой не пойду.

– Вас что, таблетками перекачали, дайте руку! Господи! – воскликнула Лера, увидев за спиной Славы тело Лизаветы.

– Замолчи и зови охрану. – выбросил Слава, выталкивая девушку в коридор, что должен сделать ответственный человек при виде трупа.

– Мне наплевать, что у вас случилось. Мне нужны вы.

Лера схватила Славу за руку и нажала кнопку на ноже, в тот же момент Слава снова смог вырваться.

«Вы, кстати, задумайтесь, из-за одного миротворческого намерения Леры, пространство которой сконцентрировалось через несколько минут после того, как она переместилась ко мне, убиты уже шесть человек. Интересно, мне продолжать считать? Хотя вы можете сказать, что, если бы Вячеслав Владимирович не поступил бы в госпиталь, Клавдий всё равно убил их и даже больше, так как студент остался жив. Но что мешает ему убить его сейчас? Я сотру ваши неправильные выдумки единственным из тысячи событий, повлиявших бы на будущее – если бы Клавдий не отравил Вячеслава Владимировича, то мужчина бы помешал всем убийствам. Кстати, Лера спасла Славе жизнь. Да, сегодня же вечером Клавдий намеревался отравить его, на этот раз выверив смертельную концентрацию препарата. Вам снова любопытно почему? Он боялся его превосходства. Вот вы меня заболтали. Ладно, последние – Вячеслав Владимирович, в одну из ночей прошлого года, в каждую мечтая о путешествии, придумал письмо вот такого содержания: «Время остановилось только для них (тогда в его жизни уже появилась Лера), но не для всего мира. Магазины продолжают работу, а спутники крутятся на орбите. О Лере беспокоилась только её семья и Маргарита. Девушка была объявлена в розыск, а через два года приобрела статус пропавшей без вести. Но был ещё один человек, не оставшийся равнодушным. На следующий день, после их исчезновения, в лаборантскую заглянула ректор. Как обычно, она надеялась увидеть трудящегося преподавателя, склонившегося над чертежами, но на столе нашла только заявление об увольнении по собственному желанию. Её глаза покраснели, по щека прокатилась одинокая слеза, и, взяв бумагу, женщина вышла из кабинета.». Вот такая странность у него получилась. Но простим ему, его мысли не были ответственны за движение рук. И он считал, что ректор влюблена в него, что было правдой, но и он и она об этом друг перед другом молчали. Кстати, будущее Леры в этом веке он предрёк достаточно точно.

В заключении спрошу у вас: «Пока что это затея рождает только горе, сможет ли она принести счастье?».

Акт II

Открыла глаза Лера сразу же после возвращения сознания. Сминая росшие вокруг неё колосья, она приподнялась на локти, почувствовало жжение в животе и от того, что не была в силах стерпеть боль, упала без чувств. Вскоре отвратительный желчный запах добрался до её обонятельных рецепторов, Лера закашляла и с большей резвостью, выпутавшись из растений, ломая их стебли под тяжестью ладоней, села на землю. Она долго выражала брезгливость, злостно сбрасывая с лица и шеи остатки позднего завтрака. Лера переступила пару шагов, но звон в ушах и головная боль приклонили её к земле, где девушка пролежала в сознании ещё несколько десятков минут, выговаривая звуки, вылетавшие из её рта, когда ей от рождения было несколько месяцев.

«Ну и чего ты ждёшь? Быстрее, быстрее вставай, я не хочу лежать рядом с этим! Забудь об этой голове, сейчас она тебе не нужна, так что поднимайся.» —настаивали голоса, с которыми Лера согласилась и, оглядывая окружающее пространство, поднялась сначала на согнутые колени и, рывком выпрямив их, встала на ноги. В голове заскрежетало, но сознание в борьбе с телом победило, и, вернув над ним контроль, Лера остановила его, до этого шатающееся по сторонам, напротив склонявшейся к горизонту звезде, в единичности которой девушка убедилась, покружив головой по небосводу. Колосья, раздражавшие её кожу даже через футболку, так не остались без внимания, и, как показалось Лере, она видела точно такие же на Земле, но что из них изготавливали, она не помнила, как и ещё многие вещи. Сорвав со стебля несколько зёрен и разжевав их, Лера определила их идентичность с теми, которые глотала горстями, пока отбывала летние каникулы в деревне.

– Две вещи и в точности как на Земле. Ну, а почему так не может быть? Может быть, именно эта планета в другом мире является точной копией Земли. Ну это точно не она. Или… Ладно! Похожа, не похожа – какая разница. Да, хотела, чтобы было три Солнца, оранжевая почва и витиеватые кактусы, получила это. Но здесь насколько метром, так что не перегружай мозг и иди уже куда-нибудь! – потребовала от себя Лера.

Призраков она не видела, не имела раздвоения личности, как таковой, но получить осложнения после подобных разговоров с собой могла, а только две её маски:

любознателя и реалиста – не могли найти общий язык, пока остальные спали. Но Лера не могла принять решения, куда идти: выбирала она между стороной, где горизонт граничил с полем, тянувшемся так же далеко, если повернутся влево, к «Солнцу», ещё левей, где казалось, растения размножились ещё дальше, картина не менялась и в последней четверти оборота. Девушка начала вглядываться, и в стороне, перпендикулярно проведённой к закату, над полем темнела небольшая полоска, к ней Лера и пошла, срывая несколько семян на каждые десять шагов.

– А как же он? Где? Я держала его за руку. – вспомнила она и, будто пред ней ударила молния, остановилась, пройдя уже несколько метров. – Его там не было, я помню. А если…– Лера обернулась, но не смогла найти места начала пути. – Если понадобится, буду искать его в городе… надеюсь, они тут есть, ну или в недалёких населённых пунктах. Да нет, его там не было.

Но для проверки она пару раз выкрикнула имя бывшего преподавателя, звонко пролетевшее над не отозвавшемся полем. Звезда склонялась к границе, а впереди в половину вырос сосновый бор, ещё казавшийся палками с толстой макушкой. От семян Леру начало тошнить, и, пробираясь между обвивающими её ноги стеблями, которые приходилось стряхивать или вырывать, она снова замахнулась, и удар пришёлся по её ноге и отскочил от чего-то, что задело кожу своей длинной, прямоугольной формой. Возмутившись лжи собственных чувств, так как Лера не вспоминала, что это могло быть, она вытащила из кармана телефон и, вскоре поняв, что он не работает, убрала его обратно, решив, что в данный момент приоритет стоит не над выполнением этого вопроса.

Лес приближался пропорционально наступлению ночи, но Лера продолжила идти не спеша. И когда звезда полностью скрылось, девушка зашла в бор, углублялась в который в поиске подходящего для ночлега места, но перед глазами девушка видела сменяющие друг друга стволы голых сосен и колючих елей.

Всё это было настолько чуждо Лере, она боялась неизвестности, того, что таилось в приближающейся тьме. Иногда ей хотелось сесть и заплакать, забыть обо всех опасности дикой природы, но ей более чем в два голоса твердили идти дальше, и она повиновалась.

Сзади послышался слабо уловимый шорох травы. Оглянувшись, Лера ничего не увидела, встревожилась, ускорила шаг, но на бег не перешла. Пройдя несколько метров, она увидела вдалеке огонь.

«Люди! – единственное, что пронеслось у неё в голове перед тем, как до её ушей донёсся треск сухих веток и заливистый вой. – Волки?!»

Моментально сработавшие надпочечники, своевременным выбросом адреналина привели инертное тело Леры в беспромедлительное движение. Биение сердца, отзывающееся в ушах, частые сокращения лёгких и мысль о скорой смерти, также не заставили себя долго ждать, и через мгновение девушка, как никогда быстро, бежала на свет. Но звуки настигающей её опасности настойчиво преследовали её сквозь мёртвую тишину леса.

Спасительный свет, тень рядом с которым приняла очертание дома, приближался. Оставался последний рывок. Неприспособленное к подобным перегрузкам тело, единственный раз пережившее подобное потрясение несколько месяцев назад, стало отзываться жгучей болью в ногах и сердце. Пробегая мимо очередной ели, Лера оттянула выскочившую перед её лицом ветку, которая, расправившись, откинула одного из волков на колючий ствол сосны. Но остальные, отставшие от вожака, под удар не попали и продолжили погоню.

– Помогите! – надрывая голос, крича, повторяла Лера, когда до дома осталось несколько метров.

Увидев дверь и собрав оставшиеся силы, она налетела на преграду, которая могла разделить её существование на жизнь и смерть, но дерево не двинулось. Животные уже были на том же месте, которое Лера перескочила несколько секунд назад. Из последних сил Лера била дверь и продолжала звать помощь. Преследователи настигли девушку: вожак стаи, выносливо оправившийся после удара, догнал собратьев и сходу вцепился зубами в Лерину ногу. Получив несколько ударов пяткой по голове, что девушка делала под впечатлением захватившей её ярости, волк отпрыгнул, оставив в своей пасти кусок плоти. Обернувшись, Лера насчитала три очертания, которые, окружая её, поддавались отблескам света и оформлялись в туловища волков. Повернувшись, чтобы последний раз ударить в дверь Лера остановилась, услышав за ней скрежет металла. Через мгновение она открылась. Из дома вышел мужчина, одетый в длинную, достающую ему до колен, серую футболку, в одной руке он держал копьё, в другой факел, сразу же полетевший в волков. Загоревшись, скуля и воя от жара, плавившего кожу, убежали только двое. Последний, вожак, напавший на Леру, к этому времени успевший проглотить кусок ноги девушки, не отступил и, рыча, скаля клыки и пригнувшись к земле, увеличивая спектр манёвров, медленно начал подбираться к мужчине. Один бросок – и животное лежало, прикованное к земле холодным оружием.

Лера опрокинула тело о стену дома и, отдышавшись и приняв осознание того, что опасность миновала, произнесла, имея представления о том, что мужчина её не поймёт:

– Спасибо, вы мне очень помогли.

Мужчина, плечистый, с суровыми чертами лица, изумлённо посмотрел на девушку, жестом пригласил её в дом. А сам, забрав факел и вытащив копьё из волка, чей труп затащил в дом, пока Лера перебиралась по стене, волоча за собой оставшуюся часть ноги, вошёл в дом за девушкой.

– Я даже не хочу думать о том, что бы случилось, если бы вы не появились. А я ведь уже решила, что пришёл мой конец. – продолжала Лера, так же осознавая, что спаситель её не понимает, и в то же время осматривая жилище

Обустроена комната, которая и составляла всё здание, была скудна: у окна, вырубленного в деревянной стене, стояли стол и табурет того же материала, небольшое отверстие также имелось в крыше, в углу помещалась кровать, больше похожая на вытянутый стул, накрытая тёмной шкурой, рядом с ней стоял большой грязный сундук, на стену около двери опирались несколько копий, лук и колчан со стрелами, а у окна висел держатель для факела, куда охотник, вставил светоч.

– У вас есть…

В Лериных глазах потемнело и девушка, потеряв сознание, упала на пол.

Первые знакомства

Солнце второй раз обогнуло небо, когда в голове Леры пронеслась первая мысль. Единственным, что не давало девушке открыть глаза, был шум, созданный неразборчивой речью, доносящейся как недалеко от неё, так и отзывающейся эхом. Сначала Лера решила сосредоточиться на всех своих чувствах и получила неясную, но, впрочем, определённую картину происходящего: во-первых, она точно находилась не в доме охотника, во-вторых, наверняка лежала на кровати, причём без одеяла, и ей было жарко, последнее, на что она обратила внимание, была рана, нанесённая волком, которая не чувствовалась. Также Лера заметила разносортную гамму ароматов трав и тишину улиц без машин, лошадей и других возможных транспортных средств, а в дали разносился звук флейты.

Голоса прошли и стихли, и Лера начала знакомство с новой цивилизацией осторожно, и для начала невысоко приподняла веки, так как она думала, что если в комнате вместе с ней и находится не услышанное ею существо, если оно не всматривается в её глаза, то и не увидит, что девушка их приоткрыла. Так её догадки о месте её пребывания подтвердились. Комната, в которой находилась Лера, напоминала дом охотника: ряд кроватей, которых она смогла насчитать в количестве от шести до восьми, начинался у окна (на первую и была уложена Лера), простилался вдоль стены, и каждая имела дистанцию от соседней не более метра. Затем Лера бросила взгляд на противоположную стену, усыпанную полками, на которых умещалось множество стеклянных банок, отражавших лучи солнца ярким спектром красок, и тёмных шкатулок. Недалеко от них, у стены с окном, в которой была выпилена дверь, была приставлена лавочка, а на конце ряда кроватей одним своим видом тяжелел взгляд деревянный стол. Оперевшись на него, стояла немолодая женщина, она бросала руку то в сторону Леры, то на дверь, но чаще на мужчину, выглядевшего не многим старше её, сидевшего за тем же столом, и, как увидела по её губам Лера, она говорила, но девушка ничего не слышала. Нахмурившись, мужчина крикнул и вышел из комнаты в дверь, вырубленную рядом со столом.

Когда женщина, проводив путь ушедшего взглядом, вздохнув, подошла к Лере, та открыла глаза и остановила их на её лице. Каштановые волосы были аккуратно убраны назад, а на лоб спадала лишь пара коротких прядей, которые не смогла удержать общая масса. За ними скрывались рядившие лоб морщины, которые даже после того, как брови от центра расползлись по своим местам, и кожа выровнялась, остались теми же темнеющими полосками. Но общему виду лица: глазам, носу, подбородку и щеками – Лера уделила не так много внимания от того, что имели они вид обычный и выделить в них что-то было невозможно, признаков старения оно не выдавало. Шеей и руками, и прочими частями верха тела (ниже Лера опустить голову не могла), не скрытыми одеждой, которой являлась более плотная ткань, чем та, которая была накинута на охотника, также завладели грубые складки, но кожа блестела и не имела изрытвин. От множества противоречий Лера не могла определить возраст женщины, но решила, что ей сейчас знать его не обязательно, и приготовилась слушать, так как подумала, что та именно для этого к ней и подошла.

– Πώς νιώθεις ? – начала женщина, сев рядом с раненой на табурет, который девушка не заметила из-за его невысокого размера.

Лера значения слов не знала, и они продолжали смотреть друг на друга.

– Здравствуйте. – наконец произнесла девушка, показывая, что не говорит на их языке, что женщина поняла, но продолжила диалог.

– Μέλισσα . – сказала она, показывая на себя.

– Лера. – проговорила Лера, поняв, что сейчас произошло первое знакомство с человеком из другого мира.

Мелисса кивнула и уже молча начала осмотр ноги Леры. Девушка была полна сил, но, когда она попыталась приподняться, резкая боль прошла по позвоночнику, заставляя её лечь обратно. Поворачивая голову, Лера могла видеть ту злосчастную часть голени, с которой лекарь, как назвала её Лера, снимала бинт. Когда Мелисса развернула последний слой ткани, девушка увидела то, что ей придётся принять на всю жизнь – на ноге поблёскивала темно-бордовая корочка свернувшейся крови, по краям начавшая образовывать розовый шрам. Намочив место укуса (вокруг которого джинсовая ткань была срезана до колена) раствором, заранее приготовленным и ожидавшем её на столике возле кровати, которые так же стояли возле каждой кушетки и были уменьшенными копиями главного, который стоял возле стены с полками, и его поверхность была похожа на рабочее место повара с разложенными на нём травами и теми же банками, что занимали свои места на полках, и приложив на кровавую корочку листы растений, земных, самих обычных тёмно-зелёных, Мелисса завернула ногу в новый бинт, и, улыбнувшись Лере, вышла из дома.

Сон девушку не одолевал, а этим занятием, как она думала, и развлекали себя обречённые на несколько месячное существование в лежачем положении люди, но и встать она не могла, а, расслабившись, почувствовала, как одежда сдавливает ей бедро, так как с момента пробуждения находилась в волнении, и мышцы каменели от напряжения. Проведя рукой по джинсам, она вспомнила о том, что отложила решение об использовании телефона.

«Откладывать дела в будущее… Я, конечно, это запишу, но никак не могу найти ту тетрадь. Вы только не подумайте, что пока мы развлекались со Славой, я совершенно забыл о ней. Я напомню, что говорил о том, что не видел его месяц и вот в этот то период я возвратился к ней. Вот и тетрадь. Но довольно интересна, кстати, была и её история, не знаю, упомянет ли автор в будущем о прошлом, но Лера тот период точно вспомнить не захочет. Начну с того, что, как вы могли заметить, когда я привёз Вячеслава Владимировича к университету, при их встрече, Леру хватила паническая атака. Если заметили, то вы молодец, можете похвалить себя моим комплиментом, если нет, то советую не расстраиваться, ну, а если кроме комплимента вам надо что-то ещё, то советую поговорить с собой о жадности, и если всё же думаете, что заслуга вашей внимательности превосходит остальных, съешьте морковку, она поддержит вас витаминчиками, а не как по-общему заблуждению – улучшит зрение, но всё же откроет вам глаза, а на что —поймёте сами. Чтобы не осложнять ваше мышление отрывками времени, начну по порядку с того, что происходило с Лерой после нападения на неё Вячеслава Владимировича. Но перед этим, вопрос этот возникнет у вас скоро, поэтому отвечу на него сейчас. Как вы заметили, я могу перемещаться во времени и без специальных машин. Почему я не вмешиваюсь в их жизнь в прошлом, а так же, как и автор, веду рассказ из настоящего? Во-первых, конечно, вовлечение в процесс. Так как я знаю, что надо изменить в прошлом для приобретения определённых искажений будущего, а мне оно и так нравится, так что в прошлом я только наблюдатель, правильного исхода событий… вам будет достаточно и одного аргумента. Как уже упоминалось, первые недели самооценка её возвысилась невероятно. И вот популярность отступила. Напомню ещё то, что её передразнивали, бросаясь на неё с ножом для масла. И после нескольких подобных насмешек, Лера мысленно была готова к последующим, и когда шутка была произведена в последний раз, сознание её это отрицало и томилось в ожидании испуга от следующей, так как даже зная о том, что напугать её могут в любое мгновения, при «нападении» Лера всё равно вскрикивала. Но розыгрышей всё не было, а чувство настороженности копилось. Уже в ожидании чего-то она часто оборачивалась. В конечном счёте через несколько недель она стала подозрительна, страх перерос в навязчивую идею, а ждала она уже как однокурсников, так и самого преподавателя. Но к врачу, на чём настаивала Маргарита, Лера не пошла. На этом эмоциональном дисбалансе я и сообщил о том, что её кто-то ищет. После встречи с Вячеславом Владимировичем с месяц девушка была повержена депрессией и всё больше страшилась вторичного появления преподавателя. Маргарита сообщила о состоянии подруги её тётке, и Лера прошла курс терапии у одного из лучших психологов Москвы, с кем тётка её имела долгую дружескую связь, которому, по прошествии этого срока, удалось вывести сознание Леры в состояние стабильное и приглушить тревожащие воспоминания. Так до конца января она забыла недуг, сдала сессию, успела съездить к родителям, которые, услышав о происшествии, сами приезжали в Москву, ещё они возвратились при проявлении беспокойства, когда тётка сообщила им о смуте чувств их дочки, и, вернувшись в столицу, приступила к учёбе.

Однажды ей приснился апокалипсис – разрушения, война и подобное. Конечно, это было бы нормально, даже если бы повторилось раза три, но девушка видела одну и туже сцену каждую ночь на протяжении нескольких недель. И это Лера бы перетерпела, так как и несколько лет назад также долго снилось ей от стрессового состояния ученика выпускного класса бесконечные уроки и страшные экзамены, принимали которые бессердечные существа, над которыми главенствовало безголовое чудище. Но в этот раз девушка видела себя, бегающую между обломками зданий, кричащую на кого-то, а в конце умирающую. Об этом она никому не рассказала и пошла в библиотеку, где из свалившихся на неё случайно (конечно, нет) книг, прочитала о вещих снах и гипотезах о конце света разных народов. Тут вспомнила о предложении Вячеслава Владимировича, которое теперь, казалось ей, имело достаточно доводов к существованию. С неделю, с продолжающимися сновидениями, она добивалась прежнего расположения тётки, которая и сама хотела возродить отношения с племянницей, через которую узнала, где находится госпиталь, в котором лечится Вячеслав Владимирович и откровенно рассказала женщине, что снова встречалась с психиатром, из-за постепенно вспоминающихся ей событий прошлого года, и тот предположил, что она связывает себя с Вячеславом Владимировичем по средствам ножа, и что если она самолично уничтожит его, то их ассоциативная связь прервётся. Тётка проверить подлинность предписания врача не могла, так как тот в команде какой-то экспедиции уехал на Дальний Восток, не обозначив дату своего возвращения, Лере же она доверяла, и спустя неделю машина времени была в руках девушки, за что ей пришлось провести целый день в компании тётки, подкрепляя в её сознании любовь девушки к ней. Этот же вечер она потратила на рассмотрение конструкции холодного оружия и, сравнив его с кухонным ножом, за которым ей пришлось идти на кухню общежития, выбрав самый большой, подержала его несколько секунд в руке и вернулась в комнату, чем немало удивила ужинавших сожителей, что те списали на её расстройство, о нём кстати в университете знали многие, где нашла, что инструмент Вячеслава Владимировича в несколько раз тяжелее. В общем это был складной многофункциональный нож, от многочисленных предметов в котором: ложки, вилки, плоскогубцев и пр. – осталось только лезвие, а область, в которую складывались прочие, была окаймлена железом и увенчана небольшой кнопкой; нож же формой своей изменён не был, так же продолжал складываться, и был остро наточен. Сначала, подумав над вопросом «А стоит ли нажимать кнопку или дождаться освобождения Вячеслава Владимировича?», Лера решила, что будет размышлять всю ночь, но, уложившись в кровать, через пару минут скинула решение на завтрашний день. Ей снова приснился конец света. Утром было решено, так как во снах девушка умирала в одиночестве, идти на свидание к Вячеславу Владимировичу, за год которых случалось два и ближайшее назначалось через месяц. Лера вытерпела только две недели, под конец которых она не хотела засыпать, но сон настаивал, и она бездумно ходила по общежитию, то беседуя с охранником, глотая литры кофе, то читая о госпитале и способах посещения заключённого досрочно.

Так утром воскресенья она выехала в госпиталь. Первый пропускной пункт Лера преодолела под прикрытием того, что главврач попросил её привезти заказанные лично для него таблетки, что узнала она через своего психиатра, так как заговорив с ним несколько дней назад (из экспедиции он вернулся досрочно, заболев простудой) о госпитале и о том, что хочет навестить Вячеслава Владимировича, получила согласие, а врач добавил, что если Лера чувствует свою готовность препятствовать своим страхам, то встретившись с преподавателем, а именно в нём врач и видел главный объект потрясения сознания девушки, переборет недуг окончательно. Он и проговорился о том, что главврача госпиталя так же посещает его. Обратив более пристальное внимание на привлекательность и незлобивость лица Леры, первый пропускной пункт разрешил въезд. Припарковав машину, одолженную у тётки, девушка вошла в госпиталь. На втором пропускном пункте никого не наблюдалось, а весь первый этаж казался пустым, Лера поднялась на второй. Невдалеке от лестницы наткнулась на пару, то были Гертруда и Клавдий, и, извинившись, пошла дальше, и только третий раз встретив госпитализированного додумалась спросить о том, не знает ли он, где она может встретить Вячеслава Владимировича, но ей не ответили, и от разнообразного народа госпиталя Лера получала то смех, то некоторые проходили мимо, даже не остановившись, то сразу же разворачивались и уходили в сторону откуда пришли – в общем все её избегали. На третьем этаже в столовой она встретила всех работников уже достаточно захмелевших, об отсутствии Павла Анатольевича они забыли, а на вопрос Леры, где та может найти главврача, охранник отвёл её на четвёртый этаж, указал на кабинет и спустился обратно. Далее вы и так знаете…»

Спустя бездельный, от того долгий промежуток времени Мелисса вернулась в компании мужчины – улыбчивого брюнета лет двадцати с короткими тёмными курчавыми волосами, длинным остроугольным носом, переходящим в очерченный лоб, пухлыми короткими губами и выступающим подбородком. В этот момент для себя девушка заметила, что все встреченные здесь разумные существа были людьми, то есть белковой формой жизни, как на Земле – волки ничем не отличались от тех, которых она видела в фильмах, ну и деревья имели ту же форму, только уровень жизни был значительно ниже, и ей напомнили, как Вячеслав Владимирович, первый раз убеждая её в невыдуманности путешествий в пространстве, предлагал остаться на планете если на ней они будут самыми прогрессивными индивидами. Улыбаясь, от чего на его ровных щеках очертились скулы, молодой человек сел на стул рядом с кроватью и, указав на девушку, сказал:

– Лера.

Она улыбнулась и кивнула. Затем он показал на себя:

– Αντίπαρος .

В знак знакомства они пожали руки. Следующие несколько минут Антипатрос

задавал Лере вопросы на разных языках, но ни одного девушка не понимала. Окончив попытки, Антипатрос отошёл к Мелиссе, после чего, помахав Лере рукой, вышел с лекарем в соседствующую с больницей, как назвала это помещение девушка, комнату, через дверь, противоположную выходу.

Лера снова осталась наедине с собой, но к этому времени стемнело, и от скуки, не ожидая, что к ней приведут ещё кого-нибудь, уснула. Первый сон в новом мире был весьма необычен: Лера кричала на языке, который не знала, но он был похож на тот, который использовали местные люди, и бежала за мужчиной, направлявшемся в горящую деревню.

«Вячеслав Владимирович! Где он? А что, если он меня не найдёт? Придётся всю жизнь прожить здесь? Нет, я не хочу этого. – Лера проснулась и положила руки на лоб, прикрывая глаза от яркого утреннего Солнца. – «С отсталыми цивилизациями проще. Останемся там и распространим земные технологии, и будем на вершине. » – говорил он. Как подняться на вершину, когда ты находишься в подземелье? И ещё пространствопоглаительную войну надо предотвратить. А ведь могла сидеть сейчас дома…

«И я о том же.»

… И зачем ты снова об этом? Ты что-то можешь исправить? Надо думать о настоящем. Давай рассмотрим, о чём можем понять сейчас: во-первых, их одежда сильно схожа с той, которую носили в античное время на Земле, спасибо запоминающемся картинкам в учебнике, значит страна всё-таки не слишком развитая. Теперь вспомни, что произошло после перемещения. На нас напали волки, и спас нас от них охотник, наверное, ну, а кто ещё будет жить в лесу и иметь столько оружия. Потом мы зашли в его дом… и проснулись уже здесь. Возможно, мы потеряли сознание… Но он шёл за нами, так что мог ударить нас по голове. Нет, это ничем не обосновано. Допустим, мы потеряли сознание от того, что нам половину ноги откусил волк, и охотник отнёс нас в местную больницу. За нами ухаживала женщина… Мелисса, кстати не сказала бы, что она старая, но ей точно за сорок, она врач, причём помощников у неё нет. Вчера, там, за столом сидел дедушка. Скорее мужчина в годах. Может быть это её муж, и вечером Мелисса привела… Анти… патроса. Что у них за имена! Зачем? Тут главный вопрос почему она позвала именно его. Для… губернатора этого населённого пункта он слишком молод…»

В раздумьях Лера не заметила лекаря, сидевшую за столом, перебирая травы. Но Мелисса услышала шёпот и шуршание на кровати больной и подошла к ней. Как и в прошлый раз они поприветствовали друг друга улыбкой, и врач перевязала бинт, перешла в другую комнату и вынесла завтрак – самый что ни наесть земной пропитанный вином хлеб и яблоко. Оба продукта были не сравнимы по вкусу с теми, которые Лера ела дома – один был приятнее и ярче в оттенках крайностей сладкого хруста фрукта и другой – в приятной кислоте алкоголя.

Весь день Лера лежала на кровати, наблюдая за работой иноземного лекаря, но все жалобы, с которыми приходили жители, модой одежды не отличавшиеся от увиденного за два дня разнообразия, были однотипны: порез, кровь из носа или синяки. В течение дня Леру несколько раз кормили фруктами, но даже в сумме это всё равно было меньше, чем то, сколько она ела раньше, из-за чего девушка понадеялась похудеть, так как заветных пропорций пыталась добиться несколько лет, но искушение её слабого характера сладким переубеждало силу воли, особенно по вечерам.

Когда до захода солнца оставалась пара часов, в дом вошёл Антипатрос, держа в руках восковые таблички и заострённые металлические стержни. Уведомив о чём-то Мелиссу, которая, закончив приём, продолжила перебирать травы, на что женщина развела уголки губ, как бы изобразив уважительную улыбку, Антипатрос сел рядом с Лерой и, помахав в знак приветствия рукой, сказал те же слова, что и лекарю:

– Καλησπέρα .

Лера попыталась повторить приветствие, но молодой человек покачал головой и медленно произнёс слово ещё раз. Так продолжалось, пока девушка чётко не выговорила нужные звуки. На этот раз одобрительно кивнув, Антипатрос положил перед Лерой заполненную высохшей глиной табличку с начерченными на ней буквами и вставил ей в руки точно такую же доску с густым воском и похожий на толстую иглу стержень. В глине помещалось 27 символов. Показав на первый, Антипатрос произнёс:

– ἄλφα , – и кратко добавил звук произношения, – А.

«Альфа – первая буква греческого алфавита. Значит мы в Греции! На Земле. Передо мной сидит человек, который умер за тысячи лет до моего рождения. Ну или это просто совпадение. Одежда и язык могут быть похожи у разных народов. Да хватит, я мечтала побывать в Греции, и если это так, то я согласна остаться и здесь. А я хочу домой.» – метались мысли Леры, но всё же сомнение в том, что она находится в другом мире начал подгрызать убеждение. И тут же она вспомнила о машине времени, которую не нашли ни у себя, не помнила ни на поле. Сознание снова переменилась, теперь всё смешалось, а Лера, после того как отвлеклась на распоряжения главенствующего голоса, не могла уследить за высказыванием каждой мысли и, заглушив их, продолжила слушать Антипатроса.

Повторив букву, Лера подытожила: «Они хотя научить меня их языку. Не думаю, что это будет легко. Но от этого уже зависит не оценка, а моё место в их обществе.»

Затем Антипатрос показал на глиняную табличку, и Лера вывела на мягком веществе символ. Таким же способом, продолжая ошибаться и смеяться над этим, Лера выучила ещё три буквы. А когда начало смеркаться, Мелисса позвала Антипатроса, и он, забрав все принесённые вещи, попрощался с Лерой, повторившей за ним с первого раза без ошибок, чему молодой человек был явно рад, снова ушёл в соседнюю комнату.

Вскоре Мелисса возвратилась с ужином, располагавшим большим количеством блюд: виноградный сок, курица, пшеничная лепёшка и фрукты. Доев всё до последней крошки, так как занятие девушку утомило, Лера поставила тарелку на столик. Мягкое одеяло теплом укутало и без того раскалившееся днём тело, и, не заметив, она крепко заснула.

Но из соседней комнаты всё ещё были слышны разговоры.

«Предлагаю понаблюдать также и за новым окружением путешественницы. Не думаю, что уместно будет писать каждый диалог в оригинале, поэтому в помощь вам и автору, я всё переведу. А до того момента уступлю клавиатуру писателю.»

Дом травницы Мелиссы и её мужа-гончара Олиссеуса, был одним из главных, поэтому и больших, зданий деревни, в которую принёс Леру охотник. Состоял он из трёх комнат: госпиталя – места работы Мелиссы, спальни – большой комнаты, от того принявшей на себя обязанности и столовой – и гончарной мастерской, в которой трудился Олиссеус. И в данный момент в спальне, где за столом ужинали гончар и Антипатрос, Мелиса сидела между ними, пока не обременив себя употребление еды, завязалась бурная дискуссия.

«А теперь мой выход, вот в чём состоял диалог Мелиссы и Антипатроса, в который иногда вмешивался Олиссеус:

– … Это займёт больше времени, чем обычно. Я предполагаю, что говорить она начнёт уже через пару месяцев. Но для обучения всему языку потребуется несколько лет. – отодвигая пустую тарелку, продолжал Антипатрос.

– К этому времени её нога полностью восстановится. Можно ли ей будет ходить в школу? – спросила Мелисса, ставя посуду на столешницу, выстроенную у стены.

– Конечно, странно видеть девушку её возраста среди детей, но ничего не поделаешь.

– Давай те договоримся о сумме…

– Нет, как вы могли об этом подумать. Я не возьму с вас ни куска хлеба. – возмутился Антипатрос, переменившись в лице, будто его обвиняют в постыдном деле, которого он не совершал, из-за чего искренне удивляясь, оправдывается. – А если Лера захочет отплатить, то продолжит работать в школе. Может быть, стоит дать ей более… греческое имя?

– Барбара. – предложил Олиссеус, крутя ложку в пустой тарелке.

– Для неё это слишком грубое имя…

– Вы правы. Я придумаю более подходящее. – забирая у мужа тарелку, предложила Мелисса.

– Тогда остался последний вопрос с проживанием.

– А тут и думать не о чем. Тэрон принёс её, вот пусть у него и живёт. – пресекая продолжение, объявил Олиссеус.

– Нет. Девушка не может жить одна в лесу. Он всегда на охоте, тогда ей повезло, что Тэрон был в доме.

– Мелисса права, она должна остаться в деревне. Если вы не сможете приютить её, придётся просить соседей. – встав, без наигранного сочувствия, которое применила бы Лера для угнетения обстановки, произнёс Антипатрос.

– При всём моём уважении к тебе и твоему отцу, я не могу ничего обещать.

– Хорошо. Я сегодня пришёл поздно…– осёкся молодой человек, слегка нахмурившись, что на его ровном лице не могло быть скрыто.

– Нет, нет это прекрасное время. Если сможете, приходите так всегда. – подхватила Мелисса.

– Хорошо.»

Антипатрос направился в комнату-госпиталь, но лекарь, опередив его и приоткрыв дверь, увидела спящую девушку и отодвинула молодого человека.

«– Она уже спит. Выйдите через мастерскую.»

Антипатрос кивнул и, продвинувшись в третью комнату, покинул дом.

«– Понравилась ему, вишь как заботится. – улыбнувшись, ввернул Олиссеус, затушив несколько ламп с масляным огнём.

– Может быть. Ему давно пора женой обзавестись. Но девушке надо помочь. Даже если ты против, я оставлю её у себя. Василике помогать будет…

Разговор продолжился о скучных бытовых вещах, что меня мало интересует. И, выполнив свою работу, я ненадолго удаляюсь.»

Несколько слов об Антипатросе

К нескорому завершению разговора Олиссеуса и Мелисы Антипатрос, покрыв задумчивым видом своё лицо, сквозь пелену которого в ярком свете южной Луны поблёскивали задорные юные глаза, дошёл до своего дома, служившего также деревенской школой. Как и дом Мелиссы и Олиссеуса, это было многокомнатное здание, в состав которого входили: кабинет, в котором проходили занятия, и спальня. Но он имел отличие – вход, а по совместительству и выход, был всего один и располагался в стене комнаты-школы.

«Кстати, внешность его отличалась от внешнего вида многих греков и имела многочисленные сходства черт со статуями, в которых воспевался античный идеал человека. История его была не так проста. Как внимательные читатели могли заметить, Мелисса обращалась к нему на «Вы», а Олиссеус выказал уважение как Антипатросу, так и его отцу. В кратком описании я попытаюсь изложить вам его прошлое, чтобы хоть какое-то представления о причинах его поступков, и не только, были вам понятны.

Осенью в семье афинского государственного деятеля Никия, сына Никерата, родился ребёнок. Немного об отце. Семья Никия, при его рождении, не была богатой, и его предки ничем не отличились в общественной жизни Афин. От отца будущий военачальник унаследовал серебряные рудники Лаврия, а также около тысячи рабов, которых, для получения большей выгоды, сдавал в аренду, принимая за это небольшую, но стабильную плату, что не могло не послужить рычагом к возвышению Никия и становлению его одним из ведущих политиков уже на общеполисном уровне. А через несколько лет масштабность его доходов занимала второе место по всей Элладе. Главной целью увеличения и без того огромного состояния служили также политические убеждения.

Во многом достичь одного из высочайших постов в иерархическом разделении власти ему помогла любовь народа, которой предприимчивый политик смог добиться, исполняя блистательные литургии , затмевавшие его оппонентов щедростью и тонким вкусом.

Но главной гордостью Никия был его сын Антипатрос. Мальчик получил прекрасное домашнее образование, не только благодаря заботе отца, нанимавшего для него лучших учителей, одним из которых был Геродот Галикарнасский, прививший Антипатросу любознательность, любовь к наукам и повлиявший на его мировоззрение, а стремление мальчика к обучению с годами переросло в одержимость. Юного Антипатроса по утрам часто находили спящим в библиотеке, а днём, конечно, в перерывах между занятиями, он одиноко убегал в город, в то же время как его сверстники по часам не отходили от столов отцов, выслушивающих народ, принимавших участие в заседаниях суда и Советов.

Несмотря на все старания Никия, сын не прилагал усилий к изучению дипломатии и других политических наук, из-за чего между ним часто случались серьёзные ссоры. В основе каждой лежали нетерпение юноши к насилию, применявшееся к рабам и отстранённость его идеала от афинского уклада бытия: в самом могущественном греческом полисе всегда бушевала жизнь языков, в высших кругах сплетничали, заключали союзы против других видных государственных деятелей и пр. Но в то же время в самом городе и его окрестностях мальчик видел бездыханность проживания дней людьми, которым не было дела до разговоров или манер, когда приходилось выживать, а иногда, в буквальном смысле, драться за кусок хлеба.

На соприкосновении двух ветвей жизни, справедливый Антипатрос не мог принять корень, предречённый для него отцом. Несколько раз он просил у Никия разрешения переехать в сельский дом его деда, расположенный далеко от Афин, в который отец приезжал только для того, чтобы удостоверится в правильном ведении хозяйстве, как и многие аристократы, несколько раз в год: во время посева и сбора урожая – на что Антипатрос всегда получал отказ. В это же время у политического друга Никия подрастала дочь, с которой у Антипатроса было заключено что-то схожее с обручением, а свадьба должна была состояться через год. Это, взгляды молодого человека на жизнь, и в то же время его неуверенность в себе, так как он понимал, что, имея возможность выбора, при поддержке отца, может выслужиться до архонта и властью высшего должностного лица изменить связь деревьев со столкновения и подавления ветвей одного другим, на их переплетение и взаимную поддержку, сподвинули пятнадцатилетнего юношу бежать из дома. Собрав учебники, книги, скопленные деньги, под видом того, что собирается на прогулку, Антипатрос вышел из дома и больше не вернулся. Несколько недель юношу искали в окрестностях Афин и только из-за невнимательности солдат упустили его. Со временем патрули прекратились, но иногда можно было найти плакаты, сообщавшие о поиске молодого человека, с красноречивым описанием его внешности и небольшим портретом, к которому также прилагалось обещание о выплате денежной награды тому, кто знает его местонахождение.

Через месяц он дошёл до безымянной деревни, стоявшей недалеко от леса и в своём распоряжении имевшей просторное пахотное поле, что для гористой местности Эллады являлось большой редкостью, и, приглядевшись к её жителям, уклад деятельности которых не был похож на принципы существования Афинян, купил в ней дом. К этому времени часть денег уже была потрачена, а после дорогостоящего приобретения, по расчётам Антипатроса, их остатка хватило бы не больше, чем на несколько недель. Привыкший ни в чём себе не отказывать юноша отважился найти заработок. Но как он не старался, работать в поле или выращивать скот у него не получалось, в чём он винил отца, не обучившего Антипатроса ручному труду. Первое время не решался он сдружаться с односельчанами, которое и в свою очередь томили действия, подготавливая о нём мнение по рассказам работодателей юноши. Но это не тушило пламя интереса Антипатроса, а задавало мехам более интенсивный ход, как он сам думал: «Инстинкт самостоятельности. Какая птица, вылетев ночью из клетки, встретив на пути к полноправной свободе задвинутые ставни, повернёт в заточение?»

Безыдейно, после нескольких безработных дней, прогуливаясь по деревне, Антипатрос столкнулся с группкой детей в соломенных широкополых шляпах, беспризорно играющих на дороге.

– Здравствуйте. – сказала он, поравнявшись с ними.

– Чего вам? – сначала не обращая на прохожего внимания, а после того, как Антипатрос остановился недалеко от детей, грубо осадил мальчик, выглядевший старше остальных, и в возрасте, определённом юношей по его лицу, имел девять лет.

– Да вот, пятый день здесь прохожу и вижу вас. Вы сироты или заняться нечем?

– Не сироты мы. А чем же нам заниматься?

– Например, не сидели бы одни и поиграли бы с друзьями. – Антипатрос был впечатлён резкими словами мальчика, которому, чтобы смотреть на него, приходилось поправлять спадавшую на глаза шляпу, и начинал объясниться языком, казавшимся ему уместным для общения с детьми.

– С радостью. Но их родители ремеслу обучают, а с младшими скучно.

– Всех учат, а вас нет?

– Отец говорит, что мы только под ногами путаемся. – ответив на вопрос Антипатроса, мальчике тяжело выдохнул и продолжил всматриваться в наклонённое к нему лицо молодого человека.

– А не скучно ли вам было бы учиться?

– Это смотря чему. Нам бы военному ремеслу, а Василике – рукоделью. – посмотрев на братьев и сестру, наблюдавших за их разговором, по-взрослому рассудил ребёнок, ответив открыто, так как вспомнил, что не первый раз видит Антипатроса.

– А науки: математика, география – или письмо?

– Зачем?

– Без знаний дослужится до звания не получится…

– Я продолжу родительское дело. – с гордым энтузиазмом, которое заметил Антипатрос не только в его лице, но и в пошатнувшемся к нему теле, ответил мальчик

– Но ты разве никогда не мечтал стать архонтом, войти в народное собрание или совет пятисот?

– Даже и не думал. Вот если бы мой отец был бы канцлером, тогда и я после него канцлером бы был. А так он хлебопашец, значит и я хлебопашцем буду. А ты к чему меня расспрашиваешь? – охладев и увидев в расспросах собеседника навязчивую допытливость, остановился мальчик, поворачиваясь к остальным ребятам, которые уже встали за братом.

– Я к вам недавно приехал и ищу работу.

– Тогда вам не ко мне, а к родителям с этими вопросами надо идти. Я им скажу. Вы где живёте? – поторопился он, готовый с братьями вернутся к пустому смешиванию дорожной грязи.

– Подожди, ответь, пожалуйста, на последний вопрос. – на время задумавшись, всполохнулся Антипатрос, сорвавшись к отошедшему на несколько шагов от него мальчику.

– Вы сначала его задайте, а я тогда подумаю, отвечать или нет. – деловито оглянувшись, заявил он.

– Вот подумай, когда я жил в Афинах…

– Подождите, ели ваш рассказ слишком длинный, давайте сначала сядем на лавочку. – перебил мальчик, и Антипатрос, согласившись с ним, сел на указанное место. Вокруг него столпились дети, а старший из них сел рядом.

– Я продолжу. В Афинах я знал одного помощника архонта, который вырос в такой же деревне, что и вы, его родители были небогаты, но он хотел переехать в полис, занять хоть самую низкую должность, но работать в государственном управлении.

– У него получилось? – выпустила девочка, с виду возрастом не многим младше брата, спрятавшаяся за мальчиками, а после начала рассказа зашедшая за спину Антипатроса, посмотрев на которую, молодой человек увидел большие тёмные глаза, смешавшие в себе интерес и испуг.

– Да. – улыбнувшись ей, продолжил юноша. – Но ему пришлось приложить очень много усилий. Рядом с его деревней находился небольшой полис, в котором была платная школа. Его родители уговорили преподавателя взять мальчика, за что они отдавали часть зерна школе. Получив хорошее образование, уже юношей он переехал в Афины. Через несколько лет ему удалось получить гражданство, и тогда он вошёл в народное собрание, а когда ему исполнилось тридцать лет, стал гелиастом , потом познакомился с действующим архонтом, у которого прослужил один год помощником…

– Дак архонта избирают на один год. Потом наверняка этот выскочка опять стал обычным судьёй. – насмешливо ввернул сидевший рядом с Антипатросом мальчик.

– И откуда ты так много знаешь о полисе, если он тебе не интересен?

– От родителей слышал. А вы не отвлекайтесь, рассказывайте.

– Как ты и сказал, через год назначили нового архонта, но тому было известно о знаниях и способностях этого «выскочки», и он тоже назначил его своим помощником. А сейчас этот простой деревенский мальчишка десятый год занимает пост главного советника.

Дети слушали, вытаращив глаза. В конце рассказа мальчик, единственный разговаривающий, кроме его сестры, с Антипатросом из ребят, спросил:

– История и вправду занятная, но бессмысленная. Почему за столько лет, он не был избран архонтом?

– Он не тот человек, которому надо занять высочайшее место, чтобы гордиться собой. Он важен там, и лучший в том деле, которым занимается. Вот я и повторю свой вопрос, кем ты бы хочешь стать? И заранее поправлю, не кем тебе приходится становиться, а кем ты хочешь? – на этот раз, повернувшись большей частью корпуса к мальчику, Антипатрос вцепился в него газами.

– Ну если в мечтах, то кто не хочет стать известным, принимать законы и всё такое.

– Для чего сначала нужно получить хорошее образование.

– Это понятно. Так, я не понимаю в чём смысл нашего разговора. Вы что-то конкретное хотите предложить или вам нечего делать? – перебил себя мальчик, очнувшись от задумчивости, навлечённой на него рассказом Антипатроса.

– Я думал, что вы не заняты. Но предложение у меня и правда есть. – Антипатрос встал, уступая место детям, которых было ещё трое, всё время стоявшим вокруг него. – Я хочу открыть школу в вашей деревне.

– Не получится. – воспротивился мальчик. – Здесь нет богачей, которые бы оплачивали учёбу.

– Но я не прошу денег. Кто что может, то и даст. Если твои родители пекут хлеб, ты бы мог приносить по одной краюшке в день, у других есть животные, они дадут мясо или шкуры.

– Как в истории с выскочкой?.. Предложение интересное…

– Приходите завтра днём вон в тот дом. Поговорите с родителями. – помолчав, продолжил мальчик, указав на дом, в точности повторяющий однокомнатное строение Антипатроса, стоявший напротив лавочки.

– Договорились. До завтра, деловой. – широко улыбнувшись первый раз за весь разговор, сначала задумав погладить мальчика по голове, но тут же посчитав это невежливым с точки зрения их незнакомства, сказал Антипатрос.

– Пока. – крикнул мальчик и остальные ребята, когда юноша, развернувшись, пошёл в сторону своего дома, гордый собой от молниеносной мысли о заведении здесь образовательного учреждения.

Следующим днём, как и обещал, Антипатрос, накрытый раскалёнными лучами белого солнца, постучался в дверь указанного дома, из-за которой выглянула женщина и жестом пригласила юношу войти. Жилище состояло из большой комнаты, одна стена которой была усыпана перпендикулярно стоящими кроватями. У стола, находившегося недалеко от входа, сидели дети и плотный мужчина ничем не примечательной внешности.

– Привет. Меня зовут Байон. – начал он с неприязнью в голосе, которую Антипатрос не слышал при разговоре с его детьми, когда его жена приставила ещё один стул к столу. – Садись. Как же тебе взбрело в голову построить у нас школу?

– Для начала я тоже представлюсь. Моё имя – Антипатрос, сын Никия. Как я уже рассказывал вашим детям, я приехал из Афин и найти здесь работу у меня не получилось, но из-за незначительных проблем я не могу вернуться в полис.

– Преступники нам здесь не нужны. Если ты…

– Нет, нет, у меня нет проблем с законом. Это семейное. – поскорее оправдался Антипатрос, незаметно для всех помахав руками под столом, усиливая протест.

– С чего ты решил, что мы будем приводить детей в твою школу, да ещё за это платить огромные деньги, которых у нас нет.

– Я не прошу денег. Вы же хлебопашцы, дак приносите хлеб.

– Вот именно, что мы хлебопашцы, а не пекари.

– Об этом позже. Почему я решил, что вы будете приводить детей в школу? На это есть несколько причин. Они целый день ничего не делают и мешают вам, а если они будут в школе, то и знания получат, и вы спокойно поработаете. Сейчас хорошие знания высоко ценятся. Если усердно будут учиться, в будущем сами смогут преподавать в школе или в полисы поедут. Я им рассказывал историю о сыне обычного рабочего, который сейчас управляет Афинами. И это всяко выгоднее, чем ничего не делать. – с той же восторженностью, что и вчера повторился Антипатрос, благодаря знанию черт определённых личностей, заметивший в мужчине желание извлечения выгоды из большего числа своих действий.

– Подожди. – приказал мужчина и вышел на улицу.

– Ты его уговорил. – подойдя к Антипатросу, сказала девочка. – Ты точно сможешь нас хорошо выучить?

– Конечно. И начну прямо сейчас. – Антипатрос отодвинул стул и повернулся на нём лицом к девочке, улыбаясь её застенчивому виду. – Если хочешь всё понимать, научись чётко выражать свои мысли, употребляй слова правильно. Звучать будет лучше, если ты скажешь «хорошо обучить», а не «выучить».

Она со всё той же скромностью улыбнулась и вприпрыжку подбежала к братьям, расставленным за местом отца. Несколько минут прошли в тишине, когда вернулись Байон, а его жена встала с кровати, на которой, сидя, занимала небольшое место.

– Я не вижу смысла учить их чему-то. Умения, которые пригодятся им в работе, я дам сам. И не намерен отдавать часть собранной еды. – сев, объявил тоном последнего слова в диалоге Байон.

– Но отец…

– Молчи, Софокльз!– крикнул мужчина на мальчика, весь разговор смотревшего на одну точку на стене через плечо отца и вдруг воспрявшего с видом негодования. – Я считаю, что это вам не нужно. Разговор окончен. – сказал Байон и бросил рукой к двери, которую открытой держала женщина.

– Могу ли я задать последний вопрос? – настоял Антипатрос.

– Ну?

– А что, если эта идея привлечёт других жителей. У вас есть собрания или сходки для обсуждения проблем в деревне?

– Да. Спроси об этом у старосты.

– Спасибо. – вежливо проговорил Антипатрос и, посмотрев на огорчённых детей, вышел из дома хлебопашца.

«Теперь надо узнать у старосты о собраниях и познакомится с остальными жителями. » – не отступаясь от недавно найденной цели его пребывания в деревне, для себя напомнил Антипатрос.

И вскоре он был у дома главы деревни, так же служившего главным административным зданием поселения, и часть его, одну комнату, занимал зал для проведения собраний, с которым познакомился Антипатрос во время оформления купли-продажи дома и узнал о том, что ближайшее заседание состоится послезавтра. Юноша решил пройтись по близлежащим домам, знакомясь с односельчанами, располагая их к себе, что заняло у него и весь следующий день. Предзаседательной ночью у него был выдуман план, вернее прогрессирующий со вчера набросок высказываний для агитации. Окончательный вариант его речи разделялся на пункты: вторичное представление себя, так как был знаком лично не со всеми жителями, отображение положительных черт их жизни и быта, из которых он выводил упущения их перед полисами, от этого же должен был перейти к образованию, далее перескочить на обращение к наиболее распространённым профессиям в деревне (что зависело от того, кто будет присутствовать на собрании), после о профессиях, имеющий спрос в полисах, и закончить предложением об устройстве школы.

Нет, так рассказать всю главу я не смогу – устал. Отвлеку автора, она кстати уже приступила к следующей, но пусть допишет за меня.»

Собрание состоялось вечером, а до этого времени Антипатрос отвлекся, намеренно забылся о предстоящем выступлении, разбирал книги и остальные вещи, взятые из дома, уделить внимания которым у него не хватало времени, часть которого в прошлые дни он проводил за работай, а остальное – высыпался после перетруждения. Как только начало темнеть, а к этому времени имуществу были отведены новые места, молодой человек отправился к дому старосты, который занимал большую площадь в центре деревни, а Антипатрос шёл к нему из угла поселения. Дверь молодому человеку открыла жена старосты, высокая пожилая женщина, знавшая о том, что за ней стоит Антипатрос, так как только он знаменовал своё прибытие стуком и не входил без разрешения, после чего он зашёл в большую комнату: как в театре, по всему периметру, от стены у двери до небольшого пьедестала у противоположной, ровными рядами с одинаковым расстоянием между сиденьями были расставлены стулья. Агатта, так звали старушку, заметив, что садится тот всё из-за той же почтительности не намерен, предложила молодому человеку выбрать место и ждать начала собрания, а сама ушла в другую комнату.

Одно из сидений уже было занять, но со спины Антипатрос не мог узнать кто это, поэтому сел рядом с ним.

– Здравствуйте, Антипатрос. – ожидаемо для молодого человека, начал мужчина, и из-за предсказания обращения тот, к кому были обращены эти слова, не вздрогнул, как это обычно с ним бывало при резких, не предвиденных им действиях.

– Здравствуйте. Раз вы уже знаете моё имя, то позвольте узнать ваше.

– Михаэль.

Голова, плечи и часть груди Антипатроса уже были повёрнуты в сторону худого, но с видимыми щеками лица мужчины лет тридцати, и юноша протянул ему руку. Михаэль ещё быстрее Антипатроса проскользнул по сиденью, засунул ноги между ножками стульев и размашисто пожал ладонь, ухватив её за запястье.

– Рад с вами познакомится. Вы не местный? – спросил Антипатрос, забирая свою конечность из стальной хватки мужчины, но не показывая виду болезненного сковывания руки.

– Ели можно так сказать, у меня нет места – побуду здесь несколько дней, потом уеду, там поживу неделю, после, может быть, вернусь сюда или поеду дальше.

– Зачем тогда вы пришли на собрание?

– В этой деревне я бываю чаще остальных мест, может быть, через пару лет перееду… но ещё не решил на сколько. Вас я тоже не припомню среди жителей. – не уступая в интересе о личности собеседника, красиво улыбаясь, спросил мужчина

– Да, я приехал с неделю назад.

– Вот как, и откуда, если не секрет.

– Из Афин.

Разговаривая с Антипатросом, Михаэль улыбался постоянно, и даже когда он спрашивал, тон его был весёлый, что мешало понять искренность слов и их подтекст. Сначала это привело Антипатроса в недоумение, но, перестав это замечать, он произвёл на лице такую же эмоцию. Тем временем комната стала наполняться людьми, здоровающимися как с молодым человеком, так и с его новым знакомым.

– Что же заставило вас поменять жизнь в крупнейшем полисе на небольшую деревню? – вернувшись к заглавной части разговора, спросил Михаэль.

– Смена привычной обстановки благотворно влияет на работу мозга, вы должны понимать меня.

– Да, конечно. Давайте перейдём на «ты», разница в возрасте у нас не большая, так что, я думаю, это будет уместно. – предложил Михаэль, хотя разность их цифр была велика, и минимум которых Антипатрос сосчитал, как тринадцать.

– Хорошо. – поддержал юноша, после чьего положительного ответа собеседники улыбнулись ещё шире.

– Чем ты здесь занимаешься: поле, охота, может быть, искусство?

– Это как раз будет решено на собрании. Я хочу организовать в деревне школу.

– Интересная неосуществимая идея…

– Я понимаю о чём ты, но, чтобы не повторять несколько раз, я прошу тебя подождать собрания – на нём я всё объясню. – Антипатрос, только и ожидавший раскрытия томившейся в нём идеи, перебил Михаэля.

– Как скажешь.

– Позволь задать тебе такой же вопрос.

На неожиданное высказывание юноши Михаэль выразил недоумение.

– Чем ты занимаешься? – повторился Антипатрос. – Для путешествий надо иметь достаточно денег. Не можешь же ты ни пить, ни есть и ни спать.

– Я зарабатываю, как получится, и зависит это больше от того, где я нахожусь.

Подходившую к концу беседу прервал староста, вышедший из второй комнаты.

– Попрошу внимания! – прикрикнул он на остальных, не прекращавших шум. – Так бы сразу, а то каждый месяц одно и то же. Поднимите руку те, кто хотел бы огласить свой вопрос.

«А за это время не так уж много нового произошло. Только пара рук: Байон, этот афинец, лесоруб и пара животноводов.» – подумал человек, назвавшийся Михаэлем.

На пьедестал по очереди выходили жители, обсуждали интересующие их вопросы, но ничего примечательного в них не было, и целью своей они могли иметь только поддержание существования места, в котором, не наклонившись к плугу или не разрубая метровые в диаметре деревья, они могли заспорить, подраться, посвататься или любое подобное действие, в прямом своём значении не имевшее места в органе демократического самоуправления. Предпоследним поднялся хлебопашец Байон.

– Как вы знаете, пару недель назад к нам приехал вот этот молодой человек. – он кинул руку в сторону Антипатроса. – Он ещё здесь толком не освоился, а недавно прибегают мои дети и просятся в школу, которую ему якобы здесь захотелось построить. На следующий день он сам пожаловал ко мне домой и рассказал свои небылицы. По вашим недовольным рожам, мне кажется, что вы не понимаете, для чего я это говорю. Я объясню. У всех есть дети, значит завтра и они могут прибежать к вам, просясь в школу. – последнее слово он произнёс с явным отвращением. – Нам не нужна никакая школа, поэтому предлагаю сейчас объяснить это ему. – после резкого заявления в комнате поднялся сильный шум, а Байон, довольный своей речью, подошёл к краю пьедестала.

– Подожди, – подняв руку, после чего всё затихло, сказал Михаэль, – пусть Антипатрос сам расскажет своё предложение. В твоём понимании это может быть и плохо, но дай нам самим решить, перед чем нам надо выслушать обе точки зрения.

Мало кто не поддержал его предложение, и, воодушевлённый таким вниманием к себе и дружеским похлопыванием Михаэля по своему плечу, Антипатрос взошёл на сцену. В то время как Байон, помрачнев, сел на место.

«Школа? В этом захолустье? – прослушав речь нового знакомого Михаэль продолжил. – Интересно будет наблюдать за иллюзией обучения этих простофиль.»

Всю громкую речь Анитапроса в комнате были слышны тихие перешёптывания, не заглушавшие его голоса. Прошла она в точности с его планом, также не маловажным была численность слушателей – собрались все мужчины деревни. После окончания тирады, рядом с юношей встал староста.

– Решить этот вопрос будет довольно трудно. Предлагаю организовать внеочередное собрание через неделю, где подробно обговорим этот вопрос.

– Чего ждать? Если решать, то прямо сейчас. Это будущее ваших детей. И вы должны знать, как с ним поступить. – снова вмешался Михаэль. – Но думайте не только о них, но и о благополучие деревни. Дак кто готов помочь этому юноше?

Несколько секунд, показавшихся Антипатросу часами, ничего не происходило, затем стали подниматься неуверенные ладони, но после неожиданно возвысившейся руки Михаэля, в пользу Антипатроса проголосовала ещё половина собравшихся.

– Ну, молодой человек, как видите ваш вопрос одобрен. Я жду вас и всех, кто поднял руку, завтра до полудня. На этом считаю собрание оконченным.

Отошедшего от дома старосты Михаэля догнал Антипатрос, затеснившийся в толпе, выходившей через небольшой дверной проём, и, отдышавшись, сказал:

– Спасибо. Ты пользуешься у них уважением, и, если бы не твой голос, они бы наверняка не поддержали бы меня. Даже не знаю, что бы я делал, если бы этого не случилось.

– Просто сказать, что согласен – легко. Ты думаешь, что те, кто это сделал, помогут тебе построить школу, обеспечат необходимым? Думаю, половина из них завтра даже не придёт.

– Но они согласились?

– Я не сказал, что они точно не придут. Я выразил своё мнение. – поправился Михаэль.

«Хотя это я ещё не решил.» – в мыслях добавил он.

– А ты придёшь? – на этот раз в глазах Антипатроса вместе с возбуждением летали надежда и просьба.

– Конечно.

– Значит, и они наверняка придут. – весело рассудил юноша.

Когда друзья, кем их уже считал Антипатрос, дошли до развилки, в одну сторону ведущей к дому молодого человека, в другую – к Михаэлю, они попрощались, а через пару минут юноша был в своём жилище, где немедля лёг спать, воображая события завтрашнего дня.

Не видя смысла брать с собой какие-либо вещи, Антипатрос вышел из дома за полчаса до полудня, всё время до этого нервничая, и для успокоения переставляя все книги в алфавитном порядке. По пути он снова встретил играющих детей.

– Здравствуйте. – улыбнувшись, Антипатрос подошёл к ребятам.

– Привет. Одобрили постройку школы? – сияя глазами надежды, бросился к нему Софокльз.

– Да. И сейчас мы более подробно её обсудим. – Антипатрос слегка наклонил тело вперёд.

– С нами? – не понимая сложной речи Антипатроса, удивился Софокльз.

– На собрании. Но если хотите, после него я могу рассказать вам о том, какое решение будет принято.

– Давай.

– До встречи.

Боясь опоздать, Антипатрос с несвойственной ему быстротой завершения разговора, спешно пошёл к дому старосты, войдя в которой, он был восторженно удивлён, но вид сохранил не перешедший в явное ликование, тем, что в комнате уже находилось половина вчерашних его сторонников, но поздоровавшись со всеми и сев на то же место, как и вчера, не нашёл Михаэля, что вернуло в него прежнюю слабость. Отвлечься Антипатрос решил общением с односельчанами, во время которого каждому, с врождённой тактичностью общения, которой сам восхищался, выражал благодарность за доверие. Когда староста объявил о скором начале собрания, Михаэля и остальных поддержавших всё ещё не было.

«А если они не придут. Михаэль обещал! И я не думаю, что он будет врать мне.» – уверял себя Антипатрос.

Прождав не многим более трёх минут, староста по всем формам объявил собрание по предложению устройства школы открытым, а к молодому человеку закралось мысль о предательстве друга, тогда же, будто их воздуха, появился Михаэль, тем самым приковав к себе взгляды. Он извинился за опоздание и, закрыв за собой дверь, сел рядом с Антипатросом на место, которое специально для него занял юноша.

– Я думал, что ты не придёшь. – шёпотом сознался воодушевившийся появлением пока единственного, поддержавшего его во всём друга, Антипатрос.

– Прости, были неотложные дела. Давай узнаем, чего старик от нас хочет.

«И правда, я тогда был занят более важным предметом, чем посещение формального собрания. И, вижу, пришёл вовремя (как я люблю свою удачливость в этих моментах!) и снова оставлю напоминание о себе в этой книге… хотя, когда её напечатают, если «это» и произойдёт, вам будет не до чтения… Итак, «краткость – сестра таланта» и без лишних слов, я сокращу речь старосты, перефразировавшего вчерашнее выступление Антипатроса. Дети тех, кто поможет строить школу, будут учиться в ней бесплатно в течение двух лет. Денежная плата за обучение взиматься не будет, но ремесленник должен будет отдавать учителю часть своей продукции; о товаре и периодичности его поставок они должны договариваться с Антипатросом в начале каждого учебного года. Эта сумма не должна превышать четверти дохода каждого. Вот единственная главная мысль монолога, растянутого на полчаса. По окончании старосту заменил Антипатрос, представив слушателям науки, которым будут обучиться дети, и виды на дельнейшую работу и их успешность в её получении.»

Как и ожидал, но на что не надеялся Антипатрос, половина из присутствующих сразу отказались, четверть воздержалась от ответа, остальные согласились. Дальше собрание продолжилось без отказавшихся, воздержавшимся предложили подумать до завтра, и остались только согласившиеся.

– Итак, осталось 7 человек. Начнём распределение обязанностей. Кто займётся постройкой школы? – спросил староста, вопросительным взглядом пройдя по глазам всех.

Лесорубы и плотники не видели смысла что-либо отвечать, а вот над внешним видом здания задумались надолго. Среди оставшихся: Антипатроса, фермера и Михаэля – художников не было. Последний сразу отказался, пытались настоять на фермере, но мужчина и слушать не хотел, высказавшись, что будет помогать мастерам, так эта должность была присвоена Антипатросу.

– На этом сегодняшнее собрание окончено. Антипатрос, приходи завтра, вдруг кто-нибудь ещё согласится. Остальных о начале подготовки мы оповестим, когда придёт время. – подвёл к концу собрание староста.

– Только не за день до начала работы. – усмехнувшись, не утерпел один из лесорубов.

– Не язви, Деметрийос! – остервенел старик, как человек, уставший от бедствий того, к кому обращается.

Цокнув, недовольный таким строгим замечанием на свою шутку, мужчина вышел из дома, за ним последовали остальные.

– Извините. – сказал Антипатрос, подойдя к старосте, уже открывшему дверь в другую комнату.

– Что?

– Мы с вами знакомы больше недели, но я всё ещё не знаю вашего имени.

– Изокрэйтс.

– Приятно познакомится.

Улыбнувшись, Антипатрос вышел из дома и подошёл к ожидавшему его Михаэлю.

– Что спрашивал? – оттолкнувшись от стены, легко произнёс мужчина, будто не интересуясь ответом.

– Имя. Мне неудобно разговаривать с человеком, когда я не знаю, как его зовут.

– Раз мы с тобой знакомы, не могу не пригласить тебя к себе на обед.

– С удовольствием. Ничего, если я приду чуть раньше заката? – виноватым голосом предупредил Антипатрос непрерывно улыбавшегося ему Михаэля.

– На сегодня у меня ничего не запланировано, так что приходи, когда сможешь. Ты знаешь, где я живу?

– Нет. – всполохнулся юноша, имевший ещё волнительные чувства по поводу развивающейся истории его трудоустройства.

– Когда дойдём до перепутья, покажу. – осадил заблаговременную возбуждённость Антипатроса Михаэль.

Как только друзья подошли к развилке, до чего Антипатрос не мог умолчать своих чувств и то говорил о себе, то расспрашивал мужчину о его странствиях, Михаэль пытался уговорить Антипатроса пойти с ним, но из-за отказа юноши, ссылавшегося на энтузиазм в проектировании фасада школы, мужчине пришлось объяснять дорогу словами.

– Ну тут недалеко, так что не потеряешься. – в конце заверил Михаэль и попрощался.

Каждый пошёл своей дорогой, на которой Антипатрос встретил ребят, сменивших место игры, отдалённое на несколько метров от предыдущего, где он встретил их чуть больше часа назад, которым обещал рассказать о решении собрания.

– А вот и ты! Ну что? – ещё на бегу, приближаясь к Антипатросу, прокричал Софокльз.

– Согласились не все, свой ответ они скажут завтра, тогда и решим, когда начнётся стройка. – юноша же возвышать голос не решился и ответил, когда мальчик был рядом с ним.

– Эх, а я пытался уговорить отца, но он меня не слушает, побить грозил. – без страха к словам, добавил Софокльз, шагая рядом с Антипатросом.

– Я что-нибудь придумаю. Ещё есть время. – подбадривал ребёнка Антипатрос,

доверительно поймав глаза мальчика своими.

– Ладно. – бросил Софокльз и убежал к братьям, в стороне которых нарастал детский плач.

«Что же меня тянет помочь этому ребёнку?» – размышлял юноша, возвращаясь домой.

Несколько часов вырисовывая наброски здания, Антипатрос пришёл к выводу, что не обязательно строить отдельный дом, а можно воспользоваться примером жилища Изокрэйтса – пристроить к комнате ещё одну, но больше, и проводить занятия в ней. С этим наитием ему вспомнилось приглашение Михаэля и, решив докончить чертёж завтра, он побежал к другу.

Быстро найдя нужное здание, сливавшееся с однотипностью соседних домов, постучавшись, Антипатрос открыл дверь после того, как за ней прокричали о том, чтобы гость входил.

– Ты как раз вовремя. Проходи. – зацепившись за открывающуюся дверь, сказал Михаэль.

Перед Антипатросом сразу предстал могучий квадратный стол, выставленный в центре комнаты, с уже расставленной на нём едой. Михаэль посадил гостя напротив себя и начал ухаживать за ним. Еда ничем не отличалась от той, которую Антипатрос ел дома в Афинах: рыба, приготовленная с несвойственным обычной еде профессионализмом, разнообразные фрукты, ячменный хлеб. Темы для разговоров мужчины выбирали необычные для местности, в которой они об этом упоминали: наука, жизнь полисов, искусство.

– У тебя ведь нет детей? – уточнил Антипатрос.

– Нет.

– Зачем же ты согласился с постройкой школы?

– Во-первых, голосовать могли не только те, у кого есть дети. А во-вторых, мне понравилась твоя идея.

Согласившись с честными аргументами друга, Антипатрос продолжил доедать хлеб.

– Что ж, а теперь завершающая часть мероприятия. – торжественно произнёс Михаэль, доставая из шкафа амфору.

Налив жидкость в заранее приготовленные стаканы, он протянул один Антипатросу, другой оставил на своей стороне.

– Выпьем за успех нашего предприятия, и чтобы Софокльз получил, что хочет. – стоя произнеся тост, Михаэль поднял стакан и начал поглощать напиток, краем глаза смотря на Антипатроса.

Юноша отпил небольшой глоток жидкости, как его горло окотила неприятная волна горечи. Он хотел убрать стакан от губ, но быстрая рука Михаэля подтолкнула его обратно, тем самым заставив Антипатроса выпить весь стакан.

– Фу, что это? – отбрасывая стакан от лица, проскрежетал юноша.

– Лучшее Хиосское вино.

– Гадость, даже не разбавленное. – всё ещё морщась, заявил не пробовавший спиртное Антипатрос.

– Значит, ты ещё не распробовал. – подливая вино, с улыбкой заключил Михаэль.

– Прости, но я больше не буду. – отмахиваясь, воспротивился молодой человек, но остался сидеть на месте.

– Подожди… нельзя пить без тоста. Даже если ты не хочешь, я продолжу, так что теперь твоя очередь.

– Про что? Я ни одного не знаю. – попытался бесконфликтно отказаться Антипатрос.

– Придумай. Расскажи в нём, чего желаешь больше всего. Иногда эти желания сбываются. – заполняя второй стакан, добавил Михаэль и выпрямился, ожидая тоста.

– Я хочу… чтобы мы успешно построили школу… чтобы дети учились с радостью.

– Может быть что-то, кроме этого. Необычное.

– Хочу найти девушку, которую полюблю с первого взгляда.

Залпом, Михаэль выпил всё содержимое стакана.

– Если ты не выпьешь, это не сбудется. – с улыбкой произнёс мужчина, взяв Антипатроса в ловушку последнего желания.

Закрыв глаза и заранее приготовившись почувствовать горечь, юноша быстро влил в себя вино, но к своему удивлению, почувствовал вкус более приятный, чем испробованный им в первый раз. И хотя в Афинах, как и во всей Элладе употребление неразбавленного вина считалось унижением человеческих достоинств, об этом Антипатрос забыл под беспрерывным разговором, во время которого ему казалось, что речь Михаэля продолжается в его мыслях.

– Как и обещал, больше не буду заставлять тебе пить. Но мы так хорошо сидим. Давай расскажем друг о друге. – предложил мужчина, убирая амфору под стол.

Михаэль затянул историю о своих странствиях по Элладе, продолжая то, чем занимал друга днём: о посещённых им полисах, о знакомствах с учёными, философами и более подробно о том, как принял участие в одной из экспедиций на Пинд. Иногда отвечал на вопросы Антипатроса, который, заслушавшись интересным рассказом, незаметно для себя, выпивал уже третий стакан вина, амфору с которым сам достал из-под стола, не считая ещё первых двух, которые влил в себя с лёгкой руки Михаэля.

Закончив повествование, Михаэль предложил тост, который молодой человек, к оправданным ожиданиям рассказчика, поддержал. И, произнеся невнятную речь, друзья ударились стаканами и выпили лучшее Хиосское вино.

За Михаэлем настал черёд Антипатроса, неожиданно резко начавшего свою историю. Захмелевший юноша рассказал всё: и про то, что вырос в семье высокопоставленного чиновника, что сбежал от отца, не примерившись с укладом его жизни, что единственное, чем он теперь может зарабатывать – это знания, полученные в Афинах…

Последующее Антипатрос вспоминал туманно.

Ещё не открыв глаз, он почувствовал сильную головную боль, которую не испытывал ни разу в жизни. Веки не поднимались, тело не хотело двигаться, а в ушах слышался лёгкий звон. Единственное, что он чувствовал – прикосновение живота к пыльной земле.

Заснуть он не мог и продолжал лежать в сознании несколько минут, пока тело не поддалось, и глаза не открылись. Антипатрос перевернулся на спину, и ему в глаза ударил яркий солнечный свет, укрываясь от которого, юноша попытался вернуться в то положение, в котором проснулся, но упал лицом в лужу, а затем, ощутив сухость ног, почувствовал, как ко всему телу приклеился мокрый хитон. Преодолевая боль, Антипатрос попытался встать, что получилось у него не с первого раза, но, опёршись о дверь стоявшего рядом дома, он смог привстать, в то же время тяжестью своего окоченевшего тела толкнул дверь и упал на порог. Беспомощно переваливаясь со спины на бок, Антипатрос встал на колени и, держась уже за стену, медленно, усмиряя начавшее падать от головокружения тело, встал на ноги. Подняв голову, юноша увидел застывшее в изумлении лица Изокрэйтса и Агатты, сидевших за столом. Это была жилая комната их дома.

– О боги, Антипатрос, что с тобой! – воскликнул старик, направляясь к молодому человеку. – А что за запах!

– Не кричите так громко. Из…вини…те. Я лучше пойду домой. – воспользовавшись поддержкой протянутой к нему сморщенной руки, поданной старостой, пробормотал юноша, заглушая произношение звуков в горле.

– Нет, нет. В таком виде? Агатта, помоги мне положить его на кровать. – сказал жене Изокрэйтс, и старики, дотащив Антипатроса до кровати, аккуратно опустили его на неё.

– Поспи, потом всё пройдет. – последнее, что услышал Антипатрос перед тем, как его веки упали на глаза.

Сон был тяжёлый и душный, а встать с кровати Антипатрос смог только вечером. За обедом Изокрэйтс рассказал ему о том, что сегодня пришли ещё пять человек, согласившихся отдать своих детей в школу. В свою очередь Антипатрос рассказал о задумке пристроить ещё одну комнату к дому и использовать её для обучения. Изокрэйтс счёл эту идею уместной, и юноша получил новое задание: нарисовать схему готового здания до конца недели.

Насчёт неподобающего вида Антипатроса, в котором он сегодня ввалился в дом, староста не спрашивал, да и будущий учитель не хотел говорить об этом. Но когда он собирался уходить, к нему подошла Агатта.

– Если у тебя всё ещё болит голова или крутит живот, сходи к Мелиссе, травнице. Она поможет. Ты знаешь где она живёт?

– Да, да я схожу. До свидания. – вежливо отгоняя от себя женщину, промямлил Антипатрос и вышел из дома.

Ещё не стемнело, а Антипатрос, проспавший целый день, чувствовал сильную усталость, как тогда, во время бегства из дома, когда он проходил несколько километров в день, запутываясь в лесных тропах. Решив, что сходит к Мелиссе завтра, он побрёл домой, где упал на кровать и беспокойно перекладывал всю ночь тело под разными углами по отношению к изголовью. Устав от постоянно прерывавшегося из-за головной боли сна, как только взошло Солнце, Антипатрос пошёл к травнице.

Выпив у Мелиссы какой-то отвар, который хотя и был горький, но неприязнь к состоянию собственного тела не оставляла молодому человеку выбора, который сразу же начал действовать. Вспомнив о том, что деньги он забыл дома, Антипатрос извинился и попросил травницу разрешить ему сходить за ними, но женщина отказалась не только отпускать его, но и взимать плату, что неприятно удивила молодого человека, считавшего, что любой труд должен быть вознаграждён. И хотя он согласился с тем, что Мелиса потратила на него свои ресурсы безвозмездно, но от того, чтобы остаться, он настойчиво отказался и, многочисленно поблагодарив женщину за её помощь, вышел из дома в более нейтральном расположении духа и, заинтересовавшись самочувствием друга, направился к Михаэлю. Размышляя о неприятной ситуации, в которой он оказался после выпитого спиртного, и об инциденте, произошедшем в доме старосты, за что Антипатросу всё ещё было стыдно, он дошёл до злосчастного здания.

Юноша постучал в дверь, отозвавшуюся ему глухим звоном. Повторив это действие ещё один раз и недожавшись ответа, Антипатрос произнёс, попытавшись сделать свой голос более громким, но смог набрать только до частоты своего обычного произношения:

– Михаэль! Ты дома?

Делать это было довольно бессмысленно, ведь мужчины дома не было, что Антипатрос понял, только когда толкнул дверь, которая, открывшись, продемонстрировала юноше, пустоту помещения. Закрыл он её аккуратно и плотно и пошёл домой, торопясь начать зарисовку чертежа комнаты-школы. Антипатрос решил сегодня же отнести их старосте, тем самым показав, что случившееся вчера было лишь ошибкой, которая больше не повторится.

Повернув на дорогу, ведущую к его дому, Антипатрос заметил Софокльза, как всегда играющего с братьями и сестрой напротив их дома. Через пару секунд юноша наблюдал необычную сцену: из-за угла соседнего жилища, находящегося напротив дома детей, вышел Михаэль, держа в руках мяч.

– Лови. – крикнул он и кинул мяч в ноги Софокльзу. – Больше не пинай его так сильно. Ладно?

– Постараюсь! – улыбнувшись, отозвался мальчик и отдал пас брату, а Михаэль встал на ворота, которыми служило расстояние между домами, из-за которых он только что вышел.

Дорога была не короткой, поэтому пока Антипатрос дошёл до игроков, Михаэль снова не смог поймать мяч и убежал за ним, а дети заметили будущего учителя.

– Антипатрос! – крикнула, сидевшая около дома и наблюдавшая за игрой, Василика.

– А, привет. – поздоровался Софокльз и снова сосредоточил всё внимание на игре, остальные братья последовали его примеру.

– Садись со мной. – предложила Василика, когда Антипатрос проходил мимо неё. – Мы попросили Михаэля поиграть с нами, и он согласился.

Когда Антипатрос сел рядом с девочкой, вернулся Михаэль.

– Как ты себя чувствуешь? – крикнул он, обратив свои яркие зубы к юноше, встав на своё место и приготовившись ловить мяч.

– Лучше, чем вчера. – не крикнув, но достаточно громко уклонился от прямого описания утренней угнетённости Антипатрос.

– Поговорим после игры. – бросил Михаэль, подпрыгивая к летевшему от Софокльза мячу.

Антипатрос и Василика молча наблюдали за игрой.

«Какая оплошность! Зачем убрала часть, когда Антипатрос узнал имена детей. В общем эту информацию вставил вчера в разговор Изокрэйтс.»

– Вчера отец сильно кричал на Софокльза.» – не вытерпела девочка, повернув к Антипатросу тусклые глаза, но без затемнённых областной, в которых бы молодой человек мог разглядеть упрёк его инициативы.

– Он воспротивился отцу?

– Да. Брат хочет пойти в школу, а папа запрещает.

– Да, я хотел поговорить с Байоном. – вслух вспомнил Антипатрос. – Но… не сегодня.

– Я надеюсь, что мы сможем ходить в школу. Софокльз повторяет тебя и говорит, что если мы будем учиться, то сможем стать, кем захотим.

– А кем хочешь стать ты?

– Дриадой. – в глазах Василики пробежал луч взволнованности.

– Василика, ты же понимаешь, что не можешь быть той, кем не являешься от рождения.

– Я смогу стать кем захочу, и я хочу быть дриадой. – настаивала девочка, забыв о стеснении, которое испытывала во время их прошлых встреч, окончательно отвлёкшись от игры и воинственно развернувшись к Антипатросу.

– Что ж, раз ты так сильно этого хочешь, то станешь. Но нимфой – невозможно. – и Антипатрос не отступал от своих убеждений.

– А вот и нет. Я это тебе докажу. – насупившись и выдвинув нижнюю губу вперёд, оборвалась Василика.

– Хорошо. – улыбнувшись тому, что Василика переступила через барьер недружелюбности к нему, и погладив девочку по голове, из-за чего она выпрямилась и облокотилась на стену дома, всё же уступил Антипатрос.

Молча, они продолжили наблюдать за игрой братьев и Михаэля. Матч продолжался ещё около получаса. Когда мужчина сказал, что устал и собирается уходить, дети стали упрашивать его продолжить игру. Михаэль был непреклонен.

– Если хотите, я могу с вами завтра поиграть. – подходя к кучке спорящих, предложил Антипатрос.

– А ты умеешь? Я думал, что ты… больше учёный. – подбирая слова, чтобы не обитель Антипатроса, удивился Софокльз.

– Я играл всего пару раз, и так ловко, как у Михаэля, у меня не получится, но если он не хочет, то выбора у вас нет.

– Хорошо. Приходи завтра в любое время. – кивнув, сказал мальчик, и продолжил игру с братьями.

– Пока, Антипатрос, Михаэль! – крикнула уходящим друзьям Василика.

– До завтра. – попрощался с ней Антипатрос, а его спутник тоже сказал что-то неразличимое, и они направились в безымянном направлении.

– Я зашёл к тебе, но не застал. – намекая на интерес о том, как мужчина попал в компанию детей, начал Антипатрос.

– Прогуляться вышел, а тут детишки налетели. И не смог отказать той девчушке.

– Ох, а мне так плохо было после вина. Я даже проснулся на улице…

Антипатрос рассказал другу вчерашнюю историю. Михаэль явно не скрывал улыбку, но в конце всё же пожалел юношу за его неопытность.

– Так всегда в первый раз. – это и было его сочувствием.

– В первый и в последний. Зачем я вообще туда пошёл?

– Ну… Из твоих невнятных слов я понял только то, что тебе надо было с утра зайти к старику, и что ты должен выспаться, после ты ушёл. Может быть, решил уснуть рядом с его домом, чтобы с утра идти далеко не надо было? – смеясь, предположил Михаэль.

– Ха-ха-ха, очень смешно. – иронично проговорил Антипатрос. – А ты что вчера делал?

– По секрету тебе скажу. – перестав улыбаться, и предав своему лицу самое серьёзное выражение, и Антипатрос впервые раз увидел его лицо без приподнятых щёк, в полголоса продолжил Михаэль. – Я был в Спарте: предложил не проводить интервенцию Самоса.

– Да ты похоже всё ещё пьян!

– Вроде бы нет.

– Мне ведь чертёж надо сделать. – опомнившись, воскликнул Антипатрос и остановился

– Уже придумал, как будет выглядеть школа?

– Пристроим ещё одну комнату к моему дому, как у Изокрэйтса. – как бы молодой человек не торопился, он не мог оставить вопрос без ответа.

– Быстро и практично. Раз ты так спешишь, не буду задерживать. – вошёл в его положение Михаэль и отпустил спешившего юношу.

Прибежав домой, заметив в это время, что сознание его бесследно отчистилось от напоминаний о во многом забытом, но в сути своей оставшемся навсегда в его памяти дне, Антипатрос попытался изобразить свою задумку на восковой табличке и, закончив рисунок, под испепеляющим Солнцем, отнёс его Изокрэйтсу, который рассказал юноше, как распределить работу между добровольцами, и отправил его к кандидатам с поручениями к приготовлению к строительству.

Для пристройки комнаты, лесорубы повалили несколько десятков деревьев, столяры вырезали столы и табуреты, а не имеющие мастерства землепашцы, а также те, чьё ремесло в определённых предметах не пригодилось, помогали в строительстве, выпиливании и сколачивании брёвен. На непосредственное сооружение ушло чуть больше двух недель, и на следующий день, после объявления о готовности здания стать местом препровождения досуга, начались занятия. В школе установили три больших, поставленных горизонтально друг за другом, стола для учащихся и один для Антипатроса, несколько шкафов для книг и письменных принадлежностей: восковых дощечек и стилосов, которые в большом количестве учитель, как с гордостью именовал себя Антипатрос, купил в Платеях на деньги, одолженные у Изокрэйтса.

Первый урок посетили восемнадцать детей – что составляло всё молодое население деревни, за исключением Василики и её братьев, отцы которых во время строительства переменили своё мнение, и плата их составляла половину от принятой в последующие годы для тех, кто принимал участие в строительстве.

«Странно, что автор далее не упомянула больше об устройстве занятий в школе, так что придётся дописать об этом за неё. Расскажу сейчас о программе обучения, чтобы больше к этому не возвращаться. Первые месяцы они изучали «новые» для деревенских жителей слова, азбуку и упражнялись в чистописание. Как это было смешно! После того как все буквы были изучены, и дети могли без ошибок писать многие слова, приступили к чтению, также Антипатрос уделял внимания и другим наукам: астрономии, математике, истории и географии. К зиме новость о частной деревенской школе распространилась на всю округу, и дети некоторых зажиточных землевладельцев, тоже приступили к общему обучению, но в отличие от селян, платили монетой, в несколько раз уменьшенный в весе, от той, которую устанавливали в школах полисов. Кстати, Антипатросу предлагали преподавать в Платеях, но, конечно, он отказался. Денег, зерна и прочего у него хватала сполна, и, если при внесении платы за обучение, у него уже имелась достаточная часть продовольствия, и он боялся не успеть употребить всё до их загнивания,

Антипатрос урезал взнос для каждого плательщика, но поправлюсь, что денежная плата своего размера не меняла. К концу первого года признание, известность и значимость Антипатроса поднялись до уровня самых деятельных жителей деревни: Мелисы и Изокрэйтса.»

Через три года, Антипатрос научил детей, идущих в одном потоке без деления по возрасту, всему, что считал нужным для того, о чём обещал их родителям. Но некоторые, состоявшие из Софокльза и Василики, решили продолжить обучение, углубляясь в тонкости каждой науки.

«Автор разочаровывает меня в этой главе! Столько недосказанности! Придётся подтолкнуть её к написанию.»

А теперь стоит описать тернии этих ребят, с которыми им пришлось столкнуться из-за отца, не соглашавшегося на любые предложения и очаровательные замки судьбы его детей, выстроенные Антипатросом. Как-то раз, когда очередной учебный день первого года кончился, и учитель вышел проводить ребят, но заметил Софокльза и Василику, сидевших около окна. Антипатрос распрощался с учениками и направился к детям Байона.

– Вот. – сказал Софокльз, протягивая юноше хлеб. – Плата за обучение.

Это разрушило последний мост терпения Антипатроса.

– Заходите. – подталкивая их к двери проговорил учитель, а лицо его осложнилось задумчивостью.

Когда дети сели за ближайший к месту учителя стол, Антипатрос отдал им хлеб.

– Забери, это плата за урок. – настоял Софокльз, передвигая кусок к краю.

– Нет. Вы украли его у своей же семьи.

– Отец дал его мне, значит он мой, и я могу им распоряжаться, как захочу.

Хлеб оставался на столе. Залети бы в окно птица и унеси было его с их глаз, спор прекратился бы мгновенно. Но сколько бы они ни выжидали, боги не вмешивались. И хотя принципы, под силой которых спор не прекращался, разнились, центром их зарождения был Байон.

– Тогда съешь его, это точно принесёт больше пользы. – прервал молчанье Антипатрос. – Учить я вас буду и без этого.

– Но другие платят. – поддержала брата Василика.

– У других…хорошие родители. Они, как все здравомыслящие эллины, знают важность образования. Но вашего отца я не понимаю. – на слова учителя дети молчали, уперевшись в него глазами, у Софокльза в них пылала неотступность от своего решения, а Василика имела розоватую кожу вокруг глазниц (видно, она плакала меньше часа назад) и просящий взгляд к Антипатросу. Учитель продолжил. – Почему с вами не пришли братья?

– Они поддерживают отца.

– Я надеюсь, вы им не сказали, что пошли ко мне?

– Нет. – возмущённый недоверием Антипатроса, возразил Софокльз.

– Ученики и их родители тоже не должны об этом знать.

Дети понимающе кивнули, приняли протянутый учителем хлеб, и Антипатрос начал урок. Каждый день Софокльз и Василика приходили после основных занятий, а домой возвращались за несколько минут до засыпания родителей. Что не могло не беспокоить Байона, и через несколько подобных долгих вечерних отсутствий его детей, он остановил их перед очередным выходом, из дома не выпустил и заставил раньше всех лечь в кровать. Следующим утром Василика и Софокльз, проснувшись раньше братьев, но одновременно с родителями, выпросились погулять, о чём согласились друг с другом вечером. В этом Байон не отказал, и дети побежали в школу. Застали они Антипатроса играющим на флейте, что некоторое время подслушивали у окна, и рассказали о подозрениях отца. Решение было найдено через несколько недель, а до этого дети учились пока отец был на собраниях, случавшихся не часто, и заключалось в том, что они приходили в школу днём, но сидели в комнате Антипатроса, подслушивая оттуда лекции, после которых в подходящие часы раннего вечера, изучали материал, пройденный несколькими месяцами до них основными обучающимися. Через две недели усердного бессонного старания как учителя, так благодаря упорству и интересу детей к наукам, которые те заметили у себя в первый же день занятий, им удалось достигнуть уровня современного потока, после чего занятия остались только дневные, но у них возникали вопросы, которые разбирались во время некоторых вечерних деревенских собраний.

Так после окончания одного из мероприятий, во время которого Антипатрос занимался с Софокльзом и Василикой, Михаэль не специально обронил листок перед Байоном, последним выходившим из дома старосты. Внешность мужчины изображение которого, подняв бумагу, увидел хлебопашец, была схожа с внешним видом Антипатроса, но так как читать он не умел и разобрать написанные не было возможно, мужчина стал искать того, кто сможет помочь ему. Первым на глаза ему попался бывший владелец этой бумаги, подойдя к которому Байон узнал следующие:

– Разыскивается молодой человек пятнадцати лет, невысокий брюнет, с ровным и длинным носом и широким лбом, портрет прилагается. Умеет играть на флейте, атлет. Нашедшему или владеющему информацией о его местонахождении, просьба обратиться в Афины в отделение управления социальными делами. Любая помощь будет вознаграждена. – прочитал Михаэль и с интересом спросил. – А где ты это нашёл?

– Не твоё дело. – выхватив листок из рук мужчины, проскрежетал Байон и побежал домой, где его ждали дети, и недавно пришедшие с прогулки Василика и Софокльз, слова которых о том, что вернулись они сразу после ухода отца на собрание, мать подтвердила. Хотя она и защищала своих детей, об их истинном пребывании в это время не знала, но доверилась, однажды всмотревшись в их глаза.

«Скоро тебя от сюда заберут.» – мысленно обращался к Антипатросу Байон и ночью продолжил размышлять о том, как добраться до Афин.

Весь следующий день хлебопашец расспрашивал односельчан о том, что они будут делать с урожаем, скотом, изделиями и другими вещами, производимыми в деревне. Но не услышал ни одного нужного ему ответа, возвращаясь домой, начал обдумывать новый план и, увидев, как Михаэль разговаривает с его детьми, затаился и прислушался.

– … я вернусь через неделю. Но и без меня не забывайте тренироваться, чтобы, когда я приехал, вы втроём обыграли меня. Понятно?

– Чем тебе у нас не нравиться, зачем ехать в Афина? – спросил один из братьев Софокльза. Трое были похожи, но близнецами не являлись и разницу в возрасте имели около десяти месяцев.

– Антипатрос попросил меня купить какие-то книги для школы.

– А сам он съездить не может?

– Если весь мой путь займёт день, то для него два. И он не может оставить школу на долго.

Дети были огорчены неожиданным отъездом их соперника и после долгого прощания пошли домой.

«Так я и поверил ему. Узнал вчера о вознаграждении, и сразу же поехал.» – ядовито улыбнувшись, подумал Байон, что сошло с его лица сразу перед тем, как Михаэль прошёл мимо него, и он начал разговор.

– Поможешь доехать до Афин. Жена к родственникам отправляет, а в этом году никто туда не едет. – с рассеянны видом Байон накинулся из-за угла дома, на вздрогнувшего от неожиданности Михаэля.

– Я отправляюсь завтра. – не останавливаясь, проговорил Михаэль.

– Отлично. В любое время? – вприпрыжку следуя за ним, спрашивал мужчина.

– Заеду за тобой утром.

– Ты окажешь мне огромную услугу. Спасибо.

– Не опоздай. – строго попрощался Михаэль, и Байон, отстав от него, вернулся в дом.

Под тем же предлогом, что давно не видел родных, хлебопашец попрощался с женой и детьми, и, обусловив то, что не берёт их с собой из-за дальности путешествия, уехал следующим утром с Михаэлем в Афины.

Передвигаясь по высотной местности Балканского полуострова, с гор, начало в которых брали небольшие реки, узкие переходы которых преодалялись через глубокие ущелья, перекатываясь на плоскогорья, частями задевая малочисленные равнины, проездом сквозь редколесья и фермы, не знавшиеся друг с другом мужчины, в голове одного из которых всё устойчивей закреплялась мысль о том, что Михаэль едет в город за вознаграждением, обещанным за Антипатроса, что в его сознании подкреплялось снами, в которых Байон пытался догнать Михаэля, едущего на лошади, за кем он из ночи в ночь не успевал, и тот забирал все положенные хлебопашцу деньги. Путь занял больше, чем обещал Михаэль детям и через три дня, когда до Афин оставался ещё один день пути, они заночевали рядом с обрывом, спускавшемся заострёнными штыками к полю. Байон, проснувшись после неприятнейших навеваний будущего, решил избавиться от навязчивой идеи. И единственное, что пришло в его сонную голову – убить соперника – большую роль в его решении уделялась увиденному перед собой пейзажу. Толкая бесчувственное тело спящего и не откликавшегося пробуждением на грубые прикосновения хлебопашца мужчины к обрыву, Байон остановился: «Может не стоит? Если награда будет не столь большой, о боги.». Но последняя неожиданная мысль дала ему ответ: «Сначала узнаю цену, если не понравится, буду торговаться. Им всё равно придётся уступить, если им нужна информация. Когда добьюсь приемлемой цены, всё и расскажу.». Внутренний голос уговорила хлебопашца, и лёгкое тело Михаэля сорвалось с края. Трусливо отвернувшись, Байон упал на траву и проспал оставшееся до восхода время.

Следующим вечером, мужчина въехал в Афины. Разыскав нужное ведомство на площади Акрополя, он показал надорванный, смятый листок на входе, после чего его проводили до человека, занимавшегося этим делом. Никий распорядился о том, что, если будут приходить по делу его сына, ему немедленно сообщали об этом. Байон, как ему, в ожидании высокопоставленного мужчины, рассказал принявшей его в своей комнате афинец, был первым пришедшим, знающий о пропавшем и не являющийся сикофантом. После небольшого рассказа хлебопашца о поступках Антипатроса в деревне, Никий решил лично проверить подлинность слов докладчика.

На следующий день одни из лучших коней Афин доставили их в безымянную деревню. Приезд большой группы людей, остановившихся у школы, заставил насторожиться обитателей, а самые любопытные окружили Байона. Но хлебопашец, не замечая односельчан, надменно шёл следом за Никием, и как только они дошли до дома, два стражника последовали за рабовладельцем, остальные в ожидании остановились на улице, ровно, как и Байон.

В это раннее время юноша завтракал, и топот множества копыт, никогда не встречавшийся в этих краях, тоже отвлёк его. С отцом он столкнулся, выходя из комнаты в школу, и мужчина, не говоря ни слова, обнял сына, а Антипатрос заплакал. Всё это время он ни разу не вспомнил об отце и не хотел этого, боясь собственной чувствительности, из-за которой мог забыться обо всей имеющейся в нём неприязни к Афинам и вернуться в полис ради родителя. Встретив того, которого хотел забыть навсегда, но не имея понимания о его здравом существовании, другой мог прийти в замешательство, разозлится или впасть в отчаяние, но юноша извинялся, он понимал, что совершил верный поступок, заставивший обоих осознать не только их ценность друг для друга, а также верил, что отец простил его и принял выбор сына. Руки мужчины – единственного родного человека, оставшегося после смерти матери —крепче прижимали к себе тело юноши. Стражники, стоявшие за Никием, осмотрев помещение на наличие в нём посторонних, вышли на улицу и закрыли за собой дверь.

Весь день семья провела вместе. Некоторые всё ещё проявляли интерес к приезжим, заглядывали в окна школы, но рассредоточившаяся по всему периметру здания стража, отгоняла слишком любопытных.

Всё же Антипатрос отказывался возвращаться в полис, а Никий, давно понявший твёрдость его убеждений, перестал предлагать. Сначала Антипатрос решил отменить занятия в школе, чтобы провести больше времени с отцом, но чиновник настоял на продолжении обучения, ссылаясь на то, что не может «отбирать хлеб у своего сына».

А Байон на собрании, внеочерёдно организованном Изокрейтсом, рассказал всем, кем является Антипатрос, но ни у кого это не вызвало дополнительных эмоций к учителю, ни большей симпатии, ни отвращения. Они запомнили его обычным и стеснительным, но образованным мальчишкой.

Через неделю Никий уехал с обещанием, что будет навещать сына, не забыв заплатить Байону.

К неприятному удивлению Антипатроса, никто не помнил о Михаэле. Учитель волновался за друга, но каждый, к кому он подходил, отвечал, что не знает такого человека. Память об этом необычном существе сохранили лишь Антипатрос и Байон, кошмары которого становились всё красочней и пугающе. О том, что он и Михаэль вместе уехали в Афины, мужчина никому не рассказывал.

Последнее пристанище

«Не стоит тратить время понапрасну. Пока автор трудится над повествованием о Лере, я в кратком изложении расскажу вам о Славе… то есть о Вильяме, как он сам себя переименовал. Как вы помните, нож остался в его руке, и его будущие перемещения были неизбежны. Хотя первое попавшееся ему время было весьма интересно, если не для него, то по крайней мере для меня – прекрасная пора эпохи французских Генрихов и Карлов, балы, величественные дворцы, пышные наряды – в общем даже всё это не смогло удержать его там. К счастью, его галлюцинация исчезла… Не знаю как, клянусь, что руку к этому не приложил, то ли он забыл о нём, то ли ударился головой, но как только я его встретил, то был уже Слава без моего двойника. Но это и к лучшему, не правда? Зато его учтивость, кроткий нрав, снисходительность и прочее, остались при нём – набедокурил и исчез. Наверное, останусь с ним, но не дайте мыслям волновать вас раньше моих слов, и Леру я также не заброшу.

Века меняет он, как перчатки. Хотя разделены друг от друга они не более, чем сотнею лет, и общий диапазон составил от 100 до 1994 года нового летоисчисления. И конечно же это не могло не сказаться на его здоровье: физическое он приумножил, а вот духовным ослабел, но об этом я долго говорить не хочу, а если начну, то придётся затянуть, поэтому надеюсь, что уже по ходу повествования автора вы сможете разобраться в этом сами. Машину времени Вильям часто применял в виде холодного оружия, после долгого использования которого он наточить его не смог и носил с собой только для преувеличения своих возможностей при определённых обстоятельствах.

И вот он стоит перед последним прыжком. Решил Вильям об этом сам, и, кстати говоря, ни разу он меня не видел, и я с ним не говорил. Причина эта скудна в вашем понимании, но кто вы такие, чтобы судить его, когда сами не знаете примера на себе – ему стало скучно. Одни и те же нравы, люди, менялись только декорации, но вскоре и это перестало удивлять разнообразием. Пользуясь только одной кнопкой, Вильям не мог выбрать период прибытия, оттого века стали повторяться (один раз его даже узнали), интерес угасал и скоро совсем иссяк.

Но что же, ведь много он и приобрёл. Как я уже сказал, он в форме тела покрупнел, от голода исчерпался лишний вес, выступил небольшой рельеф, разработанный в большинстве на реях мачт и украшенный десятком шрамов, не задевших собой только его погрубевшее лицо. Теперь он знает восемь европейских языков в совершенстве, а остальные, около двадцати, на приемлемом для разговора уровне. Более в его закаменевшем в изоляторе интеллекте не поменялось.

Исчез в последний раз, вы с автором к нему – ей в их сознании открыт любой проход, а я на поиски последнего пристанища – во время.»

Не помня того, как он проснулся, облитый помоями, и заснул через несколько минут, только успев занять скамью в трактире, Вильям вскинул голову и, пытаясь открыть слипавшиеся веки, показал окружающим свою прежнюю, за годы не сменившуюся, мягкую, льстивую и в данный момент будто пьяную улыбку. Единственным, кто заметил его пробуждение, был хозяин заведения, который немедля подбежал к мужчине.

– Благодарю, но не стоило так заботится обо мне. – обратился к нему Вильям, стряхивая с головы и рук засохшую грязь.

– Ты чем будешь расплачиваться?

– Ну нет, я вас не просил, так что сделки не было. – воскликнул Вильям, разговоры о деньгах для которого теперь сменили понятие и обращался он с ними осторожно, подпрыгнув с места, вытянувшись во весь свой подросший рост, что чуть не задел стягивающих пологую крышу деревянных вырубок. – Верни одежду!

– Не кричи! Плати и уходи. – трактирщик принял высокий тон Вильяма, но сам забеспокоился о его росте.

– За то, что ты меня обобрал? Какой же вздор! Дуэль – и ты узнаешь, что я прав.

Трактирщик, которого Вильям, стоявший в одном нижнем белье…

«Даже без обуви.»

… с ножом в руке, вызывал на поединок, оторопел перед пылким нравом мужчины, который тот приобрёл при французском дворе, оттого сейчас говоривший с акцентом.

– Нет, нет, ведь больше без дуэлей  я – обещал. – смутился Вильям, тряся головой, и опустился на лавку, положив перед собой нож. – Прошу прощения, за что я тебе должен? Я ничего не ел – стол передо мною пуст.

– За тебе не знаю, но вот друзья твои заставили меня раскрыть ни одну бочку…

– Врёшь! Нет здесь у меня друзей. – ударив по столу ладонью, возразил Вильям и снова принял вид озлобленного недоумения.

Выслушав мужчину, трактирщик возвратился к своему столу, а Вильям, удивившись его покладистости, обвёл взглядом помещение. Спустя несколько перемещений он уже вывел для себя формулу слияния с обществом. И первым по плану был осмотр места, в котором он очнулся. Выполняя собственное предписание, Вильям не нашёл признаков исключительности помещения: в одноэтажном широком, возможно квадратной формы, доме рядами были расставлены деревянные столы с двумя лавками по бокам, и за каждым шумели люди. Стены, пол и потолок дополнительно ничем облицованы не были, а в нескольких местах, как и во всех углах, в камень врос мох, но более ничем интерьер помещения осложнён не был. Во-вторых, надо прислушаться к людям. Вильям уже понял, что находится в обществе англичан и для того, чтобы забыть французский, немедленно направился к сидевшей недалеко от него, а именно за столом напротив, группе из пяти пьяных мужчин, от чего его остановил трактирщик, бросивший перед ним, уже прошедшим половину стола, книгу.

– Вписывай себя. – скомандовал он и сверху закинул ещё и перо, и аккуратно поставил на стол чернильницу, придерживая металлический сосуд рукой.

Подписавшись своей фамилией на нескольких бумагах годами ранее, которые вовлекли ничего не подозревавшего Славу в крупные ссоры, одна из которых закончилась тюремным заключением, мужчина задумался о содержании книги и перед тем, как спросить о её предназначении у трактирщика, отлистал пару страниц назад. Все они были исписаны инициалами, напротив каждого из которых были вписаны другим, одинаковым для этих трёх столбов подчерком, даты и некрупные комбинации цифр.

– Кто эти люди? – смешался Вильям, когда увидел, что страница, на которой раскрыл книгу трактирщик, располагалась в её середине.

– Должники.

– Я тебе ничего не должен. Скудоумен ты или глух, но я тебе повторю. – Вильям приподнялся и закричал трактирщику в лицо. – У меня нет друзей!

Взбешённый неприятным приветствием, схватив нож, Вильям начал выходить из-за стола, чтобы покинуть питейное заведение, но его заставило остановиться блеснувшее перед его глазами, а после приставленное к его горлу лезвие.

– Послушай меня. – почувствовав своё превосходство и осмелев, каким он становился только под защитой своего верного тесака, гремя басом, который сложился в его голосе после продолжительного употребления любимого горячительного напитка, осадил трактирщик. – Меня не волнует кем они тебе приходятся. Они сказали, что ты заплатишь, так будь добр – деньги на стол. А если их нет, то пиши.

– А если я не умею? – прочувствовав первичный испуг и более не замечая опасности, начал заговаривать мужчину Вильям. – Склонен ли ты к договорам?

– Как тебя зовут? – не отнимая ножа от горла Вильяма, трактирщик сел напротив мужчины, который также опустился на скамью, в то время как лезвие начало натирать кожу.

– Вильям Ноэл.

«Кстати, спустя многочисленные перемещения Вильям считает новое имя своим настоящим и о прошлых успел забыть.»

После того как трактирщик, отстранив от горла противоположносидящего нож и положив его на стол рядом с собой, записал инициалы Вильяма с начала новой страницы, он придвинул книгу и перо мужчине.

– Подписывай.

– Что ты ко мне пристал? Я никак не могу понять, что ты от меня хочешь. Зачем это? А вот если бы ты был со мной поласковее, начал разговор дружелюбно и с улыбкой, то, может быть, я бы пару раз ещё зашёл к тебе.

– Не беспокойся, мы с тобой ещё не раз увидимся…

– Только если этот трактир один во всём городе. – шутя, перебил Вильям, не спеша двигаясь к концу лавки.

– На неделю для тебя он будет единственным. Сиди смирно и подписывай! – трактирщик вытянул тесак, преграждая Вильяму проход.

– Нет, пока ты не скажешь для чего. – остановив движение, упёрся Вильям, замечая, что не многие из тех, кто наполнял трактир, оборачивались в их сторону несмотря на то, что, как казалось мужчине, хозяин заведения перекрикивал весь скопившийся в нём шум.

– Притворство тебе не поможет. Не мне ли видеть по твоему лицу, что ты должник во всех пабах города и в мой зашёл в первый раз. Долг ты не выплатишь?

– Как видишь нечем. – приняв сказанное трактирщиком, нехотя, вставил Вильям.

– И будешь отрабатывать. – трактирщик начал двигать тесак к Вильяму, чтобы тот сел посередине скамьи.

– Прекрасная идея! Конечно, давайте книжку. – неожиданно воспрял Вильям и, подтащив к себе бумагу, рядом с написанным трактирщиком именем, нарисовал красивый автограф.

«Которого, кстати, в одном экземпляре не имел, и каждый раз придумывал новый.»

Трактирщик даже не удивился скорой смене настроения Вильяма, считая, что так подействовали на сознание его слова, от которых он, наверное, вспомнил свои прошлые злоключения в прочих пабах, и не отпуская его от себя дальше, чем на один шаг, повёл за барную стойку, которая представляла собой высокий стол, с одной стороны которого была прибита столешница пониже, рядом с которой расположился тот круглый стол, за которым сидел хозяин заведения, и с которого он принёс книгу.

Третьим пунктом плана стояло подробное ознакомление с обществом и узнавание о веке и точном его месторасположении, а четвертым Вильям должен был заводить первые знакомства. По плану он передвигался быстро, но скачками, так как уже познакомился с трактирщиком Хьюго, но не узнал у него века. Одним из клише, которым пользовался Вильям для слияния с обществом, была использованная им не раз концепция, когда он устраивался на работу в общественные заведение, по этому поводу он и обрадовался, поняв, что в этот раз работа сама предлагает ему себя.

Хьюго завёл Вильяма за стойку, за которой суетилась, разливая эль, невысокая девушка с пышным телом.

– Ты будешь помогать здесь всю неделю, с открытия и до последнего посетителя. Анна, доченька, ты трудишься даже больше меня. Остановись и отдохни, они подождут. – попросил Хьюго девушку, и та подошла к отцу.

Многое, за исключением возраста и пола, от чего некоторые черты обезображивали лицо в большей или меньшей степени, во внешности родственники были схожи: она были нестройны телом – Хьюго от пристрастия к алкоголю, а его дочь из-за любви к жирной еде – имели вытянутые лица, части которых, следуя за выступавшим подбородком, скатывались вниз. Физиономия трактирщика отливала цветом варёного рака, а Анна, не выходившая на улицу днём, удостоилась бледной, принятой в идеал у знати, кожи.

«Какой контраст я вижу в сравнении их с атлетичным эллинами!»

От обоих пахло смрадом, как в общем воздухе помещения, что выветривалось только благодаря незакрытым окнам. Их одежда была пропитана различным, подававшимися в пабе, алкоголем, разводы от которого невозможно было скрыть на ткани, хотя цвет её составлял контраст пятнам. На Хьюго была накинута подпоясанная туника и холщовая жилетка, похожие на лосины брюки, заправленные в стягивающие ноги, неподходящего размера башмаки. Одежда Анны также не отличалась изящностью вкуса своей обладательницы: на серой тунике был надет сарафан, края которого будто специально были отрезаны, поэтому доходили лишь до средины щиколотки и больше, кроме невысоких ботинок, наряд её ничего не имел.

– Вот новый твой подручный – Вильям Ноэл.

По привычке Вильям начал кланяться, но, подняв голову после первого реверанса, увидел удивлённые лица новых знакомых и, выпрямившись, составил им компанию в молчаливом простаивании. И, не утерпев, воскликнул первым:

– Как же вы рады со мной познакомится, милая Анна! Неправда?

Вильям словно подпрыгнул своим на вид нелёгким телом к девушке и приобнял её за незримую талию, рука его не легла на бок, а вцепилась в платье, чтобы не соскользнуть.

– Нет, нет, Хьюго, не волнуйся. Я вижу, как твоя рука дрожит у рукояти тесаки. – оттолкнувшись от Анны, мужчина подошёл к трактирщику и, опёршись спиной о деревянную столешницу, приукрасив лицо обходительной улыбкой, продолжил. – Вы не представляете, как мне повезло, встретить вас. Но вам удача улыбнулась не меньше, не удивляйтесь – вы вскоре поймёте, о чём я говорю. Дак сколько мне работать?

– Неделю. – уже высчитав цену выпитого и съеденного названными друзьями Вильяма и разделив её на заработную плату последнего наёмного помощника, уносившего питы со столов два года назад, ответил Хьюго, осёкшийся очередной переменой поведения Вильяма.

– Ну что же, я приживусь и за этот срок. Я согласен.

Анна, на которую Вильям бросал пылкие взгляды заспанных глаз, отнеслась к его темпераменту безразлично и, после презентации очередного безденежного посетителя, вернулась к работе.

– Неужели я должен начать сегодня? – занимая освободившееся от девушки место, пролепетал Вильям.

– А ты бы хотел через неделю, и чтобы я тебя отпустил домой? – усмехнувшись переспросил Хьюго, усаживая себя и нового помощника за свой стол.

– Неделя… нет, это много, но сегодня – это…

– Хватит! Какая бессмыслица в твоём мозгу. – перебив раздумья Вильяма, закричал Хьюго, перед чем резко ударил по столу, чего не ожидал его собеседник, и от того поперхнулся и начал икать, что, к счастью, смог быстро остановить, сделав несколько вздохов.

– Ты начнёшь завтра.

– И так можно. – Вильям опустил глаза, чтобы положить нож на стол. – Постой, но я голый. Можно мне…

– Домой ты не пойдёшь.

– Да дослушай ты. И вправду, и я сам бы в Париж возвращаться не стал. Я думал попросить у тебя одежду.

– Она будет тебе велика.

Хьюго и Вильям замолчали: один задумался о том, во что ему одеть нового помощника, другой – как завладеть вниманием Анны. Озвучить свою идею первым решился трактирщик.

– Анна сходит с тобой к тебе домой, ты переоденешься, и вы вернётесь сюда.

– Да я тебе же говорю, что живу в Париже. Но если он отсюда недалеко, в чём я сомневаюсь, то я согласен.

– Ты бредишь? До Парижа не меньше двухсот миль. – возразил Хьюго, ещё более возмущаясь недопониманию речи Вильяма, но смягчая мысли о нём тем, что слышит картавый акцент.

– Но вся моя одежда там. Двести миль… это значит, что мы недалеко от Лондона?

– Это прекрасный Грейвсенд.– воодушевлённо презентовал свой городок Хьюго, населённый пункт проживания которого носил такое название только из-за того, что все дома, исключением только были деревянные конюшни и амбары, были построены из камня.

– Далеко до Лондона?

– Двадцать миль.

– Десять раз туда, и я дома. – некстати заметил Вильям.

– Дак где ты живёшь? Ты же не мог приехать сюда из Парижа, зайти в мой паб и уснуть, ещё так крепко, чтобы не почувствовать, как тебя обирают.

– Ты читаешь мою память! Уверяю, всё так и было. —рассмеялся Вильям, история которого о его путешествии была уже выдумана, но рассказ Хьюго понравился ему больше.

– Тогда, где твоя лошадь? – недоверчиво уточнил трактирщик.

– И в этом тоже история. – награждённый Музой, воспрял вдохновением Вильям и затараторил. – Я почему пришёл и уснул? Я слез с лошади и только на мгновение отошёл от неё для того, чтобы сорвать яблоко. Нашёл самое красивое, полез за ним, а когда спрыгнул на землю – вижу, как моя Элиз уносит на себе какого-то мальчугана. Гнаться за ним смысла, конечно, я не видел, а при мне оставалась только моя шпага – и ею достать их было невозможно. Вот я, жуя яблоки, которые ещё несколько раз находил по дороге, пришёл сюда, в Грейвсенд.

Выслушав Вильяма, Хьюго снова отвлёкся на размышление об одевании мужчины, который не знал, чем ему заняться, и наблюдал за волнующимся лбом трактирщика.

– Могу я попросить у тебя денег в долг? За них проработаю несколько дней дополнительно. – заговорил Вильям, который додумался до выгодной в нескольких делах идее.

– Зачем?

– Я куплю одежду на рынке.

– Можно поступить и так. – начав выпрямлять скрутившуюся во время сидения спину, позвонки в которой с хрустом принимали правильное положение, согласился Хьюго. – С тобой пойдёт Анна.

– Не вижу в этом никаких затруднений. Готов, хоть сию минуту. – подпрыгнув, воскликнул Вильям и побежал к барной стойке. – Анна, собирайся! Мы идём на рынок.

Действия Вильяма привлекли внимание большого количества посетителей и Анны, которая взглядом обошла помощника, удивлённо посмотрела на отца.

– Да что ты себе позволяешь! – взорвался криком Хьюго и оттащил мужчину в комнату, дверь в которую располагалась за спиной Вильяма.

Он успел только взвизгнуть, а трактирщик, память которого напомнила ему о высокомерном и нахально поведении Вильяма: его поклоне, объятии дочери и прочем – прижал его к стене и, так как он забыл нож на столе, начал размениваться с его телом ударами своих кулаков. Но для бывшего пирата, мушкетёра и рядового (после чего он дослужился до полковника) мягкие, жиристые кулаки Хьюго могли нанести его телу не больший ущерб, чем сильный массаж. Когда у трактирщика появилась отдышка, Вильям ни разу не вскрикнул и всё ещё твёрдо держался на ногах.

– Что ты себе позволяешь. – смеясь, оттолкнул от себя уже переставшего размахивать кулаками Хьюго Вильям. Он положил левую руки на плечи мужчины и большими пальцами поднял его голову, от бессилия повисшую на груди. – Ты не обращай внимания на то, что я смеялся. Мне не больно, нет. Меня веселит твоя вспыльчивость. Но больше никогда, запомни, потому что я теперь даже после отработки буду часто тебя посещать, никогда не поднимай на меня руки. Иначе… я решу тогда же, когда ты снова осмелеешь. Но не волнуйся, я не жестокий.

Слава отпустил голову Хьюго, к которому вернулось ровное дыхание, и вошёл в паб.

– Анна, налей мне чего-нибудь некрепкого. – перевалившись через стойку, обратился Вильям к девушке, которая протирала пыльной тряпкой мокрые стаканы.

Но дочь трактирщика, работавшая в пабе с детства и выучившая различные черты посетителей их заведения, отнеслась без внимания к просьбе мужчины. А Вильям продолжал настаивать. Несколько последующих окликов были произнесены с чувством раздражения, а с последующими мужчина разыгрался, начал гримасничать, что Анна не могла не заметить и от чего засмеялась.

– Меня учили, что за представления артистам надо платить, а я с тебя прошу только кружку. – закончив игру и снова покрыв лицо налётом твёрдой просьбы, повторил Вильям.

Анна отставила последний стакан и, усмехнувшись нахальности помощника, посмотрев на него, вышла из-за стойки и пошла по залу, собирая пустые кружки. Но Вильям, негромко поблагодарив девушку за её глупость и высокомерие, перепрыгнул стойку и, увидев под столом не закупоренный бочонок, залез в него только что вытертой кружкой. Зачерпнув жидкость, он прикрыл тару крышкой так, как она была накинута на бочонок несколько мгновений назад. Выпив стакан горького эля, Вильям поморщил лицо и от приободрения потряс тело. Но один стакан жажду только раззадорил, и мужчина наполнил следующий, после которого решил остановиться и вытер кружку, как это делала Анна.

Опомнившийся о том, что он отпустил должника, Хьюго, выталкивая себя со стула последними силами, которые в его возрасте уже не могли восстанавливаться быстро, …

« Какой возраст! Ему всего-то сорок, а Анне, так как автор об этом не упомянула, но может быть для кого-то это имеет значения, девятнадцать.»

… ввалился в паб в тот момент, когда Вильям заканчивал сокрытие следов своего деяния и приставлял высушенный стакан к группе тех, которые вытерла Анна.

Удивлённый тем, что должник не сбежал, трактирщик сперва взглядом нашёл остановившуюся у дальнего стола и разговаривавшую с теми, кто за ним сидел, Анну, а после подошёл к Вильяму.

– Да, да по твоему взгляду я вижу, что работаю я сейчас без оплаты, но я только примерялся, так что и сам бы ничего за это не попросил бы. – опережая мысли Хьюго, заверил его Вильям.

– Хорошо. – охладев после сильного волнения, Хьюго положил свои толстые, покрытые густой шерстью руки на невысокий отросток стола – рабочее место того, кто стоял за барной стойкой – и подозвал дочь, которая подошла к ним после того, как ей удалось отговориться от пристававших к ней с неутихаемыми разговорами мужчин.

– Анна, я закрою сегодня пораньше. И ты можешь быть свободна уже сейчас, но перед тем, как пойдёшь к Грейс, сходи вместе с Вильямом на рынок.

– У нас чего-то не хватает. – забеспокоилась девушка, пробежав глазами стоявшие за спинами мужчин полки со спиртным и посудой.

– Нет. Ты купишь ему одежду. – выставив перед собой руку, тем самым приостанавливая речь Анны, Хьюго продолжил. – За неё он отработает дополнительно – запомни сумму.

Хотя в ласковых словах отца это звучало как просьба, но всё-таки это был приказ, отданный начальником, и девушка не могла ему перечить.

Вильям, заинтересовавшись стоявшей за его спиной стеной более, чем участием в разговоре, повернулся к полкам, читая наименования, выцарапанные на глиняных бутылках.

– Ну всё, я закончил, пошли. – непринуждённо обратился он к Анне, которую нашёл стоявшей рядом с собой и занятую вытиранием собранных стаканов, в то время как Хьюго снова сел за свой стол.

– Закончу и пойдём.

– Нет, не говори со мной как с этими деревенщинами. Как ты вообще додумалась сравнить меня с ними? – вспылив на грубый тон девушки, возразил Вильям.

– Извините, достопочтенный сэр. – язвительно поддразнила Анна, вытирая последний стакан. – Могу ли я пригласить вас пройти со мной на рынок?

– Сэр? – задумался Вильям, не отвечая на вопрос. – Ведь меня ещё не разу не называли сэром. Сэр Вильям, как красиво звучит. Закончу здесь и подумаю, может быть, из этого что-нибудь получится.

– Эй, ты идёшь? – не решаясь прикоснуться к полуголому мужчине, крикнула рядом с ним Анна.

Вильям озарил девушку ещё не спустившейся с лица после радости о нахождении цели в существовании улыбкой и, забрав нож со стола, пошёл к выходу, Анна же, попрощавшись с отцом, побежала следом.

На улице было душно. Влажный воздух осаждал город и не давал скопившимся в нем запахам его покинуть. Смрад витал менее концентрированный, чем в пабе, но, когда Вильям и Анна вышли на более людную улицу, с ним смешался запах грязных людских тел. До этого же Вильям пытался разговорить девушку. Она сопротивлялась, а он продолжал приукрашивать её внешность, что не могло не отличать его от посетителей паба, пытавшихся привлечь её внимание более мерзкими словами. И Вильям не прогадал, уже подходя к рынку Анна поддерживала с ним разговор без стеснения. Они говорили о многом, но Вильяму, устроившего свои виды на девушку, интересовало только то, как ещё более превознести себя в её глазах и дознаться о том, какой сейчас год.

При первом своём перемещении, когда он потерял Интерна, тогда ещё Слава пытался узнать дату, напрямую спрашивая её у прохожих, и только благодаря его ловкости ему удалось спастись от расстрела. После этого в контакт с местным населением он входил осторожно.

Не трудно было сузить круг поиска до средневековья, что он вывел из представших перед ним улиц, домов, но одежда пока что встречавшихся ему людей подтвердить этого не могла, так как подобные наряды могли носить как в самых бедных районах и после этого времени и наоборот – это мог быть самый развитый посёлок до средневековья, о существовании которого не знают учёные двадцать первого века. Но Вильям думал, что близ Лондона не может быть ничего развитее Лондона, поэтому первоначально настоял на средневековье. А слова Анны его более запутали. Когда он рассказал ей историю, которую придумал её отец, а он дополнил подробностями, Вильям попросил спутницу экскурсировать его в современное политическое состояние Англии. В ответ на это он получил, что царствует сейчас Эдуард IV, что междоусобная война давно закончилась (она вставила об этом, потому что рассказывала о том, что в одном из сражений умер муж её сестры, которая вскоре после того, как узнала об этом, бросилась в реку.). Но ничего из её рассказа не пошевелило извилин в голове Вильяма, так как он не знал ни кто такой Эдуард IV, ни о какой войне идёт речь.

Дорогой девушку начала привлекать личность Вильяма, и она, разговорившись, не заметила, как они вышли к рыночной площади, а мужчина решил не останавливать её любопытство и продолжал поддерживать беседу. Перед тем, как Анна заметила, что они пришли к месту назначения, пара кругом обошла рынок и вернулась к его началу. Зазвенел колокол.

– Уже? – услышав его отдалённый голос, воскликнула Анна. – Я уже должна была быть у Грэйс! Пошли скорее.

Девушка схватила Вильяма за руку, и они побежали, пробираясь сквозь неторопливую толпу, частью которой были сами несколько минут назад. Мужчина остановил Анну у попавшейся первой в его взгляд лавки, где он, не прихотливый к той одежде, которую покупал в начале путешествия, выбирать долго не стал и остановился, надел то, что менее всего выделяло его среди местных жителей, оборачиваясь несколько раз для удовлетворения в соответствии его выбора моде на многочисленные примеры которые ходили за его спиной, и заткнул нож за пояс.

День был неясным, задувал прохладный ветер. Холодало. Вильям решил, что он попал в самое неудачное время для посещения острова – конец лета или, может быть, уже начало осени.

Когда пара перешла крайние лавки, ушла с рыночной площади, Анна забеспокоилась ещё сильнее – паб её отца находился в противоположной стороне от дома её подруги.

– А если ты сначала отведёшь меня, то, наверное, к Грэйс уже пойдёшь в сумерках. – подтверждал её опасения Вильям, с которым Анна поделилась своим переживанием.

– Я знаю, но я не могу ни бросить тебя, ни не пойти к ней. – томилась девушка, стоя на дороге, концы которой вели к двум назначенным пунктам.

– Ты очень исполнительная, Анна. – спокойным голосом Вильям остановил переминающуюся с ноги на ногу девушку. – Ты потратила на меня так много своего времени, что я не могу забрать у тебя больше. Ты должна отдохнуть. Я надеюсь, что ты доверяешь мне, поэтому осмелюсь предложить, чтобы ты не волновалась о моей сохранности в пути до паба и пошла к Грэйс. А утром увидишь, как я встречу тебя с наполненной свежим элем кружкой.

– Нет, я должна отвести тебя в дом. Не думай о том, что я недоверчивая, но я должна… отец попросил… и я должна исполнить всё, как обещала. – сквозь свои мысли неуверенно проговорила Анна, и повернула в сторону паба.

Вильям, решив, что не может настаивать на своём предложении, так как посчитал, что допустил ошибку в разговоре, на обратном пути занялся тем, что придумывал сцены их объяснений: места, в которые он мог её привести и темы, в которых Анна могла подумать, что узнаёт ещё большее о нём.

Но мыслями он занялся не на долго. Пройдя половину пути, Анна остановилась и, присмотревшись к проходившему у противоположных домов человеку, только силуэт которого без очков мог видеть Вильям, начавший терять зрение ещё в институте, что усугубилось, когда он просидел несколько лет в заключении в Бастилии, при ночном чтении книг, драках и прочих его занятиях, подозвала его к себе.

Андрею, как назвала его Анна, на вид было чуть более двадцати лет.

«Что ж, у автора снова неточности. Сыну кузнеца двадцать три. Ой, надо же, мне кажется, я рассказал вам наперёд. Какая жалость.»

Среди прохожих он выделялся высотой, которая хотя и была менее, чем рост Вильяма, но всё же он был на полголовы выше жителей Грейвсенда. Телом юноша был некрасив. На коротких ногах холило туловище средних размеров, занавешенное плотным чёрным фартуком, из-под которого выглядывал кусок некогда белой, а теперь же с тёмно-серыми разводами, рубашки, по краям которого свисали непропорционально длинные жилистые руки. Но эта особенность не привносила его чертам нечеловеческий вид. На круглом, худощавом лице багровел румянец, никогда с него не спадавший, он не имел морщин, и брови густые, тёмные, как его короткие, засаленные волосы, чернели над глазницами, глаза в которых были чем-то обеспокоены, что не перекрылось даже сиявшей при его приближении к паре улыбкой.

– Я рад тебя видеть, Анна.

– Разве ты заканчиваешь работу так рано? – отворачиваясь от Вильяма, девушка предоставила полное своё внимание новому мужчине.

– Сегодня очень сложный день. И он всё ещё не заканчивается. С утра он послал меня на рынок, я купил дерево для эфеса, потом он захотел сделать оттиск новым штампом, я сбегал и заказал, а после… Мне и сейчас идти надо. – Андрей торопился рассказать больше, но несколько раз от отдышки запнулся и закончил без подробностей.

– Анна, я думаю, что он сможет оказать тебе услугу. – отвлёкшись от пристального рассмотрения юноши, вмешался Вильям, на которого те удивлённо оглянулись, а девушка даже вздрогнула, будто забыв о его присутствии.

– Я бы хотел помочь. Но если это мне по пути. – Андрей первый раз отведя глаза от Анны, стоявшей перед ним с похожим волнением, и начал приглядываться к высившемуся за ней мужчине.

– Куда ты идёшь?

Обеспокоенно оглядевшись перед тем, как дать ответ, Андрей посмотрел на оставшуюся над горизонтом часть формы Солнца и сказал:

– К мастеру Элиоту, но я, наверное, уже не смогу тебе помочь.

– Как интересно! —взвизгнул Вильям и, перепрыгнув девушку, встал между ней и Андреем, и, указывая руками то на него, то спуская их к ней, продолжил. – Анна, иди к Грэйс, а я сначала схожу с Андреем по его делам, а после он сопроводит меня к твоему отцу.

– Андрей, ты можешь отвести его в паб? Мы покупали ему одежду, но, видимо, вышли поздно, и, когда закончили, начало темнеть. А я обещала Грэйс посидеть с Гуго, но если отведу Вильяма в паб, то к ней уже пойду в сумерках. – Анна растолковала быстрый перебор слов Вильяма.

– Дак это очередной должник? – на долгом выдохе, уточнил юноша.

– Вообще-то я ничего не должен! Те свиньи поживились за счёт бессознательного человека. – возмутился Вильям, придвигаясь к Андрею.

– Отведёшь? – взволнованно переспросила Анна, продолжавшая переминаться с ноги на ногу.

– Но сначала мы с тобой сходим к какому-то мастеру. – поспешно добавил Вильям.

Андрей согласился, и, сердечно отблагодарив друга, Анна побежала к Грэйс. Мужчины, встав так, что между их плечами мог пролететь только комар, что эти насекомые и делали, из-за чего Вильям, не щадя себя, бил ладонью своё плечо, перешли на ту часть улицы, по которой шёл Андрей, когда его окликнула Анна.

– Ты работаешь подсобным мальчиком? – не дав языку передохнуть, заговорил Вильям.

Перед ответом лицо юноши скривилось: ноздри расширились, приподнялась верхняя губа – но морщины всё равно не наметились.

– Нет. Я работаю в кузнице.

– Но не кузнец. – Вильям презрительно улыбнулся.

– Я его сын.

– Который бегает по поручениям, а не стоит за наковальней.

– Сегодня, да.

– А обычно нет?

– В мои обязанности входит многое.

Вильям медленно покачал головой и замолчал, заинтересовавшись новой улицей. На ней не было магазинов, и предназначалась она исключительно для частных нужд.

«Конечно у автора, дабы не портить прозаичность повествования, и в мыслях нет проблеска о том, чтобы описать более полный пейзаж улицы. Но я же, ради представления реальной эстетики, доставлю вам удовольствие для того, чтобы вам был более понятен быт этих людей, описанный далее. Итак, начнём чуть раньше – с того, когда до поворота на эту улицу оставалось несколько домов. Тогда до обоняния Вильяма начали доноситься невыразительные черты зловонии. Да, в отличие от нас, его нос привык к этому запаху уже давно, его не тошнило, и он относился к этому, как к части существования, поэтому здесь я всё опишу по своему вкусу. С приближением не оставалось свежего воздуха и, как только они шагнули в начало улицы, им оставалось вдыхать чистые испарения от полусгнивших под дневным Солнцем человеческих испражнений. Более старые их остатки были сгребены в несколько кучек, а более новые застывали, превращаясь в пласты, своим видом напоминающие глину. Видимо, слизистые их глаз уже прожжены кислотой газов, выделяющихся из этих масс, потому что я смог не обращать внимание на жжение только половину улицы, и больше вытерпеть у меня не получилось. Думаю, так вам станет более приятно читать, воображая детализированную картину происходящего. Конечно, я для этого не буду углубляться в то, как выглядели дома, как всё по той же, описанной мной выше причине, прохожие часто поскальзывались и прочее, что, как я уже говорил или только буду предлагать (так как не знаю, куда точно автор вставит эту главу), более придирчивые могут найти в специальных книгах.»

Молча преодолев улицу, они вышли к просторной площади, с более широкой проходной частью, по которой мимо них проехало несколько всадников, два из которых были одеты в нечто похожее на латы, но более лёгкого, повседневного типа, а третий, ехавший между ними, не походил ни на кого, кроме не служащего человека.

– Ты мне не нравишься. – резко разорвал их тишину, витавшую между криками прохожих и тем, что доносились из домов, Вильям.

– Мне это знать не за чем. – так же грубо ответил Андрей, смотря вперёд и ускоряя шаг.

Короткие ноги юноши не имели достаточного размаха, и даже когда количество соприкосновений ступней с землёй увеличилось раза в полтора, не могли перегнать Вильяма, шедшего чуть быстрее своего медленного темпа.

– И идти я с тобой не хочу. —в сторону сказал Вильям.

– Интересно, зачем же сам предложил.

– Я и без твоего вопроса рассказал бы об этом. Я проверял и убедился в своём предположении. Более ты мне не нужен.

Вильям, не останавливаясь, перевернул своё тело, занеся ногу перед собой, и пошёл в обратном направлении. Андрею, для того чтобы последовать за мужчиной, потребовалось больше усилий. Сначала ему пришлось остановиться, повернуть назад и снова набрать скорость. Но Вильяма быстро нагнала длинная рука юноши, которая ухватила его за раскачивающуюся кисть и, резко дёрнувшись, остановила мужчину, отчего тот чуть не потерял равновесие.

– Ты пойдёшь со мной, а после я отведу тебя к Хьюго. – проскрежетал Андрей, немужественное лицо которого озлобилось.

– Нет, я не хочу.

– Так сказала Анна, и я ей обещал. – начав подтаскивать за собой мужчину, напоминал Андрей.

– А я не обещал, поэтому пойду сам. – безрезультатно пытаясь вырваться из железной хватки юноши, противился Вильям.

Никто не отступал, и они перетягивали друг друга, на глазах безразличных к действу прохожих, хотя группка детей на несколько мгновений обступила противников и, посмеявшись, ушла. Первым отпустил Андрей, а не ожидавший этого Вильям, которого происходящее начало веселить, упал на землю. Юноша замахал рукой и побежал в ту сторону, куда первоначально они шли, а мужчина, потирая обессилившими руками затылок, сел и начал наблюдать за Андреем. Он подбежал к какому-то старику, совершенно обычного старческого, сморщившегося вида, …

«Что происходило с людьми в этом веке даже не в пожилом возрасте.»

… разговаривая, простоял некоторое время и вернулся к Вильяму.

– Это был тот, к кому мы шли? – не вставая, только подняв голову, спросил мужчина.

– Да.

– Ты опоздал?

– Ты только что… Нет, не буду. Вставай, и пошли к Хьюго. – замявшись, но продолжив с большей твёрдостью в голосе, вспомнив недавние деяния мужчины, приказал Андрей.

– А вот если бы ты сказал: «Пошли в паб.». Я бы вмиг подскочил. – кряхтя, медленно поднимался с земли Вильям.

И после того, как он оправил одежду, Андрей пропустил его на полшага вперёд и пошёл возвращать должника трактирщику.

Дорогой спутники между собой не разговаривали. С Андреем здоровались прохожие, но юноша долгих бесед не затягивал и только отвечал приветствием. Вильям же ничем, кроме мыслительной деятельности занят не был и брёл, не страшась сумерек. Единственным занимавшим сейчас его было раздумье о том, что он будет делать после отработки чужого долга.

Он знал о жизни всё, побывал везде…

«Ну, конкретно не везде, но если сделать небольшое снисхождение к этому понятию, то он был на всех континентах, более чем половине островов и архипелагов, но не прям уж чтобы во всех странах. Хотя если считать по политической карте века так девятнадцатого, то и правда, задержался он во всех государствах.»

… ел исчезнувших к современному времени животных, и ничего более удивить его не могло. Разгадывать наступивший век ему наскучило, но перед тем он сам решил, что не видит в этом нужды, ведь нрав времени уже успел перенять. В основе рассуждения Вильям не ставил аспект денежного коэффициента. Но и решения вопроса у него находить не получилось, хотя об одном мужчина знал наверняка – умереть он хочет в пожилом возрасте и по естественным причинам, чего в этой эпохе добиться было сложно. Вскоре Вильям и об этом думать бросил, отдавшись воле случая, после того как Андрей несколько раз попросил его идти быстрее.

Трактир был закрыт, окна были закрыты, но даже у того единственного, у которого ставни были не вплотную приставлены друг к другу, свет не горели. Луна часто скрывалась за облаками.

– Ничего не поделаешь. Мы опоздали. – разворачиваясь, констатировал Вильям.

– Войдём другим ходом.

Андрей остановил нетерпеливого мужчину и, держась одной рукой о стену, второй захватив руку Вильяма, обошёл трактир. В одном из окон обратной стороны, с горящим в нём светом, мужчина увидел наклонившегося над столом Хьюго. Сконцентрировавшийся над рассмотрением записок мужчина вздрогнул, когда Андрей открыл дверь, и подпрыгнул со стула.

– Здравствуй, Андрей. – усмирив пыл добросердечия и упав на сиденье, скомкал слова Хьюго.

– Здравствуйте. Анна попросила его вернуть. —сильной рукой юноша подтолкнул Вильяма. – И ушла к Грэйс.

– Я знаю.

Трактирщик, давя на смирного Андрея безразличием, отвернулся к столу.

– Я надеюсь, что мы больше не увидимся. – ласкаясь, попрощался Вильям и выдворил юношу из дома и, подпрыгнув к Хьюго и наклонившись над ним, взвинчено продолжил. – Ой, уведёт он у тебя Анну. Вижу, ты не смущён его покорностью. Пододвинься.

Вильям вытащил из-под стола ещё один стул и, поставив его около стены, слева от Хьюго, сел полулежа.

– Нет, сегодня больше говорить не хочу. И завтра, наверное, хотя скорее всего так и сделаю, тоже не буду. Дремота навивается. – Вильям по-детски широко зевнул и потянулся руками вверх, а после выдохнул с громкой отрыжкой. – Дак, где я буду спать?

Хьюго, весь вид которого кричал намёком на то, что он не расположен к обществу, только указал рукой к левой безоконной двери. Проследив взглядом за жестом мужчины и дополнив его траекторию невидимой линией, Вильям нашёл постеленное в углу одеяло.

– И только?

Хьюго насупился больше, приподнял плечи и втянул в них голову, будто его потревожил прохладный ветерок.

«А так и было.»

– Я не люблю спать при свете. Заканчивай поскорее.

Вильям, не возвращая своё сидение на его первоначальное место, не снимая ни сапог, ни штанов, хотя ни одна из приобретённых вещей на вид первоначальной свежести не имела, вытащив из-за пояса нож и положив его рядом с головой, лёг на одеяло. Через несколько минут, когда Хьюго закрыл дверь и ставни, забрал свечу и вышел из комнаты, мужчина развязал плащ и накинул его на себя, а рубаху натянул сильнее, заткнув её концы под тело.

Разговоры и зрелище

Несмотря на то, что тело его бодрствовало уже не один десяток минут только после того, как горло Вильяма обожгла кипящая похлёбка, мужчина пришёл в сознание. Он посмотрел на своё ни на год не постаревшее, не имевшее никакого выражения сейчас и все оставшиеся до конца суток лицо, отразившееся в мутной воде, поставил тарелку на стол и огляделся. Напротив и справа от него сидели Анна и Хьюго, разговаривая. Но Вильям ничего не слышал – рты их открывались, но звук заглушало шипение, окутавшее внутренности черепа Вильяма. Он ни о чём не подумал и перевёл взгляд на комнату, только часть которой видел вчера. Кроме стола и спального места Вильяма в ней нашлось пара шкафов и небольшой костёр, для разведения которого в полу дома было выломано несколько досок, над которым была установлена тренога со свисавшим с протянутой между спицами палки котелком. Комната была небольшая и дым уходит через застеленные туманом окна, равномерно распределённые по двое в двух стенах.

Бездумно и безмолвно сидел Вильям, уперевшись глазами в потухающие угли, через пару минут после чего залпом выпил воду с несколькими плавающими в ней ломтями картофеля и моркови. А после, показательно поставив пустую миску на середину стола, вошёл в следующую комнату. Здесь стояли уже только две кровати и более ничего.

«А под каждой из них по сундуку.»

В ней не задержавшись, Вильям прошёл в паб. К тому времени, как он открыл все окна, и краски комнаты начали меркнуть, заполняясь туманом, в неё вошли Хьюго и Анна. Девушка побежала за стойку, а трактирщик, улыбаясь, подошёл к Вильяму. Он смотрел на то, как около двух минут Хьюго шевелил губами, а после, никак не выразив ответа, пошёл за барную стойку, где Анна уже расставила пинты, открыла бочку с водой и вывесила тряпки. Хьюго открыл дверь, и через минуту один столик уже был занят.

Снуя между столами, под радостным взглядом Хьюго, Вильям провёл весь день. Несмотря на привнесённые осложнения, он прекрасно сообразил план работ. Если за стойкой стояла Анна, то взгляд Вильяма всегда был устремлён в зал, на руки англичан, а к столам подносил ровно столько кружек, сколько пальцев он запомнил поднятыми. Если же наливал сам, но выбирал один сорт без разбора, так как захмелевшие гости уже не могли различить вкуса или забывали, что заказывали.

Хьюго был доволен усердием нового помощника. А Анна проявляла к нему всё больший интерес, нараставший из-за контраста вчерашней болтливости с сегодняшним молчанием. Оба находили для себя в нём что-то особенное.

Паб закрылся поздним вечером, когда Хьюго выгнал последних засидевшихся, полуспящих мужчин. Тогда Вильям узнал о существовании ещё одной комнаты – погреба, прорытого прямо под барной стойкой. Спустился Вильям в небольшую, размером с половину зала трактира, комнату, полностью уставленную шкафами. На большей части из них стояли бутылки, но пару последних занимало мясо, замороженное для питания хозяев. Анна выбрала несколько бутылок, которые Вильям помог поднять и выставить их на витрину на пустые места, которые освободила громкая и не бедная компания вечером.

Вильям любил спать, а особенную любовь к этому приобрёл в последних своих временах, когда положение на социальной лестнице позволяло ему иметь пассивный доход. Теперь же, вторую ночь подряд, он просыпался рано – через несколько минут после рассвета.

Все действия следующего утра были те же, только слух и разговорчивость к нему вернулись, а голова была свободна от мыслей и посторонних звуков. За завтраком её часто тревожили переговоры Хьюго и Анны.

По привычке влив в себя всю приготовленную для него еду (что и в этот раз составляла похлёбка с картофелем и морковью ), Вильям озадачился вопросом о графике рабочих смен.

– Я, конечно, не о том, сколько дней я работаю и сколько отдыхаю, я помню, что должен тебе полторы недели. Но неужели Анна выполняет этот тяжёлый, не женский труд одна, каждый день, когда ты сидишь рядом за столом, смотря на бумажки? – улыбаясь девушке, спросил Вильям. – А супчик – изумительный. Ты бы преподала хороший урок тем, кто готовил завтрак мне в Париже.

– Зачем ты приехал сюда? Ты ведь тогда не рассказал. Неужели спасался от противной еды и добрался даже до Англии? —засмеялась девушка, не дав отцу ответить на вопрос Вильяма.

– Я был там при дворе… слуга. И к моему несчастью, за заслуги, был приставлен к юному принцу Карлу. Он был привязан к матери слепой детской любовью, и я, сам не хотя того, стал выполнять приказы и её Величества. Я не могу вам рассказать подробно. – нагнетая атмосферу скрытности, несколько слов Вильям произнёс шёпотом и общий тон голоса заглушил. – Но последнее поручение я выполнил неосторожно, из-за чего вскоре моё тело Сена вынесла бы из Парижа и выплеснула на берег где-нибудь около Шуази-Ле-Руа. Но я был вовремя предупреждён фрейлиной королевы, которой незадолго до этого исправил положение при дворе, и сбежал. Я не знал, будут меня искать или нет, ведь за время моей службы я не разу не слышал, чтобы господа убивали своих слуг… Хотя мог бы догадаться, когда, проходя по утру, в коридорах не мог найти не предупреждавших о своём отлучении друзей! И, когда от Парижа меня отделяло несколько дней пути, я уже не знал, куда еду. Я закрыл глаза, поставил лошадь на дыбы, а когда она, провернувшись, опустилась на землю, поскакал прямо.

– А дальше? – когда Вильям остановился и не продолжал, простонала Анна, с интересом занявшаяся рассказом.

– А дальше более скучно. Я доехал до моря, нашёл лодочников и вместе с Элиз переправился на острова.

– У твоей лошади была красивая кличка.

– До того, как я им наградил кобылу, так звали мою соседку.

– Я не думаю, что ей было приятно, когда она узнала, что ты назвал лошадь её именем. – усмехнулась Анна, в душе которой блеснула искорка присущей женщинам ревности к незнакомкам, появляющимся в рассказах мужчин.

«Я бы с автором не согласился. Я знал многих, кому они были безразличны или тех, кто даже им сразу начинал сочувствовать. Я имею в виду героинь рассказов. Но всё же автор судит по примерам круга своего общения, а он у неё обширный, где и правду женщины завистливые.»

– Ей это уже было безразлично. Я не был свидетелем, но произошло это недалеко от дома, и когда я сбежал на крик, она была уже мертва.

– Её убили! – в испуге отшатнувшись и снова в исступлении от увлечённости припав к столу, воскликнула Анна.

– На неё упала телега, перевозившая жеребят. – печально сгримасничав, распуская руки, ранее собранные друг в друга, в большой кулак, вздохнул Вильям.

– Что за глупость! До этого могли додуматься только французы – перевозить лошадей в телеге! – недоумевая воскликнула девушка, кивая отцу. – Но я всё же не могу понять тебя. Ты назвал свою лошадь именем умершей соседки, потому что хотел оставить её в памяти?

– Я работал в королевской конюшне. Это произошло лет за тринадцать до того, как я бежал. И когда в тот день я пришёл на работу, то узнал, что тех жеребят везли к нам. Один из них хромал, и главный конюх хотел отправить её обратно коннозаводчику, но телега уже уехала. Тогда он отдал её мне и сказал продать на рынке или убить. Я простоял там целый день, но её не купили. Я пошёл и на следующий день, но тоже. Третий раз я идти отказался – слишком сдружился с ней за те два дня – и оставил в конюшне. Пришлось мне после этого пройти через некоторые унижения и грубости, но Элиз я отстоял. Ей выделили небольшой уголок. А через пару месяцев моих ухаживаний она поднялась на ноги. В то же время и я сам немного выслужился, повысил жалование и ей выделили место в общем стойле.

– Ты совсем без горечи говоришь о ней. – заметили Анна.

– Я ни о чём не жалею.

– Но ведь её украли! Как ты можешь так безразлично её вспоминать, если по твоим рассказам даже мне понятно, как ты любил её.

– Это всего лишь лошадь. Но… мне неприятно вспоминать о Франции… а она именно её мне и напоминала. – замявшись, ответил Вильям. – Дак что там о расписании?

Он оживился и повернулся к сидевшему во главе стола Хьюго, который, молча, хлебал бульон и слушал рассказ.

– Да, последние пару лет мы так и работаем.

– Ты эксплуатируешь свою дочь! А как же страсти юных лет. – подсмеиваясь, возмутился Вильям.

Но трактирщик воспринял слова мужчины серьёзно, выпрямил сгорбленную спину и строго проговорил.

– Воспитанием своей дочери я займусь сам, а ты знай, что отрабатывай и беги дальше, куда вздумаешь.

Вильям усмехнулся горячести мужчины, но не заметил, как брови его съехались, скатав лежавшую между ними кожу гармошкой, а кисти сжались в два гладких кулака.

«Все следующие утренние действия, если не помните, то можете прочить несколькими страницами ранее, только сегодня Вильям взял с собой нож.»

Весь день Вильям ходил между столами, разнося полные и убирая опустошённые стаканы. Ни с Анной, ни с Хьюго он не говорил, стараясь выслушать большее количество разговоров, из которых потом выцеживал детали быта местного населения. Нового, чем составленная им композиция времени могла дополниться, он не услышал, от того критически приказал себе более об этом не думать.

Каждый вечер паба был не похож на предыдущий. Сегодня ещё до сумерек его покинули практически все посетители, кроме одного мужчины, на вид в летах.

Оставшись без работы в зале, Вильям зашёл за стойку и принялся помогать Анне вытирать стаканы и складывать их под столешницу, где рядом с бочонком с водой, нашёл несколько открытых и уже на половину пустых бутылок с различными видами эля, из которых вчера видел только два.

– Долго он ещё. – третировал Вильям, сверля глазами оставшегося посетителя, от которого только что отошёл Хьюго.

– Думаю питы две, и он уйдёт.

– Это Томас. —продолжила Анна через небольшую паузу. – Помнишь Андрея? Он его отец.

Улыбнувшись девушке во все зубы и прижавшись к ней плечом, Вильям протянул:

– Отпустишь меня с ним поговорить?

– Он сегодня последний, так что можешь считать, что мы закрыты.

Бросив на стол тряпку, который вытирал кружки, Вильям вмиг оказался перед кузнецом. Откинувшись на спинку лавки, высокий мужчина лет сорока держал твёрдой рукой у губ, осаждённых недельной щетиной, кружку, вытягивая из неё небольшими глотками крепкий эль. Взгляд его блуждал в окне, затемняющимся с заходом Солнца, последний свет которого тенью от далеко выступающего, широкого носа покрывал повёрнутую в зал часть лица.

«Ну скорее дальше! Я не допущу траты времени на описание его торса, который, как вы сами должны понимать, у кузнеца был могучим.»

– Я Вильям. – присаживаясь напротив Томаса, назвался мужчина.

– Здравствуй. —протянул кузнец так же медленно, как перед этим отпил из кружки.

– Я, конечно, не хочу ограничивать тебе, но ты последний…

– Знаю. – Томас медленно перебил пылкую речь Вильяма.

– Тогда допей, пожалуйста, быстрее и уходи. – возмущённый манерой кузнеца и темпом речи, которым тот посмел остановить его, почувствовавший в этом намерение Томаса отобрать у Вильяма контроль над разговором, осадил он.

– Уйду, когда допью.

Даже если бы кузнец обратил внимание на лицо, сидевшее напротив него, он, так как по натуре своей был невозмутим, ничего бы не ответил на обезобразившую фасад Вильяма улыбку, из-за закрепления которой у него свело мышцы, треснула верхняя губа, а зуб, соскочивший с кости, ударился о язык. Но Томас, отпив следующую порцию эля, продолжал наблюдать за сумеречным небом, а Вильям не продолжал говорить, хотя до начала из диалога имел большой интерес к этому и придумал достаточно вопросов, чтобы задержать мужчину на две питы.

Скучая, Вильям решил отдать своему вниманию для мысленного описания видимую части лица Томаса, в подобном занятии часто находя для себя развлечение. На черепе прямоугольной формы, края которого заостряла линия роста русых волос, сходившая от висков бакенбардами, под гнётом большого носа измельчали голубо-серые глаза, не утяжелённые нависшими над ними светлыми узкими бровями. Но смотря на лицо Томаса нельзя было весь свой взгляд отдать носу, под которым краснели пухлые, обветренные губы.

Кузнец осушил питу, и Анна принесла следующую, которая заняла место своей приспешницы, плотно встав в натёртые, красные углубления пальцев.

– Ты говорил, что уйдёшь, когда допьёшь. – заметил Вильям, когда смог безболезненно пошевелить прикушенным языком.

– Говорил.

– Ты что, не хочешь со мной говорить? – не вытерпев, воскликнул Вильям, выплёскивая гнев не только в голосе, но и перебирая пальцы рук.

– Я отвечаю на твои вопросы.

Услышав крик отрабатывающего долг помощника, к концу ответа Томаса, к столу подошёл Хьюго.

– Он тебе мешает? – обращаясь к посетителю, спросил о Вильяме трактирщик.

– Нет, мы просто говорим. Возвращайся к своим делам. – Томас повернулся к хозяину паба.

В то же время перед Вильямом предстала вторая часть лица, поразившая его. Будто бы сшитое из двух разных кусков кожи, оно, после того как Хьюго горделиво отошёл от стола, перевело оба глаза на Вильяма. Новая половина была безобразна. Её лоб рассекал глубокий синий шрам, от которого отходили ветви поменьше и спускались до скул, после чего они останавливались перед обожжённой белой, дублённой кожей, накрывавшей оставшуюся часть нижней половины лица.

Вильям не смог сдержать самообладания и отшатнулся.

– Что ты хотел? – не относя кружку от губ и для удобства подперев локоть руки, которая держала питу, кулаком левой, неспешно произнёс Томас.

– Я встречался с твоим сыном, Андреем. —решив помиловать его манерность, снизошёл до разговора Вильям. – И, как я понял, он не справляется один, а я не хочу работать здесь.

– Ты мне не нужен.

– Ты загоняешь бедного мальчика.

– Иди, отрабатывай долг.

Томас, тяжело вздохнув, отвернулся к окну, а Вильям, просидев перед ним с минуту, воспрянул с новой силой.

– А после того, как я отработаю?

– Нет.

– Это потому, что я француз?

– Ты француз? – переспросил Томас, в удивлении сморщив лицо и приглядевшись к Вильяму.

– Да.

– Возможно.

И сам Вильям теперь заметил, что акцент его почти исчез, когда сознание разрешило говорить не картавя.

– А если не из-за этого, то почему? – раззадорившись, добивался ответа Вильям.

– Я с пьяницами не работаю.

– Ах это из-за долга… Ну и пусть так. – в секунду переменил настроение Вильям и вышел из зала.

Добравшись до последней комнаты, он упал на одеяло, положил перед собой нож, достал из-под головы свёрнутый плащ и, накрывшись им, отвернулся к стенке.

– Никто, никто…– не успокаиваясь, повторял Вильям в разных тонах, громкостях и интонациях, пока не уснул.

«К его счастью, Хьюго говорит громко и его бормотание никто из ужинавших не услышал, а то бы завтра ему бы уже не пришлось думать о том, куда пойти после того, как закончится отработка.»

Всё утро у Вильяма было прескверное настроение, он молчал за столом, в тишине дома слушая вместе с Анной и Хьюго скудные песни птиц, и бессловно простоял за барной стойкой до обеда.

Когда колокол пробил полдень, Анна внесла в паб и поставила на стол отца три тарелки с рагу, содержавшее в себе те же ингредиенты, что и утренняя похлёбка, но не залитые водой.

– Вильям, о чём ты вчера говорил с Томасом? – поинтересовалась Анна, когда в её тарелке оставалось больше половины рагу, а чашка Вильяма пустая стояла в центре.

– Когда ты отдала меня Андрею, два дня назад, мы с ним разговорились, подружились. – хандря, неохотно выпустил мужчина. – Раз я не могу с ним встретиться сейчас, то хотел больше узнать о нём у его отца. Но Томас не умеет говорить!

– Это ты его ещё в худшем виде не видел. – ехидно вставил Хьюго. Если бы ты не ушёл, а досидел ещё две питы, тебе бы, я думаю, понравилось, как он выговаривает слова по буквам.

– Если бы я остался, то не думаю, что тебе бы хотелось, на следующий день чинить всю мебель. – сквозь зубы огрызнулся Вильям, бесцельно смотря в зал.

– Я с детства знаю Андрея и, думаю, даже лучше Томаса. О чём ты его спрашивал? – Анна взвалила на себя тяжёлый взгляд Вильяма, пытаясь смягчить мужчину улыбкой своего пухлого лица.

– Постой. – перебила она начавшего речь Вильяма и обратилась к отцу. – Сегодня вечером, на площади. Разреши нам сходить! Здесь никого не будет.

– Пойдём вместе. – задорно согласился трактирщик, допивая эль.

– А что будет на площадь? – заинтересовался Вильям, а тяжесть эмоций начала исчезать.

– Мы встретим там Андрея. Он наверняка придёт. – не выслушав вопрос, сразу после слов Вильяма, не успев понять которые, вставила Анна.

– Зачем нам идти на площадь? – сдерживая голос тихим, улыбнувшись, повторил мужчина.

– Казнь Герберта.

От сдержанности не осталось и следа, пропала грусть и уступила первенство лихорадочному увлечению, приобретённое Вильямом после первого посещения подобного мероприятия.

– В чём он обвинён?

– И обвинён, и вина доказана, и осуждён. – всех интересовало будущее зрелище, и Хьюго занял место в разговоре.

– Он украл стадо овец, но Иоханн смог его поймать. – объяснила Анна, обрадовавшаяся воспрявшему энтузиазму Вильяма.

– Но не расстраивай меня, не может быть, чтобы только казнили!

– Перед повешеньем ему отрубят оставшееся ухо.

– Что же он украл в первый раз?

– У меня бутылку эля – удалив более обезображивающую его лицо усмешку, ответил трактирщик.

– Прекрасно! Давайте скорее с этими закончим… Доедайте быстрее… И поспешим на площадь. – с ликованием и трепетным волнением командовал Вильям.

Мужчина не мог усидеть на месте – подпрыгнул со стула, бегом отнёс тарелку в свою комнату, где бросил её на стол, и, вернувшись в зал, начал бегать между столами, прислуживая посетителям.

Колокол пробил четыре часа, и опьяневшие англичане начали свой путь к выходу из паба, а Вильям, которого чувство скорого наслаждение беспрерывно наделяло силами, собирал деньги и относил Анне пустые питы, каждый раз при встрече заигрывая с девушкой.

К пяти часам паб опустел.

– Скорее, скорее! – торопил Вильям, подскакивая к Анне и вытирая последние кружки, подбегая к окнам и закрывая ставни.

Прибрав паб в вид, достаточный для закрытия, Вильям подхватил стоявшую у стола Хьюго Анну под руку, и они выбежали из заведения. Отец беглянки, ещё не успевший досчитать проданного алкоголя, сперва было возмутился поступку мужчины, но тут же вспомнил объяснение Вильяма в первый день, когда тот вдавил его в стену, и возвратился на место, не сказав ни слова.

– Постой, постой, Вильям! —останавливала Анна бегущего и вместе с тем тянущего её за собой Вильяма.

Она упёрлась ногами в рыхлую дорогу, зацепилась за рытвину и затормозила Вильяма.

– Ну что! – горячась, воскликнул мужчина, но, повернувшись, увидев красное, запыхавшееся лицо спутницы, смягчился. – Прости. Давай пойдём, но не медленно. Согласна?

Анна не могла ответить – задыхаясь, она махала перед лицом руками, пытаясь разогнать около него небольшой ветер. Отдышавшись, девушка выпрямилась и подала Вильяму руку, которую тот с жаром схватил и хотел было снова понестись на площадь, но, вспомнив обещание, зашагал, через пару метров перенеся свою руку на не очерченную талию Анны.

До рынка пара шла одиноко, и была несколько раз опережена более быстро шагавшими мужчинами.

– Как давно ты знакома с Андреем? – спросил Вильям, после того как они возобновили путь.

– Я же говорила – с детства. – недовольным голосом, от того, что мужчина весел и полон сил, когда у неё всё ещё кружится голова, что всё равно смягчалось влажным, прохладным воздухом, выговорила Анна.

– Я помню, но это понятие растяжимое: с пелёнок, лет с пяти или познакомились уже на улице. – уточнял Вильям, прижимая девушку к своему плечу.

Успокоив нервы, Анна облокотила голову на костлявую руку мужчины, сухощавость которой была заметна по висящей на ней ткани рубашки, не закрытой плащом, в спешке забытым дома, которые выкраивались по одному лекалу на жилистых крестьян.

– С детства. – мягко начала рассказ девушка, а Вильям, заслушиваясь её нежным голосом, присмирел. – Я расскажу, но я знаю это только по рассказам других… Я с отцом об этом не говорила, а он и не начинал. Андрей старше меня на один год, и ещё до его рождения отец и Томас были хорошими друзьями, лучшими и единственными друг у друга. Оба женились… сначала родилась сестра, а через пять лет мы – Андрей и я… наши семьи крепко дружили – я могла ночевать неделями в кузнеце, и отец с мамой не волновались; то же и с Андреем. Интересно, когда мама сидела с тётей Идой – женой Томаса – они мечтали, что умрут в один день?..

– Если тебе трудно, можешь не продолжать. – заботливо предостерёг Вильям, когда девушка замолчала.

Анна не поднимала на мужчину покрасневших глаз, но слёзы не текли, а только заполняли глазницу, размывая перед девушкой обзор дороги. Несмотря на то, что мать Анна помнила плохо, у неё осталось к ней сильное детское чувство привязанности. Вытерев глаза рукавом платья, а после проведя им по носу, девушка продолжила:

– Мы с Андреем были очень шумными и непоседливыми детьми, и родители сильно от нас уставали, поэтому раз в несколько недель отводили нас к бабушке с дедушкой, а сами уезжали куда-то. Когда мне было пять, нас поручили на день родителям Томаса, а сами ушли к берегу. Они парами гуляли у обрыва: папа с Томасом, а мама с Идой. Недалеко было поле с цветами, и Томас с отцом пошли нарвать букеты для жён. Начался дождь, он был и за день до этого. Но родителей это не смутило, и они продолжили отдыхать. Пока папы старались с цветами, мамы прошли чуть дальше и зашли на выступ. Первым собрал цветы Томас, а папа возвращался уже когда тот был в нескольких метрах от мам. Они стояли, наклонившись, и смотрели на реку. А дождь был сильным, и земля уже не могла сдержать влагу… и тогда.

Анна остановилась и заплакала. Успокаивая её, Вильям обнял девушку, и, молча, они простояли несколько минут, пока Анна не расцепила свои руки, крепко сдавливающие спину мужчины, и закрыла ими лицо, после чего натёрла глаза, вытерла всё лицо рукавами, так что большая часть ткани потемнела.

– Они упали. —дрожавшим голосом снова начала Анна, до конца рассказа часто утиравшая лицо кистями рук. – Томас побежал к ним, а когда добежал и отец, то увидел, как Томас держал двумя руками Иду, а тело мамы уносило течение. Она уже была мертва, так как упала на скалу. Но и Томас не смог удержать жену – дождь намочил их руки, и они расцепились. Ида упала в воду и течение сильно побило её о камни. Её вынесло к берегу, и Томас отнёс её домой, а тело мамы утонуло. Вечером Ида умерла.

– Но почему…

– Я ни с кем не говорила. Но… если тебе было неприятно слушать…

– Хорошо, что ты рассказала. Если бы ты держала это в себе, то не смогла бы отпустить это.

– Спасибо, что выслушал. – наконец лицо Анны натянулось нежной улыбкой, и она открыла Вильяму всё ещё красное лицо и снова, но не на долго, обняла его.

Они прошли рынок, и шли уже в окружении всё больше пополнявшейся с соседних улиц толпы, и начали подниматься к срамящей улице, после которой перешли на площадь.

– При мне Хьюго неласково обращался и с Томасом, и с Андреем. – вспомнил Вильям, когда девушка его отпустила.

– Отец винит Томаса в смерти мамы. Он считает, что Томас спасал только Иду и не ухватил маму за руку. Ты же видел его шрам на лбу? Когда Томас пытался затащить Иду на берег, но ударился о камень и из-за дождя проскользил по нему.

– А что за белое пятно у него на щеке?

– Это ожог. Через пару недель после того отец пришёл в кузницу о чём-то поговорить. Они подрались, отец приставил его подбородок к раскалённому металлу.

– Жестоко.

– В ответ Томас прорезал ему живот тем же кликом, но уже остывшим.

– Ты очень откровенна с незнакомым человеком, которого к тому же многие считаю пьяницей, а некоторые из-за этого не хотят брать на работу. – заметил Вильям, набирая шаг, когда Анна приноровилась к темпу.

– Мы живём с тобой в одном доме несколько дней. —усмехнувшись, парировала девушка. – Да и ты сам нам рассказал много о себе. Даже больше, чем я.

– Ну да…– задумался мужчина. – Да, значит, мы уже и не незнакомые.

– Но я всё ещё чувствую какую-то стену между нами, будто она не даёт тебе или мне что-то сказать другому. – когда они преодолели зловонную улицу и, смешавшись с собравшейся на площади толпой, начали пробираться к эшафоту, забормотал Вильям.

– Нет, я подобного не замечаю. – от неудобства поворачивать голову, расталкивая перед собой спины, вычищая путь к центру, сжато ответила Анна.

Но Вильям, шедший за ней, не чувствовал стеснения и, разговаривая больше с собой, продолжил:

– Но что-то мешает мне. Мне никогда ничего не мешало! Что-то надо делать и срочно…

– Давай останемся на площади после казни, не пойдём сразу домой. – услышав размышления мужчины, предложила Анна.

– Прекрасная идея! Ну давай, давай быстрее.

Вильям заторопился, когда колокол пробил шесть, и, обогнав девушку, принялся с новой силой разбирать себе путь. Отвоевав себе место в первом ряду, а Анну оставив за собой, он достиг цели, когда Герберта ещё не вывели.

Публика горячилась от нетерпения, позади слышались крики недовольных задержкой, но в то время из стоявшего за эшафотом здания был выведен осуждённый.

«Видимо, мне придётся взяться за работу редактора более скрупулёзно и очистить текст от мусора. А именно в этот раз описание оборванного, грязного – в общем во всем противного вида одежды и внешности Герберта.»

С ним следовал конвой: священник и пятеро мужчин, в которых сложно было признать солдат и их командира, отличавшихся от собравшихся только имением оружия и более плотной на вид одеждой. Все взошли на эшафот, солдаты встали по краям, священник вышел вперёд, а командир вместе с Гербертом встал за ним. Служитель церкви развернул свиток, всё прошлое время который мял в руке, и прочитал грубым, медленным голосом:

– Герберт Кёрт, подмастерье в лавке мастера Элиота, твой приговор – смертная казнь, путём повешенья, с предварительным отсечением левого уха. Ты признан виновным и осуждён за кражу стада овец у пастуха Иоханна, которым был пойман и предан суду, где признал совершённое деяние. Только что тебе дали возможность очиститься и покаяться; что ты и сделал. У тебя есть право на последнее слово.

– Я всё сказал. – от истощения Герберт не мог громко говорить и лишь не спеша пошевелил ссохшимися губами.

Публика, наполовину состоявшая из пьяных мужчин, оживилась и ликовала. Несколько радостных возгласов послышалось и от Вильяма.

Священник встал в паре метров от петли. Командир подвёл Герберта к высокому стулу и остановил, когда тот хотел на него подняться, в то же время к ним уже шёл палач.

Он вытащил из ножен широкий и, видимо, тупой нож, так как избавляя Герберта от последней раковины, резал её, как мягкий, сминающийся под напором лезвия, хлеб. Осуждённый инстинктивно кричал, страшно визжал, а зрители, ещё более раззадоренные выступившей кровью, с большим энтузиазмом перекрикивали его. Отпилив ухо, палач вложил окровавленный хрящ в связанные кисти Герберта и ушёл, отдавая ножны с вложенным ножом стоявшему у самого края помощнику, пока вор взбирался на стул, поддерживаемый всеми солдатами. Священник начал шептать, а палач вернулся к стулу. Солдаты встали на места, на эшафоте царила тишина, но толпу, предвкушение следующего действия, возбуждало. Герберт блуждал глазами по собравшимся, остановился на одном и опустил голову. Командир кивнул, и палач толкнул стул.

«Никто не расскажет вам о том, что случилось далее лучше меня, ведь никто не видел казнь столько раз, на скольки присутствовал я. Петля резко затягивается… кстати, хотя рот у Герберта и до того был закрыт, но всё же я не могу не разоблачить эту ложь. Сколько вашего кинематографа я не смотрел, всё вижу, как у повешенного открыт рот и высунут язык. Что за мерзость! Как можно так открыто врать! Да, язык торчать может, но он будет прикушен нижней челюстью, и то я видел это не более сотни раз.

Горло сдавливается, челюсти стискиваются. Он больше ощущает сжимающую его горло верёвку, нежели удушение. Он бесконтрольно хочет ухватиться за верёвку, но руки связаны. Ощущение удушья нарастает лишь с ходом времени. Странно, он практически не шевелится. Но всё же более половины пытаются достать ногами до пола, что конечно же у этих дураков не получается. Уж если попался, то из петли точно не выберешься. Но это ещё не агония!

К его лицу всё ещё поступает кровь – оно краснеет. Сорок три секунды – невыносимо долго – кажутся вечностью, но страдания его на этом заканчиваются – он теряет сознание. Но тело живо. Перегруженные центры определения окиси углерода в крови заставляют мозг посылать беспорядочные сигналы мышцам. Грудная клетка начинает беспрерывно, резко двигаться, сохраняя последние надежды на поглощение кислорода. Вскоре всё тело начинает биться в конвульсиях.

Ничему их прошлые казни не учат! Могли бы связать ноги, и он бы не махал ими через весь эшафот. Но перед этим коленки Герберта достали на одну минуту до подбородка, а уже после началась его пляска. Минут через пять он останавливается, и тело его струнно выпрямляется и до полукруга прогибается назад. Хорошо, что хотя бы столб установили сбоку, а то бы он не смог обрадовать нас такой формой высшей гимнастики… если такая и есть… но если нет, то знайте, что её придумал я.

Ухо стиснули пальцы, а связанные руки поднялись к груди. Как это красиво! Как это портит лужа под ним. Да, это потеря контроля над мочевым пузырём.

Представление окончено спустя двадцать минут. Актёр выпрямился, и был снят со сцены.»

Каждое новое движение тела знаменовалось свистом и криками публики, затихавшей во время самого действия, но ни в одно мгновение на площади не было тихо.

По завершении судопроизводства, толпа тронулась с места и представляла теперь не единый ком, а много мелких сгустков – групп от двух до пяти человек. Вынесенные течением масс, Анна и Вильям оказались у зловонной улицы.

– Мы хотели остаться. —напомнила девушка, когда мужчина взял её за руку и потянул на дорогу к дому.

– Как я мог забыть твоё предложение. —в раззадоренном представлением Вильяме всё ещё играли возбуждённые чувства, и он громким, нечаянно писклявым голосом продолжил. – Ты хотела погулять. Дак идём!

Вильям потянул её на улицу, но Анна сопротивлялась.

– Мы ещё успеем пройти там на обратном пути. Ты первый раз в Англии?

– Да. —бесконтрольно слетала с языка мужчины ложь, придуманная мыслями без труда должника.

– Тогда ты обязан осмотреть наш город, а я обязана показать тебе самые лучшие его места. – воскликнула Анна, так же бывшая в восторге от казни.

– Раз моим провожатым будешь ты, то я доверюсь, даже если выведешь меня из города.

Анна подпрыгнула, поворачиваясь к площади, а Вильям, к приземлению подбежав к ней, приобнял спутницу, а её рука легла на его плечо. И они пошли в ту сторону, вверх по площади, куда пытался увести Вильяма Андрей. Бывшая толпа, разошедшаяся половиной по площади (когда вторая с неё ушла), всё равно затрудняла движение, и паре пришлось идти не спеша в такт с ней. Коротая время, Анна у каждого дома вспоминала истории, произошедшие с ней, и большая их часть касалась детских лет – того времени, когда весь свободный ото сна день она проводила с Андреем.

К площади прилегало множества более мелких улочек, и вскоре толпа разбавилась освобождённым местом, и пара зашагала вольно. Окончив бессчётный рассказ, Анна оглянулась на следующий дом и остановилась – на нём висела вывеска лавки мастера Элиота.

– Ты же хотел поговорить с Андреем. —взволнованно проговорила она.

– Он подождёт до завтра, а нам ещё…

– Нет, давай лучше сходим сейчас. – настаивала Анна, и через пару препираний Вильям согласился.

Постучав в дверь, первой вошла Анна, за ней с уже угасшим энтузиазмом следовал Вильям. Изнутри магазин походил на аптеку…

«Но ею не являлся.»

…и в то же время на обычную комнату. Небольшая площадь помещения более отводилась квадратному, занимавшему центр столу, все стены и пол были заняты баночками, букетами трав. …

«Будто в госпитале Мелиссы, только вещиц больше… намного больше.»

… Кроме одного широкого окна, разделённого входной дверью, и парой свечек, комната ничем не освящалась, оттого, входя в неё со светлой улицы, казалось, что магазин не работает, а хозяин забыл закрыть дверь, так как ни за прилавком, небольшим столиком, стоявшим в метре от стены, ни в какой-либо другой части комнаты никого не было. Зная эту световую ловушку, Анна потёрла глаза и, снова посмотрев вглубь помещения сказала:

– Здравствуйте, мастер Элиот.

Но Вильям всё ещё никого не видел и схватил Анну за руку, которая пошла к центральному столу.

– Анна, ты что? Там никого нет. Придём завтра.

Вместо слов девушка закрыла ему глаза, провела несколько раз по векам тёплыми пухлыми пальцами и отошла, а Вильям спешно поднял веки, когда Анну уже подходила к до этого невидимому мастеру Элиоту.

«Старику лет шестидесяти двух, с длинной редкой козлиной бородкой, красным не от пьянства лицом.»

Анна выдвинула стул, занявший место недалеко от сидевшего, опёршись о стол, мастера Элиота. Вильям подходить не спешил, так как больше сидячих мест он не заметил, и начал осматривать комнату. В которой его не удивило ни наличие ливера различных размеров, ни куриных голов и ног, ни рогов и черепов крупного скота, ни проросших грибов, ни пиявок и прочих морских обитателей, теснившихся в стоявших у прилавка бочках. Окончив осмотр у правой стены, Вильям был крайне огорчён наличием стоявшего у неё Андрея, что с лёгкостью скрыл.

Найдя стул у левой стены, рядом с прилавком, Вильям просидел на нём, слушая единственный звучавший в комнате голос – Анна пыталась утешить мастера Элиота, узнать причину поступка Герберта, но старики только мотал головой, а в конце ответил на всё разом.

– Не знаю.

А после встал. Его тут же вывел Андрей в соседнюю комнату, и Анна с Вильямом остались наедине. И, подойдя друг к другу, начали вместе:

– Мне его жалко…

– Пойдём дальше…

Оба осеклись: Вильям улыбнулся, а Анна потупила взгляд.

– Нет. – тут же резко продолжила девушка, отходя от мужчины и злобно посмотрев на него. – Я не уйду. Ты видел в каком он состоянии? Его нельзя оставлять одного. Иди лучше домой… Нет, подожди, Андрей тебя отведёт. И скажи отцу, что я, может быть, и завтра не приду.

– Я останусь с тобой. – бесследно улыбка исчезла с лица Вильяма, глаза округлились, уши оттянули кожу, а брови изогнулись. – Я помогу…

– Не стоит. – остановил напор мужчины, когда тот подскочил к Анне, Андрей, вернувшийся без мастера Элиота. – Нам всем лучше оставить его одного.

– А если ему что-нибудь понадобится? —упорствовала Анна, приближаясь к входу в комнату.

– Он чувствует себя лучше, чем выглядит. – Андрей пресёк попытку девушки заглянуть в комнату и, подсветив затуманенное лицо небольшим пламенем тонкой улыбки, поставил Анну перед собой, и продолжил. – Мастер Элиот не только знает, как помочь другим, но и не забывает о себе. Нам надо только его оставить одного, и завтра лавка снова откроется.

Анна, вздохнув, села на стул, ранее занятый ушедшим, и прождала на нём несколько минут, прислушиваясь к звукам, доносившимся из входа, занавешенного тканью. Андрей и Вильям тоже заняли оставшиеся места. Прослушав ровный, тихий храп в течение недолгого времени, девушка тяжело поднялась, мужчины более быстро повторили её действия, и в их сопровождении она вышла из лавки.

Всё ещё было светло, площадь возобновила обычное течение горожан, но Анна свернула вниз – к месту казни и зловонной улице. Под её предводительством группа шла медленно, Вильям и Андрей шли за ней на расстоянии в один шаг, не обгоняя и не отставая от девушки, как она, наклонив головы и смотря на землю.

– Но почему? —вдруг развернувшись, воскликнула Анна, чего испугался Вильям и чуть не подпрыгнув, поднял глаза на девушку, Андрей же был окаменело спокоен.

– Что? – подумав, что Анна сделала слишком долгую паузу, переспросил сын кузнеца.

– Почему он украл тех овец?

Анна прислонилась к стене дома, а сопровождающие встали по обе стороны от неё.

– Я не могу тебе сказать. Ты знаешь, я не вру тебе, но поверь, если ты не получишь верного ответа, тебе будет спокойнее. – ласково уверил Андрей.

– Посмотри на неё! —никогда не оставляя себя вдалеке от разговора, вмешался Вильям. – Ты хочешь, чтобы она заплакала? Любые слова не имеют никакую цену, в сравнении с несчастьем Анны.

– Андрей, приговор страшнее причины. Скажи!

Упрашивать юношу долго не пришлось и, когда Анна уже одним словом перешла на угрозы, он согласился, от нерешительности хмурясь, смотря на её грозное лицо.

– Я расскажу по дороге.

Группа отошла от дома, и Андрея, для равномерной слышимости, окружили. Юноша молчал, сам с собой обдумывая начало повествования.

– Мы ждём. —нетерпеливо подначивало разогревшееся любопытство Вильяма.

Встряхнув головой так, что кончики коротких волос стрясли с себя смешанную с потом пыль, сформировавшуюся в небольшие грязевые комочки, Андрей снова приклонил её и, прокашлявшись, заговорил:

– Я думал, как легко начать, чтобы нерезко перейти о причине… Но сперва зарекитесь, что не будете переспрашивать меня о том, откуда я об этом узнал.

– Хорошо. —успокаивая Андрея, семенящие шаги которого выдавали его беспокойство, ответили оба.

– Я скажу, как есть. Герберт связался с какими-то людьми. Я их не видел, но знаю, что они живут в лесу…

– Разбойники. —прошептала Анна, настроение которой, из-за долгой нерешительности сына кузнеца, исчезло, и шла девушка, обхватив себя за живот руками с ничего не выражавшим лицом.

– Я думаю, это они попросили Герберта увести стадо.

– Ты думаешь? —придрался внимательный к словам Вильям, больше для того, чтобы насмехнуться над юношей, чем поправить его.

– Да. И очень сильно в этом уверен. – твёрдо возразил Андрей, поставив голову в привычное её положение.

– Мне то всё равно, а вот ты, Анна, поверила ему?

Девушка шла в стороне, будто мыслями была отвлечена от разговора, но Вильяму ответила быстро, не изменив безразличия лица.

– Да. – и опережая вопрос Вильяма добавила. – У меня нет причин не доверять Андрею.

– Ладно, не в той я форме, чтобы переубедить двоих.

В молчании и спеша пересёкши зловонную улицу, группа направилась к рынку, а Вильям, сегодня не терпевший долгих молчаний, обратился к шедшему справа от него Андрею, повернув к нему голову и наклонив её так, что казалось, он пытается в него заглянуть:

– Ты ещё долго будешь с нами идти?

– Нет. – немужественным, но и нелёгким женским голосом кратко отозвался юноша.

– И хорошо. А где именно ты свернёшь? – сомкнув руки за спиной, как допытливый ребёнок, не имеющий дела, пристаёт родителям, так и Вильям продолжил допрос.

– Скоро. – не поворачиваясь к спрашивающему, пробираясь взглядом через наполненные грязным веществом лужи, небрежно ответил Андрей.

Вильям хотел продолжить, но встретил взгляд Анны, показавшийся ему не только недовольным, но и грозным, чему сопутствовали также сжатые губы. До того как Андрею пришлось с ними расстаться, скудно распрощавшись, не доходя до рынка, он свернул на прилегающий к нему, параллельный зловонной улице проулок.

– Может быть, перенесём нашу прогулку на завтра? —когда Анна взяла его руку, предложил Вильям.

– Не знаю.

– Ты права. Я вижу, сейчас для тебя не лучшее время. —остановившись, решив не отказываться от запланированного на прогулку прогресса и выполнить хотя бы его часть, сладкоголосо сказал Вильям, притягивая к себе девушку. – Видимо, ты знала этого Герберта, …

«Нет, я уже не могу вытерпеть! Ах, ладно, подожду окончания сцены.»

… но зачем отыгрывать его смерть и на себе? Подумай, ты не сделаешь лучше ни мне, ни себе, ни кому-либо ещё, если перестанешь улыбаться и весь вечер проходишь с этим лицом… оно и меня заставит грустить. Давай я сделаю магию… только не беги и не проси сжечь меня на костре. Я тебя обниму, а когда отпущу, твоё лицо будет сиять улыбкой, так же ярко, как это заходящее Солнце.

От слов сразу приступив к делу, договорив, Вильям прижал не сопротивляющуюся Анну к себе и поместил свой подбородок на её голову. Продержав её в своих руках не более минуты, мужчина ослабил напряжение, но Анна не отошла от него и стояла, сдавливая его рёбра тяжёлыми предплечьями, от чего Вильяму пришлось снова положить руки на её холодное, но влажное от впитывания нескончаемого пота платье. После ещё полуминутного терпения Вильяма девушка сняла захват и подняла на так же отпустившего руки мужчину лицо с улыбкой, натянутой неумело скрытно.

– С ней твоё и без того красивое лицо становится привлекательнее ещё в тысячу раз. – подыгрывая, воскликнул Вильям и хотел прельстить Анне ещё одним комплиментом, но девушка закрыла его рот поцелуем.

«Фу, гадость какая. Мне даже жалко автора, которая десять минут думала о том, как описать эту противную сцену (хотя ей уже приходилось писать подобные слова, просто меня тогда не было), и не хочу её продолжать. Потом они поулыбались друг другу и пошли домой, хорошо ещё, что молча.

Дак о чём я пытался, но всё же не начал. Что за глупость у этих людей, я сейчас больше говорю об этой девчонке – радостно бежать на казнь, зная кто умрёт, а после этого плакать? Я этого не понимаю! Но всё есть, как описала автор, как толстушка поступила.»

Сделав менее, чем планировал, и получив более, чем ожидал, Вильям, полностью обескураженный настроением Анны, превышавшим норму весёлости, вернулся в паб к ужину.

Лиам Крэйг

Следующий день снова удивил Вильяма. Разбуженный сумеречным утром стуком в дверь, он невольно испугался, и схватился за нож, а после того, как мысли забегали в его голове, встревожился ещё сильнее. Глухой стук продолжался с большим напором и увеличением количества выстучанных за один раз ударов, но, когда встревоженный, второпях проснувшийся Вильям решил идти докладывать о ранних гостях Хьюго, резко прекратился. Вильям, легкий на смену эмоций, успокоился, убрал руку с ножа, завернулся в плащ, сдерживающий проникновение к телу свежего, холодного утреннего воздуха.

В то же время с тем, как он смог найти рассеянный сон, в его комнату вошёл Хьюго, ворча что-то, и отпёр входную дверь.

– Чего тебе? – хриплым, грозным больше от недовольства раннего пробуждения голосом спросил он стоявшего на улице мужчину.

– В последний раз Валдуин не загрузил одну бочку. – тот показывая на стоявшую за ним телегу.

– Почему её привёз не Роберт? – не впуская возчика в дом, экзаменовал Хьюго, протирая глаза и придерживая дверь полуоткрытой, что не мешало Вильяму всматриваться в мужчину, небольшая часть силуэта которого была закрыта телом Хьюго, так как щель была открыта именно в ту сторону, где он лежал, притворившись спящим.

– Он пропал два дня назад. Видимо, и меня будут скора считать пропавшим, если ты продолжишь упираться и не заберёшь бочку. – непривычным и даже красивым для этих мест голосом возмутился мужчина, оказавшийся с характером непростым, приняв тон не более грубый, чем использованный Хьюго.

– Подвози её к входу. – трактирщик попытался закрыть дверь, но стоявший на улице воспрепятствовал.

– А я где стою?

– Вход в паб с другой стороны.

Дремота размягчила Хьюго, и он только бросил ответ перед тем, как закрыл дверь и поплёлся, переставляя ноги в такт скрипящим доскам и перетекающему на животе жиру, дрейфующему по ткани.

Вильям, разбуженный нетихим разговором и разгоревшийся вниманием к новой личности, интуиция на нахождение в которых необычных подробностей у него работала исправно, стянув с себя плащ и отбросив его в угол, на бывшее место покоя его головы, захватив нож, последовал за Хьюго. И догнал его уже в пабе, где тот, с занавешенным рубашкой телом, достававшей до колен, спешил к двери. На улице слышалось ржание лошади но, несмотря на это чуткий слух, трактирщик заметил и шаги Вильяма, к которому обернулся, освободив вход в паб от деревянного заграждения. Как показалось Вильяму, Хьюго хотел что-то сказать ему, но молча отвернулся и вышел на улицу.

Оставшийся незамеченный возчиком Вильям сел за столик первого окна и, приоткрыв створку, приготовился наблюдать за трудом Хьюго, веселившего его своей неуклюжестью и неумелостью действий, что длилось недолго, так как, когда бочонок был спущен за землю, возчик тихим, но поставленным в приказном тоне голосом, попросил того, кто «присматривает за мной», прекратить безделье, выйти и помочь им.

Тени начинали собираться воедино и вскоре их должны были выжечь первые лучи солнца, восходившего за домами. В их свете Вильям и мог рассмотреть возчика.

«О нём же выделю самое главное. Немногие черты его были красивее лиц ранее описанных (конечно я говорю только об этой эпохе и не беру в расчёт временной промежуток, в который переместилась Лера.). Кожа как на лице, так и на других пригодных взору частях тела: шее и груди, открытыми не застёгнутыми пуговицами рубахи с подвёрнутыми рукавами, заправленной в короткие, прикрывающие только до колен, не по размеру большие штаны – была груба и шершава. Тёмные глаза сидели близко друг к другу, а когда Вильям подошёл к возчику ближе, то ему показалось, что один из зрачков скошен в лево. А подойдя ещё ближе и встав прямо перед мужчиной и вглядевшись, нашёл, что не ошибся. Вы заметили? Мои последние предложения не отличить от написанных автором, и вообще сольются с текстом, если убрать кавычки. Пожалуй, на время с меня хватит редактирования, а то потеряю индивидуальность стиля. Но пока что закончу. Волосы от рождения светлые, но вымазанные пылью и кожным жиром, потемнели, были стрижены коротко и, не приглаженные на макушке, вздымались над головой. По сложению он не походил на рабочего, а под не подходящей по размеру одеждой казался худощав.»

Втроём они вкатили бочку в широкие двери паба и поставили за стойкой.

– И как мы будем спускать её. – непривыкший к утреннему труду и от этого уже уставший, воскликнул Вильям, подходя к дверце погреба.

– Что там? Погреб? —обратился к уходившему к своему столу Хьюго возчик.

– Да. – несколько раз повторил Вильям, первее трактирщика услышав вопрос, присев перед дверцей и присматриваясь, как удобнее за неё взяться, чтобы легче отодвинуть.

– Не надо. – крикнул, возвратившийся после того, как закрыл приходно-расходную книгу, Хьюго. —поставьте её на дно и впихните под столешницу.

Мужчины точно последовали инструкции, и бочка плотно встала между двумя наполовину наполненными соседями: водой и элем.

– Скоро ли мы снова увидимся? – поинтересовался возчик, выходя из-за барной стойки.

– Да.

– Сможете сейчас сказать сколько бочек – готовить ли мне ещё лошадей или нет? —продолжал возчик, увидев за своей спиной стену, усыпанную бутылками и подойдя к ней.

– Одну.

Не позволив Хьюго продолжить, мужчина снова заговорил.

– Я передам, а пока посижу здесь несколько минут, а то устал погонять лошадь.

Вильям, отдыхавший, упав лбом на столешницу, выпрямился и, растолкав мужчин, сел за лавку у среднего, закрытого на замок окна, к нему подсел возчик, а Хьюго, закрыв входную дверь на щеколду, ушёл в следующую комнату.

Возчик, обвивший взглядом Вильяма, вскоре улыбнулся, а мужчина, всё ещё недовольный принудительной физической нагрузкой, сидел бездумно царапая стол отросшим ногтем. Не имея сил, чтобы говорить, он додумал о том, что может пойти сейчас спать, встал, но вместе с ним поднялся и возчик.

– Посиди со мной. —неожиданно попросил он, левой рукой придвигая Вильяма к столу.

– Не хочу. – он стряхнул неприятный жест.

– Как знаешь. – мужчина убрал руку. – А я хотел угостить тебя.

– Хотя, мне кажется, что я уже выспался. —заторопился Вильям занять свое прошлое место, но был согнан с него для того, чтобы принести выпивку.

Схватив одну из занимавших центр стены самых объёмных бутылок, вытащив из-под стойки две питы, Вильям вернулся, разлил жидкость по кружкам, одну поставил перед собой, другую отодвинул возчику.

– Меня зовут Лиам. – представился мужчина, отпив небольшой глоток.

– Вильям.

Выждав, пока Вильям выпьет всю питу, и улучив подходящую минуту, Лиам продолжил:

– Мне всегда было интересно, как мужчины могут работать в пабе…

– А сам возишь эль.

– Но за моей спиной бочка закрыта, – Лиам счёл не важным обращать внимание на то, что Вильям пытался его перебить, и продолжил тем же обычным голосом, – а здесь открыты, и к тому же не одна.

– Я здесь и не работаю.

Вильям налил себе ещё питу, но отвлёкся на разговор, оставив кружку в руках.

– Я отрабатываю долг.

– Сколько тебе осталось?

Замявшись для того, чтобы посчитать, Вильям ответил:

– Неделя.

– Ты один выпил столько, что отрабатываешь неделю! Наверное, мне стоит забрать у тебя бутылку. – не выполняя высказанного, оставив руки лежать перед собой на столе, пошутил Лиам и, к удивлению Вильяма, украсил лицо сдержанной, приятной взгляду улыбкой.

– Не я. А какая-то компания назвалась моими друзьями и, пока я спал, напилась, и, уходя, сказала, что я за них заплачу. Хотя этим они даже оказали мне услугу.

Залпом осушив стакан, Вильям сморщил лицо, сопротивляясь вкусу горечи, и, поставив его рядом с бутылкой, отодвинул оба предмета более чем за середину стола по направлению к Лиаму.

– И какую же выгоду ты нашёл? – перехватив управление бутылкой и стаканом, переместив их в бок, поинтересовался возчик, руки которого нашли себе занятие в обрисовывании древесных колец на столе.

– Какой глупый вопрос! —воспрянув пылом к повторному рассказу своего бегства,…

«В которое он уже сам начал верить.»

… воскликнул Вильям. —Конечно из-за работы. Ах, нет, ты же не слышал. Тогда я расскажу тебе с начала.

Незаметно улыбаясь, Лиам прослушал весь монолог Вильяма, не перебивая рассказчика, начавшего с трагедии – смерти его соседки – всё медленнее скользя рукой в небольшом овальном желобке стола.

– Как приятно, когда люди помогают друг другу, не чувствуя стеснения, когда каждый получает в итоге выгоду. – заключил в конце Лиам.

Вильям, соглашаясь, часто закивал головой, в то время как его дыхание, взбудораженное напором слов, темп выбрасывания из рта мужчины которых нарастал по мере повествования, утихало.

– Что же ты будешь делать, когда срок отработки закончится? Меня бы здесь задержала та стена, – говоря об усыпанной бутылками поверхности, но не указывая на неё, объяснился Лиам, – но у нас, видимо, вкусы разные. Есть идеи, где будешь работать после? Или, может быть, ещё во Франции мечтал…

– Никакие не мечты! —грозно воскликнул Вильям, посуровев лицом, чуть не ударив кулаком по столу, что сам он делал только в крайностях негодования. – Мечты – это глупости. Я никогда не мечтал.

И настроение его переменилось в третий раз: его слог стал более медленным, хотя он всё ещё говорил в темпе обычного разговора, плечи расправились, а голова подкинулась вверх.

– Ты видел, чтобы мечты сбывались? Ни у кого. Надеюсь, что сам ты не мечтал, а то осадок бы остался. Ты же не мечтал?

– Все мечтают.

– Все дураки.

– И в чём же решение твоей загадки?

– Мечтают только те, кто не может сделать задуманного. Те же, кому истинно хочется заполучить поставленного, находят цели и уже их всегда добиваются.

Будто закончив тираду, высказав все назидательные слова отправляющимся в дальнюю дорогу путникам, Вильям опустился, прижав тело к спинке скамейки.

– И у тебя наверняка есть цель.

– И ни одна.

– Скоро ли ты её достигнешь?

– Надеюсь через пару дней, но как недавно оказалось, это зависит от части и не от меня.

– Расскажешь?

– Нет.

– А секрет ли то, что ты будешь делать после того, как закончится неделя отработки?

– Если то, о чём я тебе не рассказал, к этому времени сбудется, то здесь я точно уже не останусь. Но всё же куда пойти не знаю, так что ты прав, пора и об этом задуматься.

В соседней комнате что-то заскрипело, зашуршала ткань. Лиам, вложив в руку Вильяма три пенса, попросил его поставить бутылку и питы на места, а сам попрощался и уехал.

Пришло время открывать паб.

За день, большую часть которого Вильям провёл рядом с Анной, он забыл о непримечательном утреннем госте, подарок которого он после завтрака положил под подушку, и вечером, загнанный бодро сидевшими на своих местах посетителями, теряя контроль над ногами, не поужинав, повалился на пол и там же, не накрываясь плащом, уснул.

Следующим днём он проснулся с твёрдым намерением найти предлог, чтобы покинуть паб, вспомнив о том, что не имеет понятия о городе. А сразу за этой мыслью влетела другая, напомнившая, что Анна обещала провести его по самым примечательным местам поселения ещё несколько дней назад.

При первой же возможности разговора с девушкой, которая случилась за завтраком, он, минуя предисловие, начал о волнующем.

– Я хочу посмотреть город. Анна, я помню, что ты отложила нашу прогулку, и прошу вскоре, а лучше, чтобы сегодня мы наверстали те зря пропущенные часы.

Манера его речи не была похожа на ту, что он обычно использовал, говоря с Анной во время работы, отчего та заволновалась о важности прошения и согласилась с условием, что пойдут они за полчаса до закрытия паба, о чём Хьюго, усмотрев повеселевшее лицо дочери, протестовать не стал. А Вильям тут же заиграл радостной улыбкой и перешёл на льстиво-мягкий тон.

«Вы прекрасная молчаливая публика, и как я буду рад ещё написать вам несколько пересказов или уточнений, но вскоре в этом веке нам придётся расстаться. Не волнуйтесь, а то я вижу, как вы встревожились, я же сказал, что только в этом веке. Напомню вам одно выражение, хотя забыл, как оно звучит в первоисточнике, но интерпретирую по своему вкусу: „Скатываясь с волны радости в пучину печали, ты вскоре поднимешься на новый гребень.“. Ха, не пересказал, а перерисовал. Но новый период нашей встречи не сейчас, поэтому, пока повествование не убежало далеко, я перейму у автора её работу и на несколько часов останусь с вами. Итак… Конечно, я не писатель, не люблю использование художественных средств, и в общем предложения скудны на разнообразие, но представление ваше о происходящем, уверяю вас, будет таким же, как если бы эту часть писала она.

Придерусь и объясню последнее местоимение. В начале романа – лет двадцать назад для Вильяма и всего несколько месяцев вспять для Леры – я, по отношению к автору, использовал местоимения и прочие части речи в мужском роде, сейчас же пишу и в женском. Почему? Вообще я пишу так, как нравится мне, но всё же по этому вопросу могу сказать, что применяю род, опираясь на душевное состояние писателя…

За весь рабочий день (только не во время обеда, но то не входило в часы его работы) Вильям ни разу не присел, а снова, взбодрённый с утра обещанием толстушки, носился по залу, в то время как посетители только и успевали, что выдумывать заказы. К началу вечера выживших – то есть не уснувших, имеющих ещё не до конца затуманенный алкоголем разум – во всём пабе осталось не более, чем пальцев на руке (я специально не уточняю, что на вашей, а то вдруг у вас нет пальцев, а то и самих рук, к кому я и автор относимся с крайним уважением, поэтому возьмём стандартное количество в пять отростков на каждой конечности). Понятно, что они люди с волей и уж если не пили днём, не влеклись общим весельем, то и вечером не начнут, поэтому Хьюго, пока эта горстка человек, помогая толстушке и Вильяму, пыталась хоть немного прибрать столы, поднять слетевшие на пол кружки, а после начали выводить приятелей на улицу, выпустил дочку и помощника.

Спустя полтора часа обещание было выполнено, и они, не встретив Андрюшку, возвращались в паб. Конечно, были и разговоры, снова поцелуй, смущение и прочее- в общем ничего интересного, ни историй, ни новых встреч. Хотя Вильям преследует один, в прошлые века много раз приведённый в действие план, его кульминацию он всё ещё откладывал, не найдя для неё подходящего места действия.

И всё-таки я не знаю о чём вам рассказать до следующего приезда бочонка, а в этот день мне надо уже уходить.

Тогда уйду от принципа последовательного описания и расскажу отрывками.

Я говорил о том, что Андрюшка влюблён в Аню, а она в него. Да, там такая „Ромео и Джульетта“– как описала это подруг автора, которой та пыталась объяснить взаимоотношения этих персон. Я, конечно, тоже не многое понимаю в человеческих чувствах, особенно в том скудном на логичность понятии, что вы называете любовью. Возможно, вы только что со мной не согласились. Вы романтики. Тогда как бы вы описали, когда двое любят друг друга, боятся признаться, а потом один из них, всё ещё продолжая любить первого, привязывается к менее знакомому человеку? И это не риторический вопрос! Да, это Андрюшка, толстушка и Вильям. Ну конечно, первые знакомы друг с другом с детства, вроде бы вам об этом говорила Аня, и ни с кем более не общались, вот и разлучиться больше не могут. Хотя, я вот сейчас подумал, может быть, именно из-за этого (того, о чём я рассудил в предыдущем предложении) Аня, в круг общения которой вступил новый человек, мало похожий на тот сброд алкоголиков, который окружал её ежедневно, заинтересовалась им, а после в игру вступили гормоны, а это уже не моя специализация. Возможно, я прояснил вам некоторые пустоты в понимании происходящего, а особенно это пригодится вам далее.

А пока Аня, сравнивая Андрюшу и Вильяма, тратит все свободные мысли, не способные занять её этим во время диалогов, её первый возлюбленный томится в кузнице, терзая себя ревностью. Он потратил время двух обедов, посещая паб и убеждаясь в том, что Аня продолжает всё также широко улыбаться Вильяму. Но более с установленных мест никто не двигался, и застряли они, стоя на двух балансирах, оба конца которых занимали мужчины, а девушка -между ними, и обе ноги её тряслись, пытаясь удержать её тело одновременно на концах обоих снарядов.

Томас более не приходил, и, возможно, мы его уже никогда не встретим, так как в пабе он появляется только после тяжёлого рабочего дня, а так как это мужчина выносливый, то и ходил он туда не чаще раза в месяц.

Вильям ещё пару раз нарушил запрет Хьюго, выпив несколько бутылок эля во время работы, но въевшийся даже в стены запах спирта не дал трактирщику почуять шлейф, преследовавший отрабатывающего долг.

На этом я вас оставлю. Далее события происходят через четыре дня после их прогулки по городку. Остаётся пара дней рабства Вильяма, и он всё серьёзнее задумывается о ближайшем будущем.»

Проснувшись с желанием о том, что терпеть более сегодняшнего дня он не может, Вильям, склонивший себя непременно достичь кульминации плана, решил начать подведение к завершению уже с утра и перешёл в зал, прокравшись через спальню хозяев паба, где отец и дочь, спя на кроватях, поставленных у противоположных стен, заканчивали просмотр сна, из-за чего часто переворачивались, чем настораживали мужчину. Он принялся выставлять кружки из-под столешницы на стол, протёр их от осевшей за ночь пыли и спавшей с деревянной заслонки грязи, приоткрыл бочки- всё это составляло обычную последовательность действий, выполняемых Анной после завтрака и до открытия паба, а для более пронзительного эффекта вытер столы и в заметных местах- то есть в проходах между столами- той же тряпкой, что и протирал стаканы, вымыл пол.

Довольный собой и не чувствующий усталости, Вильям желал, чтобы в ту минуту, когда он проводит тканью по полу, вошли Анна и Хьюго, но они не появились и через несколько минут ожидания. Раздражённый, Вильям, уже не скрывая своего пребывания в бодрствующем виде, распахнул дверь в спальню, в которой более чем бок, на котором лежали спящие, ничего не поменялось. Переводя глаза с отца на дочь, Вильям улыбнулся своему намерению, которое, как он посчитал, только поспособствует более лёгкому получению желаемого, и, подойдя к Анне, решил разбудить её поцелуем. Видимо, кожа девушки была настолько толста, что даже после нескольких прикосновений губ, ни одна морщинка на её лице не содрогнулась, что снова заставило Вильяма выпрямить улыбку и проскрежетать зубами, привычку последнего он завёл несколько дней назад, от любви к получавшемуся звуку и чувству резкой, мгновенно яркой боли, проходившей в ту же секунду, в которую появлялось. Но всё же момент нельзя было упустить, и сообразительный мужчина спешно возвратился в зал, откуда пришёл с перекинутой через плечо грязной тряпкой и, присев рядом с изголовьем кровати Анны, положил голову так, что только верхняя её часть задевала подушку, а правой рукой накрыл плечо девушки, закрыл глаза и сделал вид, будто спит, со временем начиная утяжелять руку.

По прошествии десяти минут Анна проснулась, от неприятного чувства боли. Сперва одним порывом она, ещё не открывая глаз, решила вскочить с кровати, но, предостерегая саму себя, осталась неподвижна и приоткрыла веки. Увидев перед собой Вильяма, она растрогалась чувствами. Мужчина, заметив её движение, сыграл пробуждение и повернул своё лицо так, что их глаза встретились, а подбородки уперлись в подушку в сантиметрах двадцати друг от друга. Безмолвное глядение продолжалось пару минут и прерывалось только на одновременные моргания.

Почувствовав покалывание в ноге, взбунтовавшихся из-за долгого пребывания в неудобном согнутом положении, Вильям ещё сильнее расширил улыбку и, убрав руку с плеча Анны, встал.

– Пойдём… я хочу тебе кое-что показать. – позвал он её, так как девушка всё ещё занимала кровать.

Анна уже хотела начать говорить, сев на кровать, но Вильям быстро нагнулся, приставил палец к её губам и осадил девушку, сказав: «Лучше не спрашивай, что это, а встань и посмотри сама.»

Ответив Вильяму улыбкой, показавшей её выстроившиеся лесенкой передние зубы, Анна схватила мужчину за руку и спустилась на пол. Введя девушку за собой в зал, Вильям горделиво показал ей на что надо обратить внимание, проведя вытянутой рукой с повёрнутой вверх ладонью от одного конца зала до другого. Несмотря на пол, Анна была в замешательстве, но, когда она проследила за его ладонью до конца- до барной стойки- и увидела сделанную за неё работу, была растрогана и обняла мужчину.

Упрашивая себя держаться до того момента, пока Анна сама не расцепит обвившие тело Вильяма руки, он простоял около минуты, но более терпеть не мог и уже подбирал темы разговора, которые бы отвлекли Анну от удовольствия, вызываемого объятиями, которое явно выражало её лицо, на половину занятое улыбкой, когда в заглавную дверь здания постучали, из-за чего девушка, вздрогнув, оглянулась, а для более удобного разворота Вильяма ей пришлось отпустить.

– Я открою. -вдохнув воздуха на то количество, которым позволяли наполнить себя лёгкие, сказал Вильям, резко выдохнув.

Не чувствуя боязливости, случившейся с ним несколько дней назад тоже во время неожиданного оповещения о прибытии Лиама Крэйга по утру, Вильям аккуратно отодвинул со своего пути девушку, что бы получилось у него, если бы Анна не имела несколько килограммов лишнего веса, что привело её к ранней смерти во время родов второго ребёнка, а в этом случае он лишь указал ей на то, что она должна отойти, и Анна, следуя стороне, куда направляли её его руки, отошла. За открытой дверью его приветствовал кулак возчика, который он поднёс к дереву для того, чтобы постучать ещё раз, но, не успев его остановить, ударил Вильяма по ключицам.

– Доброе утро. -не собираясь извинятся за нанесённую его сильной рукой боль, приветствовал Лиам. -Я с последней бочкой.

Не испытавший радости при виде угостившего его выпивкой возчика, вместе с таким же невесёлым Лиамом, Вильям вкатил бочонок в паб, когда Анна к этому времени успела подготовить для него место и распорядилась его установкой.

Забрав со стены глиняную бутылку и две кружки, Лиам сел за стол, а Вильям и Анна направились в спальню, так как паб вскоре должен был открыться, а они ещё не завтракали, в зал вошёл Хьюго. Ни с кем не поздоровавшись и получив от дочери уведомление о прибытии последнего бочонка, трактирщик отправил её переодеваться, а сам перешёл в последнюю комнату, где уже разгорались дрова.

Долго любезничая с Анной, не пускавшей его за собой, не найдя для себя ничего более интересного, чем вырезать время разговором с Лиамом, Вильям сел напротив возчика.

Заняв тот же стол, что и при прошлом своём приезде, мужчина наполнил две кружки элем и, не притрагиваясь к пите, принявшись снова обводить ребристые насечки дерева, ждал Вильяма. После того как Вильям сел перед Лиамом, у него испарилось желание начать разговор, вернее рот сам не хотел открываться, так как не знал, что ему произносить, поэтому с полминуты мужчины просидели, недоумевая, смотря друг на друга.

– Всё ещё продолжаешь путь к своей цели? -прервал тишину Лиам.

Скопировав движение возчика- опрокинув тело на стол, приблизив собранные в кулак расслабленные пальцы к кружке- Вильям отступился от лекала и выпил половину питы.

– Уже заканчиваю.

– Нашёл работу?

– Не может же у меня быть одна цель. Нет, это другое. – сперва занявшись более всего на данный момент желанной мечтой, начал Вильям приподнятым тонам, а кончить ему пришлось, бесконтрольно понизив звук, так как возчик напомнил ему о не менее важной, не решённой проблеме.

– То есть всё ещё ищешь?

– Пытаюсь. Но тебе то какое дело до этого?

– Оправдание перед собой ищу.

От скорого действия алкоголя или по другой причине, Вильям подумал, что не услышал половины предложения и переспросил.

– Тебе с совестью повезло- ты, как я вижу, не коришь себя за беспричинное опьянение- а я так не могу, мне нужен повод.

– И ты бы оправдался, если бы пил за то, что я нашёл работу? – усмехнулся Вильям и, мотнув головой- закинув на затылок спавшие волосы, допил питу.

– Хотя бы из-за этого.

– Дак если повод может быть незначительным, почему бы тебе, например, не встать на пути у бегущей лошади и, когда она будет уже совсем близко к тебе, отпрыгнуть в сторону. Ты избежишь смерти, а это можно считать за возрождение. Чем не повод?

– Это не возрождение.

– Тогда, имея ту же ситуацию, выпей за свою ловкость.

– Вот так можно. – Лиам видимо повеселел. – Но я не пью один, а это уже никакими выдумками не исправишь. А у тебя бы всё сходилось: повод и приятель, который тоже рад поводу, за который пью я.

– Иди ищи лошадь и приходи через час. Здесь соберётся столько народу, что ты легко найдёшь себе компанию.

Несмотря на решившийся вопрос, Лиам оставался всё так же не весел, но с Вильямом согласился и уехал, перед чем прошёл в дальнюю спальню и потребовал у Хьюго плату.

Колокол пробил девять ударов, и дверь паба открылась и более до вечера не закрывалась. В ухаживаниях за Анной, в которые, по его мнению, обязательно должны были входить комбинации комплиментов, помощь, в которой девушка совершенно не нуждалось, но не могла отказать навязчивому мужчине, объятия и прочее, Вильям провёл первую половину дня и несколько часов после обеда, уделяя внимания больше ей, чем работе.

Забыв о проблеме, в которую посветил его Лиам, и не побеспокоившись о том, что он так и не пришёл, тогда как обещал вернуться через час, Вильям с ускорением, добавленным к его обычной прыти желанием и нетерпимостью ожидания, вертелся за барной стойкой около Анны, только изредка, по её просьбе, выносил заказы в зал или же следовал за ней, когда девушке приходилось самой выполнять свою просьбу, если Вильям отказывался. И владелец паба, все дни так же сидевший над приходно-расходной книгой за своим столом, и его дочь не замечали промахов в поведении Вильяма, чего не позволяли предыдущим должникам. И так как оба они были разного пола и разница возраста у них была значительна, то, конечно, и причины лояльного отношения к помощнику отличались. Об Анне сказать можно немного- она была под очаровывающим влиянием Вильяма, но Хьюго этому поддаться не мог, поэтому и способ воздействия на него Вильям придумал в сравнении характеристик двух неизменных типов. В обычной его практике, если на объект нельзя было навести пелену романтического интереса, он решался на давление статусом или силой. Так как здесь он не был ни с кем знаком, то, сравнив их рост, телосложение и вес, не сомневаясь, прибег к последнему варианту. После первого их грубого разговора Хьюго насторожился, оценив для себя нового помощника, как человека опасного, но всё же, живя в отведённом для себя времени и встречая разных людей, не начал его бояться. Спустя пару дней эффект исчез, и трактирщик попытался показать свою власть над подчинённым, который взял сторону нападающего и заговорил трактирщика выражениями не только нецензурными, но и вставив вымысел о своём французском прошлом, деталям которого удалось даже принизить Хьюго. Не желая более выслушивать угрозы Вильяма, трактирщик решил, что раз помощник через пару дней уйдёт, то и связываться с ним более нет смысла, к тому же, Хьюго успокаивал свои нервы тем, что насчитал Вильяму больше дней, чем эквивалент того, что тот должен. Так в действиях Вильяма ограничений не было.

В пятом часу вечера, с которого начиналось самое выгодное время работы паба, когда уставшие от работы крестьяне, а после них в шестом часу и ремесленники, приходили потратить заработанные за день деньги, в паб вернулся Лиам. Растолкав вошедшую перед ним компанию, он пробился к центру зала, где уже было легче найти Вильяма, опрокинувшего верхнюю часть тела на барную стойку, и чуть не лежавшего на ней.

Лиам подошёл к приятелю именно тогда, когда тот, отдыхая от настигших его в этот день забот, улыбаясь наблюдал за ходившей по залу Анной.

– Добрый вечер. -окатив всё находившееся вокруг него в радиусе нескольких метров, в том числе и голову Вильяма, ароматом крепкого алкоголя, удержав свою тело тем, что бросил локти на барную стойку, громко поздоровался Лиам.

– Я очень разочарован, правда! – воскликнул Вильям, пытаясь перебить шум зала, и, вдохнув несколько раз исходящий от одежды Лиама навязчивый, горький запах, поднял тело со стойки. – Ты же обещал напиться у нас. А пришёл уже готовый. Друг, это нечестно!

– Друг… Я рад, что ты считаешь меня другом. – Лиам подпёр падающую голову рукой. -Налей мне чего-нибудь, пожалуйста.

– А деньги у тебя есть.

Вместо ответа Лиам бросил звенящий мешок перед Вильямом, одной из развлечений жизни которого было находить раздражение в радостных ситуациях, до чего, из-за бесконтрольных эмоций, он себя часто доводил.

– Пьёшь за сохранение чуть не потерянной жизни? -выполнив просьбу, поинтересовался Вильям.

– Ни за что. Никто не сделал ничего мне, ни я не сделал ничего себе. – вздохнул Лиам.

– Вот и я думаю, что поводы- это предрассудки.

– Если хочешь, наливай и себе за мой счёт. Как видишь их много, и более, чем сегодня они мне не понадобятся.

Приняв бескомпромиссное предложение, Вильям подобрел.

– И почему ты так долго сюда шёл? Заходил куда-то? – всё-таки спросил Вильям, от возбуждения чувств, разгоревшихся как из-за вида выпившего собеседника, с которым он должен был считаться и не отличаться от него, так и от желания сделать свои ощущения более красочным, для более ярких ощущений предстоящей ночи. Выпив вторую питу, и на том не останавливаясь, он доливал и себе и Лиаму полные кружки.

– Ну, с утра я отвёз лошадь, взял там бутылку и пошёл сюда.

– Долго же ты шёл.

– Но я никуда не заходил.

– Ладно, сегодня я составлю тебе компанию. – размахнувшись рукой, и схватив на лету бутылку, стоявшую за его спиной, воскликнул не своим, более высоким голосом Вильям.

– Спасибо.

– Но только с условием, что не на всю ночь. А только пара часов… можно до восьми.

– Хорошо.

– И ещё, я не хочу сидеть здесь. Брось этот мешок Хьюго и бери бутылок столько, сколько поместится в руках, подмышках и прочих местах, в которых сможешь унести, а мне надо кое с кем поговорить.

Когда, держась за столешницу, Лиам начал уходить к Хьюго, Вильям отыскал глазами Анну, которая, как он понял, ещё не собиралась возвращаться к нему и стояла, разговаривая, у бокового стола, и пошёл к ней.

– Мне надо уйти.

Он только обнял и поцеловал Анну, и ушёл, а девушка, уставшая от его ухаживаний, даже обрадовалась этому, но всё же беспокоилась и доспросила, когда их уже разделялось несколько столов:

– Во сколько ты вернёшься?

– В восемь.

Встретившись в центре зала с Лиамом и взяв у него несколько бутылок, Вильям отправил мужчину повторно к стене, а сам вышел из паба.

– Как они тебя отпустили? -идя в неизвестном направлении, спросил Лиам, выйдя из паба.

– Не надо об этом. Я ушёл сам и всё.

– Интересно. Ты же там работаешь, и они без всяких указаний, выговоров и наставлений тебя отпускают?

– Да, да. – монотонно кивал Вильям, но поняв последнее предложение, резко переменился. -Какие наставления! Да, работаю, но я человек, и кто смеет меня наставлять или делать мне выговор?

– Значит, ты счастливый человек.

Под звон шестого часа, они выпили каждый по одной бутылке и тогда же, когда в рот втекла последняя капля, разбили их о землю, освободив руку, чтобы вложить в неё следующую.

– Давай выйдем из города.

Предложение Лиама препятствий не встретило, и, молча, они пересекли последние дома и несколько сотен метров сначала шли по заросшему невысокой травной полю, а, когда её сменили цветы, вдали послышался сток воды, сели на землю, положив перед собой бутылки.

– Давай поделим поровну.

Согласившись с предложением Лиама, Вильям посчитал все бутылки и оставил у стороны каждого равное количество.

– Это хорошо, что ты решился пить без повода… Даже правильно.

Вильям оперся на правую руку, заведённую за спину, а его левая ладонь схватила открытую бутылку.

– Я только что понял, что он есть.

В отличие от открытой позы, удобной Вильяму, Лиаму приятнее было сидеть, согнув перед грудью ноги в коленях и сгорбив спину, обхватить их предплечьями, и уместив бутылку между стоп.

– Нет, нет, я слышу, что-то грустное, и мне это нисколько не нравится. Я тоже сейчас что-нибудь придумаю.

Пока Вильям, ускорял разбег своего воображения тем, что раскачивал в воздухе бутылку, Лиам, несколько раз вздохнув, опустошил свою и упал спиной на землю.

– Хочешь, я расскажу его тебе?

– Только если это не пустяк.

– Я не знаю. Возможно, тебе так покажется.

– Ладно, начинай.

Всё же силы, потраченные беспрерывными дневными заботами, восполнить алкоголем невозможно, и Вильям, подтащив своё тело к Лиаму, боком опустился на цветы так, чтобы сила притяжения не мешала ему пить, вдобавок вырвав растения, заслонявшие лицо собеседника.

– У тебя есть брат?

– Нет.

– Может быть, слышал что-нибудь о братских отношениях?

– Нет. И перестань, пожалуйста, вздыхать. Я не могу это слушать! – воскликнул Вильям, когда после его отрицания Лиам гулко выдохнул.

– У меня есть младший брат.

– Насколько младший?

– Лет на семь, наверное… Мы с ним, когда мне было…

– Это можешь упустить.

– Наш дом сгорел вместе с родителями.

– Как так? – вслед словам Лиама резко вставил Вильям.

– Они хотели потушить огонь- вбежали в дом- крыша обвалилась. Возможно, им перегородило выход или же убило сразу, я не знаю… А мы стояли на улице. У нас не было ни родственников, ни знакомых, ночевать нам было негде, и мы просто ходили по лесу, и ели всё, что считали съедобным. Когда-то я ел подобные цветы. – Лиам усмехнулся, повернув голову в сторону, где ещё цвели растения, не сорванные Вильямом. – К счастью, это было летом, и наше путешествие продолжалось не больше месяца. Мы нашли друзей…

– В лесу?

Вместо ответа Лиам кивнул и возвратил голову в предыдущее положение, занявшее место часовой стрелки, остановившейся на десяти часах- откуда он мог смотреть как на небо, так и на Вильяма.

– И остались жить с ними.

– Как-то ты из далека начал.

– Неинтересно?

– Ещё есть время, продолжай.

– Всё же возраст важен: мне было пятнадцать, а Генри- восемь. Эти люди чтили авторитет и имели небольшую иерархию. Мы сразу решили, что останемся у них, поэтому я понял, что должен показать себя и занять не последнюю ступень. У меня был характер, хотя взбирался я долго, всё же расположение их к себе заслужил. Мои достижения доставались и брату, хотя он тогда ничего не делал, но я не мог бросить его внизу. Через несколько лет кое-что произошло и у… у наших друзей сменились приоритеты. Меня это коснулось в приятном смысле- я стал не последним человеком среди них. Но я был занят только развитием себя, а Генри только тащил за собой, будто держа его на поводке, чтобы он не убежал от меня ни вниз, ни вверх. Я не заботился о том, как выгляжу со стороны, и каким человеком кажусь в глазах других, и с братом не сближался… мы были как очень близкие друзья. Иногда мы с ним разговаривали, как я с тобой сейчас, но дальше общеизвестных моих мыслей, я не рассказывал. Но, как потом оказалось, Генри считал меня будто своим предводителем, эталоном, самым совершенным. И за несколько лет полностью скопировал те мои черты, которые видел. Он буквально стал тем мной. Но я был не тем, кого играл. Конечно, большая часть меня составляла тот образ, но он был дополнен тем, что я бы никогда не привнёс в своё мышление. С годами я начал убирать эти несуществующие детали, и прогресс моего подъёма по лестнице замедлился, а после вовсе прекратился. Я очень нравился тем людям, и когда я поменялся, они нашли мои «таланты» у Генри. Он, влекомый их поддержкой, сорвался с моего поводка и устремился вверх, теперь таща за собой меня.

Увлёкшись рассказом, Вильям выпил две бутылки, а когда Лиам замолчал, опустился на спину рядом с ним, положив руки под голову.

– История интересная. Я тебе сочувствую, но всё же не понял за что пьём.

– За мою недалёкость и неудачу.

– Нет, нет, -начавший затуманиваться разум Вильяма повторил отказ ещё несколько раз, -мы пойдём к твоему брату и поговорим с ним. Где ваш лес?

– О чём поговорим?

– О том, что тебе не нравится… Кстати, что тебе не нравится?

Перед тем как дать ответ Лиам помедлил.

– Что он воспользовался моей личностью.

– Вот… пошли.

Вильям попытался встать, в чём ему помогла земля, опираясь на которую, пытаясь удержать равновесие, встав на колени, он прождал с минуту, а после, когда лежавшие перед ним цветы сошлись каждый со своим двойником, видевшемся Вильяму, встал на ноги. Взяв оставшиеся у себя две бутылки, он пошёл в сторону противоположную городу, а Лиам, захватил с собой одну, в цветах оставив четыре.

– Я правильно иду?

Лиам повернул неустойчиво державшееся на ногах тело Вильяма на несколько градусов на Север.

– Ты тоже должен придумать, что ему скажешь. -открывая бутылку, съедая звуки, пытался чётко выговорить голос Вильям.

Предпоследнюю бутылку он решил выпить залпом и, остановившись, в процессе начал поднимать голову вверх, а под конец, когда он уже смотрел на небо, потерял равновесие и упал. Цветы, с таким пренебрежением выдиравшиеся им полчаса назад, смягчили удар, и Вильям не потерял сознание. Но из-за слишком высокой концентрации алкоголя, от принятия которой мужчина отвык за несколько дней, он уснул.

Первым, что вспомнила звенящая голова Вильяма с утра, когда ему пришлось проснуться из-за навязчивого, яркого солнечного света, была не выпитая вчера бутылка эля, которая должна была лежать около него. Проверяя свои догадки, Вильяма, одну руку положив на глаза, ладонью чертил полукруг с левой стороны, но, наскакивая только на камни, поменял конечности местами. Опустив правую руку от головы до середины бедра, Вильям почувствовал сырость, более влажную чем роса, и медленно повернув кисть к низу, нащупал острый, закруглённый предмет, после захватил ещё несколько подобных и опустил руку в намоченную обильнее всего часть земли, поднял её к носу и ощутил аромат алкоголя, разбудившего его окончательно.

Похлопав себя по лицу и открыв глаза после того, как сел, Вильям увидел разбившуюся бутылку и испаряющуюся под солнцем лужу эля. Часть алкоголя осталась на цветах и листьях, которые закрывали друг под другом от солнца. Присев, удерживая шатающееся тело на пальцах ног, стараясь не сбить ни одного миллилитра напитка на землю, что у него не получилось сделать совершенно без осечек, Вильям встал на колени, припал к земле и начал сбрасывать капли на ладонь. И, после того как на верхнем ряду всех росших в округе цветов не осталось ни одного влажного листка, он выпил собранную в пригоршне жидкость, лёг на живот и, лбом и носом открывая перед собой новые капли нижнего ряда, прошёл по кругу второй раз, иногда слизывая алкоголь прямо с листков.

Даже такого небольшого количества эля хватило, чтобы вразумить Вильяма и снизить резкость его чувств. Закончив скудный завтрак, поправив выскальзывавший из-за пояса нож, мужчина начал искать Лиама, думая, что его друг уснул неподалёку. Попытавшись его позвать, Вильям с отвращением выслушал свой голос и более к этому методу не прибегал, полагаясь лишь на зрение, видевшее недалеко, он прошёл на несколько десятков метров вперёд и в каждый бок. Никого не найдя, Вильям лишь с огорчением подумал о том, что погулял вчера недолго и цель не выполнил, и, пиная цветы, отмахивая их щекотавшие его ладонь бутоны, побрёл в паб. Ещё не доходя до города, он услышал звон колокола, в котором, с помощью загибаемых палец, насчитал десять ударов.

Паб ожёг его слух громкими разноголосыми криками, что сразу же отвергло решение мужчина зайти внутрь. Тогда он обошёл здание и вошёл с обратного входа, дверь в который была днём открыта. Завтрака, которым Вильям надеялся усмирить зудящий голод, не осталось ни на столе, ни в котелке. Нехотя пройдя следующую комнату, в которой задержался на несколько минут для того, чтобы привыкнуть к шуму, он вошёл в зал, где в ту же секунду на него налетела Анна, нёсшей в руках пустые кружки. По привычке того, что днём через заднюю дверь никто не входил, девушка испугалась и выронила посуду, без остатка разбившуюся о пол. Непривычные звуки для главной части зала, заинтересовали многих, кто их услышал (более всего это касалось первых двух рядов), и они приостановили разговор, рассматривая происшествие. Все они являлись постоянными посетителями паба и уже запомнили Вильяма, поэтому, увидев мужчину, интерес потеряли и вернулись к прошлому занятию.

Пока сердце Анны усмиряло ход, к паре подскочил Хьюго и набросился на мужчину, толкая его на дверь.

– Ты где был? – прошипел он, с силой, от переизбытка которой белки его глаз выжимались изнутри, давя локтем на горло Вильяма.

– Отстань с глупыми вопросами. – Вильям попытался отодвинуть от себя трактирщика, но тот стоял крепко, а руки Вильяма ещё были слабы и не могли устойчиво упереться в облепленное жиром тело трактирщика. – Я не убежал и сейчас пришёл на работу. Не мешай!

– Как ты посмел уйти? Я тебе не разрешал.

– Я свободный человек. Иду, куда хочу и разрешения не спрашиваю.

– Пока ты не отработаешь долг, ты принадлежишь мне, и я должен знать о каждом твоём шаге, а ты не можешь его сделать, не сказав мне!

– К чёрту тебя с такими словами! Если я захочу, то ничего не удержит меня уйти сейчас.

– Ты в этом уверен?

– Без сомнений.

– Тогда иди сразу на площадь, там уже стоит эшафот.

Вильям присмирел, закашлял от чувства удушья и в недоумении похлопал короткими ресницами.

– Ну… ну и пусть стоит. Мне то он зачем?

– Возможное наказание за то, что ты сделал вчера.

– В Англии законы те же, что и во Франции, и я не знаю такого, в котором было бы сказано вешать человека за то, что он заночевал вне дома.

– Нет, думай ещё. – чувствую свой контроль над Вильямом, усмехнулся трактирщик.

– Да ну тебя, к чёрту. Ещё и думать должен я! Я знаю, что ничего не сдала. Ты слепой. Я прошусь работать, а ты мешаешь.

Вильям засмеялся и снова попытался пройти к барной стойке, за которую зашла Анна и, будто не замечая их, вытирала кружки.

– Ты украл у меня пятнадцать бутылок.

– Их купил Лиам, старый дурак! Иди, посмотри в своей книге. Чего тебе вообще от меня надо? Сам же сейчас отпустишь и всё, а так я только время трачу. Хотя, как хочешь, это же не моё время, а твоё и твои деньги.

Вильям замолчал, опрокинулся на дверь и скрестил руки на груди с видом ни к чему не обязывающим.

– Тебе осталось несколько дней…– Хьюго начал убирать локоть от горла Вильяма, которой, горделиво улыбаясь, продолжал стоять в ранее выбранной позе.

– Знаю.

– И все их ты проведёшь здесь.

– Какое суровое наказание, а сколько страсти перед этим! – искренне негодуя, воскликнул Вильям.

– Иди, работай! – бросив руку в зал, прикрикнул Хьюго, в тоне которого злобы понизился.

– Спасибо, что поднялся ради того, чтобы так приятно со мной поговорить, а то сам бы я не мог понять, что мне делать.

С неопрятным лицом, недовольный Хьюго повернулся и упал, споткнувшись о выставленную вперёд ногу Вильяма. Мужчина тут же нагнулся, поднимая и отряхивая трактирщика, довольный небольшим мщением и тем, что никто, даже сам Хьюго не обвинил его в этом поступке, который был списан в повинность неровному полу.

Оставшиеся часы до закрытия паба для его гостей прошли без изменений, но отношение в рабочем коллективе изменилось и не в лучшую для всех сторону. Вильям несколько раз пытался заговорить с Анной, но девушка либо убегала в зал, прикрываясь тем, что её зовут, либо, если ему удавалось её задержать, говорила мало и скудно, не приукрашивая речи, чем обычно нагромождала свои предложения.

Бросив стремление к ещё вчера желанной цели, почувствовав неприязнь к Анне и её отцу, а затем возненавидев их, Вильям ушёл в отведённую ему комнату сразу после того, как вечером главная дверь паба закрылась, и лёг на пол. Проверив сохранность трёх пенсов, не желая ни о чём думать, он попытался заставить себя уснуть, для чего закрыл глаза, с головой накрылся плащом и прогонял все появлявшиеся мысли, которым даже не удавалось начать своё высказывание. Мешали ему только разговоры, проходивших за окном англичан, и шум, доносившийся из соседней комнаты. Через полчаса, когда Вильяма начал накрывать сон, в комнату вошли Хьюго и Анна, приготовили ужин и ещё полчаса ели, обсуждая приготовленную еду и то, что будут готовить завтра. На Вильяма они не обращали никакого внимания и, выйдя, перед чем Хьюго закрыл входную дверь и окна, оставили мужчину в комнате, наполненной аппетитным ароматом картофеля.

Проклиная жестокость этих людей, Вильям, который не мог вынести невыразимого чувства голода, сбросил с головы плащ и принялся ждать, пока воздух полностью не сменится на безвкусный уличный через приоткрытые ставни, а пока он занялся мыслью о будущем и решил не оставаться в этом городе, и поехать в Лондон.

Вскоре его не получившая питания голова снова начала клониться в забвение, и от того, что было оно хрупкое, а восстановившийся слух Вильяма чутким, он проснулся от лёгкого стука в ставню. Подумав, что две створки бьются друг от друга, и ничего более не может быть причиной этому, Вильям в третий раз закрыл глаза и сильнее укутал плечи в плащ.

– Вильям, ты здесь? – послышался шёпот из самого близкого к мужчине окна.

Испугавшись тот, которого звали, медленно, пытаясь не шуршать плащом, накрыл голову, положив руку на найденный за поясом нож.

– Это Лиам. Вильям, подойди к окну.

Обрадовавшись появлению друга и удивившись какое время тот выбрал для этого, Вильям встал на колени и посмотрел в щель между ставень. Расстояние между досками было довольно большим, так он мог видеть оба глаза стоявшего недалеко от окна Лиама.

– Привет. – улыбаясь, сказал Лиам, блестя глазами, в которых отражалась половина луны.

– Почему я не нашёл тебя сегодня утром? – заулыбавшись в ответ, прошептал Вильям.

– Я ушёл вчера вечером. Но ты ничего не думай, сначала я пытался тебя отнести сюда.

– Это бы не помогло.

– Что-то случилось? Ты же говорил, что ни от кого не зависишь.

– Так и есть. – Вильям зевнул. – Я хочу спать. Зачем ты пришёл?

– Мне нужна твоя помощь.

– Давай завтра. Если хочешь, приходи с утра.

Вильям широко зевнул и хотел отойти от окна, но Лиам его задержал и сам подошёл ближе.

– Пожалуйста, надо сейчас. Это тебя нисколько не займёт.

– Говори, а я уже решу. – обессилив, Вильям сел на пол.

– Открой, пожалуйста, дверь в паб.

– Нет… ты потом ещё и ещё…– Вильям засыпал, – говорить будешь, давай завтра.

– Ты только выслушай. А я, даже если ты не согласишься, больше не приду. Заметив, что силуэт Вильяма в комнате больше не чернеет, Лиам поставил ладони по краям глаз и прислонился ими к щели, через которую, когда спустя полминуты его глаза начали различать множественные оттенки чёрного, под окном высмотрел глаза сидевшего друга.

– Как я её открою? Я даже не знаю, куда он прячет ключи.

– Я видел в окно- связка лежит на столе в пабе.

Решив, что откладывать переезд в Лондон бессмысленно, а у Лиама он мог попросить еды, улыбнувшись перед тем, как ответить, чем сразу обрадовал Лиама, Вильям согласился. Мужчины отошли от окна: Лиам пошёл в обход дома, за то же время Вильям успел повернуться к двери и принялся вглядываться в пол, так как заметил, что чаще всего скрипели более тёмные доски. Освещённая отражавшимися от луны лучами солнца, пробиравшимися в комнату через не до конца закрытые ставни нескольких окон, часть половиц была черна, но, в отличие от остального пола, отливала в пыльно-серый. Не отгадав головоломки, Вильям шёл вперёд, и, перед тем как наступить на следующую доску, слегка прикасался к ней ногой и медленно прибавлял вес. Проверяя доски, несколько раз осёкшись и поменяв направление, он перешёл в спальню хозяев (внутренние двери дома на ночь не запирались и не имели никакого для этого приспособления). С той же ловкостью он перешёл пол в следующей комнате и, открыв дверь на одну треть, так что ему удалось пролезть между ней и стеной, Вильям переступил порог паба и подскочил к столу Хьюго. Зал был самым тёмным местом дама: он был больше остальных комнат, имел больше окон, но все они, кроме двух: одним из которых было то, через которое Вильям подглядывал за тем, как Лиам и Хьюго сгружали бочку, а второе, через которое Лиам увидел лежавший на круглом столе ключ – в другом конце зала, были плотно закрыты- и Вильяму пришлось наощупь, проведя ладонь по всему столу, отыскать связку. Когда пальцы коснулись холодного металла, Вильям вздрогнул, схватил ключи и, зная о том, что ни одна доска, застилавшая землю в проходах между столами, не скрипела, быстро, в меру оставшихся сил, дошёл до двери.

– Почему мы не могли поговорить там? – прошептал Вильям, когда в паб вошёл Лиам.

– Могли, но здесь место лучше. Вильям, закрой дверь.

Лиам испуганно смотрел на межкомнатную дверь, из которой доносился тихий храп Хьюго. После того как переговоры их могли быть конфиденциальны, мужчины сели за стол, занятый вчера.

– Тебе осталось работать два дня?

– Да. – Вильяму не терпелось покинуть это злосчастное здание, и он, нервничая о чуткости сна Хьюго, говорил кратко.

– Не хочешь окончить её пораньше?

– Я сам решу. Что ты хотел? – Вильям стал говорить ещё тише, иногда шипя сквозь зубы.

– Я посчитал, ты работаешь больше недели и говорил мне, что отрабатываешь долг каких-то людей. Я посчитал, что максимум, который они могут выпить равен их дневной зарплате. А тех людей не могло быть больше семи, значит ты перерабатываешь несколько дней.

– Ещё он купил мне одежду.

– Эту? Она не стоит и одного дня.

– Говори, зачем ты пришёл и уходи. – Вильям положил голову на руки, уперевшиеся в стол локтями.

– Во-первых, я хотел сподвигнуть тебя к бегству, потому что не понимаю, почему ты работаешь бесплатно. И даже решил похвалить тебя за переработку.

– Я не понимаю, зачем это тебе. Но ладно, пойдём.

Вильям начал вставать, но Лиам перегнулся через стол и, крепко схватив его за руку, с такой силой, которую Вильям не мог представить по его виду, посадил его на место, и тогда же отпустил.

– Ты разве не хочешь узнать, что за подарок?

– Мне всё равно.

– Тогда отдай, пожалуйста, ключи.

Не находя в железе ничего полезного, Вильям передал связку Лиаму. И в то же мгновение в паб вошли семь мужчин. Одному из них мужчина передал ключи, и они пошли к погребу.

– Кто это?

– Мои… помощники.

Пока помощники Лиама открывали погреб, Вильям молчал, наблюдая за ними, лёжа на столе. Замок щёлкнул, но не громко, что даже сидевшие за столом расслышали его слабо, и Вильям с безмятежным видом обратился к Лиаму:

– Вы грабители?

– Да. – также невыразительно ответил Лиам.

– Тогда я подожду сюрприз, и, надеюсь, что это будет не маленькая доля.

– Забирай половину бутылок со стены.

– Я хочу больше.

– Ты и столько не унесёшь.

– Ну и вы, наверняка, сами бочки не покатите.

Мужчины, улыбаясь, остановили глаза друг на друге: Вильям держал их широко открытыми, а Лиам прищурился.

– Всё, что мы везём на телеге, делится между нами, и мы выгружаем только дома, не делаем остановок и не отвозим дальше.

– Тогда я дойду с вам.

– Я не возражаю.

– В таком случае я даже помогу тебе.

Вильяму и не приходило в голову, перед бегством забрать с собой несколько бутылок, а, услышав о том, что ему отдают больше десяти, чувство сладкого опьянение обрадовало его ещё больше, и он подпрыгнул к помощникам Лиама. Из паба было выкачено семь бочек эля и собраны все бутылки, в общее количество которых входили как стоявшие в погребе, так и выставленные на полки за барной стойко тары. Всё уместилось на трёх телегах. Последняя повозка была занята меньше всего, и Лиам и Вильямом, вспомнивший о трёх пенсах, после того как на повозку погрузили последнюю бочку, собрав остатки сил, забрал их, потеснив бутылки, заняли свободное место.

Переводя взгляд с идущих за ними четырёх помощников, Вильям в последний раз рассматривал дома. Тогда же силы кончались окончательно и Вильям, не имея больше контроля над свои телом, уснул.

Несколько дней

Каждый вечер Антипатрос приходил и учил Леру греческому языку, а девушка сначала с огорчением, но со временем смерившись, приняла то, что попала в античную Грецию. Также с помощью Мелиссы Лера была наречена новым именем- Элисса, которое приняла с тем же безвыходным спокойствием. Теперь о её прошлой жизни напоминали только телефон и одежда, которую Элисса, несмотря на все просьбы, менять отказалась.

В обучении больший упор учитель делал на произношение и запоминание слов: показывая предмет, Антипатроса по буквам выговаривал его название, а Элисса повторяла. Но в её голове начали путаться все изученные ею языки. Иногда девушка, не замечая, начинала говорить на английском или французском (оба были освоены по школьной программе), но Антипатрос вовремя останавливал Элиссу, и все слова приходилось произносить заново по-гречески. Через две недели она знала названия всех вещей, находившихся в больнице, и могла ответить на самые простые вопросы.

Кроме Антипатроса, Олиссеуса и больных к травнице приходила Василика- человек находившейся в таком периоде, что по возрасту, ей было четырнадцать, статус ребёнка уже не подходил, но и для девушки лет ей не хватало- имевшая вид необычный, во многом отличающийся от внешности Элиссы, которая, вглядываясь в неё, пыталась вспомнить черты своего лица, со временем начавшего забываться, в то же время сравнивая её с собой. …

«Автор путается, поэтому простим ей, если она назовёт Василику девушкой.»

… Сложение различалось в объёмах частей тела- общность измерений Василики уступала небольшой пухлости Элиссы, на невысокой шее держалась голова с маленьким округлым подбородком, кожа с которого, оттягиваясь к вискам, не проваливалась в скулы, не выделяла щёки, а скользила ровным покрытием, словно череп девушки был аккуратно ею обтянут. Губы были всегда сжаты, из-за чего казались небольшой розовой ниточкой, узкий нос был вытянут, а его кончик чуть приподнят; глаза Василика имела зелёные, а тёмные волосы всегда были подвязаны сзади. Она приносила травы, делала отвары, примочки и другие лекарственные средства, которые потом расставляла на полках. Василика была дружелюбна со всеми кроме Элиссы, которой была так же безразлична. Но практичность, подсказывающая, что с большим количеством знакомых отыскать Вячеслава Владимировича и вообще жить будет легче, а также непримиримость с тем, что гордый вид гречанки Элиссой расценивался, как вызов собственным талантам, она решила начать наступление.

Днём, когда Василика снова села перебирать травы, Элисса, с акцентом выговаривая недавно заученные слова, из-за чего часто смешивала их однотонным потоком, заявила:

– Василика, пожалуйста, сделай новую тряпку на ногу.

Девушка выполнила желание больной, но, когда, вставая, начала сворачивать старый бинт, Элисса накрыла её руку своей ладонью, чем остановила Василику.

– Я хочу поговорить. – объяснилась Элисса.

– Всё ещё болит нога? – сдержанно, с намерением о том, что говорить будет только о причине того, почему девушка остаётся в больнице, спросила Василика.

– Нет. Я хочу стать твоим другом.

– Зачем мне с тобой дружить? – недоверчиво усмехнувшись, возмутилась Василика.

– Не знаю. Но мне будет веселее, если ты будешь дружить со мной. Ты не хорошо знаешь меня. Я расскажу о себе, и мы подружимся.

Василика унесла бинты и села рядом с Элиссой, ожидая обещанного рассказа, в котором девушке пришлось о многом умолчать: представилась она крестьянкой, жившей в заснеженных горах. Во время сильной метели она не успела добежать до дома и её снесло лавиной. Выбравшись из-под снега, она шла, не разбирая дороги, так оказалась в лесу и бродила по нему не одну неделю. А когда в очередной раз убегала от волков, заметила дом охотника, который и отнёс её в бессознательном состоянии в деревню.

– Теперь мы друзья. Я буду ждать, когда и ты расскажешь мне свою историю. – наивно улыбнувшись так по-детски, что Василика подумала, что Элисса считает её ребёнком, на что разозлилась, закончила девушка.

– Я подумаю.

От счастливой улыбки Элиссы, Василика отвернулась и продолжила заниматься монотонной работой.

Через три дня Элисса смогла встать на ноги. По прошествии недели с помощью Антипатроса и Мелиссы, а иногда и самостоятельно, девушка начала ходить по дому, и вскоре ей было разрешено выходить на улицу, но проходила она не далеко и возвращалась, дойдя до стены соседнего дома. В целом реабилитационный срок занял один месяц. Выздоровевшая Элисса не могла оставаться в госпитале, и, несмотря на все уговоры, Олиссеус отказывался оставить её в своём доме, и Антипатросу и Мелиссе оставалось просить односельчан приютить девушку.

Деревня хотя и была не бедная, но Элисса догадывалась, что в некоторых семьях количество еды и места в доме рассчитано ровно на число её членов, и они физически не смогут помочь ей. Когда Мелисса ушла опрашивать последних кандидатов, а Антипатрос проводил урок в школе, Элисса решила действовать. Она задумала показать Олиссеусу, что будет небесполезна в хозяйстве стариков.

В основной комнате его застать не удалось, поэтому девушка продвинулась дальше- в мастерскую, у двери в которую услышала скрип гончарного круга.

– Добрый вечер. – добивалась успехов Элисса и в греческом, и она с чётким произношением с уже не резавшем слух приглушённым акцентом, поздоровалась с работающим Олиссиусом.

– Привет. Уже чувствуешь себя как дома? – продолжая нажимать на глину, спросил старик.

– Да. У вас мне нравится больше, чем в моём родном краю. – притворяясь, что приняла замечание за вопрос, восхищённо ответила Элисса.

– А учить язык тебе долго придётся.

Как будто от стеснения Элисса промолчала и неспеша подошла к Олиссеусу.

– Можно попробовать? – показывая на очертание горшка, наклонившись, проговорила она.

– Если ты знаешь, что делать- садись.

Олиссеус усмехнулся, но помог девушке, которая часто наблюдала за работой мастера и знала очерёдность выполнения работы и функции приспособлений. Сев на табурет, Элисса начала вращать ногами маховик, который в свою очередь раскручивал планшайбу и гончарный круг с закреплённой на нем глиной. Обхватив материал руками, она начала придавать ему форму продолговатого, узкого стержня. Не рассчитав силу, с которой она давила на края, Элисса вытянула глину так высоко, что, когда она на секунду отняла руки, заготовка согнулась и упала- вязкая порода разбрызгалась по полу, затекла между кругом и валом.

– Скорее! Неси воду. – закричал Олиссеус, отталкивая Элиссу.

Пока девушка быстро шла на кухню, бегать она ещё не могла, опытный гончар начал очищать механизм от глины. Вскоре ему была доставлена вода и ткань, предусмотрительно захваченная Элиссой. Около двадцати минут они вымывали остатки глины из желобков пола и инструмента.

– Чем тоньше дерево, тем раньше оно упадёт. Слышала? – встревоженно спросил Олиссеус, закончив работу и усаживаясь на табурет.

– Там, откуда я родилась, растений было мало, а деревья были маленькими. – вжившись в образ, парировала Элисса.

– Но смысл ты поняла. – проскрежетал старик.

Пока девушка оттирала глину, мысли её заняты не были и в памяти её пролетел образ Вячеслава Владимировича, о котором она надеялась узнать в деревне и, остановив работу, спросила:

– Олиссеус, кто-нибудь приходил в деревню, пока я… лежала?

– Нет. Если закончила, уходи. – отдавая Элиссе ведро и тряпку, третировал мужчина.

– Извините, что так получилось…– замялась девушка, затирая остатки глины ногой.

– Иди. – перебил её Олиссеус, поворачиваясь к гончарному кругу.

– Постойте. Я вижу, что и без сегодняшнего происшествия вы ко мне относитесь не как к другу. Я думаю, что Василика и вы- оба не рады мне. Но с ней я уже подружилась. Начинайте работать, я приберу на кухне и вернусь. – отгоняя от себя недовольство Олиссеуса, остановилась Элисса и ушла в центральную комнату.

В ответ на рассуждение девушки, понимая к чему она ведёт разговор и ничего не высказав, мужчина вытащил ведро с разбавленной глиной, от которой отделил небольшой ком и поставил его круг. Элисса вернулась в мастерскую после того, как сходив к колодцу, оставила на кухне до краёв наполненное водой ведро.

– И как ты хочешь со мной подружиться? – решив использовать девушку для развлечения, спросил Олиссеус, услышав скрип двери.

– Для начала найдём тему для разговора. Я думаю, что с первого раза с вами подружиться трудно.

– Начни с того, что считаешь более подходящим.

Элисса поставила табурет на таком расстоянии от гончарного круга, чтобы не мешать движения мастера, наклонившегося над небольшой пиалой, воду из которой переносил на глину, и в нём заметила насмешливую заинтересованность.

– Так. О том как я сюда попала, уже рассказывала… Мелисса сказала, что завтра я пойду в школу. Вы в ней учились? – начала Элисса, играя на своём лице то задумчивым выражением, то взволнованными мыслью глазами.

– Нет. Антипатрос построил её лет шесть… может быть семь назад. С этого года третий поток пошёл- набрал новеньких по семь лет.

Элисса не обратила внимание на явное надсмехание над её возрастом, а задалась другим, отвлечённым от русла мысли мужчины течением:

– У вас очень интересный язык. Если считать вместе с ним, то я говорю на четырёх языках.

Элисса произнесла одну и ту же фразу «Я говорю на…», меняя последнее слово в зависимости от выбранного языка, а именно от французского, английского и русского.

– Кто говорит на этих языках?

– Один мой родной, а другие- из германской и романской языковых групп. – Элисса решила блеснуть запомнившимися ей категориями.

– Ты же прекрасно знаешь, что я не понимаю половины слов, которые ты говоришь.– ввернул Олиссеус, ни разу не обернувшийся на девушку с повторного начала разговора.

– Но таких слов нет в вашем языке, и даже если я скажу конкретное название, вы всё равно не поймёте.

Из-за не до конца восстановленной мышцы, перекусанной волком, в которой Элисса почувствовала лёгкую дрожь, ей пришлось отставить гончара и вернуться в постель. Всё произошедшее отняло около часа, а Мелисса и Антипатрос ещё не вернулись. Устроившись на кровати, раньше к которой Лера испытывала самые противоречивые чувства…

«Противоречивые? Она ненавидела весь дом: переслащённые речи и постоянный присмотр Мелиссы, надменность Василики, любопытные расспросы стоявших в очереди к лекарю эллинцев (больше всего их удивляла одежда девушки, но та уверяла их в нарисованности металлической молнии и других декоративных изделий, а те не решались подойти ближе, чтобы проверить её слова). Наверное, тем, кто менее всего удручал её, был тактичный Антипатрос, чем-то, мне лично непонятным, занимавший её. Любовь? Нет, единственный друг. Но это для Элиссы. Знала бы она, что разгорается в спокойном, перед ней сидящем каждый день человеке! Знаете, мне их жалко.»

… но за это время ставшей привычной и родной. Об истинном её времени Элисса не вспоминала, а если и случалось в скучные часы, в отсутствие стариков и нахождении её одной в доме, доставала из кармана телефон, который ей приходилось скрывать-…

«Они увидели его, когда Тэрон укладывал её на кровать, но также найдя его бесполезность, вернули владелице.»

…единственное напоминание о прошлой жизни. Что с ним делать, Элисса так и не могла решить, и сейчас, в безлюдное время, она погрузилась в раздумья. Основных мыслей из всех обстоятельств выносились две: оставить телефон у себя, либо избавится от него. Не видя смысла держать у себя неработающее устройство, многие склоняли Элиссу ко второму решению, она намеревалась отнести его в лес, но вовремя остановилась.

«Если я оставлю его в этом времени.-перекрикнула всех девушка. – в будущем его могут найти во время археологических раскопок, что приведёт к разногласию со всеми историческими теориями о жизни людей.»

А такое вмешательство в историю с её стороны было недопустимо. Элисса приняла окончательное решение, заключавшееся в том, что телефон она оставит у себя, но вследствие ненадобности, положила его под подушку, которая, как и матрац, удивила её совей мягкостью, не сравнимой с ватностью современных вещей, и принялась повторять выученные вчера слова.

Потренировавшись в произношении не только греческих, но и французских, и английских, и русских выражений, Элисса села на кровать, поставив одну ногу на пол. Из кухни в комнату вошёл Олиссеус.

– Я был резок, но ты понимаешь, как я ещё мог реагировать. – садясь рядом с Элиссой, с надеждой на понимание в попытке извинения сказал гончар.

– Ничего. Я сама виновата. – натянуто улыбнувшись ему, примялась девушка.

– Ты рассказала много о себе, но мало что знаешь о нашей жизни. Что я могу тебе рассказать?

– Много детей в деревне? С кем я буду учиться? Есть ли… люди моего возраста? – вспыхнула Элисса, возвращая конечность на кровать.

– Как я, по-твоему, могу запомнить все твои вопросы? – неловко возмутился Олиссеус, чем попытался размыть выстроенные им рамки дозволенности разговора. – Ладно, что там первое. Насколько мне известно, детей около десяти, как я говорил, всем по семь лет. Ещё в школу ходят дети из соседних деревень, их немного, всего четверо.

Олиссеус остановился, вспоминая следующий вопрос.

– Мои…– но и Элисса, не подобрав подходящего слова, замялась.

– Сверстники. Я думаю, что тебе лет двадцать. – девушка подтверждающе кивнула, не обременяя себя лишними уточнениями- Тогда из одногодок или тех, чей возраст отличается от твоего на одни-два года, только Антипатрос, он же самый старший из молодых, а после него- которым в этом году тридцать. А из детей в возрасте всех превосходит Софокльз- ему шестнадцать.

– А Василике?

– Пятнадцать. Она сестра Софокльза. Ты ведь с ним не знакома?

– Нет. – встревоженная интересом, отозвалась Элисса.

– Не беспокойся, в школе встретитесь.

– Он всё ещё учится?

– Часто приезжает.

– Он живёт не в деревне?

– Нет.

– Почему? – продолжала упорствовать в поиске ответа Элисса, уловив незаконченность ответа.

– Василика всё ещё учится, так что спросишь у неё в школе. – расширив рамки, но не избавившись от них, прекратил обсуждение этого вопроса Олиссеус.

– Надеюсь, мы с ними подружимся. Вы сказали, что нет никого моего возраста. Почему? – заключив за мужчиной, что при ещё не определённых девушкой стадиях состояния Олиссеуса в разговоре, тот может сорваться, Элисса тоже нашла неуместным допытываться об одном.

– В те годы была сильная засуха. Еды почти не хватало на взрослых, что уж говорить о детях- не пережили.

Размышляя ещё над ответом, из оборота мыслей Олиссеуса отступила идея о том, чтобы оставить девушку в своём доме.

– Это ужасно.

– Если богам так было угодно, то нам не стоит им перечить.

– Много в школе девочек? – перебила тяжёлое молчание Элисса, возникшее после, как ей показалось, грубо произнесённого замечания Олиссеуса.

– Нет.

– А Василика?

– Она исключение.

Чтобы лицо Элиссы не отблеснуло злобой, она туже натянула улыбку.

– Но я не смогу платить за обучение. – к собственной удаче вспомнив выделенное в учебнике по истории предложение, огорчившись, выдохнула Элисса.

– И ты исключение. Но об этом поговори с Антипатросом.

– И много ещё «исключений»? – заметив, что даже Олиссеус без замечаний выделил её среди других, поинтересовалась Элисса.

– Не думаю, что тебе кто-нибудь расскажет об этом, но знание лишним не будет.

«Конечно, его рассказ вы хотите услышать в моей интерпретации. Да и знаю я больше старика. Так же добавлю о том, что спрашивать о Софокльзе Элисса не будет, это её выбор, но вас я этой историей обделять не буду…

Время событий- через год после открытия школы.

Итак, занятия закончились, Антипатрос попрощался с детьми, к этому времени которые без его сопровождения покидали школу, и зашёл в свою комнату, в разных частях которой застал исключительных учеников: Софокльз сидел у двери, облокотившись о стену спиной, Василика расположилась на табурете перед столом, на котором лежала восковая дощечка. Пока мальчик вставал, Антипатрос подошёл к столу и, заглянув через плечо девчонки, осмотрел её записи, которые, в учительском своём характере, который с месяц вырабатывал после открытия школы, начал комментировать. К этому времени к ним подошёл и Софокльз, и дети безмолвно слушали Антипатроса. Примерно в то же мгновение, в точности я не помню, а возвращаться не хочу, слышал ли он эти слова из-за неприкрытой двери или же стоял уже непосредственно на полу комнаты учителя, до слуха ученика основной группы дошла звуковая волна с выражением, которое мог произнести только человек обучающий, что-то на подобии „это мы с вами разберём завтра“ или „будьте в этом внимательны и запомните наизусть“. Этот мальчик указал на своё присутствие, чем испугал Антипатроса, спросил его о чём-то, к истории это не имеет отношения, и вышел. Учитель взволновался и объяснение не продолжил, оставшись глядеть вслед мальчику. Предприимчивый Софокльз себе же этого не позволил и хотел догнать того, но Антипатрос его остановил, предлог чего на вопросы бесплатного ученика не раскрыл и вскоре детей отпустил. Ночью Антипатросу вкралась мысль о том, что сын Деметрийоса- тот мальчик, который заметил отдельно обучающихся- может рассказать своему рассеянному, но любящему находить повод для колкостей и ссор, отцу об увиденном.

Так, встретив следующим утром Софокльза и Василику, Антипатрос спросил у них, не приходил ли к ним сегодня лесоруб, что те отрицали, после чего спешно объяснил обещанный вопрос и назначил на сегодня Софокльза учителем, что превознёс как экзамен его ораторских способностей, внушаемость которых на учеников должна была определить Василика. Девочка сразу согласилась, но мальчика, вздумавшего, что его не будут слушать, так как он не имеет среди них авторитета, пришлось подговорить, с чем так же помогла его сестра. Оставив детей в школе, ещё до начала занятий, Антипатрос побежал к дому Байона и, для снижения его заметности, сел у безоконной стены в проулке с соседним зданием. Во время ожидания, мысли Антипатроса бесконечно сменялись: то он думал, что Деметрийос придёт в эту же минуту, то через миг о том, что сын ему не рассказал, или он уже в школе, или ищет учителя по деревне- в общем думал обо всём, чего не было. Мальчик отцу рассказал сразу после того, как пришёл из школы, что, как я вам и говорил, того заинтересовало; днём, зная о том, что Байон ушёл в поле, тот тоже пошёл не работу, с которой освободившись на час раньше, чем кончались занятия в школе, и пошёл к дому хлебопашца. К тому времени, как тело замелькало на улице, находившейся в поле зрения Антипатроса, учитель был в беспамятстве взволнован и опьянён жарой, но всё же смог встать и остановить мужчину. Со стороны Деметрийоса начались словесные нападения, до драки он доходить боялся и, не слушая ответы Антипатроса, глупо предложил пойти и посмотреть, как Василика и Софокльз подслушивают урок за дверью соседней со школой комнаты. Байон с женой к этому времени ещё не вернулись, а их необразованные дети бегали в другом конце деревни, так что скомпрометировать их разговор никто не смог. Дорогой оба были трусливы, шли ровна и недовольно взглядывали друг на друга: Деметрийос в надежде начать пререкания на ещё не произнесённые слова Антипатроса, а тот думал оправдаться, но, когда импульс дошёл до языка, учитель смешался и рта не открыл. Незадолго до дверей школы Антипатрос, с которого прохлада вечера начала стягивать туманность распаренной днём головы, вспомнил, что оставил особенных учеников в качестве учителей. С этим же приободрился и, перегнав Деметрийоса, остановил его и попросил не врываться в учреждение и быть тихим, насколько тот был способен. Лесоруб же обрадовался поводу к насмешке, но учитель напомнил, что там занимаются и его дети (кроме виденного вчера, ещё три мальчика; вообще у него было их шестеро, то есть ещё две дочки, которые оставались дома с матерью), и мужчина замолчал. Антипатрос легко открыл дверь. В кабинете звучал только размеренный голос Софокльза, который, увидев учителя, возгордился тишиной слушателей, но после того, как за ним вошёл Деметрийос, стушевался, запнулся и растерянно нашёл глаза сестры… если честно, когда я смотрел первый раз, то стоял рядом с Антипатросом и не видел глаз девчонки, так что пришлось возвратиться и встать за Софокльзом… уверенные, гордые за сумевшего перебороть свой страх брата и требующие продолжения его речи. Отвернувшись от вошедших, мальчик продолжил рассказывать о видах состязаний в Олимпийских играх и известных атлетах их местности. Антипатрос закрыл за спиной удивлённого Деметрийоса дверь и шёпотом попросил того пройти за ним. С достаточной силой закрыв дверь своей комнаты, учитель посадил лесоруба на табурет, сам же устроился на краю кровати. Антипатрос убедил Деметрийоса в том, что вчера его сын застал их за тем, что они обсуждали темы сегодняшних занятий, а уроки дети ведут, так как знают обширную программу наук, учились же они сами и только просили у него книги. Лесоруб поверил и, дослушав конец урока, забрав сыновей, не извинившись перед Антипатросом за клевету, ушёл. После Василика доложила учителю, что её брат до появления мужчин рассказывал без запинок; ученики же сначала затихли от удивления и не продолжали разговаривать из-за интереса к стилю рассказа и к предмету, этим Антипатрос и подтвердил своё намерение, чтобы один урок в день Софокльз рассказывал сам. Мальчик, возбуждённый успехом, согласился. Конечно, узнала об этом нововведении вся деревня, имелись вопросы, но и к ним вскоре были подобраны ответы. Не обделило извещение и Байона, но об этом будет уточнено в последующем…

Первый выученный Антипатросом класс выпустился через три года после открытия школы. Как он и обещал тогда, на первом собрании, юноша собрал детей, чтобы отвести их в полис для продолжения обучения, но все родители отказались. Нет, они не были чем-то неудовлетворены, даже благодарны Антипатросу, но рабочие руки требовались в деревне, что учитель понимал и собрал класс из подросших братьев выпускников. То есть сначала учились старшие, работали младшие, теперь они поменялись, и обязанность физического труда перешла к образованным. Но, как я заметил, работая, например, с отцами в лесу, те рассказывали о философских противоречиях мироздания, о растениях и животных- развевая монотонность работы родителей. Те же много запоминали, и отщипывали часть науки для себя. Единственные с первого потока продолжили обучение Василика и Софокльз.

С девчонкой ничего интересного- она всё ещё приходит каждый день, читает книжки, ведёт некоторые уроки; а иногда днями просиживает в госпитале, что скучно, нудно, и вообще, как этим можно увлечься?

Но её брат… Заинтригованы? В первый год второго потока мальчишка, не знаю только, чем он вдохновлялся, так как умением слышать мысли других обделён, воспрял сильнейшей тягой к чтению и каждый месяц уезжал в Платеи за новыми книгами. Думаю, Антипатрос ему завидовал. Но сейчас только о Софокльзе. А два года назад он решился переехать в полис. Отец при этом известии, а объявил Софокльз об этом на собрании, сорвался на него, остальные без исключения поддержали и спровадили ребёнка из деревни через неделю. В сопровождении ему поехал Антипатрос (школа осталась на попечение Василики, которая была чрезвычайно рада доверю учителя), который пробыл в Платеях несколько дней, пока нанимал дом и устраивал мальчика на работу, который, решив не измеряя ухватить больший кусок, пошёл в школу. С первого взгляда на эксцентричного юношу, заявившего о намерении преподавать, учителя рассмеялись, Софокльз в ответ задел их тем, что знает науки не хуже их, к чему те отнеслись серьёзно. И после, так сказать, интеллектуального эрудита, не отпустили ребёнка к Антипатросу, и юноша весь день потратил на ответы учителям о своих знания и о своей жизни. Антипатрос был огорчён и зол ещё больше. Он выждал Софокльза до вечера и, когда тот пришёл, заявив, что в школе он будет не только учиться, но и преподавать, и ему выделили казённый дом, заснул. Следующим утром, проводив ученика и отнеся его вещи в новое жилище, Антипатрос вернулся в деревню.

На этот раз Софокльз не смог превзойти своих учителей, но спустя год мог похвастаться званиями, которые по своей обширности не уступали тем, которыми ведал бы любой из них. За выдающиеся способности его торжественно нарекли гражданином Платей.

Посещение школы в качестве ученика Софокльз прекратил, но остался там преподавать. С его пылкостью можно было ехать и в Афины, но об этом, как он сам отговаривался, приезжая в деревню, он ещё пропускать в мысли не мог. В главном полисе мудрость оценивали старостью, а мальчишка не имел даже права голоса, так что он законсервировал себя до подходящего возраста. В Платеях же его знали все, а многие почитали, звали на приёмы в дома членов совета и на подобные светские прелюдии. И не находите вы унизительным то, что он раз в неделю или две возвращался в деревню? Зачем ему та мелочь? Кстати, сейчас я додумал, что ещё он мог не только по совестливым и благовольным побуждениям возвращаться, но и для напоминания собственному эго, что он всегда может пасть. В деревне он оставался на одни сутки, проводил уроки в школе, из-за него внепланово организовывалось собрание, где Софокльз рассказывал о своих новых увлечениях, друзьях и бохвальствовался прочим. В Элиссином времени прибытия ничего не изменилось, только иногда высказывалось предложение занять место… в современности, в котором издастся эта книга, должность называется секретарь или менеджер, но он это тоже откладывал.

И всё-таки пара слов о Байоне. Спать, как вы помните, к этому времени ему уже не хотелось, хотя, как по мне, страшнее жизни там ничего не могло быть, что отразилось и на его семье: жена, как и прежде ему беспрекословно подчинялась, младшие дети его боялись, особенно во времена припадков- но телесных наказаний к ним он не применял- от прошлого же своего мировоззрения отличался большей подозрительностью.

Сорвался Байон на Василику и Софокльза, когда узнал об их самовольном посещении запрещённого им заведения. День провёл он, не показывая об этом своего мнения, а ночью отнёс уставших, оттого не просыпавшихся детей, в небольшой дом у поля, в котором в пифосах хранил зерно. Попытки их выбраться из заточения были тщетны, к примеру, даже мыши там заводились очень редко. Выпустили их через три дня, когда взволновавшийся Антипатрос разругался с Байоном, после чего пошёл к старосте и, уже вернувшись с несколькими мужиками, узнал место сокрытия детей. На совете, состоявшемся через две недели, была выдвинута мысль о том, что Байон не способен самостоятельно принимать решения и имеет нестабильность эмоциональных и мыслительных функций, из-за чего детей у него хотели изъять, но, решив, что никто их забрать в семью не может, оставили до повторения деяний.»

Продолжив разговор на углублённые темы ведения сельского хозяйства, в последствии перешедший в лекцию о выборе глины для определённых изделий, Элисса и Олиссеус провели час. К этому времени вернулся Антипатрос, предложивший девушке начать занятие раньше. Выучив слова, описывающие множественный спектр красок, юноша рассказал о школе и, отвечая на наиболее интересовавший Элиссу вопрос о построении доверительных отношений с одноклассниками, дал ей несколько советов. После урока они собрались на кухне, ожидая Мелиссу.

В этот раз пессимистично настроенная Элисса считала, что долгое отсутствие травницы вызвано долгими уговорами соседей, не соглашавшихся приютить девушку. Антипатрос наоборот рассчитывал на благосклонность односельчан, а задержка произошла из-за долгих бесед с её подругами или осмотром больного. Олиссеус не думал ни о чём- он беспокоился о долгой пропаже жены и надеялся на её скорое возвращение.

К успокоению души старика, Мелисса вернулась через пару минут. И после упрёков Олиссеуса за её беспечность, подала мужчинам ужин.

– Хоть зачинай скандал, хоть обижайся, Олиссеус, но Элиссу я оставлю у нас. Ну никто не берёт её, что я ещё могу сделать? Почему ты такой бессердечный? – отчаянно начала женщина, явно уставшая от долгих уговоров соседей.

О серьёзных намерениях травницы было понятно всем, а отсутствие звука в комнате было перекрыто монотонным постукиванием Олиссеуса по каше. После бессловного обеда, Мелисса убрала со стола посуду и встала на то же место, где стояла всё это время- напротив мужа- не сводя с него глаз, давящих неотступностью от принятого ею решения. Олиссеус высокомерно поднялся со стула и направился в сторону мастерской. Услышав за своей спиной шаги жены, он, не оборачиваясь, поднял руку, тем самым заставив её остановиться.

– Каша была вкуснее, чем вчера, спасибо. А Элисса должна уйти.

Так же с манерой немногословного обаяния, показавшейся Элиссе наигранной, он закрыл за собой дверь, оставив женщин и Антипатроса на кухне. Отчаянно направившись за мужем, Мелисса вышла из комнаты.

– Элисса, не хочешь прогуляться? – предложил Антипатрос, не хотевший, чтобы девушка стала свидетельницей ссоры между стариками.

«Как странно. С этим человеком я общаюсь больше всех, но ничего о нём не знаю.»– подумала Элисса.

– С удовольствием. – присластив ответ широкой улыбкой, сказала девушка и, взяв руку Антипатроса, предложенную мужчиной как опору в помощь больной ноге, вышила из дома через госпиталь на затемнённую безлунную улицу.

– Элисса, не сердись на Олиссеуса.– начал Антипатрос.

– Я хорошо его понимаю. С его стороны было бы странно оставить у себя в доме незнакомого человека.

– Ты пробыла там месяц. Разве это мало? – внимательно обходя ямы, спросил Антипатрос.

– Достаточно, но если бы он разрешал оставаться всем, кто лежал в госпитале месяц, их дом превратился бы в маленький город. – продолжив отыгрывать существо невиннейшее и душой чистое, не видевшее в людях преднамеренной подлости и поддерживающие всех при любых поступках, засмеялась Элисса.

– Вообще-то за семь лет, что я здесь живу, ты первая, кто пробыл там больше одной недели.

– Всё равно я не виню Олиссеуса.– для большей вверяемости Антипатроса повторила Элисса.

В ответ на её слова на лице молодого человека промелькнула одобрительная улыбка. Весь путь, преодолённый ими, вёл к школе. И когда Элисса начала понимать, где будет конец прогулки, спросила:

– Вы же спросили во всех домах?

– Да. – выразив печаль как в голосе, так и на лице, на которое падали тени домов, ответил Антипатрос.

После сыгранного раздумья, девушка продолжила:

– Может быть в деревне есть дом, из которого люди ушли? Если бы я убрала из него мусор, то могла бы жить в нём.

– Я знаю один. Он находится почти в центре и в хорошем состоянии. – не оставив время для раздумий, откликнулся Антипатрос.

– Сходим к нему?

– Завтра. Мы гуляем дольше обычного- это не пойдёт на пользу твоей ноге.

– И где же мне сегодня переночевать?

«Вам же не надо уточнять, что они почти подошли к школе?»

Взглянув на здание, Элисса вопросительно наклонила голову к Антипатросу.

– Если ты не против, то я предложу свой скромный дом.

– А я, пожалуй, соглашусь.

Устроив девушку в своей комнате, Антипатрос заснул на одной из школьных скамеек.

– Антипатрос, проснись.

Мужчину разбудил тихий женский голос, и он попытался открыть слипшиеся веки.

– Почему ты спишь здесь? – наклонившись над ним, негромко продолжала Василика.

– Что ты здесь делаешь?

– Проснись. Школа откроется через полчаса.

Последние слова взбодрили Антипатроса, и от тумана, окутавшего его сознание во время сна, не осталось и следа.

– Василика, что бы я без тебя делал.-обхватив лицо руками и прокатывая их по щекам, надрывистым голосом, застоявшимся от нескольких безработных часов, поблагодарил Антипатрос и добавил. – Разбуди ещё Элиссу, пожалуйста. Она в комнате.

– А она что здесь делает? – улыбнувшись комплименту начала реплики, и переменив выражение при упоминании девушки, возмутилась Василика. – Мелисса закончила её лечение? Она мне об этом ничего не говорила.

«Будто она волнуется только о её здоровье, а не ревнует к Антипатросу.»

– Да, да, её нога почти разработалась. Пожалуйста, разбуди Элиссу.– более настойчиво повторил Антипатрос.

Пока учитель готовил школу к учебному дню: раскладывал восковые таблички и стилосы, которыми пользовалась и Элисса, а также линейки и книги, Василика исполняла его просьбу, и через полчаса новая ученица предстала перед одноклассниками.

– Опять в школу. А я только начала её забывать. – вздыхала Элисса.

– Может быть ты будешь говорить по-гречески, когда рядом есть ещё кто-то. – не утерпела сделать замечание Василика, на что девушка не дала себе отреагировать.

К изучению греческого языка добавились география, математика, история, астрономия, письмо, литература, философия и искусство. Пройденные ещё в школе основы этих предметов, считающихся у греков новыми, изученными не полностью, которые только открывают для них множественный потенциал окружающего мира, не представляли для Элиссы ничего сложного, но сначала девушка «ничего не понимала» и вела себя, как обычный ребёнок, далёкий от наук.

На первых уроках дети уделяли достаточно внимания персоне новой знакомой, но к концу дня, привыкнув к её присутствию, прекратили её триумф. А в голову Элиссы пришёл очередной план о том, как узнать год, в котором она находится. Она не могла прямо спросить о том, в каком веке они живут, ведь был ряд недопониманий, с которыми бы ей в таком случае пришлось столкнуться. И самое значительное из них это различие летоисчисления. Эта мысль настойчиво занимала её внимание последние несколько часов до окончания учебного дня.

– Пойдём смотреть дом? – спросил Антипатрос, когда все учащиеся покинули школу.

– Да. – оторвавшись от внутреннего диалога, согласилась Элисса.

– Василика, мы прогуляемся, так что сегодня занимаешься самостоятельно. – обратился учитель к девушке, выбиравшей книги.

– Мне вас дождаться? – взволнованно обратилась прямо к глазам Антипатроса Василика.

– Уходи, когда захочешь. – пропустив Элиссу к двери, бросил молодой человек, и они вышли из школы.

– Он уже говорит «мы». – завистливо замелила Василика.

«Ах, первая взрослая любовь в детские годы. Никогда её не понимал. Как из нежных, искренних чувств это может превратиться в зависть и убийственный гнев. „Мой грех- моя любовь к тебе!“. И снова я тороплю события. Как давно не был я в этом замечательном доме! А Василика осталась той же маленькой и наивной девчонкой. Ей тогда лет восемь было… О брате рассказал, давайте поговорим и о ней. К счастью, такой же заучкой она не было (ладно, всё-таки врать вам смысла мне нет, а то увидите далее Софокльза и будете в меня пальцам тыкать, да ещё так критично говорить „он врал“; если уже представили мальчишку занудным, всегда поправляющем других в неточностях педантом- удалите это, закиньте в самый бездонный угол и никогда не вспоминайте! Книги он любил, но пристрастен к ним не был, если имел возможность выбора между учёбой и игрой, он всегда останавливался на развлечении; в обучении помогала ему прекрасная память и высокая скорость чтения, в остальном Софокльз был главным зачинщиком неприятностей для взрослых, но хулиганством не промышлял, только пошучивал) и в обучении таких же умений добиться не смогла. Я знаю, что собрались мы для обсуждения её чувств, так что об этом. Зародились они, как я понимаю не сразу. Первые недели Василику интересовал Антипатрос, как предмет интересного времени препровождения: он недалеко отошёл от детского возраста, играл с ней, рассказывал истории и легенды- делал в общем всё, что могло завоевать доверие и внимание ребёнка. И в одиннадцать лет, когда школа ею была окончена, и начал докучать вопрос о том, что же делать дальше, в голове Василики стала задерживаться мысль, что она не хочет ни видеть Антипатроса каждый день, и не знаю, объясняла ли она это любовью и знала ли тогда это слово, но свою привязанность к учителю понимала хорошо. Но прийти к Антипатросу и выпроситься на второй год обучения она стеснялась и боялась того, что он мог без объяснений отказать. В эти же дни её метаний поступило предложение от Софокльза о продолжении обучения, чему Василика была невыразимо рада, так как им двои учитель бы не отказал, но в первый раз скрыла свои эмоции от брата и нейтрально согласилась. В последующие года её обучаемость снизилась до нескольких процентов в соотношении с успеваемостью Софокльза, зато лекции она просиживала, любуясь на предмет своего воздыхания. Экзаменационная работа за весь учебный, по совместительству календарный, год, устраивалась одна, о которой ученики предупреждались за неделю, которую Василика посвящала учёбе, где в помощь приходила их общая с братом черта- выносливость в обучении и быстрая запоминаемость материала. Рассеянность знаний привела её в смятение, когда она узнала, что остаётся преподавать, пока Антипатрос сопровождает Софокльза в Платеи. Тут Василика с новой силой взялась за книги, заимствовала время не только своего, но и сна Антипатроса, когда ночи просиживала в школе (дома ей читать не разрешали). После возвращения учителя, а девочке показалось, что не виделись они долго, чувства взревели в ней сильнее. О том, что терзало её мысли, она ни с кем не говорила, хотя мать и Мелисса пытались, для воспитания, начать об этом, но Василика говорила, что знает и их наставления ей не нужны. Из книг она теперь знала о любви и, имея представление о том, что переживает, продолжала романтизировать. Делить ей с кем-то Антипатроса не пришлось, так как сама знала обо всех детских интригах деревни и рассчитывала на то, что по достижению ею брачного возраста, за неимением более выгодных вариантов, Антипатрос сделает ей предложение. Но за полгода до прибытия Элиссы пришло ей на ум, что Антипатрос „сам по себе“ в неё не влюбится, и, выросши, как она считала, к достаточному для начала отношений возрасту, прибегла к неловким заигрываниям: часто пересекала свой взгляд с глазами учителя, задерживала их у себя и отводила первая; многозначительно улыбалась, когда это было не к теме разговора; прося показать что-то, что сама выдумала в книге, прижималась к телу Антипатроса, для того чтобы лучше разглядеть что он ей показывает, и всегда обращалась к нему на „Вы“, считая, что так показывает своё уважение… не знаю, как вы ещё удерживаетесь от смеха, но это настолько нелепо… ещё и в том, что и тугоумный Антипатрос этого не понимал! Если он завлекался её глазами, то видел в них ум и считал, что Василика всем разумом отдана предмету и смотрит на него, так как он рассказывает; улыбалась, потому что была весёлой; прижималась именно для того, чтобы чётче разглядеть указанное им предложение. Прошёл месяц заигрываний, а ответных действий от учителя девушка не замечала. Надо было что-то менять. Думала Василика самозабвенно с неделю и безрезультатно. К счастью, заболел один из братьев, второй для неё по значимости после Софокльза, он долго не выздоравливал и его поселили в госпитале, и девочка днями просиживала с ним (конечно же Антипатрос её отпускал с уроков). Тогда она начала помогать Мелиссе, например, пока брат спал, замешивала лекарства, о которых в то же время брала у травницы книги. Брат выздоровел, а Мелисса, на которую теперь могла снова перетечь работа, сброшенная на Василику, предложила той остаться в качестве помощницы, которую она обещалась сделать преемницей своего дела. Девушка же нашла себе преимущество в том, что и Антипатрос мог заболеть и лечь в госпиталь, где бы она сутками просиживала у его постели, а, выздоровев, он бы долго благодарил её. Когда же о новом профиле обучения узнал Антипатрос, то предложил Василике покинуть школу, что ввергло её в долгие беспокойства, но заметив, что это было не отвержение её Антипатросом, а только заботливый совет, от него отказалась, но в компромисс сказала, что будет приходить к последним урокам; в том же диалоге учитель назвал её«моя дриада», от чего лицо Василики забагровело, после того, как она отвернулась от Антипатроса. Пока что идея эта себя не оправдала, так как за время проживания в деревне, кроме головы и глаз, у молодого человека ничего не болело. Прежнюю тактику, с появлением Элиссы, Василика возобновила и упорнее начал привлекать к себе внимание учителя.

… Он же считает её ребёнком.»

Пока Антипатрос вёл Элиссу к заброшенному зданию, вскоре потенциальное стать ей домом, девушка спросила:

– Когда будут следующие Олимпийские игры?

– Жители твоей родины принимают в них участие?

– Нет, но мои родители рассказывали о них. – наполняя свою легенду подробностями, поправилась Элисса

– Последние были три года назад, значит следующие в следующем году.

«Если учебники по истории не ошибаются и память мне не изменяет. Мы всё прекрасно помним. То Олимпийские игры проводились с 700 по 400 годы до н.э. Мне кажется, что сейчас мы находимся в 500. Разница- два с половиной тысячелетия. И что? Люди какие были такими и остались.«– размышляла Элисса.

Заметив отсутствие улыбки на лице спутницы и предположив, что та занята своими мыслями, Антипатрос так же закончил разговор и продолжил путь в тишине. Не спеша они подошли к небольшому одноэтажному дому. Спадавший на него свет Луны навивал более сильное чувство одиночества его среди окон, в которых поблёскивал огонь лампы, и отсутствие жизни. Но стадия заброшенности, которую представляла Элисса, разглядеть было невозможно- брёвна стен и доски деревьев не рассохлись, крыша лежала ровно, а окна не обросли мхом.

– Раньше здесь жил мой хороший друг. – открывая дверь в здание, уточнил Антипатрос.

– Что с ним случилось?

– Он… просо пропал. – без сожаления или неохоты, которые он бы выразил несколько лет назад, а в констатации действительности, ответил молодой человек.

– Просто так люди не пропадают. – забеспокоившись, отвернулась от дома Элисса.

– Не в его случае. Он путешественник, рассказывал мне, что не задерживается долго на одном месте. Михаэль мог продолжить свой путь.

– Тебе не кажется странным то, что твой «хороший друг» ничего тебе не сказал перед тем, как ушёл.

– Видимо, на то были причины. Так. Ну как тебе дом? – спросил Антипатрос, которому стал неприятнее тон, с которым на него наступала Элисса, и он подошёл к дверному проёму.

– Постой, а давно он ушёл? – не впуская учителя в дом, спохватилась девушка.

– Около шести лет назад.

«Это бред, но мог ли это быть Вячеслав Владимирович. Имя он тоже сменил на греческое. Мы могли попасть в одно место, но в разное время. Но почему он ушёл, куда?»– вспыхнула Элисса.

– Сможешь описать его внешность или привычки. Это странно, но…

– Это непонятно. Сначала ты заставляешь меня усомниться в нашей с ним дружбе, а сейчас сама им заинтересовалась, и просишь рассказать о нём. В данный момент от тебя требуется только осмотреть дом и всё. – сорвался Антипатрос тоном, даже не рассматривающемся в нём при их встречах.

«Не хочет говорить, узнаем у других. »– не сказав ни слова, оскорбилась Элисса, но всем видом показала раскаяние и осознание своей бестактности.

Одна комнатка, составляющая дом, не передала Элиссе положительных ощущений, но и не вызвала отвращение. Увидев выгоду в расположении здания и в личности его прошлого обитателя, которым мог оказаться её преподаватель и напарник по изменениям жизни, девушка сказала Антипатросу о положительном решении. После они пошли к старосте, что Элисса сделала впервые, где она не только познакомились с самым старым жителем деревни, но и рассказала о намерении поселиться в доме Михаэля. При упоминании этого имени, мужчина удивился, ведь он не мог вспомнить ни одного односельчанина, которого бы так звали. Антипатрос смог взять сложившееся недопонимание под свой контроль, впервые в жизни солгав о том, что пошутил, когда сказал Элиссе о бывшем владельце, чтобы она не боялась жить в этом доме. Получив разрешение Изокрэйтса, учитель и Элисса направились в школу, где девушка решила остаться до того, как обустроит новый дом.

– Почему ты мне соврал о друге? – возмутилась она, как только пара отошла от дома старосты.

– Не тебе, а ему. После исчезновения Михаэля, о нём помню только я и Байон- это отец Василики. – ответил Антипатрос на ещё не выразившийся на лице Элиссы вопрос. – И да я знаю, вот это странно. Но объяснения я найти не смог.

– Сходишь со мной завтра к Байону.– Элисса пропустила его слова, поворачивая к спутнику лицо с ненавязчивой улыбкой, которую тот не заметил в тени дома.

– Зачем? – струнно спросил Антипатрос, несколько лет ни приближавшийся к хлебопашцу.

– Хочу узнать у него, почему только вы помните Михаэля.

– Зачем?

– Секрет. Чуть позже, может быть, я тебе расскажу, но не сейчас. – прошептала Элисса, а после засмеялась, подталкивая Антипатроса локтем, от чего тот нечаянно улыбнулся.

– Надеюсь, позже скоро наступит. – не разделяя её веселья высказался Антипатрос.

Вернувшись в школу, они обнаружили читающую за столом учителя Василику.

– На сегодня занятия окончены. – намекая на то, что никого не ожидал застать в школе, сказал Антипатрос.

– До конца ещё пара страниц. – умоляюще промямлила девушка, оторвавшись от книги.

– Давай ты продолжишь чтение завтра. – настойчиво предложил Антипатрос и, быстро оказавшись у стола, протянул руку к книге.

– А она опять здесь спать будет? – смотря на Элиссу, Василика отдала книгу руке учителя.

– Да.

– Нельзя жить в одном доме с девушкой, которая тебе не сестра и не жена. – упрекнула Василика,

«Сделаю помарку на её бурную реакцию. Всё их отсутствие книгу она не читала, пролистывала страницы и рассуждала о том, может ли чувствовать Антипатрос что-нибудь к Элиссе.»

– Я живу здесь не только по своей… воле. Но и из-за обстоятельств, сложившихся не в мою пользу. – вступила в разговор Элисса, всё это время стоявшая рядом с Антипатросом.

– Это не моё дело. – заносчиво произнесла Василика и, перенеся взгляд на учителя мягко добавила. – Завтра будете рассказывать старое?

– Да. Приходи вечером.

– Спокойной ночи. – выходя из школы, бросила Василика.

– Прости её, раньше она не была такой… нервной, никогда не «нападала» во время разговоров. – расставляя книги на места, выдохнув, объяснил Антипатрос.

– В её возрасте девочки всегда такие. Скоро это пройдёт. – окончательно оставив на себе лик непоколебимого наивного существа, согласилась Элисса.

– Надеюсь это «скоро» задержится ненадолго. – всё хотел ускорить время учитель.

Через полчаса Антипатросу снова пришлось наслаждаться просмотром сновидений на школьной деревянной скамье, накрытой медвежьей шкурой. В то время в соседней комнате Элисса, негодуя, подводила итоги прошедшего дня.

«Как же я от них устала. Особенно от Василики. Сколько ей? Пятнадцать, шестнадцать. А ведёт себя, как будто родила пятерых и решила судьбу деревни. Это же так очевидно- поуши влюбилась в Антипатроса. А он прям и не замечает, наивный. Ну или не хочет замечать. Нам должно быть всё равно. Но если такие истерики будут продолжаться, придётся без намёков показать её место. Ещё и к старикам сходить надо. Интересно, чем всё закончилось. Мы здесь уже несколько месяцев, и всё-таки я жалею об этом „путешествии“. Как хорошо было дома…»– лёжа в кровати, думала девушка.

На этот раз Элиссу разбудил Антипатрос. Проведя ту же процедуру, что и вчера, то есть массаж раненой ноги, который её научила делать Мелисса, она отправилась на завтра.

«Первый приём пищи ничем не отличался у всех состоятельных греков. Хотя людей, населявших деревню, в которую попала Элисса, такими назвать очень сложно, но, если бы вы знали, чем питаются, да и вообще живут в крупных полисах люди среднего класса, вы им точно бы не позавидовала. Вообще весь уклад жизни в этой деревне не был похож на принятый в других уголках страны. Но об этом вы, как и Элисса, узнаете позже.»

Как и вчера, а теперь постоянно, уроки проходили после завтрака и до вечера. Пара детей пытавшихся познакомится с Элиссой, были прогнаны неприятным взглядом, заявлявшем о будущем разговоре ничего дружеского. Так были пресечены и остальные попытки, а девушку ученики стали сторониться.

После занятий Антипатрос, как и обещал, отвёл Элиссу к Байону.

– Я не сказал тебе ещё кое о чём, хотя это не переубедит тебя идти к нему. – озадачил её Антипатрос, когда они подошли к дому хлебопашца.

– Эти слова сулят что-то нехорошее. – вздрогнула Элисса.

– Байон… слегка не в себе. После того как он и Михаэль уехали в Афины, Байон вернулся один. С каждым днём он становился более нервным, подозрительным. А Рэя, его жена, рассказывала, что он не может уснуть. Нет, вернее, сам перестал засыпать. Но когда из-за этого он теряет сознание, сон его становится беспокойный и тревожный- Байон кричит, ходит. И всё это во сне! Ни Мелисса, ни врачи из Платей помочь ему не смогли. В общем, будь осторожна, он не буйный, но говорить с ним сложно.

– Что сделало его таким? Болезнь?

– Я не знаю. Да и общаться с ним мне не очень хочется. – с неким отвращением посмотрев на окно, заявил Антипатрос.

– Но я рассчитывала на твою помощь. Что если я забуду слово. – как бы с жалостью, разочарованием и неуверенностью в себе посмотрев на учителя, спохватилась Элисса.

– Но я не говорил, что не пойду с тобой. – постучав в дверь, приободрил девушку Антипатрос.

Вход в дом им открыла Рэя, в то же время, сев на кровать, Байон крикнул:

– Василика, опять таскалась в эту школку? Почему мы должны тебя ждать до самой ночи.

– Прошу прощения, но вы ошиблись. – собрав имевшееся в её лексиконе все дипломатические навыки, сказала Элисса, переступив порог дома, а следом за ней вошёл Антипатрос, закрыв за собой дверь.

– Это он тебе прислал. Да? – усмехнувшись, третировал с кровати Байон.

«Сколько же лет прошло с нашей последней встречи? А он всё ещё меня помнит. Не многим это удаётся. Польщён.»

В старике, представшем перед гостями, едва ли можно было найти черты когда-то бодрого, дерзкого и живого мужчины. Не по годам побелевшие волосы, впавшие, быстро бегающие глаза и дрожащие руки свидетельствовали о наличие физических и возможных духовных отклонениях. И только по громкому, басовитому голосу Элисса поняла, что перед ней мужчина средних лет.

– Уверяю вас, я пришла по собственной воле. – отговаривалась Элисса, отступив несколько шагов от двери.

– Так я тебе и поверил. Ну допустим. Чего надо? Не смей в моём доме делать то, что не разрешал, и садиться куда ты хочешь!

От неожиданного крика Элисса вздрогнула, а его причиной стало занятие Антипатросом одного из табуретов около стола. Молодой человек быстро встал.

– Как вы понимаете я не местная…

– Метойка ? – перебил девушку Байон.

Произнесённого хлебопашцем слова Элисса не понимала, но виду не подала и продолжала стоять, уверенно глядя на Байона. А когда мужчина всем видом показал, что продолжит свой вопрос, ситуацию спас Антипатрос:

– Она гречанка.

– Я имела в виду, что пришла в эту деревню недавно. И когда мы искали мне дом,– показав на Антипатроса, продолжила Элисса,– Антипатрос рассказал мне о владельце того, который я выбрала. Его имя и год, в котором он жил здесь, совпадают с теми, когда пропал мой брат.

– Почему я должен его помнить? – усмехнулся Байон.

– Мне сказали, что только вы и Антипатрос помните о нём.

– Нет я никого не помню! Уходите! – взвизгнул Байон, упав на кровать и отвернувшись к стенке. – Рея, выпроводи их.

Элисса не стала задавать оставшиеся вопросы, а женщина, всё это время сидевшая за столом, вместе с тремя обедающими мальчиками, встала, но Антипатрос сам открыл дверь, а девушка сочувствующе кивнула Рэе. Извинившись, они попрощались и вышли на улицу.

– Михаэль твой брат? Почему ты мне об этом не сказала? – по дороге в школу возмутился Антипатрос.

– Может быть это и не он. Вчера я сильно устала. Всё равно потом я бы тебе рассказала. Надо ещё раз сходить к Байону.– сначала выдумав, что скажет о том, что соврала как Антипатрос, но решив оставить правду при себе, так как если люди будут думать, что Михаэль её брат, то она сможет добиться более подробной информации и её интерес к этому человеку будет без сомнения оправдан, ответила Элисса.

– Ты думаешь он будет об этом говорить? Твой брат ушёл шесть лет назад.

– Может быть Михаэль рассказывал ему о том, куда хочет уйти, что будет делать? Без детального…

– Плана.

– Да, он бы этого точно не сделал. Ты читаешь мои мысли? – отвлёкшись от основанного вопроса, кокетливо заметила Элисса.

– Нет. Я говорю то, как бы продолжил сам. – осадил её Антипатрос, но не выразив в слух, принял комплимент. – А ты заметила, что во время разговора с Байоном ты ни разу не запнулась. Даже запомнила те слова, которые я произносил всего несколько раз.

– Перед тем, как начать, я создаю предложение в голове. Но с Байоном так не получилось. Его вопросы были не по теме разговора, и я говорила не задумываясь.

– Ты молодец. – обрадовавшись первым достойным успехам ученицы, воскликнул Антипатрос.-А наградой будет выходной.

– То есть завтра не надо идти в школу?

– Ты в ней живёшь. – неуместно констатировал Антипатрос, что сам понял и добавил не подходящую к его лицу улыбку. – Но да, завтра занятий не будет.

– У всех, или только у меня.

– У всех.

– Но тогда это не награда.

– Хорошо. Два выходных. – у дверей школы взглянув на по-детски обиженное лицо Элиссы, сменив натянутую улыбку на искреннюю, поправил себя Антипатрос, которого девушка отблагодарила крепкими объятьями.

Не вовремя открывшаяся дверь предоставила Василике панораму интригующий сцены.

– Всё прочла? – после того, как Элисса сняла руки с его шеи, спросил взволнованный Антипатрос, на лбу которого, несмотря на небрежные порывы ветра, проступал пот.

– Всё, что было запланировано на сегодня. – резко ответила Василика с видом, будто ничего не заметила и повторять вчерашний скандал не собиралась. – Завтра занятий не будет?

– Да.

– Пока. – проходя мимо пары и на них не оглядываясь, бросила Василика.

Замечать переменчивость в поведении девушки вслух Элисса не стала, а Антипатрос и сам никогда бы об этом не заговорил, и, попрощавшись друг с другом, они разошлись по спальным местам.

Утро Элисса провела, бездумно лёжа на кровати, пока судорожная боль, в ещё до конца не обросшей кожей ноге, часть мышечных тканей которой не восстановилась, и конечность имела форму полумесяца, не заставила её встать. Встретившись в школе с Антипатросом, она позавтракала, и как было решено вчера, пошла к Мелиссе.

На этот раз одна, Элисса не спеша дошла до госпиталя, при входе в который её накрыло необычное чувство, которое она вскоре сравнила со счастливой ностальгией моряка, только что вернувшегося из дольнего плаванья: девушка вспомнила, как к ней первый раз пришёл Антипатрос, как она в свои восемнадцать лет заново училась ходить, как без сна проводила ночи, терзаясь болью в срастающейся ноге… Но все трогательные облачка памяти быстро испарились, когда с Элиссой поздоровалась Василика:

– Выспалась?

– А что? Беспокоишься о моём здоровье? – сев напротив девушки, повторяя резкий тон Василики, спросила Элисса.

– Не я. Мелисса. Могла бы и раньше прийти, она только о тебе и говорит. – будто принимал участие в разговоре только её рот, а всё внимание было сосредоточенно на ручной работе, уточнила Василика.

– Если бы она хотела, могла бы сама прийти.

– Она занята более важным делом в отличие от тебя.

– Люди, готовые пожертвовать всем ради любимого… дела, глупы. – сделав акцент на прилагательном, высказалась Элисса, откинувшись на спинку стула, в то время как Василика увеличила скорость сортировки трав.

– Василика, кто для тебя Антипатрос?– положив руки на стол и перенеся на них большую часть веса своего тела, продолжила Элисса.

– Такой же вопрос интересует меня и в отношение тебя. – отложив работу, парировала девушка.

– Он открытый, солнечный человек. Я не верю в то, что противоположности могут притягиваться. Хотя нет. Это предположение работает только в одну сторону. Как в твоём случае. Антипатросу никогда не будет интересен человек, чьи взгляды и действия входят в отрицательный резонанс с его. Ой, ты же не знаешь этих слов. Твои взгляды не совпадают с его.

– Я лучше тебя понимаю Антипатроса.

– Как странно, ты прочитала столько книг, сколько я за всю жизнь в руках не держала, но не следишь за моими словами. А я говорила, что он не имеет с тобой- вспыльчивой девчонкой, которая не может уследить за своими мыслями и в нужное время не успевает остановить свой язык- ничего общего.

– Неправда! – стукнув ладонями о стол, перемешав растения и резко встав, толкнув чуть не упавший табурет, воскликнула Василика. – Ты не знаешь ни меня, ни его. У меня гораздо больше общего с ним, чем у тебя.

– Что-то не заметно. – сохраняя самообладание, подняв голову, поджигала Элисса.

– Хочешь, чтобы я доказала? Пожалуйста. Пари. Ты и я. Условия одинаковые – кого Антипатрос поцелует первой, при свидетелях, та и выиграла. А проигравшая даже думать о нём больше не будет.

– Поднимем ставку. Проигравшая уезжает из деревни навсегда. – протягивая Василике руку, поддавшись азарту, подстрекала Элисса.

Девушка ни секунды не думая, протянулась через стол и схватила кисть соперницы.

«Как интересно! На кого ставите? Я на Элиссу.»

– Начинай собирать вещи. – спокойно сев за работу, самодовольно рекомендовала Василика.

– Элисса.– удивлённо обрадовалась Мелиссе, которую заставил выйти из комнаты шум, произведённый Василикой.

– Здравствуйте. – выйдя из-за стола и обняв женщину, сказала Элисса.

– Нет, нет, ты садись. Как нога? Не болит? Массаж делаешь? – встревоженно перебирала вопросы Мелисса, усаживая уверявшую о наилучшем самочувствии Элиссу на кровать.

– Простите меня, если бы не я, вы бы не поссорились с Олиссиусом.

– Какая ссора? Ах, та. Я уже о ней и забыла. У нас всё хорошо, уверяю тебя. У кого ты живёшь? – перебегала по словам лекарь, оставшись рядом с Элиссой.

– У Антипатроса.– вставила Василика, склоняя голову над столом.

– И спите в одной кровати? – сорвалось у врача.

– Да… нет. – дразня спорщицу, заигрывала ответом Элисса.– Антипатрос спит в школе, а я в его комнате.

– Я знаю пару бесхозных домов в округе. Тебе стоит на них взглянуть. Ты ведь не можешь остаться у Антипатроса.– задержавшись, добавила Мелисса.

– Мы уже нашли подходящий, только там прибрать надо.

– Можешь всегда рассчитывать на нашу с Олиссиусом помощь.

– Даже не знаю, как отдать долг за всё, что вы для меня сделали. – с воздухом, вырвавшемся из груди, из-за чего Элиссе пришлось сломиться у живота, посластила девушка.

– Ты находишься не в том положении, чтобы думать об этом. Если захочешь, вернёшь, когда приживёшься.

После рассказа Элиссы о её впечатлениях о школе и туманных планах о будущем, в госпиталь ввалилась пара лесорубов, тащивших за собой друга с синяком под глазом. Мелисса тактично стала руководить действиями Василики и лесорубов, а Элиссе оставалось, не мешая их работе, выйти из госпиталя.

Вспомнив о приобретении нового дома, девушка предварительно захватила с собой, не оказавшего сопротивления Антипатроса, отправилась намечать фронт работ по облагораживанию жилища.

Внутри дом был так же аккуратен, как и снаружи, и уборка не вызвала никаких затруднений, а состояла из стряхивания остатков пыли, основная часть которой разлеталась от ветра, влетающего в дом через окна и начинавшего сильнее сквозить при открывании двери. Малочисленная мебели сохранилась в будто новом состоянии: стол, два табурета, кровать, сундук и большая амфора- была отчуждённо расставлена по всему периметру дома.

– М-да…– протянула Элисса детальней рассмотрев помещение. – А для чего этот кувшин?

– Здесь Михаэль настаивал винную воду. Кстати, его сделал Олиссеус.– замявшись, вспомнив проведённый в этом доме вечер, объяснил Антипатрос.

«Алкоголь? За ВВ я такого точно не замечала. Он сильно изменился. Не забывай, что это может быть и не его дом. »– продолжила рассуждение девушка.

– Вино получают из винограда. Да? Но зачем в него добавлять воду? – вернувшись к настоявшему, спросила Элисса, поставив кувшин на пол и подходя к столу.

– Пить вино неразбавленным- неправильно. А одной водой полностью утолить жажду иногда не получается. Вообще это можно считать традицией и истинного предписания такому употреблению я не знаю.

– Ну, что решила? – подождав, пока Элисса ещё раз пройдёт по дому, а на это время заняв ближайший к нему табурет, спросил Антипатрос.

– Я сравниваю эту комнату с твоей. Вроде бы похоже, но всё-таки чего-то не хватает. Вспомнила. – сев и тут же вскочив с кровати, всполохнулась девушка. – У тебя на ней лежит шкура. Положить её и здесь, тогда будет идеально.

– Значит, пойдём к Тэрону.– не в первый раз поддаваясь взбадривающим движениям Элиссы, скороговоркой проговорил Антипатроса, резво встав со стула.

Вскоре пара, под провожающим взглядом человека с бокалом, опиравшегося на дверь своего дома, свернула в сторону леса.

– Наивный Антипатрос. Ну какие правила приличия. Есть одна и единственная причина такого богохульства. Да, смешное слово. Так о чём я… как же крепко их вино, особенно Рецина. Празднования побед, воздаяние почести- любое торжество не обходится без алкоголя. Бедняжки не умели пить, быстро хмелеют да так, что смотреть противно. Вот и придумали наслаждаться лёгкой опьянённостью, смешивая вино с водой. И всё равно эта благородная цель не оправдывает сгубленные произведения искусства.

Залпом допив вино, мужчина вернулся в дом. Спустя три дня Элисса последний

раз ночевала в школе перед тем, как окончательно поселиться в собственном доме. В это время она и Антипатрос занятия не посещали, а проводили их приехавший из Платей Софокльз и Василика, из-за чего девушка не могла проводить достаточно времени с учителем, чем воспользовалась Элисса. Но несмотря на её захватывающие внимание взгляды, случайные прикосновения рук, Антипатрос добродушно улыбался. Другой тактики Элисса придумать не могла, и три дня у обеих девушек прошли безрезультатно. Возвращаясь вчера днём после окончания работы Элисса и Антипатрос встретили Софокльза. Юноша был юн на вид, который ему придавали крупные глаза, густые, пушистые брови и часто приоткрытый рот с парой поблёскивающих зубов, отнимавшие у него несколько лет.

– Вы уже возвращаетесь? – выкрикнул на расстоянии десятка шагов Софокльз.

– Мы закончили…– начал Антипатрос, когда до их схождения оставалось около трёх метров.

– Всё? А я хотел посмотреть, что вы там сделали.

– Мы же не сказали, что теперь туда нельзя заходить. – подзывая юношу к себе и подхватывая его за плечо, пристала к слову Элисса и, развернувшись, провела Софокльза к дому, в общем наполнении которого, кроме приобретения шкуры, всё осталось прежним, по пути рассказывая о том, как усердно они трудились два дня.

Выражение лица, в котором виднелась противность чего-то для Антипатроса, заметилась девушкой, только когда она отошла от Софокльза, усевшегося на её кровать. Тут же подхватив идею о ревности, она подсела к юноше и применила те же заигрывания, на которые не отзывался Антипатрос. Софокльз оказался более раскрепощённым человеком и к концу их разговора, прерванного вмешательством молчавшего Антипатроса, придвинулся к девушке ближе, чем она, когда только села, рука его часто парада на кисть Элиссы и отражал прочие движения девушки.

– Василика не сможет долго их терпеть, пора возвращаться. – возвысил голос Антипатрос, наблюдавший за ними с табурета.

Но Софокльз лишь отмахнулся и остался на кровати, аргументируя своё решение знанием терпеливых способностей сестры.

– Мы устали, Софокльз. Если в тебе ещё полно сил, то только потому, что говорить легче, чем передвигать мебель…

«Чем они и занимались три дня.»

…, – осадил бывшего ученика Антипатрос, встав с табурета.

– Софокльз, я очень рада, что тебе понравился мой дом, – Элисса обняла собеседника, – но если мы не вернёмся в школу, то я съем тебя вместо хлеба.

Девушка подняла голову с плеча юноши и хотела укусить его за ухо, но Софокльз отодвинул её от себя, уперевшись в её плечи ладонями, и поспешно согласился.

Занятия приостановили для обеда, во время которого дети оставались в школе и ели то, что принесли из дома, а учителя и Элисса ушли в комнату. Василика расставила пиалы с фруктами, хлебом и несколькими продуктами, аналогов которых в современной кухне Элисса не вспомнила, на столе, за который сели мужчины и гостья, а сама устроилась на кровати. Элисса, наблюдавшая подобное распределение и в доме Олиссеуса и Мелиссы, когда жена садилась за стол после мужа, догадывалась, что и ей следовало бы поступать в их традициях, но не могла смериться с видом еды, к которой нельзя притрагиваться неограниченное время, которое занимали стол мужчины. Первый раз она села за стол в госпитале, сразу после того, как начала ходить, и уже приготовила отговорки для Олиссеуса, если тот решит выгнать её, но мужчина молчал, так же не сказала ничего и Мелисса.

– Ты так и не покупаешь вино? – расплёскивая воду в стакане, потеряв прошлую весёлость, вздохнул Софокльз.

– И не буду. – резко ответил Антипатрос с послышавшемся Элиссе всё ещё не довольным в отношении юноши тоном.

– Как скучно ты живёшь.

– Когда ты успел полюбить вино? – с упрёком воскликнул учитель.

– Брат, тебя изменил Платеи. – вмешалась Василика, выбирая позицию Антипатроса.

– Василика, ты ещё маленькая, чтобы делать мне замечания. – подскакивая к сестре и заваливая её на кровать, засмеялся Софокльз.– Вытащу тебя в полис, и ты сама не захочешь сюда возвращаться.

Элисса же разговор слушала только для того, чтобы не потерять его суть, в то же время принимала решенье о выборе стороны: «Они разбились один против двух. Если согласимся с Антипатросом- один к трём- Софокльз и так сможет противостоять, но мы смешаемся с Василикой. Если поддержать Софокльза- два и два- тут уже явный конфликт. Только не доведи до крайности. Продолжим мучит Антипатроса ревностью.»

– А я никогда не пробовала вино. – оторвавшись от салата, заявила девушка.

– И многое упускаешь. – вскочив с кровати, под недовольные возгласы сестры, Софокльз возвратился к столу.

– Ты можешь мне его привезти?

– Нет, я задержался дольше обычного, так что ещё от тех…

– Они тебя выгонят из-за неё. – вставила Василика, выравнивая смятую шкуру.

– Как? Я поеду с тобой и всё им объясню.

– Успокоитесь, мне всего лишь сделают замечание. За вином ты можешь съездить со мной- я тебя отвезу, а вернёшься сама.

– Элисса, Мелисса тебе не разрешит. – возразил Антипатрос.

– А ты поедешь со мной. – развернув голову к учителю и сохранив улыбку не только на губах, но и привнеся часть её в глаза, утвердила Элисса.

– А школа? Ты не вёл уроки уже три дня. – возмутилась Василика, встав около стола, и, хотя порывалась сесть между учителем и Элиссой, не могла не только из-за приличия, но и из-за занятости всех стульев.

– Ну пропустит ещё пару. – бросил ей в ответ Софокльз.

– Давай, Антипатрос, соглашайся! Пожалуйста. – взмолила Элисса, приклоняясь к молодому человеку.

Учитель согласился. Пока Софокльз радостно тараторил что-то Антипатросу, Элисса победоносно повернулась к Василике, от которой была удостоена гневным взглядом. Вскоре мужчины вышли из-за стола, их место заняла Василика, пока они вместе с Элиссой входили в школу, вторую половину дня в которой преподавал Антипатрос и в конце занятий сообщил, о том, что ещё несколько дней их будет учить Василика.

Девушка оставила брата в школе. После отъезда в Платеи Софокльз ни разу не ночевал в доме отца. В углу Антипатрос развернул одеяло, на котором придумал спать, пока Элисса занимала его кровать, и уснул на нём вместе с Софокльзом. Элисса не давала себя заснуть, выдумывая то, чем будет привлекать к себе внимание обоих мужчин в дороге, но в то же время боялась Софокльза, считая, что её флирт юноша мог расценить как симпатию и призыв к чему-то большему, но заметив, что Луна скрылась, а все размышления свои девушка обдумывала, следя за движением спутника, надеясь на то, что юноша имел опыт только на словах, уснула.

Пролежала Элисса не долго, безлунное небо осветилось солнцем, а когда-то большей частью своей вышло из-за горизонта, девушка проснулась и с полчаса, ещё не вставая с кровати, посвятила массажу ноги, к окончанию которого за оком прогремел топот копыт. Элисса быстрее дотёрла колено и, прислушиваясь к новым голосам, прозвучавшим в школе, прильнула к двери.

– Ничего противного в этом нет. – надрывисто возразил Антипатрос пожилому седовласому с ровной выправкой позвоночника, закрытого дряблой кожей, мужчине, сворачивая одеяло.

– Ты не зверь, чтобы спать на полу. – голосом громким, но надрывистым, упрекнул тот.

– Отец…

– Я обещал не контролировать твою жизнь…

– Да.

– И сейчас я только спросил, а начал ты. Не отвечай, а подумай. – остановил сына Никий.

Вместо ответа Элисса услышала шаги, приближавшиеся к двери в комнату.

– Отец, останемся здесь. – подбегая к остановившимся шагам, налетел голос Анитапроса.

– Почему?

– Мне здесь привычнее. – неосторожно проговорил молодой человек.

– Я приехал не для разговоров о твоей жизни. Пойдём в комнату. – грузно настаивал Никий.

Дверь открылась перед самым носом Элиссы, но девушка, имея предположение о том, что мужчина мог не согласится на предложение сына, заранее выпрямилась и успела недалеко отойти. Девушка застала взволнованное и растерянное лицо Антипатроса, подходившего к отцу, и мужчину, удивлённо смотревшего на неё.

– Здравствуйте. Меня зовут Элисса.– протягивая руку Никию, она представилась.

– Здравствуйте. С кем я только что познакомился? – улыбнувшись и протянув свою руку в ответ, поинтересовался мужчина.

– Это Элисса… она здесь учится. – промямлил Антипатроса, входя в комнату за отцом.

– Ты переучил всех в деревне или создал класс для неё одной? – так же резко, как приняв рукопожатие, Никий выпустил ладонь Элиссы.

– Позвольте, я за себя отвечу. – проходя вглубь комнаты и садясь за стол, попросила девушка, а когда Никий и Антипатрос, лица которых предоставляли различные сведения об их мыслях, заняли остальные табуреты, продолжила. – Я не настолько привередливая, чтобы для меня создали отдельный класс, и учусь вместе с остальными детьми. Если вас смутил мой возраст… Вы не сказали, как мне к вам обращаться.

– Никий. – без промедления поправил мужчина.

– Очень рада познакомится с отцом Антипатроса.

– Он рассказывал вам обо мне? – возмутился Никий, переведя взгляд на сына…

– Нет, но и не думайте, что я подслушивала. Вашему сыну, как я вижу, от вас передался сильный голос, так что ничего необычного в том, что я, и не намереваясь слушать ваш разговор, слышала его. – заметив свою неосторожность, объяснилась Элисса.

– И вы учитесь с детьми? – сохранив улыбку, но сделав её менее выразительной, переводя взгляд на сына, пытавшегося скрыть нервность, продолжил Никий, с чего Элисса сбилась в прошлой своей реплике.

– Да. Но я думаю, объяснение вам бы хотелось услышать в подробной форме. Или вы хотели бы поговорить с сыном?

– Мне интересно узнать и о вас, всё-таки вы выселили его из комнаты, и согнали на пол.

– Я сам так решил. – раньше Элиссы успел ответить Антипатрос, и девушка заметила, что тон его снова поменялся, он был не мягким и плавным, когда учитель говорил с ней, не предвзятым и возмущённым, как во время разговора с Софокльзом, а строгим и грубым.

Элисса, заговорив после учителя, рассказала Никию историю своего попадания в деревню и прочего, что с ней случилось здесь, а закончила на том, что собственный дом был ей уже выдан.

– Мы сегодня поедем в Платеи, не хотите с нами? Может быть, вы там живёте?

– Вы меня не знаете? – встретив первого человека, кто бы не знал о нём, не без удивления проговорил Никий.

– Ни с зайцами, ни с белками я не говорила, а в мой дом вести снизу никогда не приходили.

– Отец, не надо. Пусть хотя бы с одним человеком я смогу говорить, как обычный гражданин. – вперев взгляд, который и так не сводил с отца, вступил Антипатрос.

«О Никие знает каждый? Что тогда в этой глуши делает сын знаменитого отца? Антипатрос хорошо образован, смог устроить школу, имеет огромную библиотеку… А вот и тема для вечернего разговора. »– обрадовалась Элисса.

– Дак вы поедите с нами? – настаивала на ответе девушка.

– Нет. Если закончила о себе, то выйди из комнаты. – посуровев, приказал Элиссе Никий.

Антипатрос так же твёрдо посмотрел на девушку, и она перешла в школу.

– Выйди из дома. – через дверь крикнул Антипатрос.

Элисса, намеренно с грохотом захлопнув за собой дверь, вышла на улицу и, не имея идей к дальнейшему времяпрепровождению, под пристальным взором мускулистых мужчин, которых она приняла за охранников Никия, распределившихся со всех сторон дома, как девушка заметила, отойдя от здания, ушла в госпиталь. Комната была пуста, но после того, как Элисса сделала несколько шагов по скрипучему дощатому полу, из кухни вышла Василика и, увидев, кем была посетительница, возвратилась в комнату.

– А если у меня болит нога? – прокричала Элисса и последовала за девушкой.

За кухонным столом она застала Василику, перед которой лежали травы и открытая книга, и разговаривавших, но прекративших при появлении девушки, Софокльза и Мелиссу.

– У тебя болит нога? – воскликнула лекарь, оборачиваясь к двери.

– Нет, просто Василика так быстро от меня отвернулась… Я пришла вас навестить. – успокаивая женщину и подходя к столу, не придумав оправдания, прервалась Элисса.

– Я думал, тебя выгонят раньше. – обратился к девушке Софокльз.

– Меня попросили рассказать свою биографию, а потом выгнали. – усмирила завить юноши Элисса.

Расстановка стульев у стола, заняла размышления Элиссы на несколько секунд, и после того, как она выбрала между тем, потеснить ли ей Софокльза и Мелиссу, сев между ними, или подсесть с любой стороны двоих, под одним боком имея Василику, согласилась с последним и пододвинула стоявший у кровати табурет к столу со стороны Мелиссы.

– К Антипатросу приехал Никий? – спросила лекарь в середину стола, относя вопрос как к Софокльзу, так и к Элиссе.

– Он как только его увидел, сразу же попросил меня уйти. – не имея в голосе недовольства, ответил юноша.

– Я рассказывала ему о себе, но ничего о нём не знаю. Почему вокруг дома стоят мужчины? Почему для того, чтобы с ним поговорить, надо выгнать всех из дома? – возмущённо накинулась Элисса, даже привстав со стула, и добавила. – А мне он сказал, что его «все знают».

– Никий- один из умнейших людей Афин и имеет там большое влияние. Мне говорили, что он прекрасный оратор, и с большинством его предложений совет соглашается. – высказался Софокльз.

– Почему тогда Антипатрос переехал сюда?

– Всё, что ты хочешь знать об Антипатроса, спроси у него самого. – уклонилась от ответа Мелисса.

– Он нам ничего о себе не рассказывал. – обиженно ввернул Софокльз.

– Скоро должны начаться занятия. – вспомнила Василика, закрывая книгу.

– Сегодня их отменят. – остановил сестру юноша.

– Мы же хотели поехать в Платеи. – напомнила Элисса.

– Ты уверенна, что сможешь долго ходить. – встревожилась Мелисса, накрыв лежавшие на столе кисти рук девушки своими.

– Не беспокойтесь, я каждый день делаю массаж, как вы показывали, и нога не болит уже несколько недель. – выделив женщине всё своё внимание, ответила Элисса.

– Нет, ты не поедешь. – когда девушка повернула к нему голову, в ожидании ответа, сказал Софокльз.

– Почему?

– Вернутся в деревню ты одна не сможешь. Но когда Никий уедет, приедешь вместе с Антипатросом.

– Почему она должен ехать с Антипатросом?– ворвалась в разговор Василика. – Возьмите кого-нибудь другого с собой.

– Ничего, я подожду его. – с лицом бескорыстным и понимающим значительность приезда Никия, отозвалась Элисса.

– Другие заняты работой. – кратко ответил сестре Софокльз.

На несколько минут комната покрылась молчанием: Василика продолжила раскладывать травы в кучки, сверяясь с книгой; Мелисса вышла в госпиталь и вернулась с книгой, которую отдала Василике, отняла её работу себе, и попросила записывать какое количество травинок в отдельных видах она разберёт; Софокльз сначала смотрел на их работу, скучность которой ему не понравилась, и он начал читал вытащенную из сумки, лежавшей у двери, книгу; в развлечении Элиссы были только глаза, которые скакали по каждому человеку в комнате. Уже через полчаса наблюдение девушке наскучило, и она, замечая за это время глухие шорохи в гончарной мастерской, направилась к Олиссеусу, за чем проследил врачебный взгляд Мелиссы, направленный на искалеченную ногу. Отвела она его, удостоверившись в том, что о поправившейся конечности Элисса не соврала.

Олиссеус с кистью в руках сидел за столом, расписывая стоявшую на ногах вазу.

– Добрый день, – подходя к гончару, вытягивая гласные, сказала девушке.

– Я не нашёл за что его хвалить. – не останавливая руки, выводившие на глине чёрный силуэт, монотонно, в обычной степени прозаичности проговорил мужчина.

– Здравствуйте. – подыграла ему Элисса.

– Привет.

– Можно посидеть у вас несколько часов? – встав так, что от плеча Олиссеуса её живот отделяло несколько сантиметров, попросилась Элисса.

– Прогуливаешь уроки?

– К Антипатросу приехал отец, и их отменили.

Олиссеус задержал кисть над вазой, так что Элисса заметила его долесекундное размышление.

– Садись. – кратко разрешил гончар.

Ничего не ответив, девушка развернулась, чтобы принести стул от гончарного круга, но Олиссеус вскрикнул на неё, и Элисса достала табурет, спрятанный под столом, на который она положила руки, а после склонила и голову. Пролежала девушка грудью на столе больше часа, наблюдая за Олиссиусом и его работой, до того, как дверь в мастерскую открыл Софокльз.

– Олиссеус, Элисса, я поехал. – сообщил он и вернулся на кухню.

Элисса подорвалась за ним и, проскочив через жилую комнату, в которой юноши уже не оказалось, перешла в госпиталь.

– Ты не можешь уйти, не попрощавшись с Антипатросом.

– Я знаю. Ты хочешь со мной? – опередив Элиссу в её вопросе, предложил Софокльз, остановившись посередине комнаты.

– Нас пустят?

– Если струсила, то оставайся здесь. – ухмыльнувшись, поддразнил её юноша.

– Как ты обойдёшь охрану? – Элисса подошла к Софокльзу.

– Ты пойдёшь? – продолжая дразнить девушку и не отвечая ей, сохраняя твёрдость голоса во всех предложения, спросил Софокльз.

– Да. – решив играть по его правилам, сказала Элисса.

Софокльз улыбнулся и вышел на улицу, придерживая девушке дверь. По дороге Элисса спрашивала о Платеях и об учёбе юноши в школе.

«Вот здесь бы вам пришлось слушать его рассказы, а вы уже всё, и даже больше, знаете от меня.»

Школа всё ещё была окружена, и Элисса начала играть беспокойство об этом, что Софокльз старался не замечать.

– Здравствуйте, а достопочтенный Никий всё ещё находится в этом доме? – подойдя к дверям, спросил у мужчин Софокльз, сделав лицо серьёзное, и тон мягко-деловой.

– Какое у вас дело?

– Совет старейшин полиса Платеи направил меня спросить о принятом на рассмотрения в совете Афин декрете о введении торговых санкций против Мегары.

– Подождите, я о вас доложу. – поворачиваясь к двери, попросил стоявший справа от Софокльза стражник.

– Спасибо, но у меня нет времени на соблюдение расточающих его правил.

Софокльз влез перед мужчиной и открыл дверь, а Элисса следом за ним хотела войти в школу, пока её не остановил левый сторож.

– Она с вами?

– Да, впустите. – отступая несколько шагов назад, из-за того, что углубился уже к середине комнаты, скомандовал Софокльз и задержался, пока за Элиссой не закрылась дверь.

Когда юноша развернулся и продолжил подступать к следующей комнате, из неё вышел Антипатрос.

– Как вы вошли? – не скрывая удивления, прошептал он, подбегая к Софокльзу.

– Сказал им, чтобы впустили и всё. – вернув на лицо улыбку и веселость, похвалился юноша.

– Он хотел попрощаться. – поправила Элисса, подойдя к мужчинам.

– Уже уезжаешь?

– Чуть позже.

Антипатрос крепко обнял Софокльза, но после того, как убрал с него руки, тот не ушёл. И несколько секунд простояли в молчании, разнообразно переглядываясь друг с другом: глаза Антипатроса выражали волнение, Софокльза блестели, а Элисса с интересом переглядывалась с ними, сменяя своё выражение на то, которое имел тот, с кем пересекалась взглядом- пока их не прервал вышедший к ним Никий.

– Что вы хотели?

– Достопочтенный Никий, жители Платей знают о декрете о торговых санкциях против Мегары, а также о том, что Спарта, как одна из сторон, призывает вас вступить в переговоры. Платеи, как поддерживающий Афины полис хочет, чтобы диалог прошёл мирно и без экономических потерь с нашей стороны. Поэтому они направляют меня в помощь вам и для отстаивания интересов Платей.

– Антипатрос, почему ты спал с ним на одном одеяле? – выслушав речь юноши, обратился к сыну Никий.

– Он был моим учеником, и…– замялся Антипатрос, вспоминая, что Софокльз немного рассказывал о своей деятельности кроме школьной, и задаваясь вопросом, что на самом деле держим юношу в полисе.

– В дороге у нас будет больше времени, и я отвечу на все интересующие вас вопросы о моей личности, роде деятельности и прочем. – спас учителя Софокльз.

– Она в твоём сопровождении? – уделив внимание Элиссе, спросил Никий.

– Нет, я хотела забрать свои вещи. – отвечая за себя, хотя вопрос был задан Софокльзу, сказала Элисса и прошла в комнату.

Пока девушка в поиске несуществующих вещей делала вид, что она их потеряла, её уши не перестали захватывать голоса:

– Поезжай в Платеи и завтра с утра возвращайся с конём. – говорил Никий.

– Я могу взять у вас коня?

– Попроси на выходе.

– Благодарю, я доложу о вашем согласии совету.

Софокльз вышел, а Никий с Антипатросом вошли в комнату, где Элисса уже взяла в руку несколько вещей, но поиски не прекращала.

– Я переночую в том доме. – накидывая гиматий, уведомил мужчина сына.

– Не получится.

– Почему? Ты хочешь, чтобы я спал с тобой? – заботливо спросил Никий, тоном более нежным, чем он говорил после первых минут приезда, которые застала Элисса.

– Этот дом теперь принадлежит Элиссе, и тебе придётся спать здесь. – скрыв неуверенность за пересказом фактов, ответил Антипатрос.

– Это и лучше. – похлопывая сына по плечу, чтобы тот сел, улыбаясь, обрадовался Никий. – Элисса, ты нашла ещё не все вещи?

– Он был тут… нет, нашла. – девушка выпрямилась и подошла к столу, за которым сидели отец и сын. – Была рада с вами познакомиться. До свидания.

Подойдя к дверям, она развернулась и добавила:

– Пока, Антипатрос.

Это затронуло память мужчины и долго проносилась его в мыслях.

Элисса выбросила вещи Антипатроса на пол своего дома и, за неимением в нём дел ушла в гончарную мастерскую, где наблюдала за работой Олиссеуса, пока Мелисса не вошла в неё и не удивилась тому, что девушка вошла не через госпиталь, и пригласила их на обед, после которого Элисса ушла домой.

«Уезжает единственное развлечение. Ведь Никий не может потратить несколько дней в пути только для того, чтобы сказать сыну о том, что он уезжает в Спарту… В доме ничего не было, и тот мужчина мог быть и не Вячеславом Владимировичем, так что если Антипатрос и уедет с ними, а это если считать и путь обратно, то займёт их на недели две, а ещё и переговоры около недели, значит вернётся он через месяц. Тогда начнём поиски. Сначала поедем в Платеи. »– распинывая камни по ровному слою вытоптанной земли, рассуждала с собой Элисса.

«Вообще-то на хороших конях, а я не сомневаюсь, что у Никий они самые лучшие, доедут они примерно за 14 часов. И если выедут в восемь, то к концу дня будут в полисе.»

Подходя к дому, Элисса заметила горевший в его окнах свет и от испуга остановилась. Первым в мыслях она услышала предположение о том, что мог вернуться прошлый хозяин дома, но это мог быть и грабитель…

«То есть она не рассчитывает то, что дом её не самый крайний в деревне, и если бы в поселение кто-то и вошёл, то ограбил бы дом, окрестности которого не мешали бы ему скрыться незаметным; и то, что во все дома в деревне двери не запираются, хотя некоторые имеют для этого несложные железные механизмы?»

… После она решила переночевать в госпитале, но мысль, навевавшая ответственность за собственность, а более ценным, чем ноутбук, Элисса не владела, остановила её, и, решив в случае опасности кричать, направилась к дому. А после ей пришла идея, что если придётся столкнуться с преступником, то она сможет, плача, заявить о своей тревоге Антипатросу, отчего понадеялась пробудить в нём «инстинкт защитника», как формулируют это чувство журналы о психологии и управлении любовью.

Элисса, ступая осторожно и не шаркая ногами по земле, подошла к двери и прислушалась. Уловила она тихое бормотание, но без перемещения по комнате, и перебирания вещей, поэтому решив, что находившейся там человек сидит лицом или боком к двери, если она её приоткроет, то он сразу её заметит, …

«Так трудно лишний раз завернуть за угол и посмотреть в окно!»

… и такой способ подошёл бы, если бы он стоял спиной ко входу, и Элисса толкнула от себя дверь, но входить не стала. За столом, который во время ремонта она распорядилась передвинуть к окну, лицом к двери сидел Антипатрос, не замечая ничего кроме деревянной поверхности, он испуганно вскочил, от силы чего табурет упал на пол.

– Привет. – растерянно улыбнувшись, войдя в дом, сказала Элисса.

– Прости, я зашёл, когда тебя не было. – выходя из-за стола, и с возвращающейся на лицо краской, спавшей с него от неожиданности, спохватился молодой человек.

– Ты меня очень напугал…

– Прости.

Элисса обошла взглядом виноватое лицо Антипатроса, сама попыталась изобразить что-то наподобие прощения и того, что она не винит его намерения, а после, как будто забыла о захватившем её несколько минут назад страхе, улыбнулась и села на кровать, и снова уставилась ему в глаза, ожидая продолжения разговора. Но Антипатрос не начинал и остался на несколько секунд стоять, потом спохватился и, подняв табурет, сел.

– Я пришёл сказать, что уезжаю в Спарту, и хочу попросить тебя помочь Василике в школе.

– Но я сама учусь только несколько недель.

«Она не считала.»

– Пока я тебя ждал, распределил некоторые предметы, если ты, конечно, согласишься учить. – неспеша, подталкивал девушку к согласию Антипатрос.

– Я не отказываюсь и не соглашаюсь, но обещаю подумать. – решила Элисса, всё больше расслабляя спину и отклоняя её назад, в то же время Антипатрос сидел, словно позвоночник его состоял из металла.

– Василика возьмёт на себя те, в которых требуются более глубокие книжные знания: география, математика, астрономия и письмо- а ты будешь проводить уроки, в которых не надо показывать наглядных примеров и писать самой, а только говорить: история, литература, живопись и философия.

– Если так, то, возможно, что-нибудь и получится. – задумчиво посмотрев на потолок, проговорили Элисса.

– Я уезжаю завтра с утра.

– Так быстро? А как долго тебя не будет? – оборвалась девушка от задумчивости.

– Это не моё решение, но если быстро придём к согласию, то вернусь через две недели, но со спартанцами ничего нельзя решить без сор, так что конечного срока назвать не могу. Поэтому и прошу тебе помочь Василике, она сама ещё ребёнок. – сжав на столе кисть в кулак и придвинувшись телом к его краю, объяснил Антипатрос.

– Ты надеешься на меня, но я не смогу им ни о чём рассказать. – угнетающе подхватила Элисса.

– Элисса, я знаю, что у тебя получится. У тебя прекрасный ум, и если ты прочитаешь пару книг по каждой дисциплине, то сама сможешь добавить что-нибудь из своего опыта.

– Ты давал мне книги, когда я лежала в госпитале, но… прости, хотя я и говорила, что запоминала половину, но понимала только четвёртую часть. – перетягивая бывшие у учителя чувства вины к себе, жалостливо сдвинув брови, вырвала из себя Элисса.

– Ты согласишься работать в школе, если я помогу тебе с книгами? – согнув ноги, Антипатрос сел перед девушкой и невесомо дотронулся ладонями до её колен.

– Да, я попробую. Но ты же сказал, что уедешь с утра. – склоняясь к нему, поджигала и без того волновавшееся сердце Антипатроса Элисса.

– Ты сможешь уделить мне одну ночь?

В изуродованном воображении Элиссы предложение звучало двояко, но учитель говорил об одном.

– Я перескажу тебе книги и дам несколько конспектов, по которым я проводил уроки для прошлых классов. – заметив замешательство девушки, добавил Антипатрос.

Элисса согласилась, и Антипатрос убежал в школу.

«В Платеи теперь не уедем. Но если работать с Василикой графиком три через три, то, может быть, съездив несколько раз, мы сможем расспросить всех в городе.»– Элисса попыталась найти выход из нового поворота.

Через десять минут вернулся Антипатрос со стопкой глиняных табличек, верх которых удерживал подбородком, которые до рассвета он читал и пересказывал Элиссе. Предметы были скучные, но девушка пыталась выражать полную отдачу своего мышления получению новой информации и слушала, не перебивая, сама же иногда отвлекаясь на назойливые мысли, в которых вспоминала Василику и Никия. К рассвету Антипатрос отложил конспекты от книг, те же глиняные дощечки только на каждую тему в них было написано меньше.

– И как я буду учиться, когда со мной не будет человека, который даже самые сложные темы объясняет несколькими словами, если, конечно, это не философия. – воскликнула Элисса, добавив о философии затем, что большую часть монолога Антипатроса занял именно этот предмет.

– Спасибо, что согласилась помочь. – собираясь уходить, даже слегка наклонив голову, посчитав этот вопрос риторическим, поблагодарил молодой человек и, оставив книги на столе, направился к выходу, что выждала Элисса и, подбежав, обняла его со спины и проговорила.

– Я буду скучать.

Антипатрос, развернувшись, улыбнулся и ушёл. А Элисса, для того чтобы вскоре проснуться, так как выбрала самую неудобную для сна положение, легла на стол и закрыла глаза.

Без неё

Вернувшись в школу, Антипатрос разложил книги на столе, стоявшем ближе всех к шкафам, на которых учитель принялся заполнять бросавшиеся в глаза дыры между уже стоявшими экземплярами.

– Я надеюсь, что после ночных дел, о которых ты не счёл важным доложить мне, тебе не надо отсыпаться ещё сутки. – зазвенел в тишине голос Никий, вышедшего из комнаты.

– Доброе утро. – поворачиваясь к отцу с книгой в руках, сказал Антипатрос и отвернулся, протягивая её к полке. – Прости, но я тебе поправлю, я не твой подчинённый и не должен тебе докладывать, поэтому используй слово «рассказать».

– Если бы ты не сделал мне замечание, то мне бы пришлось силой заставить тебя спать. – попытался пошутить Никий, на что молодой человек ответил доброй, выдавленной для отца улыбкой, а сам же был занят размышление о том, как он переживает из-за того, что оставляет Элиссу одну, но с надеждой на то, что девушка справится с помощью Мелиссы и Василики.

– Это не замечание, а моё мнение о том, как бы это правильно звучало по отношению ко мне.

– Расскажи, где ты был, или с кем ты провёл ночь. – усаживаясь за стол учителя, попросил Никий, давно переставший обращать внимание на замечания придирчивого сына.

– Я помогал Элиссе понять темы занятий, которые она будет проводить, пока я не вернусь.

– И всё?

– Не надо вспоминать об этом. – заполняя последние промежутки, сдержанно попросил Антипатрос, что выделилась среди его громкого и торопливого голоса.

– Если бы ты не уехал, то я бы уже шесть лет назад стал бы вторым человекам в Афинах. – воскликнул Никий, и, хотя молодой человек от неожиданности захлебнулся воздухом, к отцу не повернулся.

– А теперь ты так же популярен в народе, только добился этого сам, а не через мою свадьбу.

– Прости, я снова об этом. – опрокинув локти на стол, оробел мужчина.

«На него такое часто находит.»

Антипатрос решил ничего не добавлять и, поставив на полку последнюю книгу, встал перед отцом, отпустившим свою голову и наблюдавшим за его действиями.

– Ты зол, потому что не ел. Спасибо, что подождал меня, пойдём.

Пока завтракали, вернулся Софокльз, а после, в сопровождении пятерых всадников, они выехали из деревни. Как и обещал юноша, дорогой он рассказал о своём обучении в школе и работе в Платеях.

«Я вам тоже об этом не уточнял, так как говорили мы тогда о событиях прошлых годов, но сейчас добавлю. Неделю назад, хотя клонилось к этому давно, на симпосиуме у одного из самых богатых жителей Платей, по совместительству занимавшего должность главы совета старейшин, проскочил слух о том, что Афины вводят торговые санкции против Мегары, тут же многие стали его подтверждать и волноваться о стабильности экономики полиса. Было решено вмешаться. Через несколько отвергнутых предложений, согласились с тем, что на переговоры в Спарту, это узнали во время дискуссий, надо выслать человека, который бы представлял интересы полиса. Но те, кому предлагали взять повинность, отказывались, ссылаясь на занятость или преклонный возраст. Только не от этого, а от страха за свою жизнь, которую боялись потерять в воинственной республике. Софокльз согласился сразу, и, после выражения ему благодарности, вечер закончился. На следующий день послали в Афины за тем, чтобы им выдали копию декларации, с которой всю неделю ознакамливался юноша, обсуждал её с советом и учителями, от которых получал наставления о том, на какие вопросы больше всего стоит обратить внимание. Афинский друг того вельможи, на вечере у которого Софокльз ещё раз прославил своё имя, сообщил, что в Спарту через несколько дней поедет Никий. Перед отъездом юноша решил навестить семью и для того, чтобы они не переживали за его благополучие, отказался от идеи рассказать им о поручении… А Антипатрос считает его самодовольным

самолюбом.»

Избегая опасных дорог горных цепей, изрезживающих весь полуостров, Никий решил объезжать их у подножья. После очередного поворота, когда время было около полудня, спасаясь от жары под кронами деревьев, они выехали к Мегарам.

– Объедем? – предложил Антипатрос, впервые высказавшись за время путешествие.

– Мы потеряли много времени у гор и сейчас надо его возвращать. – отказался от идеи сына Никий, и делегация направилась в полис, улицы которого преодоляли, не слезая с лошадей.

Больше половины полиса группе удалось проехать, не обратив на себе внимания мегарцев, но не все жители были столь лояльны. На одной из окраинных улиц к ним обратился мужчина:

– Вы откуда?

– Это имеет значение? – развернув к мужчине лошадь, когда спутники его проехали вперёд, спросил Софокльз.

– Да. – тем же дерзким криком отсёк способные появится при развёрнутом ответе вопросы мегарец.

– Мы из Афин. – вторя его скорости, ответил Софокльз.

– А я по форме уже догадался. Думаете, что Афины главный полис? А если так, то вы можете делать, что хотите и в других? – подбегая к Софокльзу, остервенев, закричал мужчина. – Вы видели здесь ещё кого-нибудь на лошади? Нет! Потому что все, кроме вас, уважают друг друга и не засерают улицы испражнениями животных.

Вся улица остановилась- горожане начали собираться возле мегарца, а Софокльза, который молча выслушивал обвинения, не оставили без поддержки остальные участники переговоров.

– И что ты молчишь? Тебе нечего сказать! Вы видите, афиняне не знают, что мне ответить. – засмеялся мужчина, обращаясь к собравшимся, которые подхватили его смех. – Может быть вам дать время на совещание или пригласить в наш совет для обсуждения такого трудного вопроса?

– Замолчи! – выезжая из-за сопровождающих его мужчин в военной форме, взревел Никий.

– Кто ты такой, если думаешь, что можешь беспричинно кричать на меня? – закричал мегарец и, нащупав на земле вмешанную в песок глину, поднял её и бросил в Никия.

Тут же вперёд аристократа выехала охрана и набросилась на толпу, которая под предводительством зачинщика ссоры, надвигалась на конных. Двоих скинули с лошадей и, как слышал Антипатрос по их стонам, затоптали. Толпа становилась больше и злей, народ вытекал из домов и соседних улиц.

– Отец, нас убьют, поехали. – над самым ухом Никия, коченея от испуга, но найдя в себе силы говорить, взмолил Антипатрос.

Никий взмахнул рукой в противоположную стае людей сторону, в которой также скопились мегарцы, но меньшим количеством, куда и поскакал, а следом уцелевшее его сопровождение. Софокльз пытался напрыгнуть на мегарцев, уже начал доставать кинжал, но Антипатрос усадил его в седло и ударил лошадь, перед этим поводьями развернув её к пути отступления. Они уже выехали из города, но, оглядываясь, Антипатрос видел не отстающую толпу, а между домами мелькали лошади, которых молодой человек, через несколько минут снова повернув голову, увидел в нескольких метрах за собой. Гонимых мегарцами Никий повернул к Афинам. Преследовали их до Элефсиса.

– Отец, если мы всё ещё хотим доехать до Спарты, то сможем только по морю. – равняя свою лошадь с жеребцом Никия, прибавив ходу и переместившись с конца колонны, где ехал от Мегар, в начало, утверждал Антипатрос.

– Переговоров не будет. Надо доложить об их поступке в Афины. – заключил Никий и добавил. – Спарта пожалеет, что взяла этих дикарей под своё покровительство.

Через два часа Антипатрос вошёл в дом отца, в котором отсутствовал шесть лет, и удивился тому, что с того времени мало что изменилось. Никий оставил его с Софокльзом и пошёл к Периклу, которого застал за работой, выслушавшего доклад и вместе с другом отправившегося к Апсевду. Архонт попросил Никия выступить завтра на Совете пятисот, а по его решению, о котором Апсевд не сомневался, послал уведомления о собрании Совета старейшин через день.

В то же время Антипатрос, после многочисленных и неугомонных просьб Софокльза, провёл экскурсию по дому, во время которой юноша неустанно задавался вопросом «Как ты мог уехать от такой красоты?», на которой молодой человек не отвечал, от чего посланник Платей задавал его всё больше, но в других формах, и начинал звучать он риторически. После Софокльз выпросил прогулку по Афинам, на которую Антипатрос согласился, возымев от неё выгоду в виде посещения рынка на Агоре, где мог встретить друзей или когда-то знакомых ему людей, лица которых он надеялся вспомнить. Восхищаясь Акрополем и другими постройками в центре полиса, ожидая Антипатроса, Софокльз бегал от дома к дому, рассматривая их отделку, здороваясь с людьми и всё это при излишне приподнятом настроении, что один мужчина чуть не отвёл его к врачу, подумав, что юношу хватил солнечный удар. Возвращаясь на рынок, после отбития себя от настырно пытавшегося помочь мужчины, Софокльз нашёл Антипатроса в компании нескольких молодых людей, равных ему по возрасту, одетых дороже многих посетителей Агоры, и удивился тому, что первый раз видит учителя в компании равных ему лиц, но разочаровался тому, что замечает, как неуютно тот себя чувствует, и, решив остановить мучения учителя, прорвался прямо сквозь его собеседников.

– Здравствуйте. – воскликнул Софокльз, по-детски вытянувшись струной, приклеив ладони к бёдрам и приподняв нос.

– Чего тебе? – спросил один, кого волна растерянности и разрывания образного круга не задела, и он остался стоять на месте.

– Вы же друзья Антипатроса? Он о вас мне не рассказывал, но небольшое мнение у меня уже сложилось. – начал Софокльз, но тут же был перебит ещё парой вопросов.

– Кто ты такой?

– Какое мнение?

– Харий, выведи его!

Юноша отвечать не стал и продолжил свою мысль:

– И я понял одну из причин, по которой он от вас сбежал. Но он, обладая опытом прожитого, имеет больше вас права здесь находиться, иметь одежды роскошней вашей и получить признание громче вашего, так как уже изменил жизнь ни одного человека.

Начинали слушать Софокльза молодые люди с брезгливостью и отвращением, некоторое перешёптывались, чтобы «выбить его от сюда», к концу же на лицах всех блестела улыбка, а некоторые не могли удержать смех. Краснея, за этим наблюдал Антипатрос.

– Простите, – схватив Софокльза за руку, громко высказался он, – его… наверное прислал за мной отец, так что я пойду.

Под хохот товарищей, Антипатрос и Софокльз скрылись с рынка.

– Тебе голову напекло? Тогда почему ты решил, что можешь так врываться в наш разговор? – стараясь не повышать голос до крика, накинулся на юношу учитель, идя, не сбавляя шаг, теня за собой Софокльза.

– Я сделал это ради тебя. Я видел, как ты перед ними робок и уничижаешь себя. Зачем ты говорил с ними? Ведь скажи же, что я прав- сейчас ты чувствуешь разочарование после того, что слышал от них, но от того, что сказал я, ты такого не ощущаешь. Я понял, что тебе не беспокоило их мнение о том, когда ты уезжал, но почему сейчас оно для тебе важно?

Софокльз догнал Антипатроса и впёр в него глаза, а тот только отпустил руку.

– Ты ждёшь признания! Ты хочешь, чтобы они похвалили тебя, но за что? Если ты скажешь им, что построил школу и выучил не один класс, то они посмеются над тобой, потому что посчитают глупым, что ты уехал из Афин в никому не известную деревню ради образования земледельцев. Но в начале ты не преследовал цели прославления собственного имени, не искал популярности, тебе не нравилось жить здесь. Я видел, как живут люди у подножья Афин, и если это твоя истинная причина, то я горжусь тем, что ты мой учитель. Почему ты поменял мнение? Я должен учиться не только на лучших твоих качествах, но будет лучше знать и худшие, чтобы не допустить их развития в себе. Почему?

Антипатрос шагал всё быстрее, но Софокльз, как только начинал отставать, тут же бегом догонял его, и так они ворвались в дом, чем напугали прислуживающих в нём рабов, тогда юноша понял, что ответа от учителя не дождётся, оставил его и ушёл в выделенную ему комнату.

«Я, кстати, хотел просто пересказать их неделю в Афинах, но решил, что не могу оставить вас без этого замечательного монолога.»

Вскоре вернулся Никий, библиотеку которого Софокльз выпросился посетить, где провёл ночь, а следующий день спал. Антипатроса задели слова ученика и, хотя он понимал, почему захотел встретить бывших одноклассников, ночь пролежал без сна и мыслей, которые воспроизвести не мог, хотя и пытался.

«Конечно же он изменился. Я, конечно, не считаю его начальную цель благородной, но юношеский авантюризм одобряю. Как красиво, когда тот, из-за кого ты меняешься, не знает об этом, и даже на себя не думает, но пытается это узнать! Вот и решил тот, чьё эго было затемнено успехами своего ученика, немного приукрасить свою историю, изменив место действий с деревни на Платеи. А я ставил на то, что он всё-таки испортится!»

С утра, когда по его ночной просьбе доложили, что Никий проснулся, Антипатрос

пошёл узнавать, когда он сможет вернуться в деревню, тогда же в коридоре он встретил засыпавшего на ходу Софокльза, которого подхватила служанка и увела в комнату. Отец уточнил, что сын властен уехать, когда захочет, но раз он спустя долгое время вернулся в родной полис, то попросил порадовать его, оставшись не меньше, чем на неделю. На что Антипатрос ответил, что решит к завтрашнему утру и, хотя видел, что отец пишет речь для выступления на Собрании, расспрашивать не стал, и ушёл на завтрак, который провёл, строя планы на день. Сидеть в доме Антипатрос не хотел, а на улице уже с утра пекло Солнце; в доме он не мог найти себе занятие, а на Агоре не прошёл и половины рынка; от похода в центр полиса его отталкивали слова Софокльза, а здесь юношу отделяли от него несколько стен. Так его достигла мысль о посещении школы, а появилась она позже всех, так как посещал учреждение Антипатрос лишь несколько месяцев перед побегом.

«Там он проходил весь день. Хотя Антипатроса впустили не сразу- они его не запомнили и долго вспоминали, учился ли он у них. Потом он поприсутствовал на нескольких уроках, поддержал несколько бесед с учителями, где расспрашивал про открытия в науке и новые труды философов, после чего до вечера просидел в их библиотеке, из которой позаимствовал несколько книг.»

В то же время Никий убедил Совет пятисот не соглашаться на последующие переговоры со Спартой и ужесточить санкции против Мегар; последнее решили передать на рассмотрение Совета старейшин.

Софокльз проснулся вечером.

К возвращению Антипатроса дом был наполнен гулом голосов, а создававших его людей, молодому человеку пришлось отталкивать от себя, чтобы те, не ударив его после неловкого поворота, не повалили бы на пол книги, которые он стопкой сложил на своих руках. С трудом добравшись сквозь беспрерывные приветствия друзей отца и членов их семей до своей комнаты, после того как разложил книги, Антипатрос был выманен из неё Софокльзом.

– Антипатрос, ты должен мне помочь. – шептал юноша, ведя за собой учителя.

– Отпусти меня, я не хочу быть с ними! – сорвался молодой человек, испытывая прошлое пренебрежение к этим людям.

– Ты только ответишь на мой вопрос и всё.

Петляя по обширным коридорам, остановившись у просторной комнаты, подобных которой в доме было ещё около десятка, и заглядывая в неё из-за угла, Софокльз притянул к себе голову Антипатроса, чтобы и ему было видно то же, что и юноше, спросил:

– Слева от стола стоят две девушки, ты знаешь ту, которая к нам лицом?

– Ксантилла, дочь Перикла.

Антипатрос выпрямился и, решив, что сделал то, для чего его позвал Софокльз, развернулся, но юноша схватил его за руку.

– Я ответил на твой вопрос. – пытаясь оторвать ладонь ученика, прошипел Антипатрос.

– Да, но…

– «И всё». – ты так сказал.

– Ты ещё злишься на меня из-за того, что я сказал вчера? – подводя Антипатроса к стене, так как он препятствовал движению людской массы в коридоре, спросил Софокльз.

– Да, но я хочу уйти не из-за этого. – встав напросив юноши, плечом прислонившись к отбелённому камню, объяснил Антипатрос.

– Я тебя не задержу, правда. Только помоги мне, пожалуйста. – Софокльз по стене проскользнул ближе к учителю, беспокоясь о том, что его может услышать кто-либо ещё. – Она тебя знает?

– Да.

– Представь меня ей, пожалуйста.

– Подойди к неё сам. – оттолкнувшись от стены, разочарованно, из-за бессмысленного нахождения вдали от книг, мечту прочитать которые он лелеял несколько лет и в их поиске прошёл все книжные лавки и библиотеки Платей, третировал Антипатрос.

– Учитель, ну, пожалуйста! Ты скажешь только два слова и уйдёшь. – снова возвращая его к себе, продолжал уговаривать Софокльз, делая вид всё более жалостливый.

– Давай я познакомлю тебя с кем-нибудь другим, а потом ты будешь приставать со своей просьбой к нему. – не желая иметь встречи с девушкой, предложил Антипатрос.

– Нет. Я сделаю всё, что ты захочешь. – не контролируя свои руки, в которых он тряс сжатые ладони Антипатроса, упрашивал Софокльз.

Подумав, молодой человек согласился, и Софокльз, не разжимая рук, втащил его в комнату, где с меньшим энтузиазмом, небольшими шагами начал приближаться к девушкам. Усмехнувшись над робостью друга, Антипатрос обогнал его с на ходу прокричал, подняв руку.

– Ксантилла!

Услышав своё имя, девушка вопросительно посмотрела через плечо впереди стоящей и, узнав Антипатроса, побежала к нему с чашей вина в руке, по дороге из которой разбрызгалось около четверти содержимого. Антипатрос сбавил ход, но Ксантилла, со всей набранной ею скоростью, врезалась в его тело, а после Софокльз увидел, как её руки обвили шею Антипатроса.

– Дорогой, как давно я тебя не видела!

– Не называй меня так, мы с тобой не женаты. – снимая с себя руки девушки, проскрежетал Антипатрос.

– Из-за тебя и не женаты. – несмотря на слова молодого человека, с выраженной на лице радостью, ввернула девушка. – А ты надолго…

– Я хотел бы представить тебе своего ученика Софокльза.– выдвигая перед собой обездвиженное тело юноши, сказал Антипатрос и, чувствуя напряжённость его мышц, похлопал по его плечу.

– Привет.

– Привет.

Ксантилла, как предписывает этикет, уделила новому знакомому часть улыбки и глазами вернулась к Антипатросу.

– На сколько ты приехал?

– Не на долго.

– Значит, мы должны прямо сейчас начать возмещать упущенные годы. – подхватывая Антипатроса за локоть, воскликнула девушка.

– Нет. – несколько раз повторил молодой человек, перед тем как смог вырваться.

– Да ладно, тебе уже не пятнадцать, ты можешь делать, что хочешь, пошли. – пытаясь захватить руку Антипатроса, убедительно настаивала Ксантилла, более раззадоривая улыбку.

– И я идти не хочу. Но мой друг, – растерянно отыскивая стоявшего рядом с ним и неподвижного Софокльза, глаза которого превратившиеся в стекло, были направлены на Ксантиллу, придержал слова Антипатроса. И, когда юноша был найден, поставил его между собой и девушкой, продолжил, – был бы не против, если ты возьмёшь его вместо меня.

– Ты представил его, как своего ученика. – пролетев взглядом Софокльза, но запомнив некоторые детали его внешности, уточнила Ксантилла.

– Да, Антипатрос был моим учителем. – развязав язык, вставил юноша.

– Ты работаешь учителем? – она, не посмотрев на того, кто ей ответил, не отрывала глаза от Антипатроса, …

«Точнее от его тела, которое она пыталась незаметно для него осмотреть.»

…экзаменовала Ксантилла.

– Да. – не имея хода для отступления, так как девушка после того, как Антипатрос оторвал от неё свою руку, осталась стоять перед ним, ответил молодой человек, скрестив руки у груди.

– А где? – подслащивая каждое слова улыбкой, к которой был прикован взгляд Софокльза, интересовалась Ксантилла, а юноше казалось, что Солнце, скрывшись за горизонтом, передало всю энергию этой девушке.

«Фу, что за вульгарное сравнение!»

– Около Платей.

– Я обязательно к тебе приеду.

Антипатрос не ответил, а Ксантилла не знала о чём продолжить.

– Ты же куда-то торопился? Не буду тебя больше задерживать, но позже я обязательно тебя выловлю. – обняв молодого человека, попрощалась девушка.

Освободившись от назойливой бывшей невесты, Антипатрос поторопился в свою комнату, но ещё выходя из зала, услышал её голос, обращённый к Софокльзу:

– И как давно ты знаком с Антипатросом? Вот возьми и садись, я о многом хочу тебя расспросить.

К середине ночи Антипатрос прочёл все книги, к этому же времени закончился симпосиум, а молодой человек заочно участвовал и на обеде, и при речах Никия о Спарте, Мегарах и о сыне, слушал музыку, отчего второй раз за день ему захотелось поиграть на флейте.

«Первый раз был в школе.»

А когда шум стих, он смог заснуть.

К середине дня Антипатрос вошёл в кухню, а до этого, проснувшись самым первым из проживавших в доме, в исключении слуг, …

«Мне кажется, те вообще не спят.»

… он отнёс книги в библиотеку и, не желая знать подробностей застолья, устроенного вчера отцом, так как сплетни о нём и подобных мероприятиях всегда можно услышать в разговорах посетителей Агоры, спешно купил на рынке флейту, потратив на неё деньги, подаренные вчера отцом, которые он и принял только ради этого приобретения, и чуть больше времени, чем предполагал сначала, затратил на то, чтобы торопливо вернуться домой. Пробыв в своей комнате до полудня, настраивая инструмент, Антипатроса вышел из неё по зову тела. На кухне, по обыкновению детских лет, молодой человек, извиваясь между торопящимися подать множество блюд поварами, стащил несколько яблок и вошёл в столовую, где застал Никия и Софокльза, сидящими за столом, и Ксантиллу, сидевшую у окна.

– Доброе утро, Антипатрос.– провожая рукой сына к оставленному для него пустым стулу, поприветствовал Никий.

– Я давно не сплю. – с удивлением оглядывая девушку от неожиданности её раннего визита, сухо ответил отцу Антипатрос.

– Ты всё также красиво играешь. – тоже оборачивая взгляд к молодому человеку и провожая его, пока он не занял своё место, заметила Ксантилла.

– Нет, я только настраивал.

– Знаете, Антипатрос иногда играл с утра, и как было приятно просыпаться под этот звук. – с робостью, испытываемой перед Никием, вспомнил Софокльз.

– Не забудь сыграть нам по-настоящему, перед тем как уедешь. – попросил Никий, а Антипатрос в ответ наклонил голову.

Мужчина не мог найти общих тем в разговорах с детьми и ушёл сразу после завтрака. За ним хотел последовать и Антипатрос, но Софокльз остановил его в коридоре:

– Ты сегодня занят?

– Да.

– И это займёт тебя на целый день?

– Да. – усиливая раздражение видами лиц Софокльза и Ксантиллы, любопытную голову которой молодой человек видел, переводя глаза в открывающиеся с того места коридора, где они остановились, столовую, продолжал утверждать Антипатрос.

– Но ты же выделишь время, чтобы помочь другу. – продолжал ненавязчиво настаивать юноша.

– Что тебе надо?

– Мы с Ксантиллой всю ночь говорили о тебе…

– Она провела с тобой ночь? – воскликнул Антипатрос, с лица которого в один миг слетела краска, и перешёл на шёпот. – Вы только разговаривали?

– Да, всю ночь.

– И только обо мне? – не понимая, радоваться, тревожится или испытывать другие чувства, допрашивал Антипатрос.

– Да, но даже на такой скучно теме она так была увлечена разговором…

– Мне не интересны подробности, говори о том, зачем я тебе нужен. – торопясь возвратится к инструменту, надавливал Антипатрос, решив, что его отношения с ним ничем не связаны и подробности о них для него бесполезны.

– Ксантилла намекнула мне, что хочет провести этот день со мной, но она была бы рада, если ты присоединишься.

– Она и так несчастной не выглядит. – попытавшись отказать Софокльзу и нетерпеливо начав разворачиваться, ответил Антипатрос.

– Разве тебе сложно походить с нами по полису? – не отпускал учителя Софокльз.– Погуляешь полчаса, а потом вернёшься. Мы тебе мешать не будем, Никий на заседании, и ты сможешь сыграть, не сковывая возможностей.

– Мне неинтересно это одолжение. И я не ручной зверёк, чтобы брать меня для радости.

Антипатрос не выдержал, узнав о том, какую низкую роль ему отвели. Его захлестнул гнев, который Софокльз увидел в его глазах, из-за чего и не стал снова останавливать учителя.

Разгорячённый множественными тревогами, Антипатрос закрыл дверь в свою комнату, и, сев перед флейтой, несколько минут не отводил глаз от инструмента, и когда он взял его в руки, не предупредив стуком, вошла Ксантилла, а молодой человек, всё-таки пугливый по своей натуре, выбросил предмет из рук.

– Кто разрешил тебе войти! Ты не видела перед собой закрытую дверь? – сорвался он на девушку, тело которой от его резкого порыва даже не вздрогнула и не наклонилось к выходу.

– Когда-то я была царицей этой крепости.

– Я отказал Софокльзу и тебе говорю нет. – не подыграв речи Ксантиллы о нежных чувствах к воспоминаниям детских лет, осадил девушку Антипатрос.

– Он тебя о чём-то просил? – присаживаясь на табурет, пока молодой человек поднимал флейту, спросила Ксантилла.

– А ты не знаешь. – покачивая головой и округлив глаза от всё той же неприязни к некоторым из людей своего окружения, не собирался высказать прямой ответ Антипатрос.

– Думаю почти о том же, о чём и меня- погулять с ним.

– В смысле он и тебя и меня просил об одном и том же? – смутившись слову «почти», уточнил Антипатрос.

– Он просил меня, чтобы я попросила тебя, пойти с нами. – поправляя тунику, складками спавшую с колен, рассказала Ксантилла.

– То есть, чтобы мы пошли втроём. – на этот раз попытавшись разжечь искру гнева в Ксантилле, перефразировал Антипатрос.

– Да. А почему ты не согласился? – бросив из рук ткань, подняла глаза девушка.

– Я сейчас подумал, и даже не вспомнил причины.

И он добавил, отвечая на вопросительный взгляд Ксантиллы:

– Всё же я пойду.

– Я так и знала, что под новой маской того, кем ты преставился мне вчера, живёт всё тот же мой друг, так и не уезжавший из Афин. – вскочив с табурета и подбежав обнять Антипатроса, обрадовалась согласию Ксантилла.

– Только Софокльз не сказал, во сколько мы пойдём. – имея на лице дружелюбную, но не дружественную улыбку, отстраняя от себя руки девушки, растерянно произнёс Антипатрос.

– Я сбегаю домой. А пойдём, когда вернусь.

Проводив Ксантиллу до двери своей комнаты и закрыв её, Антипатрос вернулся к флейте.

«Значит у меня ещё примерно полтора часа. »– сказал он сам себе и взял в руки инструмент.

Как и предположил Антипатрос, Ксантилла вернулась по прошествии полутора часов и, сказав двум, выхваченным в коридоре рабам, чтобы они оповестили Софокльза и Антипатроса о её возвращении, перешла в столовую, где просидела, пока молодые люди не вышли к ней. Как только пришёл Антипатрос, а он задержался, так как не спеша доигрывал мелодию, группа покинула дом.

«Да, здесь автор хотел назвать их друзьями, но чувства, которые имел каждый к своим спутниками многим отличались от нейтральных.»

По улицам шли они неравномерно: если места было достаточно, то Антипатрос вставлял Софокльза в центр так, чтобы не иметь контакта с Ксантиллой, если же улочка была узкая, то девушка забегала вперёд так, чтобы Софокльз сам отошёл назад, и она, взяв Антипатроса под руку, шла с учителем.

– Мы уже час просто ходим по улицам. – протирая локтем лоб, возмутился Антипатрос, когда жаркое Солнце начало печь голову. – Разве вы не хотели посетить определённое место?

– Софокльз хотел, чтобы ему провели экскурсию по полису. – остановившись за молодым человеком, объяснила девушка, по всему телу которой переливались капли пота.

– Разве тогда ты весь его не обошёл? – вспомнив долгое отлучение ученика, поинтересовался Антипатрос, отходя от Ксантиллы и вставая под балкон.

– Вы всё равно знаете больше меня. – попытался отговориться Софокльз, вместе с девушкой приближаясь к стене дома, но тут же Антипатроса посетила идея, и он высказался сразу после слов юноши.

– Давай покажем ему нашу школу. – выйдя из-под убежища, обратился учитель к Ксантилле, которая тут же воскликнула от радости и потянула молодых людей за собой: один из которых с трепетом и восторгом побежал с ней, а другой безрезультатно пытался вытянуть свою руку, но сдался и широким шагом шёл позади них.

В школе проводились занятия, поэтому в коридорах группе встречались перебегающие из класса в класс ученики или спешившие за своими подопечными педагоги. По настоянию Ксантиллы, перед которой открывались все двери, о которых она думала, что то, что они скрывали, будет интересно Софокльзу, за несколько часов они обошли все классы. Большую часть своего внимания девушка уделяла бывшему её наречённому, а воздыхавший нежными чувствами к ней Софокльз следовал за парой.

«Как и многих людей, его сломила любовь. Знаете, я даже не ожидал от Софокльза, что в любви он будет очарован красотой, как дворянин эпохи Людовика… без разницы какого, которым „для жизни нужен только её взгляд“. Хотя бы сам заговорил с ней, а не с упоением смотрел, как она занята допросом немногословного Антипатроса.»

К вечеру они дошли до библиотеки, в которую Антипатрос зашёл с большим увлечение и тут же убежал к дальним полкам, не только по причине того, что стал слышать возле себя голос Ксантиллы, но и для того, чтобы посмотреть те книги, до которых он, склоняемый к дому усталостью, не успел дойти вчера. Девушка так же решила набрать новых мыслей для вопросов, в чём бы ей помог отвлечённый разговор, и она увела Софокльза к столам для чтения, расставленным во всю длину стены, так же занятой окнами. И на этот раз вопросы её касались деятельности самого юноши, от чего сосуды лица того залились кровью, чуть позже снова возвратившейся к сердцу.

Через полчаса, показавшихся Ксантилле в отсутствие Антипатроса более долгим сроком, девушка начала сводить разговор с Софокльзом к их общему знакомому, о котором юноша так же был рад поговорить, как о себе. А к завершению, Ксантилла, как бы обеспокоенная тем, что дома ждут её к обеду, поспешила найти Антипатроса и попросила юношу не идти за ней. Пробегала между рядами шкафов девушка не долго, так как занятый ею стол находился в середине комнаты. И в глубине скорого поворота Ксантилла разглядела сидевшую на полу фигуру, в которой узнала предмет поиска и направилась к нему. Как девушка не пыталась обозначить своё присутствие, прикладывая значительные усилия к весу шага, Антипатрос к ней не оборачивался, как и не производил ни одного движения. Подойдя ближе, Ксантилла услышала размеренное дыхание, замеченное первый раз за два проведённым в его компании дня и, не видя выражения лица, поняла, что молодой человек спит. От незнания того, разбудить Антипатроса или нет, Ксантилла выбрала самое романтичное, вспомнившееся из детских лет, происшествие и, сев рядом с любимым, положила голову на его плечо и закрыла глаза. Антипатрос, только почувствовав тяжесть в своей руку, отдёрнул плечо и вскочил на ноги, а Ксантилла, вздрогнув, с ловкостью проделала то же.

– Ты устал? Мог раньше сказать, мы бы пошли домой вместо того, чтобы бегать здесь. – упрекала Антипатроса девушка, пока он собирал разложенные на полу книги.

Учитель молчал, чем выражал полное равнодушие, а когда все книги стопкой вложились в руки Антипатроса, он повернулся к девушке и уже оттолкнулся, чтобы пройти между нею и шкафом соседнего ряда, как Ксантилла перегородила путь.

– Отойди, пожалуйста. – проскрежетал молодой человек, не оборачиваясь на неё.

– Я хотела с тобой поговорить.

– Ты разговаривала со мной весь день. Тебе мало? – продолжая настаивать на том, чтобы Ксантилла ушла с его пути, сквозь книги сказал учитель.

– Антипатрос, ты сильно изменился за эти годы. Думаешь, я могу вспомнить тебя за несколько часов?

– Я помню, о чём ты говорила: «Какое у нас было прекрасное детство, Антипатрос! А помнишь, как мы убегали от педагогов по этой улице!». Ты говорила только о прошлом. И что, только сейчас вспоминала о том, насколько давно это было? – перекладывая книги на полку соседнего шкафа и встав лицом к лицу с девушкой, воскликнул Антипатрос, не удовлетворяя тишине библиотеки.

– Ты со мной совсем не разговаривал, и я подумала, что, если напомню о том, каким весёлым, жизнерадостным ты был, как улыбка не сходила с твоего лица, ты покажешь мне её снова, тебе захочется, как раньше, захлёбываясь словами, рассказать мне о том, как ты построил школу, как учишь детей, как живёшь в Платеях.– продолжала настаивать на возвращении прошлых отношений, с грустной улыбкой расшатывала прошлое Ксантилла.

Антипатрос, удовлетворяя собственное желание, натянул огромную усмешку, открывшую оба ряда зубов.

– Вспомнила? – возвратившись к брезгливому выражению, забирая книги с полки, выпустил молодой человек. – Теперь уйдёшь?

– Ты стал другим.

– Нет, это твои воспоминания обо мне врут, потому что я не помню, многое из того, о чём ты сегодня говорила. – не утерпев, Антипатрос толкнул Ксантиллу книгами, но девушка устояла на ногах и, не принимая на себя гнев молодого человека, попыталась говорить спокойно.

– Поэтому ты и изменился. Я запомнила всё это потому, что мы это делали вместе. Ты мог забыть, потому что для тебя это было неважно, но не вспомнить это ты не имеешь права.

Ксантилла сделала шаг в сторону, и Антипатрос, воодушевлённый её отступлением, сделал несколько шагов. И когда он проходил мимо девушки, та завела свою голову между книгами и лицом учителя. Антипатрос, не успев заметить действий Ксантиллы, не остановился и поцеловал её, в то же мгновение отпрыгнул, выронив книги.

– Что ты делаешь? – взревел Антипатрос, не смутившись и не извинившись за то, что несколько книг ударили девушку по голове.

– Ты вспомнил? – Ксантилла подскочила к нему, не уделив внимания кости, начинавшей отзываться болью в висках и скрежетом в ушах.

Антипатрос не мог этого вытерпеть. Он собрал книги в кучу, взял её на руки и выбежал из библиотеки. Он продолжал нестись и по улице, а глаза его, в сумерках освещённые Луной, горели ненавистью, не останавливался он и в доме и, только захлопнув за собой дверь, свалив книги на стол, и, упав на кровать, затих. А мысли его не покидало несколько вопросов: «Зачем она это делает? Она перепила свой разум, если не понимает, что я с ней не хочу говорить? Она меня любит? Тогда ей что-то нужно от меня.». Ответы же места не находили и, нехотя продолжать жить этим днём, Антипатрос заснул через несколько минут.

Трое следующих суток, после которых должна была закончиться его неделя пребывания в доме отца, молодой человек просидел в своей комнате за чтением книг и игрой на флейте. Для удобства в первый из них, когда слуга, по распоряжению Никия, зашёл оповестить Антипатроса о скором завтраке, учитель попросил, чтобы еду ему приносили в комнату. Отцу доклад раба не понравился, и через полчаса он сам навестил сына, который настоял на том, что будет есть в своей комнате, и Никий, всё же осчастливленный тем, что сын живёт рядом с ним, поддался его прихоти.

По прошествии предложенного Никием времени, с утра Антипатрос распорядился отнести его книги в библиотеку, в то же время сам сложил привезённые вещи в сумку, но оставив в напоминание о себе флейту, вышел из комнаты для последнего завтрака в доме отца. В коридоре его привлёк женский смех и, пройдя несколько дверей, Антипатрос нашёл его источник в комнате Софокльза, вошёл в которую даже не задумавшись спросить разрешения. Происходившее в помещении множеством деталей привлекало внимание: закутанные в хитоны друг друга, Софокльз и Ксантилла танцевали. В момент, представившийся перед Антипатросом, фигуры были расставлены, отклоняясь лекалу: Ксантилла, смеясь, сидела на полу, а Софокльз только присаживался рядом с ней- но оба, немедля, обернулись к вошедшему.

– Доброе утро. – Софокльз вскочил с улыбкой на лице.

Антипатрос решил не тратить на них своё время и поспешил в столовую, а Ксантилла потянула, поддавшегося следом за учителем Софокльза к себе, и юноша изменил своё желание.

В ожидании завтрака в распоряжении Антипатроса имелось несколько минут, и, проводя их в одиночестве, он задумался, но, вспомнив о том, что не предупредил Софокльза о намерении уехать сегодня, возвратился к комнате ученика, в которую вошёл так же без стука. На этот раз увиденное привело мысли Антипатроса в удивление, а лицо исказилось сдвинутыми бровями и вжатыми друг в друга губами. А причиной этого стал поцелуй, продолжавших сидеть на полу влюблённых. Несмотря на это, Антипатрос решил отбросить все вызванные увиденным эмоции и, не забывая причины своего возвращения, объявил: «Сегодня мы возвращаемся в Платеи. »– и вышел.

На этот раз, не успел он дойти до конца коридора, как его остановил Софокльз.

– Почему ты не предупредил? – подняв брови, от чего на его молодом лбу заиграли морщины, вспыхнул юноша, но уважая хозяина дома, голос его взорвался не так громко, а в тоне нарастала тревога.

– Тебе надо только собрать вещи, и ты готов ехать. – решив не растрачивать свои усилия на обыгрывание эмоций, без выражения заключил Антипатрос.

– Я не поеду. – вскинув глаза, заполненные решимостью и неотступностью от сказанного, отрезал Софокльз.

– Очень срочные дела, которые ждут тебя в комнате? Если ты поторопишься, то я подожду тебя ещё полчаса.

– Я не вернусь в Платеи. – не ответив учителю подобным шутливым высказыванием, возразил юноша.

– Ты ей не нужен. Обычный, преданный всем сердцем и душой фанат. Брось это и забудь, уверяю, что она на тот час сделает так же. – не сдерживая презрительной усмешки, долгое время не сходившей с его лица во время пребывания в родном полисе, посоветовал Антипатрос.

– Я люблю её.

– И она?

– Да.

– И она любит себя. – решил придраться к собственным словам Антипатрос, не зная, как выразительнее высказать Софокльзу его плебейство перед Ксантиллой.

– Нет, она тоже любит меня.

– Так и сказала?

– Мне не надо говорить, чтобы я знал это.

– Ксантилла придирчиво относится к своим слова, и если бы она сказала, что любит тебя, я бы спорить не стал. Но раз она это не сделала, значит сомневается, то есть не любит.

– Я не поеду, и пусть пройдёт хоть несколько месяцев, но она скажет.

Если бы Софокльз не считался с личностью учителя, он бы с этими словами ткнул бы в его грудь свой палец, но, имея высокие чувства к Антипатросу, юноша попытался выразить этот жест глазами и ушёл. А молодой человек, только придя в столовую, тут же приступил к завтраку, во время которого в голове пронеслась терзавшая его всё оставшееся время, что он сидел в комнате, мысль: «А что, если Софокльз хочет влюбить в себя Ксантиллу, чтобы остаться в полисе и, как зять Перикла, завладеть хорошим местом в правительстве?». И сам же пытался на неё ответить: «Да, он же хотел попасть в совет, а этот путь намного легче того, по которому он идёт сейчас. И почему бы не свернуть с дороги? Нет, я не позволю ему здесь остаться. А если он не врет и любит Ксантиллу? А любовь мешает получить выгоду? Но Ксантилла его не полюбит. Надо сделать так, чтобы он разлюбил её, или если всё же чувства его так самоотверженны, как он их проявляет, хотя я в это не верю, можно заставить её прямо отказать ему. Придётся задержаться ещё на неделю, но действовать надо осторожно, поэтому начну с разговора.»

Совместив конец завтрака с началом задумки о словесном противостоянии, Антипатрос в третий раз направился к комнате Софокльза, за дверью которой никто не смеялся, не говорил и вообще звуков не доносилось, и учитель решил постучать, после чего открыл дверь и остался в коридоре. И снова занятие пары ввело молодого человека в непонимающее их действий удивление: Ксантилла сидела в дальнем от входа углу, оперев голову о стену, а в метре от неё так же устроился Софокльз, они, улыбаясь, смотрели друг на друга.

– Софокльз, можешь выйти. – тактично попросил Антипатрос и сам освободил выход.

Юноша предстал перед ним в своём хитоне, без улыбки и с намеренно сделанным выражением занятости на лице, а Антипатрос не знал, что ему сказать.

– Я сказал тебе всё. Или ты что-то хочешь добавить? – начал Софокльз, оставив за собой открытую дверь.

– Хотя я не видел вас три дня, но провёл полностью один с Ксантиллой и, подумав о твоих словах, я вспомнил его и нашёл закономерность- линии, которые пересекаются между мной, Ксантиллой и тобой.

Антипатрос, не продолжая, попытался закрыть дверь, но Софокльз не позволил, подпирая её собой, тогда молодой человек, не отступил и, приложив большую часть силы, так что на его руках вздулись вены, оттолкнул ученика и захлопнул дверь.

– Она пытается вызвать во мне ревность и использует для этого тебе. – продолжил он более тихо.

– Глупость.

– Я отказал ей, и она хочет, чтобы я видел, как вы счастливы, из-за чего начал бы упрекать себя в том, что бросил её. Так она хочет влюбить меня в себя.

– Ты говоришь, будто сам не веришь в это. – не сходя с места, на которое его поставил Антипатрос, оспорил Софокльз.– Не надо находить причину, чтобы остаться, но если это ещё одна попытка, чтобы я согласился поехать с тобой, то она не удалась.

«Ты прав, действия покажут лучше. » – заключил скорее завершить своё позорное выступление Антипатрос и, раскрыв то, что он решил остаться, ушёл оповестить об этом отца, который был так же счастлив, как неделю назад, и обещал вечером снова созвать всех друзей семьи.

Антипатрос, задумавший отсидеться в комнате до полудня, обдумывая план, через пятнадцать минут после того, как сел на кровать, вышел из комнаты с мыслью о том, что практика важнее теории, и направился на Агору. Выискивая между рядами рынка знакомых, молодой человек подбегал к ним и, прикрываясь тем, что это и ему рассказали, передавал, что Ксантилла влюбилась в простолюдина и живёт с ним. Спустя полчаса переговоры на Агоре перемешались, и уже никто не помнил, кто первым принёс им новость, после чего все разбежались доносить это известие тем, кто не присутствовал на главной площади.

Выкопав бездонный ров вокруг до этих пор непоколебимой репутации Ксантиллы,

Антипатрос пополнил книжный запас на вечер, так как не хотел закреплять за собой ответственности за напускной слух, но желал подслушать самые интересные разговоры, часто встречаемые в коридорах, и к шести часам вернулся домой.

Не было ни одного метра, чтобы в минуту, когда вошёл Антипатрос, на нем не находился раб. Прислуга бегала по дому, заканчивая приготовления вечера, но молодой человек, к которому с первого дня возвращения вернулась привычка не замечать этих людей, никого не обходя, прошёл в свою комнату. Когда время ожидания начала празднества приближалась к получасу, молодого человека навестил Никий, пригласивший сына выйти к гостям, но Антипатрос, выстроив ласковое лицо и подсластив голос, начал с того, что в Афинах самые большие библиотеки в мире, что в Платеях он не мог найти тех книг, которые есть здесь, попросил у отца разрешения не тратить время на встречи с теми, с кем виделся сегодня днём и остаться в комнате. Никий ответом был недоволен, но зная самоотверженную любовь сына к чтению и уделив внимание его словам о том, что с друзьями он уже встречался, одобрил просьбу.

Как необычно было слышать тишину в коридорах, иногда заглушаемую перебежками рабов, Антипатрос не расстроился, выведя из этого, что все приглашённые находятся в одной комнате (или в двух, если разделились по возрасту), а значит увлечены разговором, наверняка тему которого подсказал он. Только через несколько часов нашлись самые нетерпеливые сплетники, которые прошли мимо комнаты Антипатроса в дальний конец коридора, и молодой человек, интерес которого разогревался с каждой минутой молчания, подлетел к двери и прислонил к ней ухо, пытаясь расслышать о чём говорили два знакомых ему мужских голоса: – Да, она согласилась с тем, что у неё кто-то есть, но больше ничего не сказала. Ты узнал, кто это?

– Я спрашивал, даже следил за теми, кто к ней подходил, но это были только одноклассники.

– Помнишь того, которого мы первый раз увидели на прошлой неделе?

Голос замолчал, но ему не ответили, и он продолжил.

«Тот кивнул.»

– Тогда они весь вечер с Ксантиллой проговорили, а сегодня, мне кажется, он даже её сторонится. Ты заметил?

– Его вроде бы рядом с ней не было.

– Тогда это может быть он. Хотя не думаю, что Никий пригласил бы простолюдина, но вид у него, будто приехал с окраины.

– Ксантилле он не мог понравиться- ей нужна роскошь, а с такими желаниями нужны и деньги.

– Попробуем его разговорить?

– Он пил вино?

– Разбавленное.

– Попроси амфору чистого.

Следующие слова, возвращавшихся в зал, Антипатросу были безразличны, так как они не принадлежали предмету его беспокойства, и он с довольной ухмылкой и чувством, будто что-то в его теле сгладилось, возвратился к книгам. И только раскрыв её, вспомнил, прошлое Софокльза в Платеях, как юноша непоколебимо пил в деревне, но вскоре суждение о решимости, слышимой в двух голосах, подкрепили его надежду на лучшее завершение дня, которым бы для него служила полное уничтожение желания Софокльза остаться в Афинах.

До того как все книги в обратном порядке перешли в другую стопку, в коридоре успели побывать ещё несколько групп, главная тема обсуждений в которых была Антипатросу не интересна, но даже если они упоминали о Ксантилле и её никем не раскрытом возлюбленном, говорили то же, что и первая пара. Как и оживлённость вечера, уступавшая своей интенсивностью прошлому, её продолжительность сократилась, и Антипатрос уснул под негромкое собирание посуды около полуночи.

Весь следующий день обстоятельства не менялись: Никий ушёл с утра, а Софокльз и Ксантилла вышли из комнаты только к завтраку, где их, попрощавшись с отцом, ждал Антипатрос.

– Доброе утро. – воскликнул юноша после того, как отпустил руку девушки и сел рядом с Антипатросом.– Почему ты не вышел вчера? Я хотел зайти, но меня остановили твои одноклассники и, прости, но я вспомнил о тебе, только когда они ушли.

– Все, кого ты вчера видел- мои бывшие одноклассники. – поправил Антипатрос, переставляя тарелки.

– А разве девушка может учиться в школе? – понизив голос, неожиданно спросил Софокльз.

– Исключительная. – Антипатрос не мог выдумать последующий план для расстраивания отношений пары, от того и не решался выбрать определённый тон, поэтому говорил безэмоционально.

– Как Василика и Элисса?

– Можешь считать так.

Вскоре Софокльзу подали завтрак, а Ксантилла заняла своё место около окна, в которое продолжала смотреть, пока юноша не вышел из-за стола, и Антипатрос, решив, что узнал всё о том, на что мог повлиять вчерашний вечер, ушёл, перед этим оповестив, что сейчас пойдёт в библиотеку, но с собой он никого не пригласил.

«Они держались за руки. Она снова ночевала здесь. Он снова улыбался. Значит те ничего не узнали, и о слухе все забудут. К действию, надо переходить, к действию!»– твердил учитель, проносясь по улицам.

Отстав от Антипатроса на несколько минут, не позавтракав, из дома вышла Ксантилла, убедив Софокльза, что отец попросил её прийти домой. На улице догнать молодого человека она не смогла, и решив, что так же долго ей предстоит искать его в библиотеках, начала со школьной, в которую только открыла дверь, как Антипатрос, сидевший за читальным столом без книги, поднял на неё глаза, и Ксантилла села напротив него.

– Твой план не удался, но помог мне, спасибо.-сузив глаза, начала девушка.

– А мне кажется, он выполнил своё предназначение. – блефовал Антипатрос, передумав назначение замысла.

– Ты хотел меня опозорить, засмеять собственного друга. Тебе надо было выйти из комнаты, чтобы увидеть, что всё как обычно, и никто не будет думать о твоей сплетне больше одного дня.

– Ты думаешь уже два. – усмехнувшись, но не специально выпустив это изо рта, прошипел Антипатрос и, выдержав молчание, спросил. – Ты знала об этом заранее?

– Нет, но догадаться было нетрудно. – не скованная сложностью разговора Ксантилла поправила выпавшие из-под ленты волосы и захватила руки в замок, положив их на стол.

– Зачем тебе Софокльз?– не заставлял девушку ждать и не отбирая у себя времени, которое мог потратить на обдумывание плана, Антипатрос переходил к главной идее разговора.

– Ты ревнуешь? – останавливала развитие мыслей Ксантилла.

«Молодец, Ксантилла, ревность убьёт его любовь.«– воскликнул мысленно Антипатрос, но и так улыбавшееся его лицо не выдало этого.

– Ты играла передо мной сцены с ним, чтобы заставить меня ревновать? Я надеялся, что твоё воображение придумает что-то менее ничтожное и изящное.

Девушке показалось, что края губ Антипатроса дрогнули и приняли выражение в общем похожее на разочарование, в котором не утихала надежда, из-за чего решила, что трюк её сработал.

– А ты не лгал мне, когда оттолкнул меня и сказал, что ничего не помнишь?

– Может быть я не мог вспомнить всё сразу. – Антипатрос встал и начал обходить стол, не отводя сверкавших с момента появления идеальной для исполнения его желания мысли глаз от Ксантиллы.– Потому и не выходил вчера, что не мог видеть тебя, огорчённую моими бездумными поступками. Но тебя, видимо, уже саму не волнует то, о чём ты мне так усердно пыталась напомнить.

– Да, я расстроилась из-за твоих слов, может быть разочаровалась, но даже если для тебя это ничего не значит, я никогда не омрачу свою память.

– Я рад это слышать, но и для меня эти воспоминания, о времени проведённом с тобой, бесценны. Но я не жалею о том, что они закончились уже давно.– он остановился возле стула девушки и сделал самое жалостливое лицо, представив её бездомным животным, за жизнь которого у человека щемит в сердце, но он всё равно не забирает его с собой и, забыв блестящие, тёмные глаза существа, безразлично отворачивается от него.– Не злись на меня за то, что я рассказал о тебе и Софокльзе. Я хотел убедиться в силе ваших чувств, и если тебя не сломило общественное призрение, то я уверен, что ты не разобьёшь сердце беспамятно влюблённого в тебя.

– Ты говоришь, будто скоро уезжаешь. – встревожилась Ксантилла и, прочувствовав онемение шеи, с помочью которой её голова отклонилась назад до своего предела, чтобы смотреть на Антипатроса, встала.

– Со дня на день.

– Но Никий сказал, что ты останешься ещё на неделю. – услышав подтверждение своего опасения, голос Ксантиллы стал прерывистее, а глаза начали расширяться.

– Это были мои слова, но я выбросил их, не подумав. В тот день я начал вспоминать о нас, меня охватило чувство, и я не смог сдержать себя.

– Чувство?

– Это уже не важно. Вы счастливы, а мне надо уехать. – драматично вибрируя голосом, как часто это делали в виденных им трагедиях, проговорил молодой человек.

Когда Ксантилла подходила к школе, а Антипатрос выбирал лучшее место, чтобы произвести впечатление на того, кто бы зашёл в библиотеку, Софокльз, перебирая пальцами нижнюю губу, обходил свою комнату, в поисках решения. А вопрос состоял в том: поговорить ему с Антипатросом сейчас или подождать, пока он вернётся домой, или не говорить вообще. Во-первых, юноша выбрал разговор с учителем, а далее, рассудив, что в доме кроме них есть ещё слуги, и возможно присутствие Ксантиллы, он счёл более правильным пойти в библиотеку. Дорогой Софокльз уже не так рьяно восхищался дворцами Афин и шёл, больше смотря в даль, где за домами расположилась школа, подбирая слова, которыми хотел узнать об эмоциональном и душевном состояниях Антипатроса, и, чтобы не утратить в будущем дружеские с ним отношения, выслушав его полное объяснении о теории, что девушка пользуется им ради привлечения внимания молодого человека, но сам считал, что умная Ксантилла не могла придумать такой глупый способ, и твёрдо был уверен в том, что они любят друг друга обоюдно и самозабвенно. В коридорах Софокльз шёл тихо, стесняясь стука его сандаль о пол, который расползался далеко в тишину громким эхом. Выстояв перед дверью с полминуты, остановив себя для того, чтобы успокоить сердце, и после того, как это ни на что не подействовало, мысли смешались, а руки вспотели, он вошёл в библиотеку и услышал последние слова Ксантиллы: «Нет, ты лжёшь себе.», – после чего девушка поцеловала Антипатроса, который стоял лицом к двери и видел, как зашёл Софокльз. Учитель уже был не в силах сдержать смех, из-за чего даже обрадовался поступку Ксантиллы, не заметивший постороннего взгляда.

«Я думаю, вам и так понятно, о чём они говорили после последней, написанной автором реплики и до этого, так что не буду тратить ещё больше времени, добавляя к тому, что сказал сейчас.»

Юноша онемел, колени начали трястись, а только что не стихавшее сердце, остановилось, и глаза не могли покинуть продолжавшую стоять рядом пару. Софокльз ждал, пока девушка обернётся. Он видел её волосы, одежду, но не верил, что это Ксантилла. Его желание сбылось и девушка, заметившая, что Антипатрос смотрит на дверь, обернулась. Софокльз выбежал немедля.

– Это был Софокльз?– скинув приятный тон с лица, воскликнула Ксантилла.

– Да. – Антипатроса захлестнул беспредельный восторг.

Но словно одумавшись, Ксантилла вернула улыбку и повернулась к Антипатросу.

– Ты не пойдёшь за ним?

– Ты права, мне надо его успокоить. – будто озадачившись вопросом Ксантиллы и не взглянув на неё, Антипатрос вышел из библиотеки.

«Как всё удачно! Я ждал одного, пришли оба, ещё и в правильном порядке. Она даже сама всё сделала, ещё и дала предлог, чтобы уйти. Если ради этого я копил удачу всю жизнь, то потрачена она не зря. »– ликовал Антипатрос.

После того как он для виду, если бы за ним следили, пробежал по школе и нескольким прилежащим улицам, перешёл на неспешный шаг, и уже около дома его дыханье успокоилось, множественные оправдания для всех случаев вспомнились, и он, никого не пропуская, не замедляясь у поворотов коридора, прошёл к комнате Софокльза, у которой проявил большие манеры: постучался, сказал, кто пришёл, попросил войти и, высчитав десять секунд, открыл дверь.

Софокльз плакал в кровать, которая заглушала его истерические завывания, и не слышал появления учителя. Оставшись не замеченным и стоя в центре комнаты, он сел рядом с телом и погладил ученика по спине. Софокльз вздрогнул и, переворачиваясь, пытался возобновить сбившееся дыхание, но, не видя, кто пытался его успокоить, сначала отвернулся, вытер лицо, несколько раз глубоко вдохнул, после чего повернулся к Антипатросу.

– Ты рад? Ты был прав! – воскликнул Софокльз с вновь подступающими слезами. – Пришёл рассказать мне о том, что она тебя поцеловала? Как видишь, я уже знаю.

«Он не видел, что я смотрю на него?»– спросил себя Антипатрос и тут же принял вид невинный.

– То было лишь моё предположение. – подсаживаясь ближе к юноше, отговаривался Антипатрос.– Я знал её и хотел предостеречь тебя. Мне жаль, правда, я думал, что она изменилась.

– Ты пришёл только для этого? – Софокльз упал на кровать, обхватив руками живот.

– Я должен знать, что с тобой всё хорошо. И я буду сидеть здесь, пока сам в это не поверю.

Софокльз скрыл своё лицо под лежавший на кровати тканью, …

«Почему нельзя назвать это просто одеялом? Всё ещё не понимаю этой прозаичной многословности!»

… но появился через полчаса.

– Я сегодня уеду.

– Тебе ещё надо успокоиться, лежи, я всё устрою и поеду с тобой. – подхватил Антипатрос и, пригладив сбившиеся на лбу в ком волосы юноши, вышел из комнаты.

Осыпая себя комплиментами и поздравлениями, Антипатрос отдал распоряжение запрячь им двух лошадей и оставшееся до возращения отца время собирал свои и Софокльза вещи. С Никием молодой человек говорил долго, большей частью о том, как был рад возвращению в родной полис, услаждал отца тем, что будет всегда рад видеть его в деревне и ждёт их следующей поездки.

В течение дня в дом пыталась войти Ксантилла, но слуги, подчиняясь распоряжению Антипатроса не впускали её.

Вечером учитель зашёл к Софокльзу и предложил ему подождать до утра, так как скоро начнёт темнеть, но юноша был обессилен, бледен и, не ответив, вышел из дома и оседлал лошадь. Антипатрос ему воспрепятствовать не стал и, проделав то же самое, поскакал за Софокльзом.

Без него

Проснувшись с мыслью о том, что теперь ей придётся разгонять тоску группы из десятка детей, запертых на весь день в небольшом, в сравнении с бывшим ей современном, классе, Элисса пошла в госпиталь.

«Потому что еды у неё дома не было, и тогда же она решила её вообще у себя не заводить, а нахлебничать у стариков.»

После завтрака, который Элисса хвалебно раскритиковала и предположила, что придёт и на обед, а под конец печально добавила об отъезде учителя и о том, что ей придётся его замещать, девушка пошла в школу. К моменту её прибытия, а шагала она, не торопясь, подпинывая камни, на столах, за некоторыми из которых уже разговаривали несколько детей, были разложены таблички, и Василика, читая, занимала стол учителя.

– Привет. – обращаясь ко всем, только открыв дверь, крикнула Элисса.

Все, за исключением Василики, так же поприветствовали девушку, которая с непривычным энтузиазмом подхватила их общительность, и, подходя к каждому ученику, уделила их личным вопросом около минуты.

– Антипатрос говорил с тобой? – облокотившись о самый маленький стол в кабинете, стол учителя, к которому подошла последним, и заняв большую часть его центра, спросила Элисса не убиравшую от лица книгу Василику.

– Нет.

– То есть ты не знаешь, что он попросил меня помочь тебе?

– Ты мне не нужна. Он уже уезжал на неделю, и я объяснила им всё так же хорошо, как-то же рассказывает Антипатрос.– усмехнувшись, оспорила её вопрос Василика, продолжая удерживать препятствия между их взглядами.

– Видимо, это не так. Надо обсудить план работы. Будем меняться по часам или дням? – не отступала Элисса как от вопроса, так и от занятого места.

Василика с презрением провела взглядом по верхнему краю книги, которую для этого немного приспустила, и не ответила.

– Я делаю это только потому, что об этом попросил Антипатрос. Не люблю подсказывать соперникам, но, если ты всё ещё хочешь выиграть спор, подумай, как изменится к тебе его отношение, когда он узнает, что ты не послушала его указаний. – надвигаясь над Василикой, напоминала Элисса.– Если тебе принципиально не хочется со мной работать, я могу уйти.

– Нет, стой. – пробудилась девушка, услышав в предложениях истинную угрозу ухудшения отношений с предметом её симпатий, и положила табличку на стол.

«Значит, у них эта резкая смена взгляда передаётся по наследству.»

– Как ты хочешь распределить обязанности?

– Три дня учу я, потом ты. Антипатрос сказал, чтобы ты преподавала географию, математику, астрономию и письмо, а я историю, литературу, живопись и философию.

– Я проведу первые дни.

– Как хочешь. – безразлично бросила Элисса, но вышла из школы, испытывая облегчение.

Остановившись в центре нескольких дорог, Элисса задумалась о том, куда ей идти и, найдя отличием двух пристанищ только то, что в одном её могут утомить вопросами, пошла в свой дом.

«Нет, сегодня не поедем. Я же не думала, что она решит начать первой. Вообще-то мы могли убедить её в этом, но какая разница, лошадей ночью мы бы не нашли. И как я поеду одна? Надо было думать об этом до того, как придумала остальное. Хорошо, но мы не можем ничего не делать, когда сами обстоятельства побуждают нас к этому. И что ты предлагаешь? Надо найти того, кто собирается поехать, и мы навяжемся за ним. Ты доверяешь этим крестьянам? Некоторым. А ты помнишь, чтобы кто-нибудь за эти недели выехал из деревни дальше поля? Значит, с большей вероятностью кто-то поедет, потому что сейчас только собирается. Предлагаешь обойти каждый дом, стучаться и спрашивать, уезжают они или нет? Опять ты усложняешь! Она пойдёт к старосте и спросит у него обо всех. А если он не знает? Если так, то он либо не хочет нам об этом говорить, либо ему не сказали, либо никто не едет. И что тогда? Наймём лошадь, возьмём карту и поедем сами… Хорошо, сейчас пойдём к старосте. »– по дороге согласилась со всеми своими мыслями Элисса и свернула на новый путь.

Старосты девушка дома не застала, только вместо него встретила Агатту, которая сообщила, что её муж ушёл в поле по просьбе нескольких мужчин, но времени его возвращения она не знает.

«Надежда ещё есть. И что, снова ждать? Я так устал. На этот раз можешь сказать за всех. Надо ждать. Да, сейчас все на работе. Может быть, сходим к Мелиссе? Ей могли рассказать. »– передумала Элисса и, вновь сменив направление от дома несколькими оборотами, направилась в госпиталь.

На лавочках сидели несколько селян, не обратив внимания на которых, девушка прошла к столу, поздоровалась с Мелиссой и, сказав, что подождёт окончания приёма в столовой, ушла в соседнюю комнату, где просидела несколько минут, прислушиваясь к неразборчивому шорканью где-то в доме, и из любопытства к тому, что не может найти его источник, подошла к мастерской. Именно за дверью и томился звук, и Элисса, привлечённая его несвойственностью этой комнате, вошла в мастерскую.

Олиссеус был отвлечён от обычного вращения круга, за чем Элисса чаще всего его замечала (кроме последнего визита, когда гончар расписывал вазы), и сидел, осаждённый с одной стороны горой шелухи или листвы (к какому виду растений принадлежали они до высыхания, Элисса не разобрала), с другой были набросаны куски ткани, но опрятнее всего стояли вазы, одну из которых мастер держал в руках и окутывал комбинацией из остальных имеющихся предметов.

– Зачем вы их закрываете? – подходя к гончару, поинтересовалась Элисса и продолжила с лестью, о которой не забывала ни в одном разговоре с Олиссеусом.– На них прекрасные рисунки.

– Для продажи. – не отвлекаясь от работы долгими речами, завернув последний листок, мастер поставил вазу в часть, отведённую для готовых продуктов, и взялся за следующую.

– В том полисе, где живёт Софокльз?– взволновалась Элисса, но пыталась не выдать своей радости голосом.

Присев между тряпками и не завёрнутыми вазами, она хотела взять одну на руки, но, побоявшись криков Олиссеуса, отогнала мысль.

– Да.

– А скоро вы поедите?

– Элисса, не отвлекай меня! – выпуская частую для его натуры раздражительность, небрежно бросил гончар.

– Ваша работа, работа мастера, не станет хуже, если вы часть своего внимания отведёте моему вопросу. – подластилась Элисса, заметив, что Олиссеус

смягчается, услышав к себе лестные знаки внимания.

– Через несколько дней.

– Я надеюсь, что вы продадите свои работы по лучшей цене. – отметив, что вскоре она выведет Олиссеуса из чувств, располагающих к общению с ней, закончила девушка.

Элисса поднялась, остановилась ещё на несколько секунд посмотреть на вазы, и как ей казалось, именно их она видела за стёклами музеев, и ушла в госпиталь, где количество искалеченных не уменьшилось, и она занялась работой Василики, под скуку которой её снова стали посещать мысли: «Такой случай, и сорвался. Всё равно придётся идти к старосте. А если больше никто? Если он один? Подумайте, он едет их продавать, это его работа, а остальным зачем ехать в Платеи – у них автаркия. Об этом решим после того, как спросим у старосты.»

Просидев до вечера в госпитале, помогая Мелиссе, Элисса пообедала и пошла к Изокрэйтсу, который согласился с тем, что из деревни, кроме Олиссеуса, никто выезжать не собирался в течение нескольких недель.

«А я говорил. Ты скептик. Зато я прав. Итак, у нас две проблемы: первая- он уезжает в дни, на которые у нас назначена работа. Это из-за Василики… Не перебивай, второе- он нас не возьмёт. Почему? А кто мы ему? Какая-то девчонка, которая пришла к ним из леса, не знала их язык, месяц пролежала в больнице. Мы- очередной пациент его жены. Значит надо добиться его расположения. Значит надо как-то отсрочить его отъезд и за эти дни войти в круг его доверия. »– вечером, когда Элисса пыталась уснуть, и в то же время ни разу ещё не закрыла глаза, и под каждую новую реплику поворачивала голову на другую щёку, подытожил один из голосов.

Забыв о том, что Антипатрос попросил её прочесть принесённые им конспекты, девушка весь следующий дня провела в доме Олиссеуса и Мелиссы, перемещаясь из комнат по мере надобности хозяевам, или если они уставали от её разговоров (в большем количестве случаев это относилось к Олиссеусу). В госпитале она снова заимствовала роль Василики, даже была послана в лес для сбора трав, рисунки которых Мелисса показала ей в книге, а в гончарной мастерской Элисса никак не могла найти подходящий предлог для того, чтобы Олиссеус задержал отъезд.

Занявшись одной мыслью, Элисса спросила о том, сколько времени мастер изготавливает одну вазу, начиная с придания формы и кончая упаковыванием в ткань. Ответ Олиссеус начал раскрыто, уточнив, что общее время для каждого изделия неизмеримо и накладывает на себя изменения исключительные в каждой характеристики, но он, как человек знающий своё ремесло и совершенствующий его не один десяток лет, …

«Он прямо так и бахвальствовался.»

… если отдаст всё своё время изготовлению одной вазы, то закончит за три дня.

«Разобьём вазы. – в тот же миг, заслонив собой все предыдущие мысли, выскочила идея, и прыткий мозг девушки сосредоточился на главном. – Все? Нет, может быть две или три. Он же сказал, что если будет работать только над одной, то потратит три дня. Но если разобьём одну, он и без неё поедет, а если больше, то точно времени не хватит. Постой, Антипатрос сказал, что приедет в лучшем случае через две недели, так что мы можем подождать неделю. Нет, если разбить много, могут подумать, что это кто-то специально сделал, он начнёт искать и работа остановится. А почему он об этом не подумает, если разобьём три? Потому что мы представим, что, например, они упали от ветра или на них, от того же ветра, что-нибудь упало. Тогда он только расстроиться, сделает новые и поедет. А может быть он не будет их делать? Если у тебя есть другой план, то можешь рассказать сейчас. Нету. Значит, мы разбиваем вазы и обустраиваем место, склоняя его подозрения от человека до природных явлений. Можно ещё списать на „волю богов“! Откуда я знаю об их богах? Кто-нибудь придумал, как расположить его к нам? Может быть помочь в процессе изготовления. Нет, после того, он нам даже прикасаться к многим вещам тут не разрешает, к тому же в те дни мы будем преподавать. А это значит, что у нас будет свободное время только вечером, и если мы будем тратить его на помощь, то он может подумать, что он нам не безразличен и прочее. От этого мы ничего не теряем, так что попробуем. Надо разбить сегодня. Он говорил о том, пойдёт ли сегодня куда-нибудь?»– уставившись на руки Олиссеуса, придумывала Элисса и, не найдя ни у кого ответа, обратилась к мужчине:

– Староста должен знать обо всех делах односельчан? Вы расскажете ему об отъезде?

– Да, мне надо будет его ещё раз предупредить. Наверное, пойду завтра.-окручивая последний десяток ваз, согласился Олиссеус.

– Давайте я вам помогу. Вы сможете сходить сегодня и уедите ранним утром. – предложила Элисса, пытаясь сделать глаза умными, по ещё со школьных годов известному правилу, когда надо начать складывать в уме многозначные числа, но лицо осталось такое же приветливое, которое она чаще всего применяла в этом доме.

– Нет.

На этот раз девушка прекратила попытки с первого отказа, но начала о другом.

– Расскажите о рынке. Он стоит на главное площади, там много рядов, и все продают разное? Платеи- крупный полис? Наверное, там много продавцов и товаров.

– Достаточно. – Олиссеус, расположение духа которого сегодня были не из приятных, и шутить он не хотел, ответил на то, что выбрал, забыв об остальных вопросах. – Но покупают там не только местные жители. Как и продавцы, покупатели приезжают с окрестностей, и товар всегда скупается.

– А как они распределяются? По классам, по качеству товара или по местности, откуда его привезли? – Элисса находчиво подбирала самые непопулярные варианты размещения, чтобы Олиссеус продолжил разговор, а не просто подтвердил её слова наклоном головы, после чего всегда диалог обрывался.

– По рядам- одному товару выделяют один коридор.

– А если продавцов большем, чем места.

– Такого не бывает. Но если недалеко время праздника, то те, кому не хватило части общего стола, приставляют к нему свой. – Олиссеус обновил колени неупакованной вазой.

– Надо иметь товар высокого качества, чтобы выделится среди точно таких же. – будто вслух задумалась Элисса.

– Или быть хорошо известным и делать некоторые товары по личной просьбе.

– По личной просьбе- значит они сами выбирают материал, форму и рисунок?

В ответ Олиссеус кивнул.

– Это вон те, которые вы положили отдельно от других? – вытягивая палец к той части, окружавшей мастера, где стояли готовые вазы, разделённые на две группы несколько сантиметровой полосой пустоты.

Мужчина, не сказав ни слова, кивнул, и, как предполагала Элисса, на этом разговор был окончен, а в мыслях девушки возобновились движения: «Давайте разобьём одну обычную и одну на заказ. Тогда, раз всего по одной, он успеет сделать их за три дня, а так как одна на заказ, то без неё он не уедет. Хорошо, осталось подождать, пока он уйдёт. Может быть ещё раз напроситься? Нет, даже если согласится, то потратит много времени, объясняя, как заворачивать.»

Решив все детали, но не скрепив конструкцию воедино, Элисса перешла в госпиталь, надеясь, что перед тем, как посетить старосту, Олиссеус зайдёт сообщить жене о своём отлучении.

Так и случилось: вечером, когда до обеда оставалось не больше часа, в госпиталь вошёл мастер, лицо которого было менее сурово, чем обычно, даже уголки губ играли незаметной на лицах других, но бросавшейся в глаза тем, кто знал Олиссеуса, улыбкой. Он сказал жене, которая при его появлении приостановила разговор с Элиссой и посетительницей, которая задержалась после того, как ей на ушиб лекарь намазала смесь, за которой и уходила девушка, о том, что к завтрашнему отъезду всё готово, и мастер пошёл к старосте.

Тут Элисса нашла недостающую часть- Мелисса могла услышать грохот разбивающейся керамики и поймать её. В то же время действовать надо немедля, хотя Олиссеус ходил не быстро, и дом старосты находился далеко, с Изокрейтсом он всё же долго говорить не будет и сразу же вернётся в мастерскую. Элиссе в голову не пришло ничего удачнее, как сетовать на свою память о том, что она забыла передать Мелиссе, что когда она ходила в лес, то зашла в школу, и Василика попросила передать, чтобы, как только Мелисса не будет занята, то пришла к ней. Лекарь попросила Элиссу не волноваться о её забывчивости, но всё же укорила за беспечность, выпроводила приятельницу и пошла в школу.

Девушка стояла в мастерской в растерянности, не имея понятия о том, как уронить вазы. Вблизи от них стоял только стул и чуть дальше стол, но ни один из этих предметов ветер уронить не мог. В метаниях от одной мысли к другой, Элиссе предложили составить цепную реакцию, начало которой можно было объяснить дуновением ветра, а заканчивалась бы она падением стула.

«Начнём с того, что может уронить этот стул. – Элисса прокрутилась вокруг себя.– Достаточно много вещей. Может быть тогда лучше начать с того, что может сдвинуть ветер? Да, я так сначала подумала, но это только кисть. От неё достаточно много вариантов, но ни один не роняет стул или разбивает вазы. С той стороны, – она показала на выход из дома, – вообще ничего нет, значит остаётся эта часть. Постойте, у нас же могут быть помарки на условности и человеческий фактор, и что если Олиссеус закрыл дверь не плотно, или она сама слегка приоткрылась, тогда при сильном ветре она захлопнется, ударит о стену, а к ней прислонили метлу. Она упадёт, у неё длинная рукоять, и заденет гончарный круг… но уронит ли она его? Может попробуем на практике? Нет, вдруг не получится. Думаю, мы сможем поставить её на место.»

Метёлка стояла за дверью, которую Элисса решила не захлопывать, а только уронила инструмент, конец рукоятки которого даже не задел гончарного круга. Девушка начала нервничать, времени оставалось меньше.

«Давай попробуем те, в которых ты использовала кисти. »– возвратилась к первым мыслям Элисса и с начавшими трястись руками подошла к столу.

Она сталкивала кисть, которая, скатываясь по горе тканей, ударялась о вазы, но те даже не пошатнулись. Она пробовала и несколькими кистями, но и их силы не хватало. В последних попытках кисти заворачивали в другой угол стола, сталкивались с предметами, назначения которых девушка не знала, но похожи они были на небольшие отрубленные от ветки части, некоторые из которых были заострены с одной стороны, и сбивали их со стола. Но и с более длинной цепочкой все попытки были тщетны.

Под конец Элисса разнервничалась, отругала себя и ушла домой. А из хозяев первым вернулся Олиссеус только через пятнадцати минут после того, как девушка покинула его мастерскую. Он забеспокоился об отсутствии Мелиссы и успокаивал себя, любуясь упакованными и готовыми к продаже вазами. Ещё через примерно те же пятнадцать или двенадцать минут вернулась Мелисса и, рассказав мужу о том, что Василика просила её о помощи, …

«Ей, кстати и правда была нужна помощь, но раз сопернице она об этом не говорила, то была обескуражена, когда Мелисса объяснила, что она пришла, услышав о просьбе от Элиссы, но её лжи не выдала, заботясь об и без этого занятой проблемами многих односельчан женщине.»

…пошла раскладывать обед, во время чего несколько раз удивилась, что Элисса ушла, не поев и не попрощавшись, а муж её об этом не заботился и с радостной улыбкой думал об утре завтрашнего дня.

Ночью Элисса не могла уснуть. Она то начинала думать о том, сможет ли она остановить Олиссеуса завтра, после чего снова ругала себя, а мысли молчали. Она ходила по комнате, высказывала самые нелепые идеи, будь то: выкрасть вазы, сломать телегу, выпустить коня, а в пылу бессонного бреда бросила о том, чтобы убить животное. После этой мысли она испугалась себя же, решила думать о том, как воспрепятствовать отъезду, легла на кровать и только начала засыпать, как вспомнила о том, что Олиссеус уедет с утра, и если она уснёт сейчас, то проснётся к полудню. Она тут же соскочила с кровати, пробежалась по дому, отгоняя дремоту, и села за стол, где от чего-то вспомнила, как за ним сидел Антипатрос, удивилась этому, но прогонять видение не стала. После этого исключительного для её жизни события, Элисса несколько минут пыталась придумать устный предлог, чтобы остановить Олиссеуса, но нашла только один из пунктов того, как она могла бы пригодиться ему в Платеях, а именно, решила зазывать покупателей в часы большей посещаемости рынка. Но даже после этих выводов, заглянув в окно, она не рассмотрела даже проблеска Солнца над горизонтом, в то же время Луна сияла высоко в чёрном небе. Элисса засмотрелась на движение небесного тела, после снова встала, бездумно, чувствуя будто бодрствует только её тело, а сознание спит, покружила в центре комнаты и, наткнувшись глазами на книги и конспекты, отданные ей Антипатросом, села читать. Так, хотя ей и было несколько скучно, она прождала до утра и, заметив, что корона Солнца брезжит над горизонтом, побежала к дому гончара.

Вид у Элиссы был неопрятный и встревоженный: волосы были не расчёсаны, часть их была разбросана по спине и плечам, другая, на которую девушка ложилась на подушку, примялась к голове и была похожа на дно чашки; оттенок нездоровости придавали ей красные глаза, обвёрнутые снизу почерневшей кожей, отвыкшей за месяцы здорового сна от ночной студенческой жизни, и всё это ярким пятном выделялось на бледном лице. Если же раньше эти отражения своей ночной жизни она скрывала косметикой, то здесь, не имея зеркал, Элисса забывала о бывшей привязанности к ухоженности своего внешнего вида и, даже не имея в мыслях интереса узнать о наличии в деревне бани, …

«Которая, кстати, там была, но выстроена была в той части, куда Элисса, так же не имея предложений об этом, не заходила.»

… не мылась с прибытия.

Не доходя до улицы, на которой стоял дом гончара, Элисса свернула на соседнюю и пошла, заглядывая в щели между домами, высматривая нужную постройку. Отыскав её, девушка прислонилась к стене противоположного дома и заглянула за угол: лошадь была уже запряжена, а телега была частично заполнена: к ней Олиссеус всё ещё выносил из мастерской вазы.

«Что будем делать! Однозначно надо подождать пока он уйдёт. Можно напугать лошадь, она опрокинет телегу. Нет, разобьются все вазы. Я говорила, можем украсть. Нет, пока мы бежим туда, ищем вазу, потом возвращаемся, он может нас заметить. А ты помнишь, как выглядят те вазы? Да, и, кажется, уже вижу одну. Тогда давайте просто разобьём её, кинем камень. А ты попадёшь? Надейся, что попаду. Другого выхода сейчас нет. Постойте, мы же не хотели, чтобы было похоже на то, что это сделал кто-то специально. Да, но это единственный способ.»– Элисса решилась и, оглянувшись, подняла камень средних размеров.

Подождав, пока Олиссеус зайдёт в дом, она, опираясь о стену, пробежала к концу здания, за которым скрывалась, прицелилась, бросила и промахнулась- камень не долетел до телеги менее метра. Элисса вернулась на позицию за углом, взяла камень похожих размеров, подождала отлучения гончара, который принёс ещё одну вазу, и подбежала на то же место, откуда кидала первый раз, остановилась на несколько секунд- её поддерживали все мысли- занесла руку, отставила её чуть дальше, чем при предыдущей попытки, и бросила. Тут же поняла, что на концентрацию затратила достаточно времени для возвращения Олиссеуса, и, не глядя, побежала назад и в это же мгновение услышала грохот разбивающейся глины, который придал девушке сил, она улыбнулась и с большей быстротой убежала домой, где, довольная своей ловкостью, решив обсудить это с мыслями вечером, уснула.

Как она и догадывалась, раскрыла глаза Элисса, когда Солнце склонялось к горизонту, за несколько часов до заката. И с видом, будто весь день готовилась к перенятию учительского места у Василики, даже забыв о еде, она пошла к Мелиссе. В госпитале никого не было, поэтому Элисса, решив, что хозяева начали обед, прошла в следующую комнату, где один край её губ подёрнулся вверх, и, не зная как воспринять пустоту дома, Элисса перешла в мастерскую, в которой так же никого не оказалось, и чуть не вскрикнула от радости, увидев выложенные на полу вазы, которые покоились под столом на ткани и тем же материалом были накрыты сверху, из-за чего Элисса не сразу признала в это куче предметы гарантии того, что Олиссеус остался в деревне.

Рассуждая, девушка села за стол в центральной комнате. Мысли мешались и думали о разном: «Куда они могли уйти? А скоро придут? Скорее всего скоро, уже темнеет, а мы сегодня ещё не ели. Олиссеус точно пошёл находить того, кто разбил вазу, но где Мелисса? Может быть, не будем их ждать? Искать пойдём? Может быть, они пройдут мимо нашего дома. Ты не настолько сильно хочешь есть…».

Хотя единого решения Элисса принять не смогла, но большинство согласилось идти на поиски, другие не могли протестовать, и аргументировали свое согласие тем, что им хочется увидеть злость, на которую способен Олиссеус.

По пути к дому старосты Элисса вспомнила, что через улицу стоит школа, и, чтобы не делать круг, она посетила учебное заведение. Занятия были окончены, Василика читала книгу, знала о произошедшем, но о том, где сейчас может быть мастер, понятия не имела. Элисса даже сначала решила уделить несколько минут разговору с девушкой, но подумала, что развлечётся этим меньше, чем встречей с Олиссиусом, и зашагала к дому старосты под раскатистые завывания желудка.

Дверь Элиссе боязливо открыла Агатта, но признав в посетительнице не надоевший предмет, навещавший их в лице скверного Олиссеуса, лицо раскрыла в облегчённой улыбке и впустила девушку в дом.

«Нет, ну также хорошо начинали без скучных диалогов! Тут несколько строчек, а она всё пишет. Я понимаю, что это произведение называется романом, но не опускаться же так беспечно до подробностей. Олиссеус ушёл от них несколько минут назад, с Изокрейтсом пробыл несколько часов, долю которых они просидели в доме, а часть выходили по домам соседей.»

Попрощавшись и извинившись за поздний визит, Элисса, несмотря на многочисленные упрашивания как самой себя, так и желудка, интерес которой частично заменился страхом, решила навестить мастера завтра и потащила своё обессиленное тело домой.

С утра бодрость не ощущалась, неистово болел живот, а его рёв заглушал даже мысли. Надеясь на то, что до начала занятий она имеет хотя бы час свободного времени, Элисса, уговаривая себя тем, что скоро поест, с последними силами дошла до второго своего дома. На улице, как и при первых секундах пребывания в госпитале, ничего слышно не было, зато из следующей комнаты доносились удары ложки о тарелку. Элисса, тяжело шагая, перешла госпиталь, постучала в дверь и не спеша её приоткрыла. Услышав за ней настойчивое «Входите, входите», девушка повиновалась и оказалась перед подошедшей к ней Мелиссой.

– Доброе утро, Элисса.– не убирая с лица, как предположила Элисса, застывшую на нем улыбку, сказала лекарь, пропуская гостью в комнату.

Элисса сделала самое удивлённое выражение, увидев Олиссеуса, и подкрепила его словами:

– Почему вы не уехали?

– Где ты была вчера?– если бы Элисса не могла следить за его движениями, а гадала только по тону голоса, то, услышав этот вопрос, предположила бы, что Олиссеус вскочил со стула и, будто укоряя её в чём-то, подбежал к ней, но простору взора Элиссы ничего не мешало, а Олиссеус сидел на своём, занятом им обычно, месте.

– Я сегодня преподаю в школе, а вчера перечитывала книги, которые дал мне Антипатрос. Это заняло весь день, я даже забыла о еде… А вы не знаете, занятия уже начались? – с видом усталым, который было несложно произвести, так как то же самое она чувствовала сейчас, обернувшись к Мелиссе, остановившись у стола, спросила Элисса.

– Скоро, но ты должна поесть. – забеспокоилась заботливая женщина, хотя Элисса считала, что лекарь чувствовала к ней некоторую привязанность, вызванную тем, что она будто вырастила за месяц ни на что неспособного ребёнка, отчего и чувствовала ответственность, но это предположение ничем не подтверждалось.

«Можно сказать, она просто хороший человек? Не думаю, что тот же Олиссеус стал бы весь день тратить не на единоличную работу, а на помощь другим, хотя оплачивались они не худшей монетой, и последняя имела больше привилегий.»

Пока Мелисса готовила для девушки завтрак, Олиссеус продолжил:

– Я заходил к тебе вчера, но тебя не было в доме.

– Я уходила только вечером в школу.– хотя Элисса предполагала (так как ни разу ей ещё не представился шанс это проверить), что если она вставит несколько слов между репликами Олиссеуса, мастер выпустит на это обычную для него в любых случаях несоблюдения его правил, полный список которых вывели Мелисса и его немногочисленные друзья, агрессивно-повелительную реакцию, всё же не смогла себя удержать.– У вас что-то случилось?

Олиссеус не ответил, но задумался, а когда перед девушкой было расставлено несколько тарелок, спохватился:

– Выполнишь мою просьбу? Спроси у детей, кто играл вчера утром около моего дома.

– Тогда они были в школе.

– Нет, это было раньше, раньше, чем сейчас. – не решал отступится Олиссеус, пока Мелисса оттаскивала от него тарелку, по которой он, не замечая своих действий, продолжал бить ложкой.

– У вас что-то случилось, а вы не хотите мне сказать. По вашим словам, это что-то ужасное, и это должны знать дети. – воскликнула Элисса, но мягко продолжила. – Я спрошу.

– Если никто не ответит, но в ком-то ты увидишь сомнения, расскажешь мне о нём. – добавил Олиссеус.

Получив несколько наставлений, Элисса, в момент переместившая еду в желудок, который переменил причину боли- теперь ему трудно было растянутся для того, чтобы уместить в себя всё, проглоченное Элиссой- пошла в школу.

«Это стоило бессонной ночи. И не уехал, и сам же дал предлог к сближению. А как мы выберем ребёнка? Может быть скажем, что никто из них не признался и не вёл себя так, что можно было что-нибудь заподозрить? Нет, «хулигана» должны найти мы. Я знаю, давайте Лигейю. »– подходя к школе, решила Элисса.

Антипатрос приравнивал проведение урока к искусству, они редко повторялись, и в ночь перед его отъездом, по просьбе Элиссы, он предложил несколько способов развлечения детского интереса к науке, из которых она вспомнила только два и выбирала по пределу своей фантазии- там, где требовалось больше рассуждения, она придумывала сказку, а в случаях, в которых невозможно было не опираться на сложные термины, она читала с конспектов учителя. Дети слушали её молча, но не столько от дружбы или любви, сколько от страха. И больше из всего того, что могла сделать Элисса, они боялись её взгляда, которому подвергла их в первый день учёбы девушки. Применён он был к Лигейи и её соседу, которые во время речи Антипатроса перешёптывались за спиной Элиссы.

Во время повествования одной из сказок, ей подсказали спросить о том, не играл ли вчера утром кто-нибудь у дома Олиссеуса- хором дети ответили отрицательно.

К вечеру глаза Элиссы произвольно начали закрываться, и, когда в очередной раз во время чтения голова её чуть склонилась, а веки полностью замкнулись, она вздрогнула, будто по телу её пробежал ток, и закончила урок. Выгнав детей и потушив лампы, Элисса пошла домой, пока мысли не напомнили ей о просьбе Олиссеуса и о недопустимости пропуска обеда. Элисса пробудилась, глаза её ожили, а ноги, которыми она быстро и не останавливаясь перебирала, вскоре доставили её в госпиталь, а после перенесли на кухню, смежную со спальней, которые разделял стол, за которым обедали Мелисса и Василика. Только они поняли, что вошла Элисса, женщина принялась готовить для неё обед, но девушка, поблагодарив лекаря за спешность, предупредила, что сначала поговорит с Олиссиусом, и ей указали на дверь в мастерскую и предупредили, что гончар всё ещё сердит. В ответ Элисса успокоила Мелиссу улыбкой и словами о том, что выполнила просьбу мастера.

Вошла в комнату девушка осторожно, а сидевший за гончарным кругом Олиссеус тут же вскинул к ней вспотевшее лицо, с пульсирующими на висках венами, усталыми глазами и красной шеей, но общий вид его фигуры, с крепко обхватившими глину руками и не замедляющими быстрых оборотов круга коленями, который встал с табурета только днем по просьбе жены и, съев несколько лепёшек, возвратился к работе.

– Я отвлеку вас ненадолго. – подойдя к Олиссеусу, предупредила Элисса.

– Ты узнала, кто это был? – перебил девушку гончар, отвернув от неё голову к вазе, которая, как могло показаться дилетанту, уже достаточно вытянута, чтобы снять её с круга.

– Да, но я только догадываюсь, потому что, как я предупредила вас с утра, никто не сознался. – закрыв за собой дверь, но оставшись при ней, ответила девушка.

– О ком ты думаешь?

– О Лигейе.

– Спасибо. – от благодарности Олиссеуса Элисса в мыслях заиграла своей значительностью, ведь до этого слышала обращения этих слов только к Мелиссе, старосте и Антипатросу.

– Вы же ничего не сделаете девочке. – будто опомнившись, воскликнула Элисса.

– Я только передам об этом её родителям.

Элисса кивнула, одобряя слова Олиссеуса, и вышла из комнаты.

«Нет, ещё рано говорить о помощи. »– заключила она, задержавшись перед дверью, когда хотел остановиться и продолжить разговор.

Пока Элисса обедала, Мелисса достаточно расспросила её о проведённом в школе дне, а Василика, ради удовлетворения понятий наставницы об её общительности, вставила пару своих вопросов.

Следующим днём повторилось то же, но для того, чтобы не утомить себя и оставить большую часть сил для вечера, на котором Элисса решила начать значительно воздействовать на её отношения с мастером, девушка меньше пользовалась фантазией и больше читала. Детей, рассказав весь запланированный конспектом материал, она отпустила раньше и побежала к мастеру.

Отобедав с Мелиссой, по словам которой Элисса должна была встретить дорогой в госпиталь Василику, так как та ушла в школу, девушка спросила о настроении Олиссеуса, о котором поняла только, что оно менее скверно вчерашнего, но всё ещё не та легкая нелюдимость обычного.

Снова отогнав от себя просьбу о непосещении мастерской тем, что имеет дополнительные сведения к ответу, данному вчера Олиссеусу, Элисса пошла к двери.

«Подождите, я не могу не помнить, или вы говорили без меня, но я переспрошу, как мы заговорим с этим бешенным человеком о помощи? – от испуга важности предмета девушка остановилась, не доходя метра до стены, и последовала указаниям мыслей. – Нет, наконец он прав, и нам нельзя идти без плана. Возвращаемся и говорим с Мелиссой. Вы говорите, мы придумаем.

Итак, главное, что мы ему предложим, это помощь на рынке, значит о мастерской лучше не говорить. А я хотел на горшке порисовать. Давайте продолжим тот разговор, в котором он нам про рынок и сказал. То есть напомним ему о торговле, потом скажем, что там сложно привлечь покупателей, а потом можно добавить, что пока мы шли, то заходили в полисы и видели, как по рынку ходили люди и кричали люди, привлекая внимание к товару. Не забывай о легенде! Мы шли только по лесу.»

Выбрав первоначально предложенный вариант, Элисса подвела разговор с Мелиссой к самостоятельному завершению и ушла в мастерскую. Сегодня Олиссеус сидел за столом спиной к входу, а раскалённую вазу, после продолжительных метаний глаз, девушка заметила остывающей под ним.

– Я скоро приду. – не поворачиваясь, как решила Элисса, это было сказано для жены, зашевелился Олиссеус.

Девушка знала неловкость подобных ситуаций, проступила несколько шагов и спросила:

– Вы уже говорили с родителями Лигейи?

– Да. – к удивлению Элиссы, ведь мастер оказался первым человеком, который ответил, не выдержав паузы и тем же тоном голоса.

– Я беспокоилась о вас…

– Мне это не нужно.

– И я знаю, что ничем не могу помочь вам здесь, но я вспомнила о том, как вы описывали мне рынок в Платеях, и подумала, что для того, чтобы привлечь к вам покупателей, я бы могла ходить около вашей палатки, хвалить ваш товар и приглашать их посмотреть его.

– Мои вазы продаются лучше многих. – не уступал Олиссеус, смешивая краску.

– Вы не должны быть с кем-то наравне, вы должны быть величайшим из них.

«Она подслушивала мои речи?»

– Наравне с тобой я точно быть не должен, поэтому прекрати давать мне наставления и уходи, если большего сказать не можешь!

«Теперь и об этом повторы. Не хочу обременять этим лист. Надеюсь, далее вы сами будете понимать, когда, а это в большей часть случаев, Олиссеус выражает бурное негодование.»

– Я только пожелаю вам скорее закончить вазу и продавать всё по самой выгодной цене. Но всё же подумайте над моим предложением, пожалуйста, вы ведь хотите поскорее вернуться домой, а я помогаю вам…

– Из жалости? – перебил Элиссу Олиссеус, заканчивая предложение. – Ты жалеешь меня или сожалеешь о том, что сделала?

Девушка втянула шею и, хотя знала, что гончар её не видит, приняла прошлое положение.

– Я только хочу помочь. – голос её не дрогнул, чему Элисса безмерно благодарила себя.

Под аккомпанемент смеха мастера, она вышла из комнаты, уверила Мелиссу в том, что её муж скоро закончит работу, и с докучавшими мыслями о том, не мог ли Олиссеус догадается, что вазу разбила она, или видел её, а просьбу придумал, чтобы узнать бесчестность её, ушла домой.

Дорогой на завтрак Элисса обогнула половину деревни за тем только, чтобы успокоить мысли, которые не давали ей покоя, беснуясь о том, что сегодня последний день для того, чтобы навязаться за Олиссиусом, а также из-за того, что большая их часть не верила, что мужчина согласится взять её с собой ради рекламирования товара. С каждым метром взгляды голосов расходились во мнениях всё больше, а количество высказывающихся увеличивалось. Безыдейность, произошедшая от многочисленных предложений, среди которых никто не мог прийти к согласию довела до того, что девушка решила визуализировать сцену: правая рука выступала в роли Олиссеуса, левая- Элиссы. Девушка даже забыла о том, что и на часто пустующую улицу может кто-нибудь заглянуть- так несколько селян застали Элиссу, говорившую с собственными руками- но та была бесконтрольно вовлечена и публичности своих действий не заметила. По наитию мозгового штурма в голову Элиссы бросилась идея, заключавшая предлог в том, что она решила всё-таки переодеться в хитон и, чтобы его купить, едет в полис. Далее она придумала, что расскажет с утра об этом Мелиссе, а та настойчиво попросит мужа помочь Элиссе. Расхваливая себя, девушка побежала на завтрак. К ещё одной удаче, Олиссеус уже ушёл в мастерскую, и не было Василики, и Элисса могла, не беспокоясь о предъявлении посторонних замечаний, поделится с женщиной своим интересом о смене внешнего вида. Передав заботу о том, как ей уехать в Платеи Мелиссе, ведь женщина могла попросить не только мужа, но и любого, кто мог сегодня к ней прийти, Элисса пошла в школу.

Мысли женщин были схожи, но травница, заранее знавшая ответ Олиссеуса, даже не подумала подходить к нему с этим разговором. И в течение дня у каждого пришедшего в госпиталь спрашивала о том, собирается ли он в скором времени ехать в Платеи и, если отвечали «нет» (а все так и говорили), продолжала о том, не могут ли они отвести Элиссу в полис. Причины вторичного отказа разнились только в мыслях ответчика: те, кто приходил утром, не имели возможности отлучения из деревни или просто не хотели; послеобеденным посетителям же было известно об утреннем поведении девушки, и часть из них её боялась, другие смеялись.

День клонился к завершению, вскоре должны были закончиться занятия в школе, где Элисса преподавала с таким же энтузиазмом, как Василика и Антипатрос, в первые годы работы. Мелисса была растеряна – она не нашла больше предлога, чтобы не идти к мужу. Многое должно было сложиться, чтобы по формуле прошла реакция: Олиссеус старался скорее закончить рисунок, от того был слишком сосредоточен, Мелисса пыталась быть настойчивой. Мужчина пропустил большую часть её речи, не хотел ссоры и на то, о чём не знал сам, ответил согласием.

Обрадованная новостью Элисса зажала лекаря в объятиях, даже улыбнулась Василике. Под накрывшей её эйфорией девушка вымыла посуду, принесла воды, убрала высыпавшиеся в госпитале из банок травы и, когда до следующего дня оставалось несколько минут, была отослана домой Мелиссой.

Проснувшись после того, как Солнце несколько минут провисело над горизонтом, Элисса, взяв пустой мешок, который вчера ей отдала Мелисса, остановив девушку у выхода и надолго задержав тем, что не могла его найти, направилась в мастерскую. По прибытии её к дому Олиссеус уже выгнал лошадь и подкатывал к ней телегу. Расставление ваз он девушке не доверил и отверг любую помощь, потому Элисса ушла в госпиталь, получив в наказ, что мастер сам зайдёт за ней перед отъездом. Мелисса на работу ещё не вышла, и, так как слуху своему девушка во многом доверяла, Элисса решила, что женщина прибирает дом, и осталась в госпитале: прохаживалась по нему, переставляла баночки, книги- и в общем пыталась занять время тем, что могли ей предложить мысли. По прошествии получаса через кухню в госпиталь вошёл Олиссеус, неся в руках последние вазы, за ним шла Мелисса, и Элисса пристроилась к концу процессии. Все вазы расположились в тележке, путники уселись на её переднюю часть, попрощались с Мелиссой, по лицу которой нельзя было сказать, что она чем-то обеспокоена, и, взяв в руки поводья, Олиссеус стегнул лошадь.

Развивающуюся в дорожной однообразности скуку Элисса несколько раз перебивала разговором, который Олиссеус так же резко прекращал. Часы между непродолжительными диалогами девушка занималась наблюдением за природой и извилистой, но ровной дорогой, по выделенной в которой колее, иногда скрипя, катилась повозка. Подъезжая к Платеям, мастер напомнил Элиссе, что она предлагала ему свои услуги в помощи продажи ваз, участие в чём девушка немедля с ответом подтвердила.

В полисе Элиссе стало душно, палило солнце, так как прибыли они уже за полдень, и Олиссеус, не замедляя коня и выбирая наиболее широкие улицы, проехал до рынка. В общих чертах же Элисса заметила сходство Платей с тем представление полиса, которое она запомнила с прилагаемых в учебниках средней школы рисунков. Улицы обрамлялись чередами светлых каменных стен без окон и имели только вход, который вёл во внутренний двор. Многочисленные прохожие, количество которых удивило девушку, Элисса большим числом замечала мужчин, гардероб которых отличался только наличием или отсутствием шляпы, или трости, а открытостью некоторых тел она даже брезговала, рабов (с хозяевами и без) и, что не мало её удивило, женщин, часть лица которых была накрыта тканью, а хитон был завёрнут на них так, что небольшая часть его края волочилась по земле, ей встретилось немного.

Повозка катилась неспешно, и взгляды мужчин часто задерживались на Элиссе, первым из которых она отвечала улыбкой, а когда непривычное ей постоянное нахождение в центре внимания напомнило девушке о том, как несколько месяцев назад в университете ей так же не давало проходу чужое любопытство, вспомнила Вячеслава Владимировича и погрузилась в раздумья о том, как расспросить торговцев или посетителей рынка о мужчине так, чтобы в помощи они не отказали.

Олиссеус подъехал к рынку с обратной его стороны и остановил лошадь у арки, столы в которой были заставлены керамическими изделиями. Заняв оставшуюся часть витрины, мастер отцепил от лошади повозку и подкатил её к столу, а после того, как отказался от помощи Элиссы и отправил её выполнять обещанное, принялся расставлять вазы.

Начала кричать девушка, не отходя от мастера и небольшими шагами удаляясь к началу ряда. Выделив составлению монолога половину стола, Элисса необдуманно стала повторять его с начала и перестала следить за выполнением обещание, отдав его под контроль рту, все же остальные свои возможности девушка направила на осмотр помещения, что именно и представлял собой рынок- входили в него через ворота не имеющие дверей, поднимаясь по ступеням, но в длину строение не было ограниченно стенами, на их месте были выстроены, расставленные на небольшом расстоянии друг от друга, колонны, на которые упиралась сводчатая крыша. Обратив внимание к строению только первые минуты, так как из-за его просторности Элисса потратила немного времени, чтобы заметить его симметричность, девушка переглянулась на обитателей рынка. Одежда греков не отличалась разнообразием форм, зато класс человека легко можно было определить по ткани, качество которой было установлено для каждой социальной группы. Те, хитоны которых выглядели бледнее в сравнении с другими, ничем украшены не были и имели цвет неоднородный, составляли большую часть продавцов ряда, и Элисса вывела, что это рабы, принадлежащие хозяевам мастерских. Мужчины, в которых девушка замечала некоторое сходство с внешним видом Олиссеуса, которое отнесла к профессиональным признаками, в отличие от рабов вели себя менее сдержанно: некоторые, так же как и Элисса, зазывали к себе покупателей, за столами стояли и те, кто достаточно не уделял внимания прохожим и был занят разговором с соседом, занимались и прочем, чем могли занять себя люди, обременённые от рассвета до заката стоять на одном месте.

«И правильно, что не рассказала о внешности. Потому что зачем? Хотя я не принадлежу ни к одной расе, всё же не могу сказать, что у красивых эллинов был разнообразен комплект отличий лица.»

Но несмотря на различный подход к делу, покупатели с предлагающими им товар вели себя более одинаково. Хотя из-за шума, в достатке производившемся девушкой и теми, кто пытался привлечь внимание не входя из-за столов, Элисса не могла незаметно подслушать разговоры, совершавшиеся во время сделок, так как каждый раз, когда она значительно близко подходила к столам, рабы, стоявшие за хозяином, или продавцы отгоняли её, но всё же отрывки разговоров, которые она услышала, в которых даже невозможно было понять предыдущих слов, её заинтересовали. Все они сводились в одно умозаключение- класс, который занимали все покупатели, был выше, чем тот, к которому принадлежали все продавцы.

Чувствуя себя взволнованно, что усложнялось не только от того, что Элисса была единственным представителем женского пола на рынке, ну или по крайней мере той части, которую она видела, но и потому, что проходившие между столами так же признавали её как продавца и относились с пренебрежением, девушка решила поскорей пройти ряды, в которых её голос мог доноситься до Олиссеуса, к счастью, таких было всего три, и, замолчав, притворилась покупателем, привела себя в надменный вид, после чего первым посетила столы с одеждой.

Как догадалась Элисса, девушкам на рынке не было места. В первых лавках, где она захотела примерить хитон, ей отказывали, ссылаясь на то, что все представленные товары предназначались для мужчин. К концу стола, где продавцы не слышали её первичные просьбы, девушка ошибку свою исправила и, остановившись у более загруженного товаром продавца, занялась подбором хитона, взглядом примеряя его на себя. Мужчина, стоявший за столом, хотя и заметил девушку, продолжил разговаривать с соседом. Элиссе же его поведение стало интересно и она подслушала небольшую часть их разговора, в котором торговец, у лавки которого она остановилась, мужчина, на вид которому можно было дать лет не многим больше, чем Антипатросу, хотя имевшему более грубые черты, как, к примеру, ссадины на лице и ногах, в углах покрасневшие (но не от слёз) белки глаз, спрашивал у соседа, сколько бы тот мог заплатить за его мастерскую, купил ли он её и о том, могла ли свершиться сделка в ближайшие месяцы. Элисса стояла долго и внимание на неё обратил уже соседний продавец, который отвлёкся от своего ответа и спросил у девушки о том, сделала ли она выбор. Молодой человек отошёл от собеседника и с видом, в котором Элисса явно рассмотрела его нетерпение вернуться к разговору, остановился перед ней. Но повседневные заботы эллинов Элиссу не интересовали, она указала на выбранный хитон, услышав цену, долго высчитывала монеты, чему её вчера выучила Мелисса и, оплатив одежду, которую тут же нашла в собственных руках, удалилась ещё дальше от арки керамики.

Ряды столов стояли параллельно друг другу и колонном так, что их начало уходила к главному входу, поэтому пока Элисса пыталась найти скрытое от глаз общества место, она дошла по последних столов, в которых торговали фруктами. Найдя лишнее в том, чтобы проверять симметрию другого конца, Элисса зашла за колонну, подвернула джинсы до колен и скрыла футболку в куске мягкой ткани, попытавшись завязать его так, как ей казалось будет похоже на технику, которой пользуются те, на телах которых ткань висит изящными складками. Когда, после нескольких попыток, одежда мужчины крепкого сложения, заняла две трети части тела Элиссы, она возвратилась на рынок. Часть беспричинных и неописуемых переживаний иссякла, Элисса почувствовала большую связь с обществом, интерес к главной культуре прошлого возрос, и она принялась с любопытством расхаживать между столами, продолжая замечать однотипность людей и различие товаров.

Вскоре за увлечение Элиссе пришлось платить материально- желудок её напомнил о долгой безработности, и девушка купила несколько фиников и слив. Прогуливалась, завлечённая мыслями о том, что она- единственный человек, который, зная о существовании мобильной связи и о возможности космических путешествий, ходит по городу, давно не существовавшему, когда она родилась. В её сознание все встречавшиеся ей люди мертвы, из-за чего Элисса и не могла почувствовать укрепляющейся между ними связи. Она остановилась посреди прохода, вспенив о том, что должна исполнять обещанное Олиссеусу, и страх её был более выражен не из-за того, что она могла посчитать себя не обязательной, а из-за трепетания перед реакцией мастера. К счастью, от керамической арки её отделяли четыре ряда, один из которых она с удовольствием прошла молча, а, заворачивая на следующею, начала монолог. С этим же Элисса снова почувствовала уменьшение своего положения в обществе рынка, весёлость её убавилась, и она прибавила шаг.

Лавку Олиссеуса Элисса застала опустошённой на несколько товаров, а мужчину занятым продажей. После того как ваза была куплена, эллинец отошёл от стола и его место заняла Элисса.

– Что это? – воскликнул Олиссеус, осматривая девушку и, схватив её за руку, завёл за стол.

– Что ж ты сделала, развязывай это! – смешивая команды с упрёками, продолжал мастер, ударяя рукой о запутанные девушкой в узлы комки ткани.

Элисса, для которой всё произошло в мгновение секунды, мыслями растерялась, но руки повеление исполнили, и вскоре она снова стола в одежде, внешний вид которой за короткий период успел забыться. Недоумевая от того, что девушка не смогла повязать хитон, и к тому же купила его мужской вариант, Олиссеус ловко перекинул ткань через её плечо, одним из концов очертил талию, большую часть складками оставил свистать с пояса. А Элисса, даже не рассмотрев новый облик в зеркало, а только заметив его часть, наклонив голову, удивилась простоте исполнения и лёгкости получившегося вида одежды.

Не задержав девушку более чем на пять минут, которые Элисса просидела на повозке, которую Олиссеус оставил возле стола (лошадь мастер отвёл в конюшню, пристроенную к рынку специально для продающихся или помогающих в реализации товаров животных), мастер попросил её пройти и в другую часть здания, где, как он упомянул, под крышей находится небольшая часть женского рынка, и, хотя торговые ряды продолжались за колоннами строения, мастер уточнил, что покидать основную территорию не нужно.

Удивившись разделению продавцов и покупателей по половому признаку, хотя, как заметила Элисса, жёсткого контроля за нарушением распределения не было, и пара женщин промелькнула на недавнем её пути во фруктовой арке, девушка, пройдя несколько мужских отделов попала в женскую часть рынка. Различие в продукции было незначительное- видов одного продукта в женском ряду могло быть больше, чем в мужском и наоборот- поэтому Элиссу более заинтересовала причина обособленности прекрасного пола, красота которого скрывалась под тканью, закрывавшей большую часть лица. Подобный вид девушка сравнила с одеждой мусульманок, из всего тела у которых открытыми оставались только глаза. Но, хотя с первого взгляда оно заметно не было, вскоре в глаза Элиссе удалось найти значительное отличие- хитон спадал до пят и, казалось, окольцовывал ноги как юбка свободного кроя, но как только женщина начинала шаг, занесённая вперёд конечность выскальзывала из-под ткани, оголяясь до колен или выше. Таким образом, как вскоре заключила одна из более рациональных мыслей, сокрытие части лица от посторонних глаз производилось не из-за религиозных и прочих убеждений, а для того, чтобы утаить красоту лица, тогда как остальная часть тела могла не прикрываться одеждой.

Женщины на Элиссу внимания обращали незначительно и только потому, что их приводил в возмущение громкий голос девушки, а некоторые из них…

«Всего две.»

… сделали крикунье замечание. Эта часть рынка была меньше предыдущей и Элисса, которая решила, что с женщинами здесь могут обходиться по устоям, схожим с законами шариата, подумала, что информацию о мужчине-пришельце им будет не известна, и, быстро прошагав между рядами, подошла к колоннам, где вспомнила о наставлении мастера и, не останавливая многочисленного повтора монолога, вернулась к лавке Олиссеуса, откуда больше не была отправлена на повторный призыв покупателей.

К вечеру…

«Уделим немного внимания географии. Греческие острова расположены ближе к экватору, чем самая южная точка страны родной автору, потому, если выражаться более просто, хотя она бы мне этого не простила, день и ночь здесь начинаются раньше. А Элисса не заметила, как сильно увлеклась наблюдением, потратила почти четыре часа на первый и полтора на второй обходы рынка. Так общее время к её возвращению подходило к шести часам вечера, и уже начало темнеть, поэтому усидела она за столом не более получаса.»

… была распродана половина выставленных на стол ваз, которые теперь без остатка в тележке заняли всё оставшееся место на столешнице, и пара заказанных была выдана их владельцам, которых случайно заметили мастера, уверявший их, что хотел сам доставить изделия завтра в их дома.

Солнце заходило и начинало холодать, что заметила Эллиса по озябающим ногам, потому что сначала не обратила на похолодевший воздух внимания, так как большую часть её тела укрывал сложенный в несколько раз хитон, тогда девушка вспомнила, что Олиссеус ни разу не высказался о том, где они будут ночевать, и, пока мастер перекладывал вазы в телегу, а она стояла, держа лошадь, спросила:

– Я думаю, вы часто ездите в Платеи. Там, где я жила, путешественники не заходили. – аккуратно и с заботой к собственному созданию переносивший вазы Олиссеусу будто не слушал Элиссу, но девушка продолжала. – И я не знаю, где у вас принято останавливаться переночевать. Вы позаботились об этом, мне спросить у кого-нибудь, кто, может быть, знает о том, где здесь…– девушка спешно удержала себя, чуть не произнеся «гостиница», и остановилась в поиске синонима,– ночуют приезжие?

Несмотря на вид отрешённый и поглощённый собственными размышлениями, Олиссеус ответил сразу же после окончания слов Элиссы:

– На эти дни мы остановимся в доме моего друга.

Переложив все вазы, мастер запряг лошадь, но за повозку уже не сел, не дал это сделать и Элиссе и повёл обеих за собой. Дорогой, Олиссеус неожиданно заговорил:

– В доме иди за мной, ничего не говори до того, пока я не разрешу. Ты видела женщин на рынке, запомнила их скромное поведение? – в ответ все голоса девушки рассмеялись, но Элисса, шедшая сбоку от мужчины, только кивнула и приняла более сдержанный вид- перестала размахивать руками, которые беспризорно болтались во время ходьбы, сложила их у бёдер и выпрямила спину. – Хорошо. Постарайся сегодня не говорить вообще, если будут спрашивать, отвечай наклоном головы. Моего друга зовут Тимокл, а его жену- Азия, у них также есть сын, но я не знаю, живёт ли он сейчас с ними. Азия проведёт тебя в женскую часть дома, там ты и будешь жить три дня. И лучше без надобности не покидай гинекей.

«Не думала, что у них всё настолько плохо. Как нам не разговаривать, если надо узнать… Тише, сейчас не до разговоров, обсудите это ночью. »– начали возмущаться голоса Элиссы, но девушка быстро их остановила, так как Олиссеус продолжал.

– Завтра я пойду отвозить заказанные вазы и даже если пойду на рынок, то только в то же время, что и сегодня, поэтому утром можешь походить по городу, но от дома далеко не уходи и попроси, чтобы тебя одели специально для выхода. Но всё же, если ты заговоришь на улице, и с тобой не будет никого из семьи Тимокла, тебя могут попросить, чтобы ты назвала им своего патрона…

– Что это значит? – резко вставила Элисса, вслушиваясь в нарастающую серьёзность тона Олиисеуса.

– У тебе нету времени дослушать? Это покровитель метека. Ты- метейка…

– Да, мне рассказывал Антипатрос- предупредила объяснение девушка.

– Но мы не нашли тебе патрона, а он быть обязан. Поэтому отвечай тому, кто спросит, что родители твои афинцы, но уехали в Истрию, где ты и родилась, и говоришь с акцентом потому, что общалась там не только на греческом, но и учила языки живших там племён.

– А если он попросит меня сказать что-нибудь, я могу выдумать.

– Это твоё дело.

С кратким экскурсом в жизнь эллинцев Олиссеус закончил, и более они ни о чём не говорили.

Последние световые лучи тонули за горизонтом, а они всё ещё не дошли до ночлега. Элисса шла, всматриваясь в посеревшие стены тех же домов, которые сияли белоснежностью днём, но более о домах античного времени судить ничего не могла, и так же ей ничего не вспоминалось из учебников. Зато, несмотря на темноту, платейцев на улицах меньше не становилась, и девушка шла, боясь налететь на людей, выныривающих перед ней. На следующих улицах, куда сворачивал Олиссеус горела пара факелов, достаточно освещая путь. С этим удобством они шли недолго, и вскоре мужчина остановился у деревянной двери и постучал висевшим на ней металлическим кольцом.

«Многим из вас, как и Элиссе, не известно устройство греческого дома, в школьные учебники его не включили, да и кто по своей воле будет интересоваться прошлым? Элиссе, так как открывший им дверь (которая запиралась только на ночь) раб шёл быстро и, провожая гостей в дом, не оставил ей время рассмотреть расстановку внутреннего двора (а завтра и в другие дни она не обратит на него исчерпывающего внимания), которой, несмотря на свою неприветливость со стороны улицы, внутри был совершенно просторным для взгляда: представьте достаточно большой участок, конечно в пропорции, которую позволял полис, полностью окольцованный по периметру высокой стеной, имеющий только один вход, по обеим сторонам которого расположились конюшни . От них с отступом в несколько метров выстраивались небольшие колонны, которые скрывали под тенью крыш галереи и портики, в углах которых досточтимо умещались жертвенники покровителям семьи. Придомовой участок, хотя и был невелик по сравнению с общей площадью участка, придавал положительный настрой гостям в отношении хозяев дома, раздражая глаза и нос приятным ароматом цветущих растений (хотя ночью этого видно не было, а бутоны уснули, Элисса, не представляла то, чего лишает её поздний приезд, раздавила несколько цветов), для любования которыми между ними расположили грузные, невысокие каменные лавки. Дом автор сама опишет далее со взгляда Элиссы, а я перенесусь за здание, где оставшаяся часть участка не уступала размерами придомовому саду. Только сейчас здесь устоялся, хотя пытался уноситься слабым ветром, запах гари, вылетавший из окон и открытой кухонной двери. В общем виде эту территорию, до которой гости, да и сами хозяева добирались только в исключительных случаях, использовали рабы для того, чтобы выбросить кухонный пищевой мусор, сажу или укрыться от строгих глаз хозяина. Думаю, этой небольшой подробности вам хватит, чтобы заполнить картину своего воображения несколькими деталями.»

Раб, открывший дверь достаточно скоро после стука, так как его хозяин только что проводил обедавших у него гостей, некоторых из которых запоздавшие могли встретить на освященной факелами улице, передал лошадь подбежавшему невольнику и, без представления мастера, признал в нём друга своего господина и провёл пару в дом. Элисса шла за Олиссиусом смирно и не быстро, и хотя некоторые мысли её были крайне любопытны, всё же она более переживала за сохранность ей пока не известного статуса и, стараясь не прислушиваться к многочисленным уговорам мыслей, головой поворачивать отказалась и пропустила несколько дверей, встретивших их после входа в дом, которые вели в комнаты для гостей, куда после встречи с Тимоклом ушёл Олиссеус. Но не все помещения в доме разделялись специальными ограничениями, и их территория была определена устно, но соблюдалась каждым. Спустя несколько шагов раб ввёл их в столовую, которую из сада перенесли в дом из-за надоевших хозяину насекомых, составляющую центр дома. По краям её Элисса снова из-за своей осторожности не заметила несколько алтарей, …

«А это может быть и к лучшему.»

… которым бы она удивилась, если не испугалась их украшения. Но центр комнаты, на который девушка не могла не поднять взгляд, поразил её не меньше: невысокими столиками, собранными в один длинный, был занят центр комнаты, его опоясывали широкие мягкие лавки, угол спинок которых немногим не доходил до девяноста градусов. Во главе необычной композиции, совершенно не аккомпанируя общему тоны, возвышался трон хозяина дома, сидящим за которым, и застали Тимокла гости.

– Олиссеус!– воскликнул мужчина, подскочив со стула, и с протянутой для рукопожатия рукой подбежал к другу, хотя подобная резвость была так же не складна, как меблировка комнаты. Тимокл был так же сух кожей, как и Олиссеус, возрастом он был более чем на восемь лет старше гончара, но телом был сложен более плотно. Лицо, выбивавшее более черт престарелого возраста, было смугло и светлым тоном выделялся лоб, что, как подсказали Элиссе, могло произойти из-за ношения шляпы с небольшими полами, тень от которых закрывало лицо не полностью.

Приветствуя друга, Олиссеус не поскупился на несколько комплиментов, хотя они не были льстивы. Несмотря на присутствие Элиссы в нескольких метрах от себя, Тимокл спросил о ней мастера, который не стеснялся друга и рассказал ту историю девушки, в которую сам верил.

– Она совершенно не знает приличий. – закончил Олиссеус, проводимый Тимоклом к столу, пока Элисса оставалась стоять рядом с рабом, о котором, после того как в комнате промелькнуло несколько невольных, заметила, что одежда на нём была большего качества, и держал себя мужчина как в обществе рабов, так и среди свободных граждан отрешённо. Но на греков видом раб похож не был и всё ещё не произнёс ни слова.

– Это и к лучшему- займёт Азию. – хозяин кивнул рабу, и тот прошёл в следующую комнату.

Деревянная дверь не успела закрыться, как в столовую внесли несколько блюд и поставили перед Олиссиусом, а Тимоклу подали кратер с вином и стакан. Разговор двух возможно давно не встречавшихся друзей начался с интереса о благополучии семей; мастер начал о всё той же размеренность жизни в деревне, что совершенно не было интересно Элиссе. Так девушка несколько минут простояла почти в проходе, совершенно незанятая мыслями, и с медленно напускающейся дремотой.

Пробудить Элиссу удалось голосу Олиссеуса, который представил её приведённой рабом Азии. Женщина не была красива и, так как Элисса сравнивала Тимокла с

Олиссиусом, то его жену решила противопоставить супруге мастера: лицом, как и Мелисса, женщина строга не была, но и украсить его тоже было нечему- видимо, от скрупулёзной работы углы её глаз сложились кожистой гармонью, скатывающийся к выступающим яблочкам щёк, но к рту разглаживались, что не могло не указывать на то, что с раннего возраста Азия улыбалось редко- от многих признаков Элиссе сложно было определить её возраст, так как девушка боялась прибавить женщине лишних лет, от чего остановилась на той же пропорции, которую применила к Тимоклу. Хитон, по которому Элисса научилась определять положение эллина (а за рабами девушка отметила присущую только им часть туалета, когда правые плечо и рука тканью не покрывались) составляла неплотная ткань, поблёскивавшая отсветом ламп, вследствие чего не могла являться частью гардероба, которую носила каждая женщина. Ростом Азия, как и все эллины, была невысокого, и Элисса, для которой миниатюрность её тела была предметом частых насмешек в школе, привольно чувствовала себя в новом обществе.

Пока девушка рассматривала новое лицо, Азия выслушала поручение мужа и, неспешно, скорее от физической невозможности двигаться более быстро, чем по причине недружелюбного расположения, взяла Элиссу за локоть и вывела из комнаты. Девушка молчала и была введена на кухню, где заботились о приготовлениях к завтраку и сортировке остатков обеда, откуда поднялась на второй этаж, который отводился для женского населения дома.

– Ты будешь обедать? – наконец обратилась Азия к Элиссе, когда они остановились в центре небольшого коридора, в стены которого входило множество дверей.

Хотя девушка всё ещё придерживалась наставлений Олиссеуса, но теперь, проведя некоторое время с человеком, внушавшим меньший страх, чем Тимокл, Элисса посчитала необязательным относится так же почтительно к человеку, с которым обходятся небрежно и ответила на тихий голос женщины, хорошо слышимый в небольшом помещении.

– Нет, спасибо. Я сильно устала, покажите мою комнату.

На втором этаже гостевые спальни располагались над комнатами того же назначения мужской части, где Элисса была оставлена более без разговоров до утра. Многим новая спальня походила на дом Тэрона: имела кровать, сундук, небольшой столик и табурет- и предметы, расставленные недалеко друг от друга, занимали всю площадь комнаты. Переодевшись- стянув с себя футболку и джинсы- Элисса легко повторила запомнившиеся движения Олиссеуса и оставила хитон на голом теле. Занятия полезнее, чем отход ко сну, девушка не нашла и, сдув с лампы огонь, легла в кровать.

«И что нам там говорили про Греческую демократию? – но мысли решили высказать всё, о чём Элисса запрещала говорить им вечером. – Мне казалось, что у них должно быть равноправие и прочее. Но если женщин ставят чуть выше рабов, кто заговорит с нами на улице? Нет, вспомните деревню- как жили там- может быть такое обращение только в этой семье. И рынок они разделили для удобства. Не забывайте, что у нас осталось только два дня, а скорее всего полтора. Не думаю, что стоит загадывать о том, чем займёмся утром. Я не собираюсь у них работать, если ты об этом. Я не знаю, что нам придётся делать, но Тимокл сказал, что займёт нами свою жену, поэтому я не думаю, что нас оставят в одиночестве.»– договорившись о временном безразличии к завтрашним мероприятиям, которые уже были запланированы Азией, мысли стихли, и вскоре Элисса смогла забыться на несколько часов.

Время забвения, в сравнении с привычным для неё периодом сна, длилось недолго, и не позже часа по прошествии восхода Солнца Азия постучала в дверь перед тем, как вошла. Но Элисса спала нечутко и, уставшая от суматохи рынка, глубоко провалилась в бессознание. Женщина открыла окно, после чего негромкими словами начала воздействовать на слух девушки и, не заметив результата действий, покачала её за плечо. На этот раз мысли проснулись быстрее Элиссы и, интересуясь будущим сегодня, разбудили свою обладательницу. Элисса, для того чтобы не смутить Азию кривизной своего лица, случавшейся с ней во время пробуждения, запрокинула голову на бок, зевнула и открылась женщине, имея на фасаде приятную улыбку.

– Извините, что я так долго спала. – потревожилась высказаться Элисса, так как одна из мыслей решила, что Азия может укорить её за долгий сон.

Но в ответ хозяйка дома только справилась об удобстве сна и попросила гостью скорее прийти в полное сознание.

– Не беспокойтесь, я больше не усну, и разум мой свеж для нового дня. – встав с кровати, от которой Азия отошла сразу после того, как Элисса открыла глаза, девушка поправила лежавшую на ней шкуру и встала перед хозяйкой дома.

– Пойдёмте на кухню, нам надо приготовиться к завтраку.

«Как я понимаю, к тому, который не для нас.»– вспомнив деревенскую трапезу, когда и Мелисса и Василика ждали, пока поедят мужчины, разочаровалась Элисса, но с видимым переполнением утренней радости, когда настроение не огорчено тяжестью жизни, последовала за Азией.

Из коридора гостевых комнат они перешли в общий, где встретили несколько рабынь, у которых Азия спросила о готовности блюд и, получив ответ различный для каждого из названых позиций, поспешила к лестнице, в то же время не забывая наблюдать за следовавшей за ней с отставанием всего на пару шагов Элиссой.

Казалось, кухню заполнили все жившие в доме рабы обоих полов. Но, только спустившись, наступая на последние ступени, во взгляд Элиссе первым бросился стоявший в углу раб, открывший вчера входную дверь и сопроводивший Азию, и, в отличие от остальных, перемещавшихся по всему простору кухни, у него двигались только глаза. Как только из-под пола второго этажа вышла Азия, переполох остановился, все поздоровались с хозяйкой и после её ответа возвратились к прежним делам, но с уже меньшим шумом.

Сперва Элисса пыталась обходить шедших на неё рабов, но вскоре посчитала эти действия лишними и, так же как шедшая впереди неё женщина, продолжила, более не отклоняясь от прямой дороги. Азия прошла в самый центр кухни к большому столу, за которым работало несколько поваров, командовавших рабами. У них Азия строго, что было смешно слушать в сравнении с её внешним видом, спросила о готовности блюд и, получив точные ответы о количестве порций и времени подачи, чем удовлетворилась, перешла в столовую.

По контрасту двух комнат можно было заметить, как рабы отданы одному делу, ни секундой не отвлекались на работу окружающих. И здесь всё живое остановилась для приветствия Азии и через секунду вернулось в прежнее положение. Большею частью столовую прибирали рабыни: они раскладывали столовые приборы, протирали мебель, чистили шкуры.

Удостоверившись в готовности к скорому завтраку, Азия повернулась к Элиссе и хотела начать разговор, но о чём-то вспомнила, из-за чего пауза действий казалась неестественной, и отвела девушку в сторону.

– Могу я узнать, сколько дней вы у нас пробудете? – смущаясь собственного вопроса, поинтересовалась женщина.

– Две ночи.

Азия задумалась и отступила несколько шагов, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Прождав возвращения хозяйки к разговору, события которого более не развивались, Элиссу одолела мысль узнать о том, какое место занимает раб, которого преследует зрение девушки, и она ушла на кухню, где она помнила последнее местонахождение мужчины.

Обсуждая его внешность по воспоминаниям, Элисса угадала его сорокадвухлетний возраст. Целостная композиция тела раба была изящна. Ткань хитона не могла найти места, чтобы беспрепятственно прикоснуться к коже мужчины, так как поднималась небольшим рельефом мышц. Лицо его средних лет выделялось среди подобных, но более старых или наоборот- молодых. Хотя мелькало перед взглядом Элиссы это со вчера, но в доме она забылась, и теперь, заметив, как приятно её глазу было видеть обрамлённый чёрной бородой подбородок мужчины, так как-либо её седой цвет у Олиссеуса и Тимокла не завладевал её вниманием, либо она отсутствовала, как у Антипатроса и пробегавших молодых рабов.

Нашла Элисса его на том же месте и без сменившейся позы. Договорившись с мыслями по дороге, она, считая, что гости имеют право на многое, решила спросить интересующее прямо, заключив, что терять ей в газах этого человека нечего.

– Доброе утро. – Элисса подошла к мужчине достаточно близко, чтобы её голос можно было расслышать за громом посуды и голосов командовавших поваров.

– Здравствуйте. – раб опустил до этого скрещенные руки и повернул тело в сторону девушки, но лицо оставил без эмоций учтивости и несколько раз за те доли секунд, что он говорил, успел бросить взгляд вдаль за Элиссу.

– Могу я узнать ваш класс и как мне к вам обращаться. – насколько девушка могла, она смягчила голос к более наивному, чтобы вопрос не звучал грубо, но он не вызвал никакого отклика в движениях лица и тела мужчины.

– Я- метек.

«Как мы? А я бы по его виду и не сказала. – отреагировали волнением мысли.– Значит он тоже приехал сюда. Ты думаешь не о том, значит мы сможем легче найти с ним общий язык, а так как он достаточно долго, я думаю, живёт в Платеях, то и поможет узнать о Вячеславе Владимировиче…»

Совещание произошло до того быстро, что разговор не остановился, и Элисса

продолжила его, поинтересовавшись именем собеседника, о том сколько лет он живёт в Платеях и почему, если он свободный человек, то живёт не в своём доме. А пока разговор неспешно раскачивался от одного вопроса к другому, одна из мыслей стеснительно произнесла: «… Не буду говорить за всех, но зачем мы продолжаем поиски ВВ? Мы их и не начинали, а пора бы. Да, но ты меня не понял. Зачем нам искать его? И что мы сделаем, когда найдём его? Вы всё ещё хотите вернуться в Москву, покинуть Грецию? Я когда-нибудь думала, что смогу жить за три тысячи лет до того, как родилась? И насмехалась бы над собой, если это было правдой. Сможем ли мы адаптироваться к тем условиям: к грязному, пыльному городу, к шумным, обозлённым людям? Нет, я не хочу возвращаться, а тем более искать его. Я уверена в нашем с Антипатросом будущем, в том, что я смогу найти себе здесь работу и проведу, я уверенная, жизнь лучше, чем в Москве, да это зависит даже не от города, просто проживу лучше, чем в двадцать первом веке.»

Пока мысль выражала протест, часть сознания Элиссы, привлечённая к участию в разговоре с Давом, узнала, что он познакомился с Тимоклом в детстве, когда был рабом его отца, после смерти которого, унаследовав землю и мастерские, Тимокл отпустил его и стал его патроном. Но Дав не решился менять свою судьбу и остался жить у бывшего хозяина, который возложил на него обязанности управляющего рабами и хозяйством, которые после свадьбы разделила с ним Азия.

Явно не подробный рассказ занял у Дава немного времени и закончился вместе с тем, как начали подавать завтрак, после чего заметив, что, если у Элиссы остались вопросы, они договорят после завтрака, метек ушёл в столовую, а девушка, у которой заложило нос от дыма, и живот разревелся от голода, поднялась в свою комнату.

Оставшись наедине, где Элисса рассчитала, что её не побеспокоят около получаса, занялась разрешением нового вопроса, вбившего острый клин в её сознании. Новая точка зрения набирала сторонников, и спорила с теми, кто не искал перемен, но были и те, кто не мог определить свои интересы. Примирить стороны было невозможно и бессмысленно. Дальнейшая стратегия существования девушки могла пойти только по одному пути развития. Вскоре отделившаяся часть (та, что не могла выбрать сторону) выдвинула собственную программу, состоявшую из того, что они согласны с традиционным планом в том, что Элисса не должна останавливать поиски, но от себя добавила, что и насильно заниматься ими не будет, то есть бегать по полису, расспрашивая прохожих о мужчине; у одних они поддержали пункт о том, что они не будут возвращаться, но, напомнив, что изначально они должны были переместиться в параллельный мир, прибавили, что хотят продолжить начатое.

Элисса, не принимавшая участия в дискуссиях, выслушивала каждого выступающего вдумчиво, а после того, как аргументы стали повторятся, попросила мысли замолчать и очистить пространство для высказывания её решения, на принятие которого у неё потребовалось около десяти минут. Взвесив противоречия крайних взглядов, Элисса пришла к выводу о том, что программа, образовавшаяся последней, больше всех схожа с её взглядом. Две партии были разбиты, но всё же нашли утешение в том, что их часть вошла в общий план.

Спустя полчаса, как мысли Элиссы успокоились и возвратились каждый к решению своих вопросов, а она сама, выглянув из окна в сад, который удивилась увидеть, так как не думала о его существовании, спустилась в столовую, где надеялась, что мужчины окончили завтрак.

И правда, и Олиссеуса, и Тимокла в комнате уже не было, а со столов уносили блюда. Встретившись взглядом с Азией, которая наблюдала за работой, Элисса подошла к хозяйке дома.

– Скоро ли нам подадут завтрак?

– Надо подождать ещё несколько минут.

– Вы не представляете, как я голодна – я не ела со вчерашнего дня. – Элисса хотела занять себя разговором, но мало о чём могла его продолжить.

– Но я предлагала вчера вам обед. – Азия заволновалась заявлением девушки и пошла на кухню.

Элисса ненамеренно осталась одна и, так как голод её стал проявляться сильнее, уже говорить не хотела и чуть не села на трон, от чего её отвлёк Дав, указав девушке на то, что это место может занимать только хозяин дома, и перевёл Элиссу на кушетку.

«Мне слишком хочется уже вернуться в деревню, а автор решила описать нравы греков. Если вам об этом интересно- почитайте научную литературу. Мы же, кто более поглощён сюжетной составляющей романа, не можем забирать у развития его сюжета драгоценные строки. Но всё же подробности о быте греков и социальной их жизни включены во всё повествование, оканчивающееся возвращением Олиссеуса ко второму завтраку, поэтому немного о действии…

Элисса позавтракала в компании Азии, Дава и нескольких рабынь, после чего её провели по дому рассказывая о его строении, что я уже описывал вчера, хотя они останавливались на каждом предмете более подробно, что заключалось в дополнительной информации связанной с его историей и их ролью, которая отводилась ему в семье. Выйти за ворота Элиссе не разрешили и возвратили в дом, где Азия, уступила несколько минут обсуждению дневных расходов с Давом, после чего увела Элиссу в гинекей, где сама, окружённая занятыми тем же ремеслом рабынями, начала шить, к чему вашей героине не могли привить интерес с детских лет, но, считая, что может повести себя неприлично, отделившись от коллектива, девушка села рядом для наблюдения. Спустя час и тридцать две минуты Азия попросила сидевшую ближе всех к ней служанку спуститься и узнать у Дава, пришло ли время. Через четыре минуты не спешившая женщина вернулась и передала, что метек просит Азия спустится на кухню. Конечно же она позвала с собой и Элиссу, которая начала дремать от тишины действия. С Давом они распорядились о закупке продуктов и о блюдах, которые будут подавать ко второму завтраку, время до которого женщины скоротали тем, что Элисса задала множество вопросов о повседневных заботах гречанок. Но их прервало неожиданно скорое прибытие Олиссеуса, который, попросив, чтобы ему приготовили еду раньше, чем к установленному времени, и поторопив с окончанием второго завтрака Элиссу, отправился с девушкой на рынок.

После этого были последние подробности, поэтому теперь могу передать слово автору.»

Всё уже менее, чем вчера, интересовало Элиссу, обстоятельства рынка повторялись, и она, добросовестно выполнив свою работу- пройдя тот же маршрут, не отвлекаясь от призывов заглянуть в ряд керамики к мастеру Олиссеусу, которому снова пришлось занять последнее место. К концу дня Элисса высчитала, что за сегодня была продана половина от количества ваз, с которыми они приехали, отчего начала беспокоится о сроках их возвращения. Олиссеусу же свои опасения она высказывать не хотела, так как знала, что после этого обременит себя не только скверным характером мужчины, но и разговором на повышенных тонах голоса, поэтому весь путь до дома Тимокла отвечала на вопросы мастера о проведённом без него утре и уточняла некоторые аспекты правил, о которых задумалась на рынке.

В доме к их прибытию был приготовлен обед, на который сегодня хозяин, весь день находившийся за городом в одной из своих мастерских, гостей не пригласил, уделяя внимание исключительно другу, который не могли начать из-за отсутствия Олиссеуса. Как только они вошли в дом, Тимокл сорвался с трона, подхватил гончара и пригласил его к столу, а Элиссой занялась Азия, которая поинтересовалась, будет ли девушка обедать, и не евшая ничего со с второго завтрака девушка не отказалась. Они вошли в столовую, где внимание Элиссы привлекло новое лицо, полулежа сидевшие напротив Олиссеуса, по правую руку Тимокла.

– Это друг семьи? – первым, что пришло к ней в мысли, шёпотом, который заглушал громкий смех хозяина дома, поинтересовалась Элисса у стоявшей рядом с небольшим составом прислуги и флейтистами Азии.

Женщина попыталась скрыть первоначальное удивление и ответила также прямо, как спросила девушка.

– Это мой сын, Биррий.

Элисса устыдилась своей непочтительности и, присмотревшись к мужчине, переспросив подлинность своей догадки у мыслей, снова повернулась к женщине.

– Может быть я ошибаюсь, но я видела его вчера на рынке.

– Да, слава Весте, он вернулся несколько недель назади, принялся за ремесло отца…

«Он же говорил, что продаёт свои мастерские и земли. Но его отец жив, значит это пока что его имущество. Может быть и об этом спросить? Зачем? Когда нас вообще стала волновать жизнь других. Это их конфликт, и решить они должны его сами.»– голоса в голове, шум разговаривающих и стрекочущая игра флейт- всё закружило сознание Элиссы.

Голодная девушка не могла устоять на ногах и решилась узнать у Азии, можно ли ей поесть на кухне. Женщина не могла не заметить изменившийся цвет лица Элиссы и дрожание её голоса и согласилась на её просьбу. Насытившись тарелкой лёгкой овощной похлёбки и парой фиников, девушка ушла в гостевую комнату, где долго пролежала, думая о том, как ускорить продажу злополучных ваз.

Утро началось с мысли о желанном возвращении. Элисса прождала Азию, вспоминая придуманный вчера план, в котором она хотела попросить помощи у Биррия, выставив, например, несколько ваз у его лавки, или чтобы он рекомендовал своим посетителям зайти и в лавку Олиссеуса. Но как встретится с этим скрытным мужчиной, которого за два дня Элисса наблюдала в доме несколько минут, она рассказать себе не могла.

Вскоре после этих размышлений Элисса уже спешно выходила из дома, так как и Олиссеус хотел поскорее вернуться в деревню. Мужчина решил занять наилучшее место в самом начале ряда, для чего собрался с раннего утра. Дорогой Элисса высказала своё предложение о прошении помощи у сына друга мастера, но Олиссеус согласился только с последним, когда Биррий должен был раздавать устные приглашения. Девушка согласилась и с этим и, пока гончар выставлял вазы на четвёртом месте с начала ряда, пошла к столам с одеждой, где, по словам Олиссеуса, уже должен был торговать Биррий. Сидевшим в молчании в отсутствии соседей его нашла Элисса.

– Здравствуйте, Биррий.– встав перед столом, начал она.

– Предложишь торг или расскажешь?

«Итак, кто-нибудь понял, о чём он? – пришедшая только для того, чтобы попросить помощи, возмутилась Элисса, с лица которой слетела улыбка, и она оставила взгляд на лице мужчины, пытаясь найти на нём ответ. – Что тебе непонятно? Торг- об одежде, а ещё предлагает познакомиться. И он говорит об этом с лицом настолько плоским, будто по нему проехал поезд? Если бы я на обеде в своем доме встретила незнакомую девушку, которую видела на рынке, то тоже бы не знала, как начать разговор с красивой незнакомкой.»

– Меня зовут Элисса. Мы с вами интересно встретились, неправда? – она сделала лицо более мягким: подняла уголки губ так, чтобы округлились яблочки щёк, а на правой проступила неглубокая ямочка, натянула кожу лба, сдвинув назад уши. – Если вы беспокоитесь о неслучайности нашей встрече на рынке, то я даже не знаю, как вас разуверить. Я помогаю Олиссеусу и работаю в школе, а уже завтра я должно начать преподавать, но мы продали только половину привезённых ваз. Олиссеус не хочет возвращаться в деревню с товаром, но и я одна вернуться не могу. Вы можете нам помочь? Мы только попросили бы вас рекомендовать каждому вашему покупателю кувшины Олиссеуса- вы бы очень помогла нам, оказав эту незначительную услугу.

– Ладно. – на его лице проскользнула усмешка, но тут же исчезла, оставив после себя бесчувственное выражение, которое Биррий отвернул к ящикам, в которых лежали ещё не выгруженные на стол товары.

«Может быть продолжить разговор? Нет, нет, нам не до него. Согласился, и хорошо, но мы за два дня продали только половину, а остатки должны продать за один! Надо лучше призывать этих скряг. Тогда нет смысла заходить в женские ряды… А вот на улицу выйти можно.»– решила Элисса и, ослушавшись мастера, перешла колонны.

В ранний час люди уже стали наполнять улицы, проходя по ним группами или в одиночестве, но даже последние вскоре находили собеседников. Элисса не щадила себя и под выжигающим дневным Солнцем перебегала из-под сокрытого под крышей рынка на площадь. Олиссеус, занятый увеличившимся спросом на его изделия, не замечал долгого отсутствия помощницы и только раз, пока она присела отдохнуть, вручил ей монету и предложил девушке купить себе фруктов. Но несмотря на количество приложенных усилий к наступлению вечера- того положения солнца, при котором в прошлые дни они заканчивали работу- оставалась пара непроданных ваз. Элисса и не надеялась уговорить мужчину вернуться домой без их реализации, так как мастер был целеустремлён в своём намерении не приезжать в следующий раз со старым товаром, о чём настойчиво повторял Элиссе утром и днём.

Не скоро, но к их воспрявшему духу, утомившемуся за день, посетивший их через полчаса мужчина купил все оставшиеся вазы. Элисса и Олиссеус покинули рынок одними из последних, и, не замечая черноты неба, ярко освещённого луной, девушка предложила сейчас же выехать в деревню, но мастер отказал, ссылаясь на слепящую темноту и возможность по дороге встретить грабителей, но понимая то, как важно Элиссе завтра же быть в школе, уточнил, что выедут они ранним утром и успеют к началу занятий. Элиссу слова Олиссеуса привели в более спокойные чувства, и они заторопились к дому Тимокла, где без обеда легли спать, перед чем мастер предупредил друга, что покинет его завтра, а Элисса попросила Азию приготовить ранний завтрак.

Утром были долгие проводы, на которых не присутствовал спящий Биррий. Дольше всех конечно же не могли расстаться Олиссеус и Тимокл, которые то обнимались, то пожимали руки, то уверяли друг друга о скорой встрече, которую мастер пророчил через несколько месяцев, а хозяин дома уверял, что приедет сам через пару недель. Проведя так несколько минут Олиссеус опомнился о том, что своими любезностями задерживает Элиссу, и, простившись с другом в последний раз, покинул его дом.

Пустая повозка легко катилась по безлюдным улочкам Платей, и лошадь несла её быстро и бесшумно, …

«Это, конечно, если сравнивать с тем, как она звенела тогда, нагружённая вазами.»

… в направлении к выстроенным вокруг полиса защитным стенам, возвышавшимися на пять метров, через которые небольшие государство можно было покинуть сквозь единственные ворота. Высота сторожевых башен увеличивалось, и Элиссе, мысли которой начали упрекать девушку за бездумное путешествие, казалось, что, свернув ещё за несколько домов, они выедут на улицу, ведущую к выезду.

Они ехали молча, и заливистый плач нескольких громких голосов испугал лошадь, от чего та заржала и остановилась на середине улицы, из впередистоящего дома которой вышла необычная процессия: впереди, держа в обеих руках высокую чашу, шла женщина, за ней четверо мужчин несли носилки, на которых на белом одеяле лежало тело, завёрнутое в белую тунику и плащ, который не был ничем привязан, поэтому полы его ниспадали; следом шагал десяток мужчин, выражавшие свою печаль сдержаннее женщин, числом примерно того же, которые не только рыдали, что могли слышать даже на соседних улицах, но они вздыхали, падали, били себя в грудь, а загоревшие их лица опухли и истинный их цвет смешался с прилившей кровью; колонну замыкали несколько флейтистов, усердствовавших всеми силами, чтобы выдуть из своих скрипящих инструментов мелодию, аккомпанирующую женщинам.

Выйдя из дома, они пошли вперёд на следующую улицу, и Олиссеус, прождав шествие погнал лошадь вперёд, ворча о том, что эта встреча не могли сулить ничего хорошего, а Элиссу это спасло от навязчивых мыслей, и она продолжила следить за второй частью похоронной церемонии, которая пошла по параллельной улице, противоположно движению повозки. Приближаясь к концу, плотность расположения платейских домов уменьшилась и теперь их разделяли пустые переходы, в которые и всматривалась девушка. Процессия шла быстро, но и встревоженный Олиссеус стал погонять лошадь сильнее, поэтому, когда они уже приближались к злополучному дому, отнявшему у них минуты дороги, повозку окутал едкий запах удушливых благовоний, а Элисса, в это время с увлечением ожидавшая появления процессии в арки другой улицы, вскрикнула, чем напугала не только лошадь, но и мастера.

– Что с тобой! – возмутился Олиссеус, но девушка его не слышала.

«Это он! Не может быть! Но я вижу его! – твердила она, спрыгнув с повозки и следуя за колонной. – Вячеслав Владимирович, как? Зато мы его нашли. Как ты глуп – нету шутки в том, что он мёртв!»

Элисса уже бежала за носилками, лежавшее на которых открытое лицо мужчины, видимыми для неё чертами было похоже на её бывшего преподавателя. Улочка была не широка, но и процессия не занимала много места, потому Элисса, пробежала по краю, обогнала конец и остановилась у носилок, положив на них руки, чем остановила колонну. Эллины были в исступлении- похороны должны были закончиться до полного рассвета. Женщины зарыдали громче, а мужчины пришли в движение и выдвинулись в направлении девушка. Пока бежала, Элисса не могла удержать мысли в голове, и они стали вырываться через рот, и вот она могла рассмотреть бездыханное тело платейца, но это был не Вячеслав Владимирович. И снова мысли Элиссы смешались: они ликовали, а после, когда к ним пришло осознание содеянного, растерялись. Мужчины к этому времени уже оттаскивали Элиссу от носилок, к подъехавшей повозке Олиссеуса, на упрёки которого она не могла ответить на протяжении всей дороги, так как для начала пыталась разобраться с собой. Не обращая внимания на голоса упрёков, повторявшие сказанное ей платейцами, Элисса прислушивалась к более спокойным мыслям, с которыми снова начала переживать за судьбу Вячеслава Владимировича и за незримое своё будущее.

Их путь от самых Платей и до деревни лежал по лесу, но одну- большую часть- они преодолели по соединявшему полисы выкатанному траку, а после сворачивали на просёлочную колею, что значило скорое прибытие. И, подъезжая к деревне, как посчитала Элисса, так как по второму участку они ехали уже измеримо её чувствами долго, сквозь стволы деревьев забрезжил оранжеватый свет.

– Смотри, какой восход. – приободрил девушку Олиссеус, указывая на то, что она и так заметила, так как сидела лицам именно в ту сторону.

– А в Платеях он был обычным. – вырвалось у Элиссы с меньшим энтузиазмом, используемым ей в подобные моменты на Родине.

– Боги милостивы к тебе- они хотят тебя приободрить. – заботливо воспротивился Олиссеус.

Но Элисса ничего не ответила.

Вскоре они почувствовали запах гари и первых людей, бежавших им на встречу с испачканным сажей лицами.

Братья

Мелкие пучки лучей раннего солнца прорывались сквозь плотные зелёные листья близстоявших деревьев, небольшими светлыми пятнами падая на лежавшего на повозке Вильяма. Раскаты его желудка, не евшего двое суток, вторили множеству голосов, доносившихся неподалёку. Мимо Вильяма проходили мужчины, по одиночке и небольшими группами, по деревьям прыгали белки, но казалось, будто они переходили с ветки на ветку, недалеко от них стучал дятел, и слышались за стеной крон деревьев перекриликивания птиц. Но ничего не обращало внимания на безмятежно спящего гостя.

Кольнуло в боку- и Вильям проснулся. Обхватив живот руками, он свернул тело, подогнув ноги, и начал частыми глотками вдыхать воздух. Боль не переставала нарастать. Борясь с ней и размышляя ещё не проснувшимся мозгом, Вильям сжался ещё крепче. Напряглись все мышцы. Неконтролируемые веки сомкнулись с такой силой, что потекли слёзы. На фоне общих мышечных спазмов боль в животе меркла, и Вильяму показалось, что она совершенно исчезла. Тело начало расслабляться, а мужчина пришёл в сознание и сел, свесив ноги с края повозки.

Натерев глаза кулаками, постучав несколько раз по щекам, Вильям начал осматриваться. Пронзая кроны деревьев, свет рассеивался по всему скрывавшемуся под ними неглубокому оврагу, недалеко от края которого стояла повозка. Разглядывая однообразный пейзаж, Вильям, встав на землю, поправил пытавшийся выпасть из-за пояса нож и в нескольких десятках метрах от повозки заметил пару мужчин, вооружённых аркебузой и пистолетом. Испугавшись, Вильям отшатнулся, но ударился о пустую повозку, и, пока к нему приходили воспоминания вчерашнего бегства и понимание того, среди кого он сейчас находится, снова закололо в боку, а желудок будто сдавился. Обхватив пояс одной рукой, Вильям, хромая на обе ноги, другой рукой удерживая равновесие, пошёл к мужчинам. Непроизвольно кряхтя, он выдал своё приближение, и пара повернулась ему навстречу.

– Ты куда? – спросил стоявший с пистолетом, оттолкнувшись от дерева и встав на пути Вильяма.

– Где Лиам? – не доходя до них, хриплым голосом спросил Вильям.

– Это, наверное, тот, которого ночью привезли. – объяснил товарищу стоявший рядом с аркебузой.

– Да…да. – в ответ простонал Вильям, продолжая идти на караульных.

– Отведи его. Только быстрее.

Недовольный тем, что остаётся один, мужчина с аркебузой подтолкнул товарища, что-то ему ответившего, пока Вильям менял направление своего движения. Поравнявшись с ним, караульный, опрокинувший пистолет на плечо, прошёл несколько метров, после чего заметил разницу в их темпе и, раздражённо выдохнув, подхватил Вильяма за свободную руку, пытаясь помочь идти быстрее. Мужчины нашли компромиссную скорость: Вильям шёл быстрее приемлемого темпа, но не загоняя себя, а караульному пришлось поспешность сбавить. Высмотрев пологий спуск, разбойник обвёл Вильяма вокруг оврага и, придерживая его ещё крепче, спустил вниз. Всю дорогу ведомый держал голову беспечно, поэтому она повисла, и видел он только зеленеющую траву и серо-чёрную землю. Идя в овраге, Вильям несколько раз поднимал глаза и встречался со множеством взглядов, обладатели которых бездельно сидело на земле, ящиках, бочках, внутри палаток, под тентами или стояли, ничем не занимая свои руки или чистя оружие. Когда картина несколько раз не менялась, а дополнявшие её предметы меблировки начали повториться, Вильям снова опустил голову и более не поднимал её, пока караульный не остановил его.

– Стой.

Сказав Вильяму ждать себя, мужчина, раздвинув две полоски ниспадавшей ткани, зашёл в палатку. В ту же минуту выйдя из неё, он схватил Вильяма и втащил его внутрь. Сравнив её с тем, которые видел ранее, Вильям нашёл, что размеры этой палатки снаружи в несколько раз больше, тех. Внутри к нему навстречу уже шёл Лиам.

– Иди на пост. – скомандовал он конвойному, а сам, переняв беспомощного друга на свои руки, посадил его за стол.

– Я хочу есть. – лицо Вильяма начало отливать бледным цветом.

Ничего не ответив, Лиам вышел из палатки и вернулся через несколько минут, принеся тарелку похлёбки, точно такой же, которую Вильям ел в пабе. За время его отсутствия Вильям успел рассмотреть внутренности палатки, заключавшие в себе следующие: стол и два стула, два больших сундука, на одном из которых лежала пара ножей деревянная кровать, застеленная несколькими шкурами, карта леса, нарисованная на одной из стен палатки, один угол занимало ассорти огнестрельного оружия и в некоторых частях периметра стояли бутылки.

Лиам поставил тарелку перед другом, всунув в его кисть ложку, и сел напротив него, молча смотря, как тот, словно зверь, накинулся на еду. Зачерпнув несколько раз жидкий суп ложкой, Вильям отставил прибор в сторону и выпил всё содержимое тарелки через край. Покончив с похлёбкой, он уронил тарелки на стол и сам нагнулся к нему, скрутившись от боли, источаемой непривычно раздувшимся желудком. Лиам звонко засмеялся. Спустя минуту Вильям смог выпрямиться и встал.

– Где мои бутылки? – сурово спросил он, но Лиама, запомнившего его беззащитным, беспомощным, это не тревожило.

– Ты хочешь их забрать?

– Да, покажи, где они. – Вильям устремил бесчувственные глаза сверху вниз, на сидевшего и приятно улыбавшегося Лиама.

– Ты возьмёшь их и уйдёшь?

– Да, да, я говорил это вчера.

– Я тоже кое-что тебе вчера сказал.

– Ну и что? Где мои бутылки? – чуть не крича, гневался Вильям, в душе довольный тем, что желудок его наконец-таки наполнен.

– Я даже не знаю… но ты можешь поискать…

– Что?

– Ну вот, допустим, – Лиам поднял лежавшую на полу, рядом со стулом бутылку и протянул её в недоумении стоявшему Вильяму, – вот это одна из тех, бери.

Вильям, широко раскрывший глаза, переводил их с протянутого предмета на Лиама и обратно. Недолго ожидая, хозяин палатки выпустил бутылку, и она упала на землю, но не разбилась.

– Что это значит? – запинаясь, наконец смог выговорить Вильям.

– Я говорил, что всё, что мы привезём в лагерь, делится между нами.

– Но я этого не помню.

– Я в этом не виноват.

– Где тогда моя часть.

– А ты с нами?

– Как?.. В смысле буду ли я тоже разбойником?

Лиам кивнул.

– Нет, нет, – голос Вильяма стал тише, а сам он начал ходить около стола, – нет, у меня другие планы… мне нельзя.

– Сразу-то ответ не говори. Подумай.

Лиам вышел, забрав с собой тарелку.

– Мы украли всё это? – спросил Вильям, когда Лиам вернулся.

– Да.

– Тогда, наверное…

– Помнишь, как повесили Герберта. Он тоже был вором. Ты же тогда был на площади?

– А ты?

– Нет. Сейчас я такое не люблю.

– А! Дак это вы та шайка, на которую работал Герберт. – вспомнив рассказанный Андреем секрет, воскликнул Вильям.

– Кто тебе рассказал этот вздор? – возмутился Лиам, и улыбка его дрогнула.

– Неважно.

Вильям занервничал и сел. Он вспоминал, голову Герберта, на которой была затянута верёвка, пляску его тела и, хотя он часто забавлял себя этим зрелищем, сейчас же он представлял эти чувства на себе.

– Но я туда не вернусь. Я еду в Лондон. – Вильям поднял круглые, растерянные глаза.

– И что. Думаешь, там о тебе не узнают?

– А должны? -Брови Вильяма всё ближе скатывались к центру.

– Когда Хьюго доложит, узнают все близлежащие поселения.

Секундой помедлив, Вильям воскликнул:

– Что я не видел в этом Лондоне! А лесным разбойником ни разу не был.

Засмеявшись, Лиам встал, опираясь руками о стол, подошёл к глупо улыбавшемуся ему Вильяму и поднял того со стула. Придерживая друга за плечи, он подвёл Вильяма к деревянному сундуку и, вытащив из него восемь бутылок, вручил их в его руки.

– Я знал, что ты согласишься. Вот, это твоя часть.

– Всего-то? – воскликнул Вильям, ухватывая каждой кистью по четыре горлышка.

– Раз ты теперь один из нас, то должен придерживаться определённых правил. Ради дисциплины и прочего, понимаешь? Так что не сердись. -Лиам похлопал Вильяма по плечу.

Закрыв сундук, Лиам повернулся к Вильяму и выхватил две бутылки.

– Вот как. – прошептал новонаречённый разбойник, лицо которого приняло выражение оскорблённое и брезгливое к тому, кто оскорбил, он тут же завёл руки за спину, шагнул назад, но его попытка обойти Лиама, стоявшего у выхода, была пересечена, и Вильям был остановлен преграждавшей ему путь рукой.

– Послушай сначала правила, пока снова одно из них не нарушил.

Поджав нижнюю губу, Вильям двумя руками обхватил оставшиеся бутылки и, пятясь лицом вперёд, осторожно дошёл до стола и сел на своё бывшее место. Лиам, которого забавлял спектакль Вильяма, снова улыбнулся и сел напротив друга.

– Будет какое-нибудь посвящение, церемония? – прижимая к своей груди единственное имущество, глядя в сторону от Лиама, спросил Вильям.

– Нет. У нас так не принято… разве что отведу тебя к Генри.

– Ладно. – будто издав один плавный звук, произнёс Вильям.

– Это правда- я очень рад, что ты к нам присоединился…

– Ага.

– Я бы тоже возмутился, если бы кто-то выхватил из моих рук эль, и даже, выразил бы это громче, чем ты. Как видишь, поэтому я не сержусь. Но мы никого среди нас не выделяем, и я должен относиться тебе так же, как и к другим. Но сегодня я постараюсь не замечать некоторых твоих действий, а ты должен запомнить установленные здесь правила и всего лишь следовать им. Всё очень просто.

Начав перечислять порядки лагеря, Лиам поставил на стол отобранные у Вильяма бутылки и, откупорив их, одну оставил у себя, а вторую подкатил к другу.

– Как видишь они ничем не отличаются от армейского устава. Кстати, ты владеешь оружием?

– Любым. – в течение недолгого рассказа Лиама, Вильям успел охладеть, даже ослабил хват, в котором держал являвшиеся его собственностью бутылки эля, и пил из предложенной Лиамом.

– Превосходно. Итак, допивай быстрее и пойдём.

Ни слова больше не сказав, оба, спустя пару глотков, осушили бутылки. Вильям явно повеселел, совершенно расслабил тело, а на его лице даже стало обозначаться подобие забвенной улыбки.

– Куда мы пойдём? – спросил он, по примеру Лиама, ставя бутылку на пол.

– Познакомлю тебя с устройством нашего лагеря. Вставай. Оставь, оставь их здесь. Не бойся, их никто не заберёт.

Лиам уговорил Вильяма положить бутылки обратно в сундук, добавив, что тот заберёт их сразу после того, как экскурсия закончится. Остановившись у открытого ящика секундой дольше, Вильям всё же решил взять нож с собой.

Выходил из палатки Вильям в совершенно другом настроении, в сравнении с тем, что он ощущал, входя в неё. Он уже не был тем обессиленным, сгорбившимся, голодным, ведомым за руку гостем, теперь он чувствовал за собой полное право стоять на этой земле, без надзора ходить по территории лагеря, и всю полновластность в нём основывало понимание того, что он находится под опекой одного из лидеров банды. Он вышел за Лиамом, а когда пара поравнялась, они пошли противоположно пути, ведущему на пологий подъём из оврага, с которого Вильям спускался ранее.

– Это всё жилое. – широким жестом проведя перед собой, комментировал Лиам. – С той стороны то же, как и по краям. Всё главное у нас в центре.

Лиам зашагал быстрее, и по дороге к тому самому центру оврага представлял Вильяма всем разбойникам, к каждому из которых обращался по имени.

Площадь оврага была небольшая, и шли они минут двадцать, останавливаясь рядом с некоторыми встречными чуть дольше, для того чтобы с ними поговорил Лиам.

– Я не понимаю…

– Чего?

– Почему ты живёшь так далеко от центра, от брата? – спросил Вильям, когда они отошли от очередного разбойника.

– Представь это, как город… тот же Грейвсенд. В центре были рынок и площадь- шумные и многолюдные. И окраину- нет ненужных прохожих, там только те люди, от которых есть польза. И здесь то же самое. Скоро сам увидишь.

Через несколько поворотов и три встречи, они вышли к просторной площади, со всех сторон в которую стягивались проходы прилежавших улиц. Здесь палатки отличались только размером, а именно были раза в два больше прочих. Стояло их здесь несколько, как экскурсировал Лиам: госпиталь, оружейная, кладовая, палатка, принадлежащая Генри, штаб; и бывшие в полтора раза больше обычных- принадлежали помощникам Генри и более авторитетным разбойникам- все эти люди и проводили около половины дня в штабе. В центр пара зашла с южной стороны и потому первой из «главных» палаток лагеря им встретилась оружейная.

У входа в палатку выстроилась небольшая очередь человек из пяти, будто не замечая которой, Лиам беспрепятственно вошёл внутрь. Вилья же быстро следовал за ним, боясь возмущения ожидавших. Оружейная начиналась тем же каркасом, что и палатка Лиама, с самого её начала стояла кровать и прочее вещи, но собранные более кучно у одной стены, противоположную которой занимали искусно выкованные копья и мечи. В продолжении палатка совмещалась с тентом, в котором стояла наковальня, молоты различных размеров, а в основной части располагались стол и пара табуретов, на одном из которых сидел кузнец, перед которым стоял разбойник.

– Роджер, Роджер. – громко повторил Лиам, быстро подходя к оружейнику.

Мужчина того же телосложения, что и Томас, но более привлекательный неизуродованным, большим лицом, отвлёкся от работы и встал.

– Доброе утро. У тебя наконец что-то сломалось? – в глазах его проблеснул небольшой огонёк.

– Ты никогда не выиграешь. Вильям, я с ним поспорил, что моё оружие не сломается, и за последние два года у меня даже нож не затуплялся!– Лиам рассмеялся, а искра в глазах Роджера потухла. Лиам выставил Вильяма перед собой. – Вот, ему мы обязаны за сегодняшний вечер. Вильям, Роджер; Роджер, Вильям.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

– У него ты будешь чинить оружие и заказывать новое. Я же видел у тебя нож? – Лиам обошёл Вильяма и, найдя нож, вытащил его из-за пояса.

– Не надо. – Вильям выхватил у разбойника нож.

Лиам вскрикнул, так как держал нож крепко и, когда тот выскользнул из его рук, то лезвием прошёл по ладони. Услышав крик командира, в палатку вбежали разбойники, стоявшие в очереди. На секунду испугался и Вильям, но быстро вспомнив, что лезвие уже давно затупилось, перевернул кисть Лиама вверх. Когда кричавший не увидел крови, он в изумлении замолчал, а Роджер, выхватив у Вильяма нож и несильно ударив его по спине, рассмеялся.

– Заберёшь его вечером.

Лиам выразил веселье не так громко, как оружейник. Разбойники решили не смеяться и разошлись по своим местам.

Не попрощавшись с оружейником, но пожелав ему хорошего выполнения работы, смутно понимавший своё настроение Вильям и потиравший кисть Лиам вышли через тент в самый центр оврага. Входом к ним уже стояла палатка Генри, но Лиам, убрав друг от друга руки, повернул направо и повёл Вильяма в кладовую.

– Где Роджер куёт оружие? -спросил Вильям, заходя в палатку.

– У друга в городе.

В кладовой стояли те самые, украденные из паба бочки, кучей было свалено различное оружие и тут же стояли коробки с едой, и прочий общественный хлам.

– Сколько у него стоит оружие?

– Пока что я тебе дам своё. – всё же Лиам решил не обращать внимания на произошедшее и придал лицу мягкий вид, но Вильям, хотя так же внешне был спокоен, не выпускал ту сцену из своих мыслей.-Но через пару раз сможешь купить.

– Ты имеешь в виду грабежей?

– Да.

– Лиам, – выходя из кладовой, обратился Вильям, – я не верю, что ты ни разу не сломал оружие. Ты врёшь и просто не относишь его на ремонт.

– Любой пистолет, который ты возьмёшь в моей палатке, выстрелит точно в цель, а каждый нож разделает любую тушу.

– Такого не может быть! – воскликнул Вильям в изумлении и остановился. – Мне нужен твой секрет, расскажи.

Лиам тоже остановился, а Вильям, подбежав к нему, впился в него горевшими любопытством глазами.

– Я ни с кем не дерусь.

– Несмешная шутка. Оно заколдовано?

– Это правда.

Любопытство соскочило с лица Вильяма, он забыл о случившемся в оружейной, и на нём повисло изумление. Не замявшись в отличие от друга, Лиам повернулся и пошёл к следующей по кругу палатке. Опомнившись, Вильям последовал за ним.

– Это штаб. Здесь проходят все совещания.

Внутри никого не было. Посредине стоял большой стол. На нём и на стене была нарисована та же карта, что и в палатке Лиама. Пара стульев, оставленная в остальных частях палатки, сглаживала видимую пустоту помещения.

– Пойдём дальше.

Лиам взял Вильяма за руку и вывел из палатки. Оба чувствовали появившиеся

после прошлого разговора напряжение, оба считали, что каждый остался недоволен итогом разговора.

– А кто составляет штаб? – неловко нарушил тишину Вильям, когда они подходили к палатке, стоявшей слева от оружейной.

– Я им руковожу, остальные- мой брат и те, кто живёт в этих палатках, – Лиам бросил руку на окружавшие центр палатки средних размеров, – более опытные, старые и прочее, кого выбрали.

– Похоже на парламент.

– На что?

– Выборный властный орган.

– Я не понимаю тебя.

Вильям не ответил, но снова начал, когда они подходили к госпиталю.

– Я понял! Твой брат здесь самый главный и на грабёж отправляется он, а ты составляешь план их действий. Но почему за бочками пошёл ты? А, не отвечай, я понял. Потому что именно ты подружился со мной.

– Да. – без какого-либо энтузиазма подтвердил Лиам.

Госпиталь был похож на оружейную и состоял из палатки и тента, через который пара и вошла внутрь (только тогда Лиам отпустил руку Вильяма). Врач, не занятый приёмом, сидел в заглавной части стола. Госпиталь напомнил Вильяму дом мастера Элиота кучами банок, трав, пиявками и прочим.

– Новый потенциальный твой посетитель- Вильям. А это, – Лиам показал на подходившего к ним крупного мужчину с небольшим, даже женским лицом, у которого большей величиной выделялись руки, – Карл- наш единственный и самый умелый цирюльник.

Мужчины обменялись приветствиями, Карл спросил о бывших болезнях Вильяма и о желании его подстричься, так как волосы его по моде прошлого перемещения доходили до плеч. Когда Вильям убедил цирюльника в том, что ранее болел не много, и подстригаться не хочет, пара вышла из палатки.

– Теперь?

– К Генри.

Лиам повёл друга к центральной палатке, вход в которую открывали две собранные по краям портьеры, и пошёл, вырвавшись на полшага вперёд него. Перед палаткой стояла группка разбойников, человек из четырёх, пришедшая, пока Лиам знакомил Вильяма с цирюльником. Мужчины что-то горячо обсуждали, а когда один из них, поправляя спавший с плеча лук, отошёл от круга, увидел Лиама и подбежал к нему.

– Лиам, Эндрю был сегодня в Нортфилде и услышал, что сегодня вечером они повезут в Лондон ткани, – свои слова мужчина сопровождал крупной жестикуляцией, а сам он стоял на слегка согнутых коленях, – иностранные ткани, и ещё, возможно, что это заказ для короля.

– Прекрасно. Скажи им, чтобы собрались в штабе.

Разбойник быстро кивнул и побежал к остановившей разговор и наблюдавший за товарищем и Лиама группке, которая после разбежалась в разны стороны. В отличие от горевших предвкушением скорой наживы товарищей, Лиам был спокоен, и этот контраст хорошо был заметен Вильяму со стороны.

– Почему ты не рад? – не доходя до палатки и стоявшего возле неё Лиама, спросил Вильям.

– Не вижу, чему я должен радоваться.

На секунду замерев перед входом, Лиам опустил и быстро вскинул голову, провёл руками по тунике и вошёл, пропускаемый Вильямом, успевшим к этому времени с ним поравняться.

– Генри, доброе утро.

Брат Лиама стоял спиной к входящим и метал ножи в стоявший на другом конце палатки щит. Многие из них были воткнуты близко к центру. Когда Лиам с ним поздоровался, Генри уже занёс руку для броска, но, услышав голос брата, опустил нож и повернулся. В них не было ничего схожего. А Вильяму братья даже показались абсолютными противоположностями. На молодом лице Генри были рассеяны редкие веснушки, блистала улыбка, и единственным, что уродовало её были два выдававшихся вперёд зуба. Живые зелёные глаза блестели, округлились яблочки щёк, одну из которых поднятый уголок тонких губ наделил парой длинных морщин и небольшой ямочкой, вторая же была чиста. Высокий, гладкий, детский лоб чуть-чуть выдавался вперёд, и над ним, зачёсанные назад, лежали тёмные короткие волосы.

– И тебе доброе утро, брат.

Генри подошёл и крепко обнял Лиама, что даже стоявший за ним Вильям заметил, как под рукой Генри смялась туника его брата. Когда руки расцепились, что последним сделал Генри, он отошёл от Лиама и, наклонившись на бок, посмотрел за него.

– Вильям?

Вильям шагнул вперёд.

– Здравствуйте. – твёрдо сказал он, протягивая руку.

– Генри. – глава разбойников пожал руку нового товарища. – Я рад, что ты присоединился к нам, да ещё с таким приятным началом. Сегодня вечером о тебе ещё ни раз вспомнят.

– С чего бы? – Вильям наиграно усмехнулся, а Генри снова занял место, откуда метал ножи.

– Сегодня мы откроем все привезённые тобой бочки.

Он метнул и попал во второй круг.

– Тебе доложили о перевозке королевских тканей? – спросил, уже успевший сесть справа от брата, Лиам.

Вильям остался стоять у входа. Небольшая снаружи палатка, которую он видел только спереди, внутри была огромна и увеличивалась в длину. Кровать стояла не как все, встреченные ранее- параллельно входу, а перпендикулярно ему. На столе стояли бутылки и пустые тарелки. В углу за тремя сундуками высилась куча одежды, над которой летали мухи. Вся же вторая часть палатки была зоной для метания, в конце которой на равном расстоянии друг от друга стояли три щита-мишени, а по краям на специальных деревянных подставках были выставлены копья, ружья, луки и прочее.

– Нет.

– Вечером из Нортфилда.

– И туда успеем. А если там ещё и девушки будут…

Генри подмигнул брату и метнул нож- он вошёл в щит в паре сантиметров от центра.

– Как всё решите, зайди ко мне.

– Хорошо.

– До встречи, братец. Только не забудь нашего новобранца, пусть и сегодня продолжит так же удачно.

Генри обернулся, улыбнулся Вильяму и возвратился к метанию. Не попрощавшись, Лиам не спеша вышел из палатки, следом за Вильямом.

– Ты теперь на совет? – спросил Вильям, когда они остановились в центре оврага.

– Да, они скоро соберутся.

– Я с тобой. Теперь-то ты никуда от меня не улизнёшь. – оба улыбнулись и понадеялись, что так неожиданно выросший между ними барьер, так же резко исчез. – У меня столько вопросов, но всё же я лучше сначала послушаю, а уже вечером, если они к тому времени останутся, задам их.

– Согласен. Значит сейчас идём в штаб.

– Мне кажется, что ты совершенно не изменился.

– Нет, изменился. Ты был с Генри только несколько минут и не видел его в другой обстановке. Он поведёт вас на дело, тогда и приглядись к нему.

– Я верю тебе и надеюсь, что мои ожидания, приукрашенные твоими словами, оправдаются.

– Не сомневайся.

Они вошли в палатку и Лиам сел на стол, а Вильям, по правилам банды, опустился на землю.

– Нортфилд далеко?

– От Грейвсенда? Несколько миль. Но дорог в лесу, где может проехать гружёная телега немного. А самая короткая, которая ведёт в Лондон, всего одна.

– И ты уже всё придумал.

– Почти.

– Зачем тогда созывать совет?

– Наш лагерь разделён на несколько отрядов, и каждый из тех руководит группой из пятнадцати человек.

– А в какую группу буду определён я.

– Я ещё не знаю. У нас как раз везде было поровну… Может быть ты сегодня сработаешься с кем-нибудь.

– Как я сработаюсь, если не знаю, под чьим командованием пойду?

– Там ты будешь с Генри. У него нет своего отряда.

– Хорошо.

К этому времени пришёл первый командир отряда, Вильям встал с земли, и Лиам их друг другу представил. За следующие пару минут собрался весь штаб, а по мере прибывания его членов проводилась та же процедура. Заседание началось, мужчины расположились по кругу, а Вильям встал у стены. Он наблюдал больше не за ходом обсуждения, а присматривался к разбойникам. Одежда их была изорвана, но некоторые зацепки были зашиты, спины их были сутулы, а на лицах некоторых заживали порезы. Хотя со стороны казалось, что все участники разговора держат себя на ровне с остальными, но, присмотревшись, можно было заметить, что стоявшего во главе стола Лиама никто ни разу не перебил, в то время как, не соглашаясь друг с другом командиры обрывали речи оппонентов, повышали голос. По итогу недлинного заседания выбрали четыре группы: члены одной были редко рассеяны в начале дороги для наблюдения и сообщения о приближении, два другие, расположившись кучно с двух сторон определённого участка дороги одновременно нападали, четвёртый запасной отряд вставал за ними. Совет окончился; одни покидали его с разгоравшимся азартом и шли к своим отрядом, радовать разбойников; другие идти не торопились и шли, разговаривая с такими же неизбранными, делая вид, будто совершенно не расстроены своим бездействием. Нескольких командиров Лиам задержал и дал поручение отправить своих подопечных на разведку в другие города.

– Мне уже пара собираться? – хотя Вильям и был выше Лиама, шагали они нога в ногу.

– Не беспокойся, не опоздаешь. У нас есть прекрасные ребята, и они узнают точное время их выезда.

– Тогда что сейчас? Что вы вообще делаете? То есть целый день сидите здесь и ждёте, пока в лес не въедет какая-нибудь телега?

– Для того, чтобы находить незваных гостей у нас дежурят два отряда в лесу и несколько ребят в городах. Они меняются каждый день. А остальные ждут.

– Я должен просто сесть и ждать вечера? – удивлённо и в то же время радостно переспросил Вильям.

Идя тем же путём, но в обратном направлении, они пошли в сторону палатки Лиама.

– Тебя больше ничего не интересует?

– Ничего.

Вильям сцепил руки за спиной и шёл, отклонившись назад и ударяя кулаком об ягодицы. Лиам же на его ответ пожал плечами и резко развернулся. Столкнувшись с шедшим за ними мужчиной, он оттолкнул его и пошёл назад. Разбойник крикнул ему вслед извинение, а Вильям побежал за Лиамом.

– Зачем так резко? Мог бы и предупредить. – догнав друга, воскликнул Вильям и, не услышав ответа Лиама, продолжил. – Куда мы?

– К Генри.

Лиам остановился, взвёл глаза на растерянного Вильяма и снова повернул в сторону своей палатки.

– Да что происходит!

Вильям перегнал друга и остановил его.

– Ты будешь спать на телеге? – тоном, будто до этого он не совершал необоснованных движений, спросил Лиам, подняв и сведя брови.

– Н-нет. – Вильям замялся, сначала не поняв вопроса.

– Пойдём.

Вильям отпрыгнул перед Лиамом, когда тот тронулся с места, и пошёл за ним.

– Только я не хочу спать у края. А сосед будет нормальный?

– Что ты имеешь в виду? Среди нас нет разделения. Никто не выделяет друзей и врагов. Мы… как семья.

– Я не первый раз живу в большой семье. И в семье не без урода, как говорят.

– Нет. Если ты с нами, то уже должен считать каждого из них своим другом. – Лиам провёл рукой в бок, указывая на сидевших в палатках мужчин. Их лица показались Вильяму неприятными и грубыми, а некоторые даже отвратительными и уродливыми- и в общем они все составляли выделяемый им класс «ненормальных».

– А ты мне говорил, что у тебя нет друзей. – заметив не соответствие его прошлым словам, усмехнувшись, указал Вильям.

– Если так…, то считай их своими товарищами.

– Что ж, теперь и не придраться.

Идя за быстрым Лиамом, который шел посредине дороги, не останавливаясь ни пред кем и никого не обходя, с пути которого сходил каждый встречный, Вильям дошёл до палатки друга.

– Я буду спать с тобой?

– Нет.

Лиам прошёл в следующую палатку, а оглядевшийся по сторонам на не обращавших на него внимания разбойников, неприглашённый, Вильям вошёл следом.

– …к вечеру найди новый спальник. – распоряжался Лиам, стоя вежду двумя разбойниками. – Арн, это Вильям. – Лиам схватил вставшего у входа в палатку Вильяма и, втащив его внутрь, поставил перед собой.

Вильям широко улыбнулся двум суровым мужским лицам, которых не причислил к «ненормальным» и отчасти радость его заключало и это, кроме того, что жить он будет буквально в метре от Лиама.

– Пойдём, Вильям. – поворачиваясь и по кругу, ведя перед собой друга, скомандовал Лиам, но, оглянувшись, повторил. – Собирай вещи, Ник.

Торопливо, они перешли в палатку Лиама.

– Что ты меня за собой тянешь? – возмутился Вильям, когда Лиам отпустил его только под навесом. – Я, может быть, хотел осмотреть новое место.

– Не лучшее время. Посмотришь вечером. – Лиам упал на стул, на секунду будто остановившись, успокоившись от развитой им скорости движений, положил руки на стол и принялся обводить деревянные круги.

– Это почему? – Вильям хотел было наклониться к сундуку, чтобы забрать одну из бутылок эля, но, вспомнив правила лагеря, остановился и сел напротив Лиама.

Теперь они сидели, противоположно местам, которые занимали утром.

– Они давно жили вместе. Не думаю, что они обрадовались моему приказу.

– И что?

– Слишком давно. – процедил сквозь зубы Лиам, не сводя глаз со стола.

– Почему ты тогда решил их разделить. Для того чтобы я был рядом с тобой? – с издёвкой спросил Вильям, искренне обрадовавшийся осознанию сказанного в последнем предложении.

– Причин у меня может и не быть, но в их случае достаточно.

– Лиам, это настолько заметно, что я даже слышу этот барьер. Ты сердишься на меня. Но я надеюсь, что скоро мои убеждения о семье изменятся. Я доверяю тебе, и если ты говоришь, что все эти люди- мои товарищи, то так и есть.

Лиам поднял лицо, украшенное улыбкой и отражающими радость глазами.

– Можно мне взять эль? – выдержав небольшую паузу, спросил Вильям.

В ответ Лиам кивнул. Взяв бутылку и для друга, Вильям поставил обе на стол, и они просидели около двух часов, пока он рассказывал всё, что с ним произошло с того момента, как он проснулся в пабе. В конце времени, но не в конце повествования, продлённого рассказчиком с помощью описания своих чувств и мыслей, в палатку вошёл Эндрю.

– В семь.

– Сообщи отрядам и пусть будут на позициях в шесть.

– А сейчас сколько? – спросил Вильям, когда докладчик вышел.

– Думаю, около полудня.

– Тогда у меня ещё есть время рассказать.

Когда Вильям закончил, они выпили по две бутылки. Лиам предложил другу выбрать оружие, которым сам он не пользовался. Выбирали они около полутора часов, и вместе с тем о каждом предмете Лиам рассказывал небольшую историю, приключившуюся с ним во время владения этим оружием. Вильям остановил свой выбор на привычном его захвату мушкете, и они пошли к Генри. По дороге, к своему удивлению, за весь день, кроме утра, Вильям не чувствовал ни голода, ни жажды. Казалось, что на улицах прибавилось разбойников, но всего лишь только из-за того, что многие вышли из палаток и объединились в небольшие группы. Больше их концентрация становилась по приближении к центру. Всё так же не обращая внимания на товарищей, Лиам шёл вперёд, а Вильям не отставал от него у его правого бока. На этот раз между ними играли дружба и веселье. Они улыбались, кивали прохожим и друг другу, а видевшие их разбойники удивлялись ранее не встречавшейся им на глаза весёлости руководителя.

В палатке Генри не было, чему пара громогласно удивилась и растерянно выбежала. Искать его они пошли к цирюльнику, к оружейнику, в кладовую и штаб- нигде главы лагеря не было.

– Где он? – к кому-то обращался Лиам, отходя от центра оврага.

– Где твой брат?

– Где мой брат?

– Ищем?

– Где?

С подобными бессмысленными разговорами они обошли половину лагеря, пока Вильям, шедший у края дороги, не ударился в чью-то спину, отходящую от поварского стола.

– Генри! – воскликнул Лиам, когда мужчина обернулся, и обхватил Вильяма за плечи. – Ты пойдёшь с ним.

– Со мной. – Вильям указал пальцем на себя.

– Ты прав, Лиам. Новичкам надо сразу же учиться на примере лучших. – Генри не был пьян, но его слова звучали так же бессвязно, как и те, которыми раскидывались Вильям и Лиам.

– Я тебе его отдаю… Но куда вы?

– Не хочу уходить голодным, так что стою, тороплю их. – повернув голову в сторону усердно ускорявших работу поваров, Генри грузно выдохнул и снова с улыбкой повернулся к брату. – Подожди с нами.

Вильям уже стоял рядом с Генри, опёршись о стол, а Лиам, для устойчивости, после нескольких покачиваний тела, поставил ноги на ширине плеч.

– С удовольствием. – ответил он брату.

Лиам подошёл к столу, встал справа от Вильяма, и двое развернулись, так как стояли к поварам спиной. Наблюдая за работой товарищей, они прождали полчаса, и перед ними поставили три тарелки мяса. Ничего не спрашивая, мужчины принялись за еду, с которой расправились через несколько минут. Развернувшись, Генри отошёл молча, Вильям хотел последовать за ним, но услышав, что Лиам поблагодарил поваров, остановился и, сделав то же самое, пошёл рядом с Лиамом. Братья снова поменялись Вильямом, и Лиам ушёл.

– Уже устроился здесь? – дорогой к своей палатке, через которую они должны были пройти, чтобы выйти с северо-восточной части лагеря, где собирались отряды, спросил Генри.

– Да не так чтобы хорошо.

– Почему?

– Тот ещё из палатки не вышел…

– Кто?

– Да тот.

– Кто тот?

– Я откуда знаю, кто он! Я… я только сегодня пришёл, а ты с этими именами.

– Не беспокойся- сегодня тебе спальник не понадобится. А если он и завтра не уйдёт, то приходи ко мне.

– Уйдёт… Лиама послушает.

Как и перед его братом, все расступались и перед Генри, за быстрым шагом которого пытался поспеть Вильям, у которого земля уходила из-под ног, из-за чего ему приходилось удерживать равновесие с помощью рук, которыми он выводил в воздухе круги и резкие линии. К тому времени, как Вильям доплёлся до палатки Генри уже выходил из неё в полном обмундировании: при себе имея два заткнутых за пояс пистолета и три метательных ножа.

– Взбодрись. – с силой похлопав начавшего садиться на землю Вильяма, сказал Генри и, толкнув его вперёд себя, пошёл следом.

– Я бы всё же немного отдохнул. – усмирив тело и выпрямив его, пробурчал Вильям.

– Если собрались не все, то, пока будем их ждать, отдохнёшь.

Вильям громко выдохнул, что как будто придало ему сил, и он продолжил идти, не отставая от Генри. Между палаток уже можно было разглядеть собравшуюся на северо-востоке внушительную группу людей, количество которых воображение Вильяма пририсовывало, отталкиваясь от увиденного, и, к его сожалению, так он насчитывал полное количество выбранных Лиамом отрядов. К его же счастью, стоявшие впереди люди и были всеми пришедшими к месту отправления и, дожидаясь остальных, за которыми были посланы погонщики, он успел отдохнуть минут десять. В то же время наблюдая за разбойниками он замечал, что никто из них не делает никаких приготовлений к делу: всё оружие было вычищено ещё с утра, и им не оставалось ничего, кроме того, чтобы, сидя или стоя, говорить о совершенно сторонних вещах.

Спустя десять минут прибыл последний отряд, и разбойники выдвинулись на позиции. До дороги, по которой должна была проехать повозка, шли около двадцати минут. Ещё через полчаса было занято последнее место, выделенное недалеко от начала леса. И все принялись ждать. Кто-то по дороге сорвал яблоки, кто-то нашёл ягод. Генри и Вильям примкнули к левой стороне основных сил. Те из солдат, кто не был занят ужином, шептались с товарищами, что и призвало Вильяма обратиться к рассматривающему свои ножи Генри.

– Вообще мне у вас понравилось. Лиам познакомил с теми… ну, кто живёт рядом с тобой.

– Ну и как в общем впечатление?

– Пока что всё нравится.

– Ещё бы. – Генри усмехнулся и убрал оружие в ножны.

– А проснулся я утром вообще не у вас, а сверху- меня потом кто-то к Лиаму проводил. А он поселил меня рядом с собой.

– Где?

– Да прям рядом, в соседней палатке.

– Как зовут того, кого выселил Лиам?

– Не выселил, а выгнал. – устрашая свои слова грозящим перед своим лицом пальцем, поправил Вильям.

– Как выгнал? Из лагеря? – чуть не воскликнул Генри, но быстро снизил голос.

– Из палатки.

– Дак так и надо говорить. И кого?

– Я что, должен их имена запоминать?

– И правда, сначала-то тебе это не нужно. Главное тех, к кому будешь чаще остальных обращаться, а всех- это после.

– Да.

– Раз ты теперь живёшь рядом с Лиамом…

– Ещё не живу. Я же сказал, что по его виду, тот уходить не собирался.

– Тебе Лиам правила не рассказывал? – Генри удивлённо посмотрел на Вильяма.

– Я даже выучил.

– Все наши приказы исполняются безоговорочно и вовремя, помнишь?

– Возможно и нет. А на кого распространяется это «наши»?

– От меня и Лиама- на весь лагерь, а от командиров отрядов- на их отряды.

– А у меня, кстати, нет командира, и я не в каком отряде. – Вильям насмешливо посмотрел на сидевших за ним разбойников, которые повернули к нему свои уродливые лица, а он в ответ сделал дружелюбное выражение и возвратился к Генри.

– Напомни мне об этом завтра.

– Если сам не забуду.

– Постарайся. – грубо парировал Генри. – И окажи мне кое-какую помощь.

– Это просьба или приказ? А то, если приказы выполняются безоговорочно, то над просьбой я могу ещё подумать. Хотя мы же с тобой товарищи, так что говори, помогу.

Первые рассуждения Вильяма не пришлись по душе Генри, и он уже хотел настоять на том, что это приказ, мышцы его лица уже начали открывать рот, когда тот согласился, и Генри тут же остановился и улыбнулся.

– Мой брат… довольно необычный человек…

– Я знаю.

– И я мы нечасто бываем вместе, а он, как я заметил, что-то в тебе нашёл. Представь, он ни с кем из нас, даже со мной, за последние пять лет ни разу не выпил. А с тобой в первый день.

– Да, я… это не все.

– Поэтому ты должен присмотреть за ним, по возможности уберечь его от поступков, о которых он будет жалеть…

– Я не знаю поступков, за которые ему будет жалко себя.

– Если постараешься, то узнаешь. Ещё если Лиам скажет тебе что-нибудь по секрету или придумает что-нибудь, что раньше не делал- расскажи мне.

– Я, конечно, постараюсь. Но не проще ли тебе самому проводить с ним больше времени.

– Я тебе приказал, ты выполняешь.

– Ну ладно. И как часто мне придётся к тебе ходить?

– Когда узнаешь что-нибудь.

Вильям что-то недовольно пробурчал, что только услышал он сам, и отвернулся от Генри, избегая того, что тот мог ему ещё приказать.

Когда занявший самое первое место разбойник увидел две повозки, он трелью птицы подал сигнал, следующий, в свою очередь просвистел, когда сам увидел лошадей, и так предупреждение о приближении добычи достигло основных сил.

– Беги, хватай и забирай в лагерь. – шепнул Вильяму Генри.

Когда прозвучала последняя трель, все замерли. Всегда выбегавший первым, Генри расчищал себе путь. Когда повозки выехали из-за поворота, у Вильяма кольнуло сердце, он будто ожил и, увидев перед собой добычу, первым выскочил из кустов и, выстрелив два раза- чем разрядил свой пистолет- убил возничего и побежал к повозке. Заржали лошади, выскочили разбойники, второй кучер спрыгнул с козел, но тут же свалился замертво. Лошадей отстегнули (в двух упряжках их было четыре), одна, брыкаясь наскочила на трёх разбойников и, ударив одного в глаз, пробила череп. Лошадь застрелили. В каждую повозку прыгнуло по два человека и начало вытаскивать ткани, нагружая ими товарищей максимальным количеством вещей, которые те могли унести. Получив ткань, мужчины возвращались в лагерь. Награбленного хватило ровно не на всех и без багажа в лагерь возвращались Генри, Вильям и пара начальников отрядов.

Выстрелив в кучера, Вильям побежал вперёд, но уже затерялся в толпе, выскочивший после выстрела, так как они с Генри заняли места в самом конце основных сил. Он растерялся и, выбравшись из потока, отошёл в сторону, где его отыскал Генри. Глава разбойников горячо отчитал новобранца за самовольные действия и запретил ему посещать вечернее празднество. Вильям протрезвел.

Вернувшись в лагерь, перегнав всех, и не отвечая на радостные восклицания встречавших его товарищей, он пошёл отыскивать свою палатку. Ноги его будто шли сами, выучив маршрут, по которому за сегодня он прошёл ни один раз. В палатке уже пустовало одно место, а вернее, было совершенно пустым, не было и соседа, но его вещи никуда не делись. Вильям был настолько раздосадован, что лёг на голую землю, где провёл с полчаса, шепча: «Никто, никто…». В то же время на улице слышались радостные мужские голоса. Успокоившись и замёрзнув, Вильям пошёл к Лиаму, которого не нашёл в его палатке. Думая о том, где он мог бы встретить друга, Вильям бездумно пошёл по улице, всматриваясь в лица прохожих, но никого не узнавая. В лагере было шумно, и все шли в одном направлении, поднимаясь из оврага. Сначала Вильям шёл с ними одним потоком, потом свернул в тихий безлюдный переулок, сообщавшийся с ещё одной улицей, на которую он вышел, не найдя там Лиама. Он обошёл все улицы, заглядывал в палатки – его выгоняли, толкали- а друг будто исчез.

Шумные улицы, по которым Вильям шёл искать Лиама, на обратном пути его опустели, пару раз встретились, видимо проспавшие, торопившиеся на попойку разбойники, а он не спеша брёл к своей палатке. Он проходил мимо палатки Лама и в его голове возник образ друга, который кладёт бутылки с элем в сундук. Не сменяя темпа, Вильям по-хозяйски повернул в палатку, положил подаренный ему пистолет на стол и, вытащив все причитавшиеся ему бутылки, перенёс их в свою палатку. Его спальным местом была земля, ему хранилищем служила трава. Сморщив лицо от вида пустоты, на контрасте выделявшееся с обустроенным местом его соседа, плюнув на землю которого, Вильям вышел из палатки, выбрался из оврага и пошёл в лес, не зная куда, но противоположно стороне, откуда доносился громкий смех и мужские голоса.

Открыв одну бутылку, он шёл, держа остальные в одной руку. После того как он зашёл в лес, глаза его видели одну и туже картину деревьев, в то время как одни исчезали за краями глаз Вильяма, на их месте вырастали новые…

Он услышал, как над ним кто-то пробежал по веткам, и крикнул: «Не беги!», донесётся до него далёкий, ритмичный стук дятла: «Не долби!» …

Петляя сквозь деревья, он думал, что прошёл весь лес и скоро деревья начнут редеть, и он выйдет на луг. Но Вильям всего лишь обогнул овраг и остановился недалеко от его восточного склона. Он перестал говорить, думать, пить и дышать- прислушался к лесу. Он чувствовал, как сильно бьётся его сердце и не понимал, зачем оно так усердно трудится, ведь он теперь всего лишь вор, которым и закончит свою жизнь. Нет, он не хотел, чтобы оно останавливалось, оно всего лишь могло биться медленнее, ведь ему ничего не стоит начать медленнее ходить, думать, есть и прочее. Но оно, даже несмотря на то, что он сейчас ничего не делал, отбивало чётко и твёрдо. Сетуя на эту упрямость своего тела, Вильям легкой рукой подкинул бутылку за себя, и она разбилась о ствол ясеня, а он открыл следующую и пошёл вперёд. Вильям всё приближался к месту празднества, вдали послышались голоса, чему он, уже готовый выйти из леса, удивился и насторожился. Вильям не хотел встречать никого из «товарищей», которых таковыми не считал, но он и не боялся попасться Генри, не боялся того, что тот мог его отругать… ведь он больше и ничего бы не сделал. Помявшись на одном месте, он решил, что раз этим путём обошёл овраг, то повернувшись в одну из сторон либо выйдет к нему, либо углубиться в лес. Он повернулся направо и пошёл. Уже заканчивался эль и во второй бутылке. Шагал Вильям не тихо, тяжело, и под ним шелестела трава и немного опавших листьев, но всё же его кто-то услышал и повернул голову за ствол дерева. Это был Лиам. Он сидел, опёршись спиной о лиственницу.

– Нашёл! – закричал вперёд друга Вильям и со всей ловкостью, на которую был способен, проскочив между парой деревьев, упал на землю рядом с Лиамом.

– Почему ты не с ними? Не поладили? – пока Вильям расставлял перед собой бутылки, спросил Лиам, рядом с которым их лежало два штуки, а одна, придерживаемая его руками и установленная между ног, ждала своего времени.

– Из всех я говорил только с Генри. И он запретил идти на их праздник. – Вильям произнёс последнее слово с особым выговором, пока устраивался возле дерева, где сел рядом с другом так же, как и Лиам, опёршись на него спиной.

– И ты ослушался приказа…– подняв на него глаза, до этого наблюдавшие за тем, как тело Вильяма возится рядом с ним, медленно и с той же строгостью, что и днём, спросил Лиам.

– Да. – помедлив, думая о том соврать или нет, честно ответил Вильям, сценично кивнув, с силой бросив голову вперёд.

– И правильно… ну и пёс с ним… пей.

Друзья одновременно сделали несколько глотков, и Вильям покончил со второй бутылкой, отставил её в сторону и взял в руки следующую, но не открыл её.

– Он отдал приказ, а ты разрешил… но приказ имеет большую власть, чем разрешение…

– Я приказываю тебе пить со мной. – поняв мысль друга, перебил его Лиам.

Удовлетворившись, Вильям открыл бутылку.

– Ты взял бутылки из моего сундука? – через некоторое время спросил Лиам.

– Я забрал свои бутылки, да, из твоего сундука…

И закончил пересказом своего пути.

– Ты почти дошёл до них.

– Даже если так, даже если бы дошёл. Что было бы? Они же не знают, что он мне запретил. Да, может быть, слышали, но не побегут же рассказывать.

– Могут и побежать, смотря, что ты сделал.

– Я выбежал на дорогу первым, убил возничего и всё. А потом он подбежал ко мне.

Лиам смог продолжить разговор, только отдохнув после громкого, весёлого, продолжительного смеха.

– Ты в… выбежал первей него?

– Я откуда знал, что должен ждать его команды? – возмущённо начал обороняться Вильям. – Никто из вас мне об этом даже не подумал сказать.

– Прости… прости.

– Ну и всё равно, он бы мне ничего не сделал хуже того, что снова выругал при всех. – Вильям горделиво хмыкнул.

– Ты так его и не узнал. Он многое на что способен, особенно когда выдумывает сам.

– У тебя научился.

– Да. – тихо и будто скрыв ответ выдохом, подтвердил Лиам.

– И что же он бы со мной сделал?

– Высек; привязал бы тебя к своей лошади, ездил бы на ней целый день, а ты бы бежал за ним; клеймо поставил…

– Ладно, я понял.

– Не волнуйся. – Лиам повернулся к другу и потряс его за плечо. – Мы с тобой друзья, и никто, даже Генри не посмеет с тобой это сделать.

– Нет, я не хочу пользоваться твоим положением. – искренно возразил Вильям, повернувшись к Лиаму.

– Я приказывать не буду и попрошу тебя, как друга, не отказываться от моей помощи и просить её, когда она понадобиться.

– Тогда и ты проси меня в любое время, и, хотя то, на что способен я сравнивать с твоими возможностями глупо, помогу во всём.

Лиам заплакал и закрыл лицо руками.

– Ты что?

– Мы… мы и правда друзья. – прохрипел Лиам, вытирая кулаками глаза.

– Конечно, я же тебе ещё тогда это сказал.

Они сели ещё ближе, подпирая друг друга плечами. Когда слёзы иссякли, Лиам

открыл красное, улыбающееся, красивое лицо и опрокинул голову на дерево, положив её рядом с головой Вильяма. Они молча, улыбаясь друг другу, переглянулись и замерли, смотря на вечернее, беззвёздное небо, мерцающее сквозь тесно сплетённые кроны деревьев. Не слыша пьяных разбойников, завороженные умиротворением, наслаждаясь моментом, которые они делили на двоих, Лиам и Вильям уснули, и головы их наклонились, опёршись о голову друга.

«Как это трогательное. Нет, правда, вы просто, наверно ещё не до конца поняли историю Лиама, но это ваши проблемы, так как автор описала всё, чтобы вы сделали верные выводы. Кстати, здравствуйте. Вы думали, что мы больше в этой книге не услышимся. Дак и я думал то же, а потом прочёл заметки автора и понял, что в повествование она немного углубилась. Нет, вот наглость. Так что, автор, не обессудь, но я недоволен. Поэтому, на радость мне и вам, эту книгу закончу я.

Я буду краток, но точен.

Насколько мне помнится, Вильям один раз был флибустьером, плантатором… ой, прошу прощения, это не из той категории… вспомнил! Крестоносцем, а также сослужил хорошую службу одному знатному цыганскому роду. В общем опыт полевой жизни имел многолетний и успешный. Так что следующим же днём, не без помощи Лиама, с которым теперь неразлучно ходил везде и даже там, где его присутствие никакой роли и играло и голоса он не имел (например, на заседаниях штаба), обустроил свою половину палатки спальником- нечто похожее на матрац, но более жёсткий и набитый точно не пухом- и сундуком. Стол же ему попросту был не нужен, так как ел он на ходу, а посидеть за ним на стуле приходил к Лиаму.

Помните, Генри обременил его должностью надсмотрщика за своим братом. И, забегая вперёд, чтобы на это больше не отвлекаться, скажу, что Вильям приказ выполнял и приходил раз в несколько дней доложить главе о том, что брат его ничем, кроме привычных его обязанностей, не занимается. Но Лиаму, следующим же утром, на следующий день после того, как они уснули под деревом, он рассказал о заданном ему поручении.

Вследствие того, что друзья разлучаться не хотели, Лиам не определил Вильяма ни в один из отрядов. В общем то поэтому делать ему было нечего: он не стоял в карауле (я даже всё ещё не понимаю, зачем он им?), не ходил в разведку… Хотя за весь год они с Лиамом раз семь бывали в соседних городах (кроме Грейвсенда) как для того, чтобы определить достоверность полученных от кого-нибудь сведений, так и ради культурного воспитания Вильяма.

За то же время, даже в срок более ранний (около трёх месяцев) Вильям более близко познакомился с Генри. Ему удалось поприсутствовать на наказаниях, а вернее это даже являлось частью увеселения заскучавших без дела разбойников, где были и перечисленные Лиамом и, видимо, придуманные самим Генри пытки: летом с утра провинившегося голым, иногда по пояс, иногда полностью, привязывали к дереву, натирали пыльцой и ягодным соком и уходили на несколько часов. К их возвращению тело наказуемого было покрыто насекомыми или, если ягод собрали мало, то следами их прибывания- укусами. Зимой, зарывали вертикально в землю, а даже если и был снег, то под него, но всё же на весь рост белого покрова не хватало, так что до земли всё равно прокапывать приходилось. На праздниках Генри пил больше всех, его всё уважали, боялись и не оспаривали ни одного решения, так как считали его правильным. Оппозиции у диктатора не было.

Вообще дни Вильяма текли плавно, кроме тех, конечно, в которые происходило что-то из ряда вон выходящее. С соседом он заговорил только один раз и то, только по настоянию Лиама. Разбуженный проснувшимся Эльриком, он брал с собой наточенный нож и шёл к Лиаму, либо переодевался в купленное в те несколько вылазок в города новые одежды. Будил друга и принимался с ним за казённые дела. Они шли в кладовую, вычисляли не украли ли что-нибудь за ночь; если прошлым днём дело хорошо завершилось, то высчитывали денежный эквивалент добычи и распределяли его для продажи. После шли к цирюльнику: Лиам брился каждый день, а ровнял свою короткую стрижку раз в квартал; Вильям, привыкший и полюбивший свои волнистые длинные волосы, подстригся за год два раза, а брился с промежутком в три дня. Выходящих от цирюльника, их мог встретить Генри, у которого они мимоходом надолго не задерживались и шли обходить отряды, выслушивая доклады об их трудах. После шли на обед. Питались разбойники разнообразно: мясом, рыбой, птицей, овощами и всеми блюдами, которые могли приготовить из этих ингредиентов. После полудня, а точнее двух часов дня их занятия рознились: могли организовать дело, подготовить попойку, наказание, выйти на охоту или продать награбленное, половину денег от чего сразу же тратили в ближайшем кабаке. Несколько часов вечером Лиам и Вильям, уставшие от канцелярских-управленческих дел, проводили наедине за столом в палатке Лиама- говорили или пили (они никогда не пили на гуляньях лагеря), или… молчали. В общем жизнь была однообразная, но интересная.

Не понимаю, как писателям хватает вдохновения на длиннющие романы-эпопеи, я даже двух страниц написать не могу! Две минуты, и уже думаю, что вам ещё рассказать о его пребывании в лагере, но оно настолько монотонное, утомляющее (по крайне мере меня) … Нашёл! Это прекрасный конец.

Вот прошёл год. Вильям, несмотря на его неугасающую с Лиамом дружбу, ежедневный воодушевлённый настрой Лиама, со временем стал притомляться, отвлекаться во время какого-либо занятия на стороннее дело. В одну долгую осеннюю ночь, после продолжительного их вечернего диалога, речь в котором зашла о взгляде их на своё будущее, Вильям вышел из палатки с не покидающей его последний час беседы мыслью.

«И правда, мой конец здесь?»

Его сосед уже спал, а сон, к ожидавшему его с полчаса, глядевшему на висевшую над ним тёмную ткань и невольно слушавшему трели светлячков и кузнечиков, Вильяму так и не приходил. Сев, он нервно взъерошил волосы и подполз к сундуку. На дне его, обёрнутый в старый, купленный на рынке Грейвсенда плащ, лежал нож. Взяв его с собой, Вильям вышел из палатки. Вдруг он почувствовал желание рассказать всю правду о себе Лиаму. Рука, в которой лежала машина времени тянула его к палатке друга. В смятении Вильям ударил себя по запястью и побежал прочь, выбежал из оврага и упал около дерева.

«Здесь я умру? У меня есть всё, что я желал тогда: друг, деньги, еда, вещи. Но чего-то… чего-то же не хватает. Что тебе надо, ненасытный человечишка? Чем тебя не устраивает эта жизнь?

Может быть, я чего-то боюсь? Нет!»

Вильям встал и подошёл к краю оврага. Под его ногами забвенно спал небольшой городок.

«Они знают, что ждёт их завтра… или нет. Вдруг лес загорится, новая вылазка пройдёт неудачно… но они будут готовы с этим смириться. У них одна жизнь. А я? Я прожил их с десяток самых разным, я помню все… и что, закончу простым разбойником? Умру на виселице, от пытки этого безумца Генри, или они же меня затопчут, когда побегут за награбленным? Нет, такой конец меня не достоин. Мой конец, моя последняя жизнь должна запомниться не только мне. Я был всем и закончу, повелевая всеми.

Но кем я буду. Нет, кем я хочу? Я… я знаю точно, что разделю это с Лиамом… занять место Генри? Нет! Я не буду разбойником. Я всегда был прислугой: при дворе, в армии, в экспедиции- всегда был тот, кто повелевал мной, руководил моими действиями… мой начальник, надсмотрщик. Я хочу… я хочу управлять, решать судьбу, убивать и прощать. Я буду… я буду королём!»

Примечания

1

“Честно, сам стал перечитывать, потому что не понял, к чему он говорит о знаках препинания. И скажу вам, задумал он сложно. А имеет в виду помарки автора, которые могут стоять в середине предложения в скобках; иногда неуместны и портят повествовательно-смысловую композицию.”

Вернуться