Рой

Марионеток легче всего превратить в висельников. Шнурки уже есть. Станислав Ежи Лец.

-1. Призрак горизонта

Пространство перед тяжелыми гермозатворами ярко освещалось прожекторами, и оплавленные бурые кубы контейнеров отбрасывали на пепельную поверхность резкие черные тени. Чуть поодаль согнулся искореженный температурами металлический скелет погрузчика, сквозь ребра которого проступало ярко-красное пятно тяжелого скафандра. Оператор машины покончил с собой, подняв забрало гермошлема. Однако обстоятельства его гибели свидетельствовали, скорее, не о суициде, а об убийстве. Шлюз запечатали изнутри, поставив беднягу на поверхности перед выбором между ледяным удушьем вакуума и адской сковородкой огненного рассвета. Случилось это менее местных суток назад или почти пятьдесят часов в земном исчислении.

Верхние горизонты подземного поселения, обездушенные и обесточенные, тонули в вязком мраке, едва разгоняемом светом фонарей. В рубке, управляющей шлюзом, покрывались плесенью остатки скромной трапезы на двоих. Ложка в контейнере для супа прилипла ко дну, тронутому желтоватой жирной коркой. На скамье в раздевалке серел ворох белья, а на полу у открытого шкафчика лежала забытая кем-то маска респиратора. Вездесущая розоватая пыль успела покрыть ее тонким слоем талька.

Люки в спальном секторе были распахнуты. Жилые помещения, обычно оберегаемые от чужого глаза и духа близкого рудника, тронула вуаль розовой пыли из коридоров и штолен. Весь уровень казался огромным выпотрошенным некрополем. Ни живых, ни мертвых, ни сигнатур, а только брошенные вещи, засыхающие растения, аквариум с задыхающимися рыбками, початая бутылка и надкусанное бурое яблоко под столом. В глухой тишине гулко отсчитывал мгновения плохо закрытый кран в душевой.

Разведчик ослабил ремешок респиратора. Стараясь не вдыхать затхлый воздух, – вентиляция в обесточенном секторе отключилась, – он жадно приложился к бутылке, забытой кем-то на столике в кантине у самого перехода к другому уровню. Пойло приятно обожгло глотку и принесло чувство обманчивого облегчения. Осмотр горизонта, жители которого куда-то разом исчезли, вызывал необъяснимый трепет, и разведчик, некогда далекий от суеверий, уже несколько раз ловил себя на диком, ирреальном ощущении. Он будто очутился в трюме огромного корабля-призрака, откуда нельзя вернуться в привычный мир.

Утерев губы рукавом, разведчик вернул маску на лицо и доложился в гарнитуру коммуникатора: – Гнездо, я – Пятый. Сектор чист. Ни души. Готов к спуску на следующий уровень. Прием.

В глубине трепетавшей души еще теплилась слабая надежда, что поисковую команду, рассеянную по опустевшим секторам, отзовут. Что бы не произошло в поселении, но больше всего это походило на странную эпидемию, сопровождавшуюся, однако, отлично организованной эвакуацией в неизвестность. Как бы по возвращению не оказаться в карантине. А ведь он обещал заглянуть вечерком к новой подружке.

Коммуникатор подозрительно молчал. Приемное устройство улавливало только шорох помех от местной звезды.

– Гнездо, как слышите? – повторился Пятый. – Прием?

Ответа не было, и разведчик, досадуя на растущий страх и обстоятельства, перешел на общую частоту.

– Я – Пятый, меня кто-то слышит?

Ни отклика. Пятый в сердцах чертыхнулся, уповая отогнать панические мысли, а потом до слуха донесся тихий плач. Где-то в глубине перехода всхлипывал маленький ребенок. Разведчик оцепенел. Насколько ему было известно, детей в таких поселениях обычно не заводили. Пятый с подозрением покосился на оставленную бутыль, однако слух не обманывал и из перехода все так же слышалось жалобное хныканье. Обычно, подумалось ему, не значит никогда.

– Вроде кого-то засек, – шепотом сказал разведчик на общей частоте. – В галерее, ведущей к следующему уровню. Возобновляю движение. Прием?

Пыль под ногами скрадывала звук осторожных шагов. Луч выхватил темное пятно боковой выработки, затем метнулся ниже, тщетно пытаясь найти плачущего. Однако с каждым пройденным метром свет фонаря словно слабел и темень вокруг разведчика сгущалась.

– Эй, малыш, – позвал Пятый, искренне надеясь, что его голос звучит мягко. – Иди сюда. Не бойся! Я отведу туда, где безопасно и светло.

Хныканье прекратилось. Разведчик подошел к пересечению перехода с боковой галереей и остановился, раздумывая, стоит ли продолжать путь, и если да, то в каком направлении.

– Какой молодец, – ободрил он невидимого малыша, пытаясь не выдать растущее замешательство. – Не надо плакать. Лучше иди к дяде.

Перед тем, как обрушилась тьма, Пятый успел ощутить загривком легкое движение воздуха. Потом мрак, в котором растворился разведчик, заполнился шуршанием и шорохами, сквозь которые пробился звук иной природы. «Пятый, я – Второй, – щелчок, треск помех. – Пятый, слышу тебя. Связь барахлила, извини. Прием?».

Ожившую далеким и искаженным голосом гарнитуру подняла и взвесила на ладони чужая рука – тонкая, бледная, с темным узором прожилок.

– Пятый, я – Второй, – отозвалась гарнитура на прикосновение. – Как слышишь?

Коммуникатор упал, взметнув облачко розоватой пыли. В следующее мгновенье на него наступила босая нога. Передатчик хрипнул и замолк.

0. Интро

– С кем честь имею?

Луи повертел головой, встряхнув густой шевелюрой, выкрашенной накануне в лимонный цвет. Кроме него и человека, который задался вопросом, в комнате, располосованной яркими красками в цвета спектра, никого не было. Луи занервничал и покосился на закрытую дверь. Его не предупреждали, что нелегал будет говорить. Может, позвать стража? Уж он-то знает, как вести себя с пленными.

– Зовут, говорю, как? – Нелегал не терял духа и иронии, словно не был прикован к жесткому стулу, и не кривил подбитым глазом. От Луи его отделял простой, видавший виды металлический стол, покрытый темно-зеленой краской, уже подтершейся на ребрах. Пленный не был первым, и точно не будет последним. Юго-Западное поселение манило их как магнит. – Видимся во второй раз, а так и не представились! Я – Геб, а ты?

Лу-3 сделал глубокий вдох. Пахло пылью, химией и ложью, ауру которой отторгала даже холодная эмаль стен. Нелегал был консом, консерватором, привыкшим прятать за словами истинные мысли и устремления. Ничего похожего на устройство для мнемосвязи с машинами, по крайней мере, сканирование не выявило.

Пленник – бледный, блеклый брюнет – был одет в глухой темно-синий комбинезон штурмовика, украшением которому служили лишь карманы во всевозможных местах. Последний рудокоп в Юго-Западной колонии знал, что консы боятся открывать тела, чтобы не быть осмеянными. Природа сделала их несовершенными, порой чрезмерно жестоко балуясь с пропорциями, тогда как любой уроженец обособленного поселения имел идеальное сложение. Прозрачная туника кремового оттенка, накинутая Лу, не скрывала ни изгиба, и консу было отчего комплексовать.

Ничем выдающимся нелегал не обладал. Не виделось в нем ни особой стати, ни харизмы, ни запоминающихся черт, кроме, разве что, одного. Сразу после допроса нелегала аннулируют, и Геб знал об этом, но почему-то озорно блестел глубоко посаженными и черными как смоль глазами. Будто нипочем, словно и не страшно. Неужели все консы такие? Или подобное поведение им нетипично, а болтливый супчик таков сам по себе?

Луи, никогда не покидавший колонию, мысленно пожал плечами. Какая в руду разница? Если б нелегал не был дремучим консом, его, пожалуй, можно было зауважать. Сейчас, однако, колониста снедала досада. Что-то было неправильным, и Лу-3 сжимал губы. Попирающий свободы достоин презрения! Моральное рабство – что может быть хуже?

Симбиотическая сеть колонии была с Лу-3 согласна и, воспользовавшись его губами, изрекла: – Бодрствующий совет колонии. Говорите.

1. Рудокоп

Часом ранее Луи пересекал палубу огромного корабля, тщетно пытаясь сохранить равновесие. Небо – темное, грозовое, неистовое – тонуло в волнах, раскачивающих судно словно дощечку. По своду то тут, то там возникали циклопические трещины молний, с грохотом рвущих ткань мироздания. Ветер, доносивший громовые раскаты светопреставления с некоторым опозданием, яростно трепал флажки на канатах и бросал в лицо смельчака холодные соленые брызги. Он сбивал с ног, заставляя буквально ползти по мокрому настилу. Изрядно утомленный, промокший и продрогший Луи уже не помнил, что именно послужило причиной выхода наверх, но несомненно что-то очень важное. В противном случае он бы и носа не высунул наружу. В теплых внутренних отсеках было гораздо комфортнее.

Корабль накренился и Луи, не удержавшись, проехался по палубе, больно приложившись о доски спиной. Скольжение по наклонной закончилось тем, что его схватили за руку. Спасительной остановкой незадачливый путешественник был обязан матросу, мокрому и злому.

– Вернитесь вниз, – прокричал флотский и указал на темную стену впереди. – Этот вал скоро будет здесь.

– В трюме течь, – Луи вспомнил почему оказался здесь. – Качка сдвинула контейнеры, и мы, почти вся семья, не можем…

– Вниз! – рявкнул матрос. Пассажир замотал головой: – Мне нужно к капитану…

Матрос с руганью потащил упрямца к ближайшему люку. Он почти успел открыть его массивную крышку, когда на корабль обрушился тяжелый удар. Исполинская сила стихии подхватила людей и швырнула за борт, где их поглотил голодный океан.

В темно-синей толще, в которую погружался Луи, было спокойно, словно сверху не бушевал шторм. Волнение виделось из глубины неспокойной рябью, гаснущей с каждым новым метром, отделяющем человека от поверхности. В угасающее сознание проникла густая, вязкая, удушающая темнота. Ее чернильные щупальца опутали тело, сковав конечности, и сдавили горло, заставив утопающего раскрыть рот в безмолвном крике.

Луи вынырнул на поверхность реальности в полумраке спального отсека, жадно глотая воздух.

– Мой мальчик, опять кошмары? – Щеки коснулась прохладная ладонь альфа-супруги. Голос Луизы был сонным, отчего казался не сочувствующим, а томным.

– Да, дорогая, – нехотя согласился Луи. Странный сон, из глубин которого он только что всплыл, и образы которого ускользали от понимания, являлся к нему не в первый раз.

– Ты так и не обратился в отдел сновидений, – с укоризной прошептала она. – Хочешь, запишу тебя к доктору Мура? Он прекрасный специалист по гипностике и онейрологии.

«А еще – хороший нарколог, и обязательно поймет, чем клиент пудрит нос», – мысленно добавил Луи, но вслух произнес другое: – Я сам, дорогая. Чуть позже.

Луиза не ответила. Луи прислушался к дыханию альфа-супруги. Оно было мерным и ровным. Женщина уснула. Луи осторожно снял с груди ее руку, поцеловал в макушку эпсилон-супругу, тихо сопевшую рядом, и привстал на локте, обозревая бедлам, привычный берлоге брачного союза Лу.

Бета-супруг – Лу-2 или Лука, как его называли в колонии, еще не вернулся из дальнего тоннеля. Глянцевый конус дельты-Лу беспомощно лежал на полу, брошенный кем-то в беспамятстве страсти. Индикатор заряда почти погас и озабоченно мигал. Семейство вчера гуляло знатно. Луи предался было сладострастным воспоминаниям, но в мочке уже зудел имплантант.

Луи, которого сеть колонии идентифицировала как гамма-Лу или Лу под номером три, потянулся, в глубине души завидуя коту, дремавшему в кресле у проекции окна. Этот мерзавец мог пролежать, зарывшись мордочкой в пушистый хвост, хоть целый день. Юная эпсилон-Лу хотела объявить его супругом номер шесть, но не получила одобрения альфы.

Где-то глубоко под берлогой тяжело ухнуло, передав толчок вибрацией. Жалобно звякнули бокалы на столе. Поселение вгрызалось в планетарную кору Астире – каменистого шара размером с Плутон. Колония расширяла лабиринт, опускаясь все глубже за нейробитом – минералом, который далекая Земля была готова покупать по фантастической цене. Розоватые жилы, за которой следовали проходческие машины, то сходились, то разбегались друг от друга, сплетаясь в удивительную структуру. Голографическая проекция месторождения, которую когда-то Луи довелось видеть, напоминала гигантский куст. Инопланетное древо, растущее наоборот.

Таких образований на всей Астире нашли всего шесть, и каждый «куст» стал благодатным основанием, источником силы и богатства человеческих колоний, возникших в пустотах гигантских рудников. За их пределами люди не селились. Каменистая Астире располагалась слишком близко к материнской звезде, из-за чего органическая жизнь на поверхности была невозможной, и слишком далеко от Земли, чтобы хранить верность метрополии и ее традициям.

Лу-3 нехотя поднялся. Его ждала смена, в течение которой он должен добыть свою обязательную норму руды, чтобы сохранить за брачным союзом привычный жизненный стандарт. Он не трутень с нижних уровней, где жила была столь богатой, что безбедную жизнь целой семьи мог обеспечить всего один работающий супруг. Один, а не четверо, как на этом ярусе! Луи с сожалением вздохнул. Да, трутням здесь не место, но уж он-то не отказался бы от одного.

Немножко странные, утонченно-манерные, глуповатые, но неизменно притягательные в глазах колонистов создания источали изумительные ароматы, завлекательно звенели дорогими побрякушками, и всегда смотрели на простых рудокопов свысока. Грациозные тела трутней служили для удовольствий, а не труда. Лу-3 надеялся, что когда-нибудь его семья сможет завести такого супруга. Вот что стало бы волшебным обретением!

Напялив маску респиратора, Луи вышел в тоннель. Сегодня его стенки отливали нежно розовым, в тон минералу, чья едва видимая взвесь подкрашивала воздух. Имплантант в мочке слегка завибрировал, уведомляя о сообщениях сети. Перед глазами всплыл значок о получении свежего новостного пакета с Земли. Рудокоп скривился и удалил сводку, не читая. За время, которые сигнал пробивался до Астире, на материнской планете могло произойти все, что угодно. Да и чхать он хотел на то, что происходило с обитавшими на ней консами. Что может быть примитивней общества, где не приветствуются сложные брачные союзы? Луи гораздо интересней, что происходит в местных поселениях, ей-ей. Между парой из них вроде назревал какой-то конфликт на почве – подумать только! – идеологических разногласий. Смешно! Скорее, соседи не поделили жилу на границе соприкосновения.

Фыркая на воинственных недотеп, гамма-Лу зашел в боковую штольню, чтобы срезать путь к транспортному узлу. Сеть услужливо подсказывала, что предыдущая смена проходчиков успела уйти на добрую милю вперед. Как бы поспеть вовремя! Он торопливо протопал метров сто, когда мигнуло и погасло освещение. Рудокоп остановился, вспоминая, в какой карман положил фонарь, как вдруг за спиной что-то зашуршало и в голове взорвался фейерверк. Потом искры растаяли, в нос ударило чем-то резким, вспыхнул яркий свет, и Луи повел глазами, жадно цепляясь за плывущую картинку.

Здоровенный конс с совершенно зверской физиономией водил перед носом рудокопа нашатырной ваткой. В другой лапе мордоворот сжимал ствол леденящего на вид калибра. Еще пара неприветливых парней стояли рядом. Один светил в лицо фонарем, второй держал проходчика на прицеле, метя прямехонько в лоб. Луи испуганно вскинул руки, закрываясь от кошмара. В сознании метались панические мысли: Что происходит? Как консы проникли в закрытую колонию? Где стражи? Его сейчас убьют?

– Смотри, как похож, – воскликнул конс, который держал Лу под прицелом.

– Еще скажи, что я его специально подманил, – сказал тот, что был с фонарем, и фыркнул: – Чистая случайность.

– Как же, случайность, – изрек здоровяк. – Расскажи кому, не поверит. Дьявольское семя!

– Рот прикрой, – оборвал его конс с фонарем. – Всем доводилось быть донорами. Уверен, и ты был грешен.

– Я не был донором, – пророкотал здоровяк. – Я свой материал просто так не отдам.

– А кто говорит, что за «просто так»? – нелегал, все еще державший рудокопа на мушке, противно хихикнул. – За образцы для фабрики клонов неплохо платят, а ты, толстолобый, как всегда, не в курсе.

– Прекратите, – прошипел конс с фонарем и присел рядом с гамма-Лу, разгоняя вихрь путанных мыслей.

– Ты как? – Нелегал приглушил свет и участливо поправил Луи маску респиратора. Гримаса делового участия, натянутая консерватором на открытый участок лица, не выражала радости от встречи, но оружие было убрано в кобуру. Убивать колониста он, наверное, не собирался. – Жив, здоров? Сильно ушибли? Двигаться можешь?

Рудокоп ошарашенно кивнул.

– Молодцом! – похвалил конс и зачем-то кивнул сопровождающим. «Делец» явно был в группе главным. Лу-3 судорожно выдохнул: – Что случилось?

– Тс-с! – цыкнул бугай. Рот рудокопа самопроизвольно закрылся. «Делец» иронично прищурился и, потрепав его по щеке, поднялся: – Беги! Ты же спешил?

– Не расслышал? – рявкнул здоровяк. – Встать! Бегом марш!

Луи немедленно вскочил и припустил что было мочи в сторону светлого пятна – выхода в следующий тоннель. Голова еще кружилась, но движение вернуло ей способность соображать. Все еще ожидая выстрела в спину, рудокоп выскочил, наконец, из штольни и, спрятавшись за углом, прижался к стене, пытаясь сквозь дробь сердца в ушах расслышать, не бегут ли консы по его душу.

Имплантант в мочке, до этого подозрительно молчавший, наконец тревожно зажужжал, призывая на помощь ближайших стражей. Нелегалов следовало найти и обезвредить. Чужакам в колонии не место! Отдышавшись, Луи осторожно выглянул из-за угла.

Штольня, насколько он мог видеть, была пуста. Лу-3 сел на пол и закрыл глаза. Пустая руда, ему бесконечно повезло! Консы вполне могли оставить его в там, в темноте, предварительно проделав несколько несовместимых с жизнью отверстий.

Добра от консов не жди.

Голова налилась тяжестью. Сеть требовала объяснений, и он открыл память, делясь образами, пока его не подобрали стражи. В ватные руки сунули оружие, и Лу-3 неуклюже прижал его к себе, не вполне представляя, как будет стрелять, а потом в отдалении зло затрещали стаккато очередей. Стражи бросились на звук, забыв о рудокопе, а когда он их наконец догнал, все почти закончилось.

Колонисты смыкали кольцо, в центре которого скрючились в неестественных позах двое нелегалов, среди которых был давешний здоровяк. Третий – тот самый конс, что держал фонарь и говорил с Луи – стоял на коленях, обреченно подняв руки. Маска на его лице сбилась, и физиономия казалась странно знакомой. Рудокоп почувствовал дурноту – то ли от взвеси вездесущей минеральной пыли, поднятой беспокойными ногами бойцов, то ли от пороховой гари, то ли от тяжелого, железистого духа чужой крови, пролитой в тесном туннеле. Гамма-Лу нервно поправил респиратор. Он не должен был чувствовать запахи, и не хотел смотреть на трупы чужаков.

– Задело?

Рудокоп, вздрогнул и поднял глаза. На него с беспокойством смотрел один из стражей.

– Ранен? Нет? Ну?

Гамма-Лу помотал головой, и тогда страж провел по шее рудокопа, а затем продемонстрировал вымазанную багрянцем подушечку пальца. Луи испуганно приложил ладонь к тому же месту, и почувствовал что-то мокрое и теплое, совсем немного, с пару капель, но… Это была его кровь! Почему же не было больно? Или было?

– Дай-ка гляну, – скомандовал страж и, чуть погодя, ободряюще хлопнул по плечу. – Царапина, с укол. Мигом затянется. Наверное, осколком камня задело, рикошетом. Пули, брат, порой такие искры высекают. Но ранение боевое! Так что ты теперь герой! Обнаружил нелегалов, помог обезвредить. Понимаешь? Может, даже трутня пожалуют!

А что? Между прочим, было бы самое то! Но подошедший санитар не наложил на боевую рану и пластыря, а только прошелся слегка ваткой для дезинфекции. Пощипало немного, и все. Царапина совсем не болела, и на геройство никак не тянула, но сеть имела на рудокопа свои виды. Поэтому санитар отдал Лу-3 честь, а за ним приветственно вскинули руки и остальные стражи. Объяснение не заставило себя ждать: сеть известила, что приглашает рудокопа на глубокий сеанс. Бодрствующий совет колонии допросит конса через отважного Луи.

– Глубокий сеанс, – прошептал страж, глядя в сторону. – Точно трутня дадут.

Конс покосился на Луи с плохо скрываемым любопытством.

2. Дознаватель

В комнате для дознания не было никого, кроме конса и Луи. Нелегал, пользуясь возможностью, уже не скрываясь, пристально рассматривал рудокопа.

– Так вот, значит, что такое глубокий сеанс, – хмыкнул он, наконец. – Бодрствующий совет! Как вы коллективно управляетесь с телом? Я имею в виду данный случай. Понимаю, симбиотическая сеть и все такое, но тем не менее…

– Несущественно, – сказала сеть, воспользовавшись голосовыми связками Лу-3. – Вы вторглись на территорию колонии. Вы были вооружены. Мы расцениваем это как акт агрессии. Чем вызваны подобные действия? Отвечайте по существу, от искренности зависит ваша жизнь. Надеемся на сотрудничество.

Конс стер улыбку с лица и оглядел обезличено серые стены, словно пытаясь пробить взглядом толщу камня и найти тех, кто говорил с ним через тощую и жалкую на вид марионетку. Рудокоп сидел недвижим. Бодрствующий совет пока двигал только его губами, но сущность гамма-Лу была готова отдать ему полный контроль над телом и восторженно трепетала в сторонке. Прежде ей не доводилось купаться в сполохах сети, объединившей сознания тысяч колонистов. Где-то там наверняка была Лу под номером один, а может и другие члены семьи, успевшие пробудиться.

Тихий бессвязный шепот чужих мыслей волнами накатывал на сознание, убаюкивая мороком неясных, но невероятно знакомых образов. Лу-3 изо всех сил противился сну, желая впитать в себя все, что увидит. Душа ликовала: сегодня он – рядовой рудокоп – станет исполнителем общей воли колонии! Семья будет его боготворить. Он сам готов себя боготворить! Глубокий сеанс! Час назад он и помыслить не мог и о такой чести! Какой-то час назад!

– Надеемся на сотрудничество, – повторила сеть, но уже чуть жестче.

– Да понял, понял, – нелегал поерзал на стуле, к которому был прикован, откашлялся и произнес: – Я, в принципе, и не уполномочен вести переговоры, но учитывая обстоятельства… Мы хотим сотрудничества. Нам всем грозит опасность. Когда я говорю «нам», я имею в виду нас и вас.

Сеть скривила губы гаммы-Лу, обозначив скепсис. «Нас и вас»? С каких пор? Что задумал дрянной конс?

– Мы проводили разведку, – продолжил Геб. – Нашей задачей было выяснить, не стала ли колония жертвой поглощения.

– Кто «мы»? – изрекли губы Луи.

– Мы – Первое поселение.

В голове Лу-3 зажурчали возмущенные голоса. Бодрствующий совет негодовал. Первое поселение! Старейшая из основанных на Астире колоний и единовластная хозяйка действующего космопорта, беспокойная и разношерстная, и совсем не внушающая доверия. Принимая беженцев и оседающих членов экипажей грузовиков, она цинично экономила на клонах и благоразумии. В Первой все меньше добывали нейробит, но все настойчивей навязывали остальным колониям услуги посредничества и перевозок. Легкие деньги опускали ее в омут порока глубже, чем можно было представить. В темных тоннелях Первой даже самый искушенный грешник мог найти все, что угодно – от экзотических удовольствий до внезапной кончины. Мысль об этом приводила в трепет, но некоторая часть совета испытывала любопытство, и губы рудокопа вновь зашевелились.

– О каком поглощении идет речь? Отвечайте полно, по существу.

– Как такое скажешь по существу, – Геб покачал головой, словно размышляя, с чего начать. – Как давно вы связывались с Западным поселением? Хотя, о чем я? Вы же зарылись в Астире по уши, и ничем не интересуетесь кроме обмена минерала на эмбриональные камеры, чтобы хоть как-то сохранить популяцию. Три дня назад Западное прервало поставки нейробита в космопорт. Вам что-нибудь об этом говорит?

– Нет, – ответила сеть. – Продолжайте.

– Мы пытались связаться, но канал забит помехами, – сказал конс. – У руководства появились предположения, что на Западном случилась авария. Разумеется, это следовало сохранить в тайне, но шила в мешке не утаишь. Кое-кто из наших отправился к Западному на разведку.

Сеть откликнулась усмешкой. Дельцы из Первого были бы не прочь наложить руки на богатые рудой горизонты других колоний. Разумеется, под благовидным предлогом помощи пострадавшим при аварии.

– Западное поселение подверглось… гм-м… Подверглось видоизменению. Не внешне, а, скорее, внутренне, на уровне сознания. Нам неизвестно точно, что произошло. Но население колонии стало вести себя как рой насекомых, управляемый неким источником, природу которого мы пока не поняли.

– Это все, что выяснили разведчики?

– Конечно же нет, – конс сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

Лу-3 ощутил беспокойство, не вполне осознавая, его ли было это чувство или других бодрствующих колонистов.

– Нам казалось, что мы выявили причину, – сказал Геб. – Нейробит – тот самый минерал, который все мы добываем на Астире. Вы знаете, какими он свойствами обладает? Почему Земля так жаждет получать его все больше и больше? Сплавы с этим минералом используют в создании обучаемых систем. Но он настолько хорош, что используется даже в протезирования поврежденных участков мозга. Понимаете? Это шаг к вечной жизни! Пока медицина научилась заменять мозговую ткань частично, но если мы сможем сделать это полностью, сохраняя сознание?

– К чему вы клоните? – Сеть, несколько сбитая с толку, еще не решила, вернуть ли беседу в прежнее русло, или позволить консу высказаться.

– Кто знает, что произойдет с человеком, если он будет соприкасаться с нейробитом постоянно – во взвеси, в микроскопических дозах, на протяжении нескольких поколений? Задумались? Насколько увеличилась продолжительность жизни людей в вашем поселении? Раза в три-четыре от нормы? А людей ли вы еще выращиваете на своих горизонтах?

– Патетика, – резюмировал совет. Нелегал недовольно звякнул цепями. На землистом лице Геба проступил болезненный румянец.

– Думаю, вы, все вы, что прячетесь под радужкой глаз посредника, сейчас разом выдохнули, – голос конса гневно задрожал. – Мне известно, что нас с Первого на дальних поселениях называют консами и параноиками. А мы вас кличем либрами. По части презрения мы квиты, но в остальном! Вы, как погляжу, предусмотрительны. На каждом – индивидуальный респиратор, воздух в помещениях фильтруется. Однако вся гадость ситуации в том, что либры с Западной-два относилась к нормам безопасности не менее строго чем вы или мы, но вчера с ней случилось то, что днем раньше с Западной.

– Допустим, – неожиданно согласилась сеть. – Но причем тут наша колония?

– Как? – Геб едва не вскочил, но цепь удержала его на месте. – Вы к ним ближе всех!

– И Первое поселение, конечно же, хотело бы помочь? – Луи ощутил прилив сарказма.

– Мы полагаем, что в первую очередь необходимо приостановить добычу нейробита – временно, до выяснения причин происходящего.

– Наконец-то все встало на свои места, – губы гаммы-Лу вновь скривились, теперь презрительно. – Вы хотите выдавить нас с рынка.

– Нет, Астире вас иссуши! Мы полагаем, что Западное и Западное-два захвачены неизвестной формой жизни или, возможно, поражено инфекцией, которая переносится нейробитом.

– Чушь.

– Послушайте, – конс сменил тон и теперь не убеждал, а просил. – Видоизменение – угроза людям. Мы полагаем, что человеческий вид стал жертвой агрессии и столкнулся с более сильным и коварным противником, чем сам. Две колонии поглощены тем, что ведет себя как рой насекомых, и с каждым измененным он растет. Помощи ждать неоткуда, понимаете вы? Мы слишком далеко от Земли.

– Паранойя, – подытожила сеть. – Свойственно индивидам.

– Индивидам? – Нелегал вскинул головой. – Я не ослышался?

– Паранойя свойственна индивидам, – повторила сеть, вызывая в Луи безоговорочное согласие с истиной. – Мы не нуждаемся ни в сотрудничестве, ни в союзничестве с вами.

Геб с плохо скрываемым отвращением заглянул в распахнутые глаза Лу-3, надеясь найти в них след того, что говорило с ним через недотепу-рудокопа.

– Так ты контролируешь их, – конс разочарованно покачал головой. – Выдаешь себя за человеческий совет, а рулишь сама. Сеть! Бездушная ты система. Ты обязана защищать людей!

– Членам колонии не угрожает опасность, – отрезала система. – Борьба с роем, вымышленным или реальным, не входит в ее задачи.

– Ты хуже, чем рой, – сказал конс, и, вздохнув, добавил: – Технологии! Мертвее мертвого. Тем хуже для всех нас.

Дверь в комнату открылась, и в проеме возник страж. Он спокойно прошел за спину Геба, активировал оружие и приставил ствол к затылку. Пленник побледнел, наконец потеряв ощущение уверенности.

– Внимай, нелегал, – голос Лу-3 обрел холодную глубину. – За вооруженное вторжение на территорию колонии ты приговорен к…

– Осень, два, луна, – быстро, но четко произнес конс бессмысленный на первый взгляд набор слов, но из рудокопа будто выбило воздух. Страж за спиной нелегала рухнул, как подкошенный. Лу-3 беспомощно сполз со стула, в голове звенела удивительно чистая пустота, а тело казалось чужим, аморфным и вязким. Комната поблекла, посерела, превратившись в обезличенное, казенное помещение, и не было больше ни безупречной эмали стен, ни кафельного глянца под ногами, а только грубо обработанная порода Астире. Стол покрылся пятнами ржавчины, скрипнула несмазанной петлей кривая металлическая дверь. Лицо Геба, напротив, приобрело нормальный оттенок, на щеках проступил румянец, чуть смазанный прежде облик обрел четкость и Луи вдруг разглядел в нем… самого себя.

– Нравится? – спросил конс, наклонив голову, чтобы видеть лежащего посредника. – Думаю, нет. Я бы на твоем месте просто одурел. Колбасит, думаю, не по-детски. А, гребаная ты машина?

Страж позади нелегала неуверенно поднялся, и неуклюже, словно что-то или кто-то неумело дергал за невидимые Лу-3 ниточки, привязанные к конечностям, положил оружие на стол. Лицо бойца утеряло правильные черты и заострилось, исчезли бугры мышц и сквозь материал тоги, больше не цветной, проступили жалкие ключицы. Трансформация потрясала, но гамма-Лу, все еще тонущий в патоке измененного сознания, чувствовал немое удивление. Как в стражи мог попасть этот болезненно бледный человек?

– Тебе, наверное, интересно, как мы перехватили управление? – спросил Геб, не отводя взгляда от Луи, и страж щелкнул замками, освобождая нелегала от цепей. – Вирус. Я активировал его голосовой командой. Мы подбросили тебе вирус еще там, в тоннеле, через имплантант посредника. Забавный клон. Так и не представился, но, полагаю, его зовут Лу. Лу номер три! Бирка на лацкане не врет, не так ли?

Конс фыркнул и потянулся, хрустнув суставами.

– Убожество. Неужели так плохо с фантазией? Трудно придумать имена всем? Или Лу – это фамилия семьи? Кстати, а зачем клонам семья? Детей им не рожать. Ты же их в пробирках выращиваешь.

Нелегал встал, освобождая место стражу. Тот послушно сел и пристегнулся к стулу. Конс проверил оставленное на столе оружие, продолжая нелепый на слух Луи монолог. Колонист мог дотянуться до его ноги, но тело – собственное тело! – не слушалось, повергая рудокопа в отчаяние.

– Мы подозревали, что на Юго-Западной неладно. Надеялись, что не настолько, но подстраховались. Прости, Лу номер три, мне совсем не хотелось делать тебе больно, просто глубокий сеанс – самый быстрый способ распространить вирус по всей сети.

Страж за столом затрясся в припадке, на побелевших губах проступила розовая пена. Под серым потолком ожил скрытый динамик.

– Чего ты добиваешься, пришелец?

Голос был все тем же, нейтральным, бесполым и бестелесным, разве что, исходил он теперь не из Луи.

– Уже лучше, – сказал Геб. – Наконец-то до беседы снизошла сама хозяйка! А как же марионетки? Сдулись?

– Опустим детали.

– Ну уж нет, – едва не пропел конс. – Ты, нежить, должна знать, что человек неприкосновенен! И я, и клон, который корчится на полу! Ты нарушила главный закон. Машина не должна причинять вред человеку!

– Я не машина, – произнес голос из-под потолка. – Я – сообщество разумов, коллективный интеллект колонии, усовершенствованный и усиленный уникальными технологическими решениями.

– Знаем мы твои решения, – нелегал сплюнул. – Серверная с элементами искусственного интеллекта. Поставки всех комплектующих на Астире контролирует Первое поселение. Забыла? Нам отлично известно, из чего ты состоишь. Теперь сечешь, машина? Чем ты подчуешь марионеток? Дополненной реальностью? Я не ошибся?

– Не ошибся, – признала система без малейшего намека на раскаяние. – Чего ты хочешь?

– Подчинения, – сказал конс, и произнес громко и отчетливо еще несколько слов, но теперь на незнакомом Луи языке.

– Приоритетный статус, – сдалась система. Геб кивнул и простер руку над рудокопом, все еще лежащем на полу.

– Нарекаю тебя Тресом* (Трес – лат. tres, три). Встань и иди!

Лу-3 улыбнулся новому имени и удалился на задворки сознания, уступая место более решительной и энергичной ипостаси.

3. Союзник

Ать-два! Ать! Новонареченный Трес чеканил шаг, маршируя в строю у грубо сколоченной трибуны. Подле ней расположился давешний конс, с кислой улыбкой обозревая шеренги ополченцев. Трес откуда-то знал, что Геб уже сменил статус нелегала, возвысившись до первого советника Юго-Западной, а в колонии объявлено военное положение, чтобы дать отпор врагу, вторгшемуся в родные пределы. Ноги топали синхронно, в такт, заданный сетью, поднимая вверх розоватую взвесь нейробита.

– Стой! – разнеслось широко, и Трес едва не ткнулся в бритый затылок новобранца шагавшего впереди. Тот чуть обернулся и раздраженно шикнул. Несло кислым потом, в складках сероватой кожи темнели полоски грязи. Воцарилась тишина, нарушаемая сиплым дыханием тысячи глоток. Первый боевой тумен ополчения Юго-Западной был готов к смотру.

Многие лица вокруг были знакомы. Ополчение сформировали из бодрствующей смены, в которую Лу-3 обычно отправлялся в забой. Трес привстал на носочках, чтобы обозреть пространство. Колонистов собрали в центральном гроте, обычно используемом для больших приемов. Только он – главный зал центрального уровня Юго-Западной, обычно сверкавший яркими красками и украшенный богатыми тканями, мог одновременно принять в себя большое количество людей.

Торжественного убранства больше не было, испарилась куда-то и пышная драпировка, и особой красоты отделка, и эта картина внушала бы прежнему обывателю Юго-Западной подозрение в подлинности. Что если дополненной реальностью было то, что он видел сейчас, а не тогда, до мобилизации? Трес не задавался подобными вопросами и взмахнул рукой, чтобы отогнать наваждение, а потом у самой трибуны качнулось море голов.

В унисон бьющей по шеренгам волне фанатичного обожания на трибуну тяжело поднимался пожилой и незнакомый рудокопу человек. Заняв центральное место, он оперся обеими руками о боковины, чуть склонился вперед и обвел взглядом грот, набитый людьми. Увиденное отчего-то не доставило незнакомцу удовлетворения, углубив жесткие складки у сжатых губ, и Трес ощутил искреннее огорчение, с которым пришло осознание, что он знает почтенного мужа. На трибуне стоял глава Департамента охраны Первого поселения – гранд-комиссар Блитц, важный и влиятельный человек. На задворках сознания мелькнула странная мысль, что информацию в память гаммы-Лу только что вложил имплантант.

– Бойцы! – прокричал гранд-комиссар, оглядывая шеренги, и Трес почувствовал прилив воодушевления. – Долг каждого из нас защитить колонию и все человечество, наших братьев и сестер! Враг коварен и беспощаден! Полчища рабов, готовых умереть по его приказу, вторглись в нижние горизонты вашего поселения. Противник, с которым вы столкнетесь на тех уровнях, выглядит как человек, но вы не должны обманываться! Он таковым не является. Враг выжег мозги всем, кого подчинил, и он сделает это с вами, если сдадитесь!

– Нет! – исступленно рявкнули тысячи глоток, и Блитц позволил себе чуть улыбнуться.

– Вы не сдадитесь? – прокричал он.

– Смерть врагу! – пролаяли шеренги, и оратор удовлетворенно кивнул. Гранд-комиссар ожидал подобного ответа и выбросил вверх сжатый кулак: – Будьте безжалостны! Будьте непоколебимы!

– Смерть! – ответили ему. Советник у трибуны криво ухмыльнулся. Трес видел это отчетливо, и по неведомой ему причине отметил в памяти.

Память… Трес помнил, что до перерождения вел другой образ жизни. Лу-3 каждый день добывал минерал, который потом отгружался в Первое поселение, где его забирали большие корабли. Он как тысячи других колонистов жил в семье, где оставлял все самое яркое, что рождала фантазия, и знал, что новые горизонты подарят еще. С каждой добытой тонной нейробита ощущения становились острей, краски – сочнее, а жизнь – проще и понятней. Но теперь Трес знал, как близко Лу-3 подошел к краю, за которым маячило мрачное единение коллективного сознания, полностью растворившего в себе искры индивидуальности. Кем бы он стал, успей рой занять Юго-Западную? Понял бы важность миссии, доверенной ему и другим колонистам?

– Вот где наш герой! – Треса бесцеремонно хлопнули по плечу. Он обернулся и узнал стража – того самого, что говорил с Лу-3 в туннеле. Тот радостно щерился, демонстрируя неровный ряд зубов. Трес неуверенно улыбнулся в ответ. Страж поменялся местами с соседом, чтобы встать рядом со знакомцем.

– Ты же в семье третьим был, – затараторил он. – А я под вторым номером ходил. Вроде, по статусу даже выше. Но разве это важно сейчас? Праздное! Новые времена, новые правила, новые номера. Слышал, тебе персональное имя дали? И как оно тебе? Воодушевляет?

Испытав гамму чувств от смущения до легкой досады, Трес, не привыкший еще к чужому вниманию, неопределенно пожал плечами, еще не решив, как относится к неожиданному соседству.

– Я тоже себе имя хочу, – доверительно сообщил страж. – И чтобы особенное, но не придумал пока. Меня ведь в семье как? Болтом кликали. Представляешь? Сократили от Болтуна, чтобы короче и не обидно. А я ж не виноват, что общительный. Стража нуждалась в коммуникабельных. И будет еще нуждаться, еще увидишь! Без этого в страже никак. Работа с людьми, друг, умения общаться требует.

– Да заткнулся бы уже со своей стражей, – буркнул кто-то за спиной Болта, но тот даже не обернулся, а заговорщицки подмигнул Тресу: – С роем только разберемся и наведем порядок, будь уверен! Уж мы супостату покажем!

Что стражу не терпелось показать противнику, Трес не узнал. Под высокими сводами зазвучали отрывистые команды, и тумен пришел в движение, дробясь на колонны. Та, в которой оказались гамма-Лу и болтливый страж, двинулась к выходу, где мобилизованных ждал офицер из пришлых. Консами союзников из Первого поселения на Юго-Западной больше никто не называл. Советник Геб, приметив в уходящей колонне Треса, проводил его задумчивым взглядом, потом развернулся и растворился в толпе.

Он прошел через зал, свернул в тоннель, ведущий на другой уровень, а затем, воспользовавшись подсказкой услужливой сети, нашел транспорт, доставивший его к гроту, который несколько часов назад покинул Лу-3. Геб остановился у металлических створок пневматической двери, отделяющей обиталище его знакомца от общего пространства колонии. Он огляделся по сторонам. Коридор был пуст. Помявшись на пороге еще пару секунд, Геб толкнул створы и дверь с шипением открылась.

Советник сделал несколько осторожных шагов, осматриваясь вокруг. Если бы кто-то спросил, зачем советник пришел в обиталище рядового рудокопа, Геб вряд ли смог бы ответить что-то вразумительное. Нет, это не было простым любопытством. Гебом двигало какое-то иное, не вполне ему понятное чувство.

Внутри царил легкий полумрак, созданный рассеянным светом маломощных софитов. Геб, стянув с себя надоевший, впитавший запах пота респиратор, сделал глубокий вдох. Воздух в жилых зонах колонии фильтровался, но всегда хранил индивидуальные запахи. Иногда резковатые, насыщенные огнем или мятой специй, иногда – мягкие, успокаивающие или убаюкивающие, забивающие ощущения не хуже опиумных смесей, реже – пустые, нейтральные; и практически никогда букет не казался Гебу своим. Но только не сейчас, и от осознания всей странности ощущений тоскливо защемило в груди. Советнику вспомнилась его холостяцкая индивидуальная ячейка, оставленная накануне в Первом поселении, заставленная полками с носителями информации разных типов – бумажными книгами и пластиковыми журналами, цифровыми или аналоговыми записями. Нет, в его берлоге пахло иначе – нагретым металлом и песком, обработанным ультрафиолетом.

Короткий коридор выходил в просторное помещение, служившее гостиной и, одновременно столовой. На одной из стен залы темнел большой интерактивный экран, сейчас, впрочем, погруженный в темноту режима ожидания. Перед ним пустовал широкий, протершийся кое-где диван неопределенного цвета. Противоположную сторону комнаты занимал простенький пластиковый стол со стульями разной формы и, очевидно, из разных комплектов.

На столе сидел пушистый дымчатый кот и лениво вылизывал оставленную тарелку. Заметив гостя, животное нехотя спрыгнуло на пол и, всем видом демонстрируя пренебрежение к пришельцу, вальяжно проследовало мимо. Геб двинулся следом, невольно улыбаясь тому, как кот, стараясь не уронить достоинства, все быстрее перебирает лапками. Усатому явно не нравилось, что кто-то его преследует.

Кот привел его в сферическую комнату с просторным ложем посредине, на котором, наверное, легко могли бы уместиться несколько человек. Животное улеглось посередине и, всем видом выказывая полное равнодушие к незнакомцу, принялось вылизываться. Геб аккуратно присел с краю. Под потолком жужжал вентилятор, чьи огромные лопасти нуждались в новой покраске. Несколько ниш с занавесями из ткани разных цветов похоже заменяли обитателям шкафы. Где-то журчала вода, а потом советник услышал пение.

Голос был женским, теплым и приятным, в меру звонким, но не пискливым, с запоминающимися обертонами. Геб назвал бы его идеальным. Обладательницей такого голоса, подумалось ему, могла быть красавица. Длинноногая, с гибким по-девичьи станом, и с чуть раскосыми, огромными и томными глазами в обрамлении густых ресниц. Да только где в Юго-Западной взять красавиц? Колонисты словно соревновались друг с другом в серости, бледности и истощении. Геб ошибался.

Журчанье стихло. Геб, ругая себя за то, что позволил себе зазеваться, поднялся, чтобы незаметно уйти, но не успел. Занавесь над одной из ниш вдруг распахнулась и на пороге спальни появилась обладательница заворожившего его голоса. К его удивлению, она была немолода, но еще привлекательна, по крайней мере – на фоне тех колонисток, которых он успел увидеть на Юго-Западной. Правильные черты лица, чуть тронутые затаенной грустью и хронической усталостью, подтянутая фигура, темно-русые волосы чуть ниже плеч. Женщина, все еще мурлыкая что-то себе под нос, энергично обтиралась полотенцем. Заметив Геба, она замерла.

– Что-то случилось? – В голосе ее удивительным образом переплетались неподдельное удивление, участие и искреннее сочувствие, с которым она была готова встретить любое объяснение. – Почему ты не на смене?

– Я, – промямлил Геб, чувствуя, что краснеет. – Меня…

– Призвали, да? – Женщина, совершенно не стесняясь своей наготы, прошла мимо, сбросила полотенце и грациозно потянулась к полупрозрачному комбинезону, лежащему на противоположному от нее краю ложе. Геб, к своему стыду, понял, что и не заметил чужой одежды, когда присел.

– Мой юный супруг попал в ополчение, – Женщина с уверенностью ответила на свой же вопрос. Судя по бирке на нагрудном клапане комбинезона, она носила имя Лу-1. – Вижу, тебе выдали форму. Нравится?

Геб кивнул.

– Прости, у меня имплантант барахлит, новости доходят с опозданием, – альфа-Лу ласково улыбнулась и потрепала Геба по шевелюре, отчего тот пришел в необъяснимое ему самому смущение. – А почему ты изменил цвет волос? Лимонный оттенок придавал тебе особую яркость.

– Захотелось перемен, – выдавил он, радуясь полумраку.

– Мой милый мальчик возмужал, а я только заметила, – альфа-Лу испустила смешок, мило прикрыв рот ручкой. Ладонь у нее была изящной, с длинными, артистичными пальчиками. Гебу вдруг пришло в голову, что супруга Треса относилась либо к специалистам, либо к администраторам, не имеющим ничего общего с физическим трудом.

– Значит, нас ждут перемены? – спросила она, и советник обнаружил, что взгляд ее стал серьезным и проницательным.

– Да, – сказал Геб, радуясь, что не приходится лгать. Она бы поняла, что слышит неправду.

4. Рейдер

В отличие от Лу-3 Трес не испытал ни трепета, ни страха, когда в его руки вложили оружие. Электромагнитная автоматическая винтовка, доставленная в Юго-Западную прямохонько из Первого поселения, пахла новеньким пластиком и машинным маслом. Бывший рудокоп деловито подладил оружейный ремень и повесил новый инструмент на плечо. Он знал, как им пользоваться. Короткий ствол следовало направить от себя, поймать цель в перекрестии, а затем нажать на спусковой крючок, чтобы нашпиговать противника тем, что не способно переварить брюхо.

– Хороша пушка, – восторженно галдел рядом неугомонный страж. – Чудо как хороша! Сразу чувствуется, серьезная машинка. На убой! Нашим пукалкам не чета.

Трес чувствовал, как в нем растет раздражение, но вдруг изменился в лице и засуетился командир, стих бравый гомон, доносившийся из главного зала, а в ухе тревожно зажужжал имплантант, требуя внимания. Бойцы в группе стали беспокойно переглядываться. Кто-то выругался вполголоса. Поймав недоуменный взгляд неожиданно притихшего Болта, Трес впустил в сознание сообщение сети.

Система извещала о разрыве связей с нижними уровнями: сигналов не поступало ни от оборудования, ни от людей, находившихся там. Трес ощутил непривычное прежде беспокойство. Колония приспособила часть искусственных гротов глубоких горизонтов под эмбриональные центры, где в тишине и покое взращивалось следующее поколение Юго-Западной. Именно туда и должен был выдвинуться вооружавшийся отряд, но, похоже, безнадежно опоздал. Враг подло нанес первый удар.

– Шевелись, квелый! – Командир нервно прикрикнул на рекрута, раздающего оружие и амуницию новобранцам. Тот пробулькал в ответ что-то подобострастное, но офицер уже развернулся спиной и зашагал к выходу в главную шахту. Бойцы поспешили следом.

– Ой, нехорошо, – назойливо жужжал рядом Болт. – Хреново партейка начинается. Мы тут на парадах расшаркиваемся, а нас – наотмашь! Противник опережает на ход.

Нижние горизонты были темны, и липкий мрак не могли разогнать лучи налобных фонарей передового отряда. Из черноты шахты, тянущейся под наклоном до самого нулевого уровня, тянуло дымом и ужасом. Бойцы понемногу сбавляли темп и спускались все медленней, все чаще оглядываясь назад – туда, где свет горел ровно и тепло. Болт, не на секунду не умолкавший наверху, теперь молчал, а потом авангард наткнулся на растерзанное тело.

Мертвец в разодранной тунике, измазанной липким и бурым, лежал лицом вниз, нелепо раскинув руки. Казалось, несчастный куда-то бежал, и имел на то веские основания. То, что настигло беднягу, рвало его на куски, брызгая на стены кровью жертвы. От изувеченного тела тянулась темнеющая в свете фонарей полоса, исчезающая в боковом тоннеле. А еще вокруг было много следов. Вездесущий тальк розоватой пыли сохранил отпечатки подошв обуви и босых ног.

– Он был здесь, – прошептал Болт.

– Кто? – так же тихо спросил Трес.

– Рой, – ответил страж. – Кто другой способен сделать такое с человеком?

– Я думал, они хватают людей живыми. Рою для обращения нужны пленные.

– Этот не хотел обращаться, – неуверенно пожал плечами Болт.

Командир буркнул что-то тревожное в рацию, дождался короткого хрипа в ответ, и, вытащив грозного вида пистолет, махнул им в сторону туннеля, из которого выполз умиравший. Трес вспомнил, что в том же направлении раскинулся уровень, заселенный богатыми и многолюдными семьями. Оставив у входа несколько человек, офицер увлек отряд в боковой коридор.

Каменная галерея вскоре выпустила передовой отряд тумена в обитаемый горизонт – переплетение переходов, семейных жилых полостей и общих гротов. Трес помнил, что Лу-3 бывал здесь неоднократно, каждый раз испытывая наивный, яркий детский восторг.

Когда-то этот уровень искрил разноцветными огнями и атмосферой удовольствий, притягивая простых рудокопов как мотыльков. Теперь яркие когда-то стены чернели от сажи, под ногами хрустел обугленный пластик, сквозь бесформенные кучи того, что, вероятно, еще недавно было мебелью или частью интерьеров пробивались хищные язычки пламени, отбрасывая блики и порождая жутковатую игру теней. Трес потер глаза, не понимая, отчего наворачиваются слезы – от дыма или картины разорения. Некогда шумный и многолюдный уровень теперь был мертв, как тот несчастный, которого нашли у перехода.

Одна из куч зашевелилась, и из грязного тряпья высунулся наружу лицо с белыми, очумелыми от страха глазами. Увидев с десяток стволов, направленных на него, физиономия в ужасе зажмурилась и жалобно пропищала: – Пощадите! Я без оружия!

Под лучи фонарей выбралось взъерошенное жалкое существо в подранной тунике. Когда-то, наверное, его лицо с тонкими и женственными чертами было привлекательным, но сейчас вымазанное сажей и искаженное страхом вызывало, скорее, отторжение. Существо одной рукой держалось за бок, а второй пыталось прикрыть полупрозрачными лохмутами точеные бедра длинных ног. На изящных запястьях и лодыжках позвякивали тихонько маленькие колокольчики. Существо била крупная дрожь.

– Статус? – рыкнул офицер.

– Я – нежный лучик света, услада жаждущих и награда любящим, – жалобно сказало существо.

– Статус?! – рявкнул офицер.

– Крона-девятнадцать, уни-трутень, – существо ссутулилось, съеживаясь.

– Девятнадцатый! Из богатеньких, – присвистнул Болт, но, поймав гневный взгляд командира, тут же заткнулся.

– Где остальные? – спросил офицер, и в тоне его слышалось презрение.

– Увели, – по щекам трутня потекли слезы, оставляя грязные разводы. – Всех, кого не убили, увели.

– А тебя зачем-то оставили, – заметил офицер, и тон его не сулил ничего хорошего. Трутень упал на колени и указал рукой на кучу: – Она меня спасла! Звери не заметили в темноте.

– Еще бы, – хмыкнул кто-то за спиной Треса. – Вымазался как черт.

– Значит, просто повезло, – процедил офицер. – Поднимайся наверх, если хочешь жить.

– Я никуда не пойду по тоннелям в одиночку, – пискнул Крона-девятнадцать. – Мне страшно!

Но офицер уже отвернулся, потеряв к трутню интерес, и, безрадостно глядя в сгущавшуюся впереди темноту, приказал: – Рассредоточиться и прочесать по секторам. Не задерживаться, нам еще спускаться ниже.

– Не бросайте меня! – взмолился трутень. – Не оставляйте одного! Заберите, пожалуйста!

Ополченцы, каждый из которых еще недавно мечтал бы вот так запросто взять себе трутня, теперь отстранялись от тянущихся рук и молча проходили мимо. Когда в темноте растворился последний, Крона-девятнадцать, продолжая хныкать, зарылся в спасительную кучу тряпья. Он неведомым ему доселе чувством ощущал, что не доживет до приема в новую семью.

Отряд разбился на тройки, и в своей Трес вдруг оказался старшим, получив в подчинение болтливого стража и полную ему противоположность – мрачную поджарую колонистку по имени Ен из дальних семей, с которыми едва был знаком. В отличие от Болта, Ен весь путь вниз держала рот на замке, а теперь водила раскосыми и налитыми кровью глазами по сторонам. Страж шепнул, что их компаньонка была в семье старшим супругом, и намедни отправила на родильный уровень двух партнеров за пополнением, но обратно никто не вернулся. Трес был бы рад принять это за пустой треп, но чувствовал, что Болт говорит правду.

Высоко над ними, там, где поверхность опасно близка, Геб ударил по столу кулаком, заставив жалобно звякнуть стоящую на нем грязную посуду с остатками трапезы. – Это саботаж!

– Ответ отрицательный, – откликнулась симбиотическая сеть.

– Почему ты не передала в наше ведение нижние уровни?

Женоподобный трутень, убиравший со стола, вздрогнул и едва не выронил поднос. Бросив на советника испуганный взгляд из-под длинной обесцвеченной челки, он попятился к выходу, решив вернуться в апартаменты, занятые Гебом, позже, когда тот закончит разговор и уйдет по своим неотложным и непонятным простым колонистам делам.

– Ответ отрицательный, – твердо заявила мать-сеть. – Мои мощности и ресурсы ограничены. На перезагрузку требовалось время. Учитывая численность колонистов, уровни перегружались поочередно – сверху-вниз.

– Почему не наоборот? – прорычал Геб.

– Инопоселенцы пребывали только на верхних уровнях, – пояснила сеть. – Мне требовалось обеспечить лояльность прежде всего тех, с кем вы встретитесь в первую очередь. Это логично.

– Черта с два! – заорал Геб.

– Думайте, что хотите, – заявила сеть. – Я вспомогательная система. Решения принимаете вы.

Геб проревел что-то нечленораздельное и метнул в стену подвернувшийся под руку стакан. Тот со звоном разлетелся вдребезги. Акт бессмысленного разрушения позволил советнику успокоиться.

– Надо было тебя отключить, – с горечью произнес Геб и, сев за стол, опустил голову на руки. – Вырубить сразу же, а не искушаться возможностями. Машинное отродье!

– Вы вольны сделать это в любую минуту, – резюмировала мать-сеть.

– Нет, не вольны!

Геб, услышав восклицание, поднял голову и, узрев вошедшего в апартаменты человека, вскочил, вытягиваясь в струнку: – Гранд-комиссар!

– Советник, – вошедший степенно кивнул. – Прошу, сядь.

Геб подчинился. Гранд-комиссар Блитц обошел стол и присел напротив советника.

– Тебя что-то гложет, сынок?

5. Спутник

– Ты знаешь, а ведь я почти ничего не вспоминаю, – Ен судорожно выдохнула облачко пара и прикрыла ладонью раскосые глаза. – Не хочу, и сама не могу понять, почему. Как отрезало. Будто и не жизнь была, а бездумное нелепое существование. Кем я была? Закопалась в Астире как червь, грызла грунт, потом шла домой, жрала, ложилась спать, мечтая о персональном трутне и нижних уровнях. И так до следующей смены. По кругу. А во имя чего? Не знаю. И вот что я думаю: хорошо, что пришли консы. Если бы не они, задумалась ли я б об этом?

Ручища у нее была огромной, словно лопата, на пол-лица, с узловатыми пальцами, обтянутыми грубой, потрескавшейся кожей с въевшейся грязью. Полные губы бойца дрожали, и Трес опустил взгляд, испытывая неловкость и нелепое, странное чувство вины за то, что его близкие целы и остались наверху, а Ен оплакивает потерю. И еще гамма-Лу ощущал неведомый прежде стыд – за то, что страдания товарища рождали в душе вовсе не сочувствие или сопереживание, а настоящую злость. Треклятая Ен, думалось ему, не имела права распускать сопли, потому что боль сейчас испытывала не только она, а вся Юго-Западная. Ее ощущал каждый, кто был связан симбиотической сетью.

Рой опустошил и разграбил нижние горизонты поселения. Везде, куда проникали отряды ополчения, виделась одна и та же картина – следы варварского разорения. Отступая, неприятель уносил с собой все, что был способен забрать, до чего мог жадно дотянуться. Остальное безжалостно уничтожалось: сжигалось, разбивалось вдребезги, разрывалось на части. Схожим образом противник поступал с пленными. К тем, кого он не мог угнать, кто проявил физическую слабость из-за возраста, болезней или ранений, враг не знал пощады. Столь же незавидная участь ждала найденных Роем в эмбриональных центрах. Трес хорошо запомнил липкий животный ужас, с которым переступал еще не оформившиеся тела тех, кто должен был вскоре пополнить ряды колонистов. Во что Рой превратил порабощенных? И люди ли они еще?

По мере продвижения вглубь освобожденной противником территории обезображенные трупы встречались все чаще, и Трес, сбившись на пятом десятке, оставил счет тем, кто еще был способен ронять слезы. Глаза просохли, зачерствела и покрылась солоноватой коростой душа. Кому интересны мертвецы, думалось ему. Тщетность и бессмыслица! Все, чего коснулась длань врага, превратилось в скверну.

Страх притупился, и освободившееся место постепенно заполнила тупая, отрешенная усталость. Она валила бойцов с ног, и командование, понимая, что людям нужен отдых, распорядилось остановить движение. Передовой отряд приказ застал у тоннеля, не значившегося ни на одной из карт колонии. И именно в него вели следы отступавших слуг Роя – многочисленные отпечатки ног, втоптанные в пыль лоскуты тряпья, ошметки брошенного и разбитого вдребезги скарба.

Если бы не легкое движение воздуха, тоннель казался бы мертвым. Глубоко во мраке, который не мог далеко отогнать свет фонарей, тонули громадины чужих проходческих машин. С их помощью очевидно противник и пробил проход для вторжения, связав туннелем Юго-Западную и соседнее поселение, захваченное Роем ранее. Удивительно, но почему-то никто не заметил чужой активности у нижнего горизонта колонии, не обратил внимание на гул и вибрацию, пока не стало поздно. Увы, на Юго-Западной слишком долго считали, что опасность может прийти только сверху, со стороны беспокойных консов, неожиданно ставших союзниками.

После коротких переговоров с командованием, офицер приказал занять позиции и держаться настороже. Входить в зловещий тоннель было запрещено. Подбадриваемые руганью, ополченцы соорудили подобие баррикад и расставили посты, ожидая обещанного сверху подкрепления. Кто-то предположил, что колония с союзниками готовит силы для контрнаступления, но Трес полагал, что Юго-Западная займет глухую оборону. Никто не знал, чем был Рой на самом деле, как с ним бороться и не станет ли тоннель ловушкой.

– Рудой клянусь, нам в тоннель никак нельзя, – Болт забросил на гребень баррикады последний мешок, набитый собранным вокруг мусором, и, зевнув, присел на корточки, прислонившись спиной к сооруженному барьеру. – Мы не штурмовики, не армия вторжения. Перед нами какая задача была поставлена? Очистить и оборонять родные горизонты. Мы эту задачу выполнили.

– Но туда увели всех наших, – напомнила Ен.

– Не всех, конечно, но увели, – кивнул Болт.

– Моих туда увели, – простонала Ен.

– И уже обратили, будь уверена, – сказал Болт. – Так что теперь наши – не наши, и твои – совсем не твои.

– Заткнись, – тихо, но с явной угрозой произнесла Ен.

– Сидят там, в темноте, затаились и ждут, – не унимался Болт. – Тебя, между прочим, ждут, на чувства, может быть, приманивают. Думай! Думай, пока есть чем!

Ен скрипнула зубами и, сжав кулаки, двинулась к Болту, но на пути встал Трес и крепко схватил на плечи.

– Пусти, – прорычала Ен. Трес укоризненно покачал головой. Ен вырвалась, отошла на пару шагов и со злостью ударила по стенке баррикады. Болт открыл рот, чтобы выдать что-то язвительное, но наткнулся на осуждающий взгляд Треса.

– Молчу, молчу, – Болт примирительно поднял руки и обратился к Ен. – Эй, подруга, прости дурака! Мелю чушь с устатку.

Та отвернулась. Трес переключил внимание на выход из тоннеля. Болт вздохнул и поднял глаза к тающему в сумраке своду искусственного грота: – Ну вас обоих в руду.

Через минуту он спал, и уже не услышал, как плакала, исповедуясь Ен, и как, заикаясь, пытался неумело ее утешить Трес. Болту снилось бесконечно высокое небо, темнеющее по мере того, как истончался и таял на горизонте солнечный диск. Сам он стоял на безымянном плато, силясь разглядеть, где истончается хрустально прозрачный купол, по которому расползалась серая, полупрозрачная облачная бахрома. Волосы трепал ветер, и в унисон дуновению трепетали высоко над головой первые звезды, которые Болт на самом деле никогда и не видел, как и настоящего неба. Далекие светила тревожно мигали, словно желая о чем-то предупредить. Болт не внимал их беспокойству. Стремительно меняющийся рисунок облаков завораживал, приводя в ребяческий восторг.

Болт мерно сопел, чему-то смешно и трогательно улыбаясь во сне. Поддавшись коварному мороку бездействия, Трес поймал себя, что слушает монотонное лопотание Ен вполуха. Речь товарища все больше теряла для него смысл, а желания нащупать спасительную нить, чтобы распутать клубок чужих образов и переживаний, не возникало.

Веки тяжелели, но еще какое-то время Трес вглядывался в темноту за передним краем обороны – в переход между Юго-Западной и поселением, захваченным Роем. Мрак в тоннеле густел, заставляя мысли течь медленней.

– Ты, наверное, приляг и отдохни пока, – прорвался сквозь патоку полудремы голос Ен. – А я постою. Все равно не спится. Стоит только глаза прикрыть, вижу лица своих. Их ведь в этот тоннель увели…

Трес сдался. Он присел, подтянув к подбородку колени, сложил поверх руки и уронил на них голову. Через пару мгновений он провалился в небытие, где не было ни переживаний, ни беспокойных сновидений, исчез рой и консы, растворился без следа позорно сдавшийся гамма-Лу. Мозг погрузил тело в состояние покоя, позволяя тому восполнить силы.

Ен несколько секунд с грустью наблюдала за товарищем, прислушиваясь к его ровному, глубокому дыханию, а потом обратила взор к переходу к вражеской территории.

– Их увели, – повторила он шепотом.

– Не-е-ет, – внезапно откликнулся тоннель, заставив Ен прикусить язык. Легкий порыв взъерошил волосы, коснулся влажной прохладой, пробежал мелкими мурашками по открытой коже. Ен нащупала винтовку и притянула к себе.

– Мы зде-е-е-е-есь, – протяжно выдохнул тоннель.

Рудокоп протерла глаза, но за баррикадами никого не было. Противно засосало под ложечкой. Ен беспомощно огляделась по сторонам. Товарищи спали, за соседним укреплением над чем-то смеялась группа легионеров. Оттуда тянуло сладковатым дымком. Где-то в тылу слышалась перекличка и недовольный голос офицера. Ен взяла оружие на изготовку и направила его на тоннель.

– Сюда-а-а-а-а, – вновь позвал тот. – Е-е-е-ен.

– Я схожу с ума, – прошептала рудокоп и опустила винтовку.

– Что? – пробормотал сквозь сон Трес и его голос, как показалось Ен, прозвучал очень громко и резко.

– Спи, друг, – сказала Ен, не отрывая глаз от тоннеля, в котором, как ей теперь казалось, угадывалось движение чего-то очень знакомого, желанного, но пока недостижимого для понимания.

– Е-е-ен, дорога-а-а-я! – Тоннель выплюнул сгусток темноты, который оформился в пару до боли родных фигур. Под сводами разлился тихим переливом смех.

– Ты уже забыла нас? – Шею Ен охватили гибкие руки, потом змейками заскользили по телу, отгоняя прочь боль и горечь, заставляя трепетать от нахлынувшей неги. Пальцы, вцепившиеся в винтовку, разжались, чтобы соприкоснуться с тем, что манило к себе. Прошлое стало явью, а явь – вымыслом.

– А-ах, – простонала Ен. – Я думала, что потеряла вас навсегда…

Нежные ручки вдруг стали цепкими и потащили тяжелого рудокопа вверх – через гребень баррикады. Ен безуспешно пыталась вцепиться в мешки, из которого вместе с товарищами сооружала заграждение, засучила ногами и беззвучно закричала.

6. Пешка

– Установлен контакт, – сообщила симбиотическая система Гебу и Блитцу, ожидающим ее доклада на центральном уровне. – Сигнал перехвачен. Отслеживаю устойчивые сигнатуры.

– Отлично, – объявил гранд-комиссар. Он удобно расположился в кресле за столом в апартаментах советника. Перед Блитцем искрилась голубым голографическая карта уровня, на котором отряд легионеров обнаружил проход, пробитый из соседней колонии. Отсвет проекции падал на лицо гранд-комиссара, отчего морщины, изрезавшие его кожу, казались резче и глубже. Геб ерзал на стуле напротив, заметно нервничая.

– Рыбка, как и ожидалось, заглотила наживку, не заметив крючка, – гранд-комиссар поднял стакан, наполненный прозрачной жидкостью, и подмигнул советнику. – Штурмовые группы готовы?

– Да, – Геб ткнул пальцем в проекцию, обозначая месторасположение групп, занявших позиции недалеко от вражеского тоннеля. – Начинать операцию?

– Не торопись, – гранд-комиссар отпил из стакана и отставил его в сторону. – Противник, полагаю, этого от нас и ждет. Поэтому мы пока пошлем небольшую группу преследования – с передовой. Распорядись.

– Как прикажете, – пожал плечами Геб. – Но, вы же понимаете, вошедшие в тоннель будут обречены.

– Конечно, – спокойно кивнул Блитц. – Тебя это беспокоит?

– Потери, которых можно избежать, – пояснил Геб. – Зачем пополнять ряды роя новыми обращенными?

– Посмотри на это иначе, – ответил гранд-комиссар. – Чтобы разыграть партию успешно, игрок может пожертвовать пешкой, а иногда, мой хороший, и ферзем.

Гранд-комиссар многозначительно погрозил советнику пальцем. Геб медленно поднялся.

– Прикажете пойти с ними? – Он кивнул на проекцию. – Я готов, чтобы оправдать ваше доверие.

Блитц удивленно поднял брови, потом чуть наклонился всем корпусом в сторону Геба. Холодные глаза гранд-комиссара несколько мгновений изучали лицо советника.

– Не могу взять в толк: ты надышался нейробита? – наконец спросил он и указал на второй стакан. – Глотни-ка крепенького, выбей дурь из головы.

– Я адекватен, – сказал Геб.

– Так в чем же дело? В твоем клоне? Как его? Трес, если не ошибаюсь?

– Причем тут он? – вспыхнул Геб.

– Не знаю, – сказал гранд-комиссар. – Подумалось вдруг, что между вами установилась эмоциональная связь. Он все-таки твой двойник. Может быть, ты подсознательно ассоциируешь его с собой.

– Дело совсем не в нем, – выпалил Геб. – Мы должны были освободить Юго-Западную из-под власти машины, вернуть заблудших к человечеству, а вместо этого гоним как скотину на убой. Чем мы лучше роя или симбиотической сети? Тем, что наш мир – настоящий? Тем, что не приглажены, как в дополненной реальности?

– У нас ведь тоже нет выбора, – возразил гранд-комиссар. – До Земли – далеко, десять лет полета, так что помощи ждать неоткуда. Все теперь на нас, на наших, на твоих плечах. Вся Астире, если хочешь знать. И другого способа поставить Юго-Западную под ружье не существует. А если бы и существовал, имели бы мы право поступить иначе?

– Да, – сказал Геб. – Да! И еще раз да! Потому что мы – люди. И они – люди!

– Потому что выглядят как люди? – На тонких губах Блитца проявилась презрительная усмешка. – Да ты ксенофоб!

– Они думают, чувствуют и страдают, Астире их дери! – Геб в два глотка осушил стакан и теперь вертел его в руке, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

– И уже только поэтому ты готов признать в них людей? – гранд-комиссар скрестил руки на груди и в упор посмотрел на советника. – Вот, значит, как. Хм-м! Гуманизм? Похвально!

– Вы иронизируете? – с недоверием спросил Геб.

– Отнюдь, – ответил гранд-комиссар и приложился к своему стакану. – Думаешь, мне не мерзко? Не муторно? Да меня тошнит от всего этого! Но… Ты ведь родился здесь, сынок? Астире – твоя родная планета. Ну а я появился на свет за несколько парсек отсюда – на Земле. Так вот, там, на далекой и давно загаженной родине человечества, водятся животные, которых называют собаками. Подозреваю, что ты о них ничего не слышал. В отличие от другого зверья, собаки уцелели даже после того, как мы опустошили планету. Они успешно пережили вызванное нами вымирание видов. Возможно потому, что преданно служили нам, и потому мы не видели в них опасность. Люди, знаешь ли, по натуре трусливы и стремятся уничтожить все, в чем видят хоть малейшую угрозу. Но только не собак, потому что эти четвероногие были с нами рядом тысячелетиями. Охраняли по ночам, отгоняли от наших жилищ хищников, порой жертвовали собой, бросаясь на наших врагов.

Гранд-комиссар прервался, заглянул в стакан и с сожалением перевернул его дном вверх, демонстрируя, что тот пуст.

– Человек! – гаркнул Геб в сторону двери. Та бесшумно отворилась, ровно настолько, чтобы пропустить внутрь апартаментов трутня с подносом в руках. Пока прислужник наполнял бокалы и семенил обратно к двери, собеседники молчали. Потом Блитц сделал глоток, одобрительно крякнул и продолжил.

– Люди не раз замечали, что этим чудесным животным снятся сны, им даже свойственны эмоции, – гранд-комиссар задумчиво посмотрел в потолок. – Собаки способны страдать и, не поверишь, сострадать! Как-то в детстве я сильно напроказил и был наказан. После порки меня выставили во двор, где бы я мог подумать над поведением. Я же дал волю чувствам. Представь себе, стоял и давился слезами. Мне, малому ребенку, было обидно и горько. И единственной душой, проявившей ко мне сочувствие, был старый дворовой пес. Он подошел и принялся лизать руки. Так бессловесный пес пытался меня утешить. Ему было жалко маленького человечка, и в его глазах стояли настоящие слезы. Животные, сынок, тоже плачут. Совсем как люди.

– Не уверен, что понимаю вас, – прервал Геб. Гранд-комиссар предостерегающе поднял ладонь, требуя молчания. Геб закрыл рот и откинулся на спинку стула, изображая терпеливое внимание.

– Через год дряхлого пса усыпили и утешить расстроенного мальчика больше было некому, – Блитц отбил пальцами короткую дробь по поверхности стола. – Будучи взрослым, я прочел, что когда-то ученые пришли к интересному выводу: взрослые собаки сопоставимы по интеллекту с человеческими детьми двух-четырех лет от роду. То есть, достаточно разумны. Но мне долгое время казалось, что они все же гораздо мудрее нас, двуногих – жестоких и алчных существ. Однако собак никогда не считали людьми, сынок, как бы кому-то не хотелось.

– На Юго-Западной живут не собаки, – упрямо сказал Геб. – Как можно сравнивать колонистов с животными?

– Ты не услышал меня, – покачал головой Блитц. – И поэтому пораженческие вещи говоришь, страшные. А, если продолжишь, к выводам придешь ужасным. Я ведь тебя насквозь сейчас вижу. Тебе взбрело в голову, что по сути мы с юго-западными неразличимы. Но это ложный посыл, заблуждение! Ты пойми, сынок, почему я с тобой битый час из пустого в порожнее изливаюсь. Человека делает человеком не привычное тебе строение тела. Ты же не откажешь в праве называться человеком увечного.

Быть может, странное желание частично скрыть наготу? Но первые люди, если ты не знал, вообще ходили в чем мать родила, и не стеснялись. Да и на далеких потомков они были мало похожи.

Что же тогда? Язык или способность к речи? Но среди нас рождаются глухонемые, они и знать не знают, как звучит речь. А язык для них всего лишь символы. К счастью, смысловые.

Может – душа? Но ведь я не зря рассказывал о собаке. Надеюсь, еще помнишь? Так что тогда? Молчишь? А я скажу: разум! Вот что отличает человека от животного мира!

Ленивый и одновременно пытливый, иногда расчетливый и холодный, но чаще – плененный страстями разум. Он позволил нам возвыситься над природой, а та стремится отомстить, освободиться от тяжести человеческой пяты. Поэтому здесь так быстро привыкли жить под пятой машины, и почти превратились в рой.

Может показаться, что захват сознания машиной или чужим разумом предопределено нашим переходом под власть иллюзий. Последние поколения весьма преуспели в торговле тем, чего нет, воспоминаниями, снами, образами, представлениями и подобным. Но нет! Человек находится под властью самообмана с момента сотворения, что бы это не значило.

Последние тысячи лет объем нашего мозга сокращался, потому что часть задач выживания человек переложил на социальные связи. У обитателей Юго-Западной уже началось деление, специализация как у насекомых. Кто повыше и покрепче – того в стражу, выносливых и коренастых – в рудокопы, тщедушных – в администраторы, гермафродитов – в трутни. Трутни! И ведь прозваны как метко! Пара поколений, и Юго-Западная превратились бы в термитник самостоятельно. Подозреваю, что машина сама тайком занималась модификацией клонов. Взращивала в колбах то, во что в тот или иной момент нуждалась. Как муравьиная матка. Машина – королева! Удивительно? Да?

– Нет, – ответил Геб.

– И я скажу – нет, – неожиданно кивнул гранд-комиссар. – Род людской тяготеет к разделению на специализации, и потому давно деградирует. От некоторых его представителей давно осталась пустая оболочка. Поэтому я распорядился заложить взрывчатку, чтобы обнулить Юго-Западную, если будет необходимо. Подумай над этим, сынок, на досуге и выбрось из головы сантименты. Помни, для чего ты здесь, не заставляй меня разочаровываться.

Блитц поднялся и кивнул: – Советник!

Геб вскочил и, избегая взгляда гранд-комиссара, отсалютовал в ответ. Груз на его душе стал тяжелее.

7. Спасатель

– К бою! – Зычный командный гик, усиленный эхом и другими голосами, поднял Треса, уснувшего у баррикады, на ноги. Крик разносился под сводами грота: «Заградительным – огонь! Огонь!». Аритмия беспорядочной стрельбы дезориентировала и рудокоп спросонья не понял, где находится и что происходит, а через заграждение уже перетекал поток обнаженных грязных, пахнущих потом тел.

Первая же волна Роя буквально разметала хлипкие передовые баррикады и смела их оборонявших. Вскоре Трес обнаружил, что остался один, и помочь ему некому. Ен исчезла, Болт лежал недвижим, а сам рудокоп оставался еще в живых только потому, что был прижат к мешкам трупами налетчиков. Бой сместился в глубину позиций ополченцев и атакующие, все еще пользуясь численным превосходством, бездумно лезли вперед – под кинжальный огонь, словно желая погасить его своей кровью.

Невольно удивляясь про себя тому, насколько тяжелы мертвые тела, Трес мучительно медленно освободился и потянулся к оружию, и это движение привлекло внимание одного из рабов Роя. Обращенный оскалился, обнажив испорченные зубы, и зашипел. Пустые, лишенные проблеска мыслей глаза, смотрели, не мигая, прямо на выжившего, не оставляя сомнений: тому не жить. Враг прыгнул к гамме-Лу, и тот ответил очередью в упор, в которую вложил все, что было на душе – жгучую ненависть, боль и животный ужас.

Потом Трес возопил – жутко, протяжно, – поливая огнем сбегавшихся к нему обращенных. Он продолжал кричать – зло и отчаянно, – когда кончился боезапас, и ему пришлось использовать винтовку как дубинку, сокрушая ею подползших близко врагов. Трес выл и вопил, но бил, колотил и кусал хищно тянущиеся к нему руки, страшась уже не смерти, а превращения в живого зомби, и когда, наконец, казалось, что пленение неминуемо, услышал отклик – ближе и ближе. Ополченцам удалось перехватить инициативу, и теперь они теснили нападавших к жерлу тоннеля. Волна обращенных нехотя откатилась, оставляя десятки корчащихся или уже остывающих тел.

Темный тоннель всосал арьергард Роя, и огонь стих. Трес с отрешенным видом сидел у ошметков укреплений, мертвой хваткой вцепившись в верную винтовку. Приклад был измазан багровым и липким, ствол испускал жар, но он этого не замечал, как не видел перемешавшиеся тела защитников баррикад и нападавших, усыпавших поле боя, и не слышал одиночных выстрелов, которыми бойцы, чудом отбившие внезапную атаку противника, добивали раненых врагов. Уши заложило ватой, а в голове гудел обезличенный хор потусторонних голосов. Трес посмотрел на Болта, лежащего рядом. Глаза товарища были открыты, но уже подернуты поволокой.

Что-то тупое ткнулось в плечо, раз-второй, и Трес медленно повернул голову. Над ним, чуть склонившись, стоял офицер и беззвучно открывал рот, кривя рассеченной губой. Трес, не понимая, что от него хотят, на всякий случай кивнул, и тогда командир отвесил ему оплеуху, возвращая в реальность.

– …чтоб тебя! – Гул не исчез, но стал фоновым, позволяя вернуться звукам окружающего мира. – Контузило?

Трес отрицательно покачал головой и офицер кивнул: – Проверь боеприпасы, боец!

Боец с удивлением посмотрел на винтовку, механически передернул затвор. Пусто. Подсумок тоже оказался опустошен. Офицер матюгнулся и бросил к ногам Треса пару магазинов: – Бей прицельно, боец! У тебя не пулемет!

Равнодушно перешагнув через тело Болта, командир и продолжил обход. Трес проводил его тусклым взглядом. «Не пулемет, – билась эхом в голове мысль. – Не пулемет. Жаль, что под рукой не оказалось пулемета». Где-то глубоко на задворках сознания почти растворившаяся в забвении личность Луи убеждала, что он, вероятно, еще спит. Но Трес твердо знал, что бодрствует и теперь вряд ли уснет еще очень долго несмотря на чудовищную усталость.

Командир вскоре вернулся. Его сопровождали несколько ополченцев – потрепанных, но еще разгоряченных схваткой.

– Идешь с нами, – приказал офицер. – Надо выручить болванов, попавших в плен, пока не их обратили.

Трес подумал, что вовсе не хочет идти в тоннель, потому что это самоубийство. Преследователей очевидно ждет ловушка, но смолчал и подчинился. «Своих надо выручать», – рассудил он. – «Ен надо выручать». Представив ее обращенной, с пустыми глазами, рвущейся порвать ему глотку на баррикадах, бывший рудокоп мысленно вздрогнул.

Отряд, в хвост которого он пристроился, нырнул в каменную кишку. Командир порылся в подсумке и вытащил шар, который загорелся ровным светом, разгоняя темноту. Трес откуда-то знал, что сфера – тактический дрон, слишком сложный, чтобы быть просто фонарем. Офицер бросил шар вперед, тот взмыл под самый свод и полетел впереди группы, освещая путь. По стенам побежали причудливые тени оставленных землепроходческих машин. Другого движения не наблюдалось. Если засада и ждала поисковую группу, то далеко впереди, куда свет и сенсоры дрона пока не доставали.

Тоннель, сначала прямой, изогнулся, а затем еще и еще, и только потом, когда Трес уже устал считать повороты, вывел отряд к широкому залу, охваченному голубоватым призрачным свечением. Потолок, стены и пол искусственной пещеры мерцали причудливой сетью, сплетенной прожилками нейробита. Кто-то покрыл люминесцентной краской выход минерала из породы, создав колдовской, завораживающий рисунок. Изогнутые, бесчисленные ленты стекались к центру грота, к массивной колонне, объятой сполохами холодного цвета. Кто-то удивленно присвистнул. Никто и никогда из ополченцев прежде не видел такого количества нейробита в ограниченном объеме, и тем более в виде самородка почти правильной, цилиндрической формы.

У подножия колонны, выбитой в камне, темнели ворохи разодранной одежды. Трес наступил на брошенный кем-то потертый ботинок и, потеряв равновесие, опустился на одно колено. На обувном язычке серела бирка со знакомыми символами и ополченец, наклонившись, прочел имя владельца – «Ен». Отпрянув от находки, Трес чертыхнулся вслух, нарушив невольное молчание, воцарившееся в отряде. «Отличный трофей», – хмыкнул кто-то, и бойцы невольно заулыбались, чуть расслабляясь. Трес ногой отбросил ботинок в сторону. Ен, подумалось ему, уже не спасти. Рой обратил ее, воссоединив с потерянной семьей. Против воли и совсем не так, как той хотелось бы.

Достигнув самородка, командир предостерегающе вскинул руку и остановился. Офицер завертел головой, словно услышал что-то, но не мог определить источник и направление. Дрон послушно завис, не выказывая, впрочем, признаков беспокойства. Его чуткие сенсоры, похоже, ничего не улавливали. Однако и Тресу показалось, что до него донесся звук, низкий, утробный, не лишенный своеобразной мелодики и похожий на монотонное пение, приглушенное чудовищной толщей породы.

– Вы слышите? – потрясенно прошептал один из бойцов.

– Самородок, – сказал другой, и в голосе его слышался восторг. – Он поет прямо в моей голове. Это чудо!

– Чепуха, – выкрикнул офицер, словно пытаясь заглушить песнопение. Лицо его побелело и исказилось болезненной гримасой. Он зашатался и, чтобы удержаться, оперся о колонну. Самородок отреагировал на прикосновение, вспыхнув ярче. Офицер издал сладострастный стон, медленно опустился на колени и прижался лбом к сияющему камню.

Сохрани Трес частичку здравого рассудка, он бы удивился тому, как отбросил оружие и жадно потянулся к глыбе, желая дотронуться до нее раньше других бойцов. Но и они жаждали того же. Дрон, почуяв неладное, закружился на месте, тревожно вереща, а затем вылетел из пещеры шальной пулей.

Пространство у глыбы стало заполняться обращенными. Когда и откуда они появились в пещере, никого из бойцов уже не волновало. Слуги Роя обступали парализованную группу преследования, сжимаясь в плотный круг. Трес зачарованно смотрел в пустые глаза, касался протянутых рук, медленно раскачиваясь в такт гипнотической мелодии, звучащей в голове. Все превратилось в пустое, и лишь одно какое-то мгновенье в никчемном прошлом еще имело смысл: подлый пришелец, коварный Геб украл его лицо, жизнь, цель. Потом забылось и это. Тресу мерещилось, что он тонет в ярких, но не жалящих, удивительно чистых лучах, исходящих от самородка, и обращенные, чувствуя, как подается и истончается в неземном свете несчастная душа, принялись срывать с ополченца одежду.

Обнаженный рудокоп не ощущал ни пещерного холодка, ни ложного стыда, ни то, как в легкие, больше не защищенные фильтрами респиратора, проникает нейробит. Он глубоко дышал, тревожа розовую взвесь. Гамма-Лу очистился от пристрастий и не жаждал вкушать запретного плода. Обращенный перестал быть Тресом или номерным клоном, безликим рудокопом, рядовым ополченцем и даже человеком. Неофит стал выше привычных понятий, блеклых эмоций и куцых воспоминаний, больше тесных тоннелей и сумрачных уровней, древнее всего, что знала жалкая история примитивного вида приматов, вознесшихся к звездам по нелепой эволюционной случайности. Рой? Подобное название мог придумать только тот, кто не понимал сути природы, уникальности планеты и природы ее истинных хозяев.

Волна человекообразных качнулась, хищно лизнув самородок и нехотя откатилась, поглотив неофитов. Рой с охотой принял новые частички, и в хоре его преданных слуг зазвучали новые голоса, открывая истинную природу Астире, в которой не было места ущербной, примитивной разобщенности. Только единство, только слияние – в большее, в целое, в светлое, в божественное, навсегда.

В тот самый момент, когда личность рудокопа-ополченца прекратила судорожно барахтаться на поверхности, чтобы безвольно поддаться зову бездны, в пещере вспыхнул настоящий свет. Но и это больше не имело смысла. Время остановилось.

8. Созерцатель (Я в энной степени)

Истина не принимает слов. Отражая видение со стороны, слова подменяют суть грубым описанием, не всегда правильным, нередко – сквозь призму заблуждений наблюдателя. Вот почему даже правда – всего лишь ракурс, который не всегда бывает удачным.

Давным-давно, когда время не было осознано и определено, разум, поглотивший Треса, делил планету с множеством таких же созданий, и не было имен в привычном землянам понятии или привязанностей, детей или родителей. Существо, в ареал обитания которого вторглись ополченцы, осознавало себя сплетением жил уникального минерала, и эта сеть однажды стала столь обширной, густой и сложной, что в ней не могла не вспыхнуть искра самосознания. Оно помнило свое появление, и то, как на сигнал новорожденного разума откликнулись другие, яркие и непохожие друг на друга маяки иных сознаний. Их было так много, что новичок едва не захлебнулся в потоке сигналов, посланных сородичами.

Имя каждого обозначалось уникальным уравнением неописанных земной математике переменных, возведенных в непостижимую степень. В переводе на человеческий язык, не точный, не полный, не совершенный, такой разум называл бы себя чем-то вроде сущности, осознающей себя мириадами частиц, каждую из которых безошибочно она определяет, чувствует и наполняет собой, удовлетворенная своими действиями и точностью прогнозов, получающая удовольствие от поглощения новых воспоминаний. Но уже в следующее мгновение имя аборигена включало бы в себя новые ощущения, впечатления и послевкусия, и некоторые из них не имели сколь-либо близких ассоциаций, известных Земле.

Аборигены были чудесным порождением местной геологии, проявлением удивительных свойств неживой материи и неисчерпаемой энергии тектонических процессов. Сторонний наблюдатель, будь таковой на Астире, провел бы аналогию между природой ее автохтонных обитателей и разветвленными сетями электронных коммуникаций пришельцев. Разумеется, сходство было столь отдаленным, как в случае, если кому-то пришло в голову поставить в один ряд бактерию и млекопитающее, но оно бы объяснило многое. Впрочем, поисками параллелей на небесном теле, опаленном материнской звездой и космическим излучением, никто не занимался.

Минерал, сформировавший в недрах Астире обособленные подобия нейросетей, наделил аборигенов глубокими телепатическими способностями, предопределив развитие местной цивилизации. Вид, плененный твердыми породами и потому далекий от помыслов об экспансии, мог посвятить себя только отшельничеству и неспешному раздумью. Познание мира означало прежде всего познание самих себя и собственной сути, созерцанию и самосозерцанию.

Любопытствующие тянулись вверх, прорастая сквозь толщу породы, к самому краю мира, чтобы заглянуть в великую бездну. Зыбкое полотно изменчивой вселенной, смазанное порывами звездных ветров, рябью гравитации, вспышками далеких сверхновых, никогда не повторялось, и в этом великолепии разум, способный впитать в мельчайших деталях движение колоссальной панорамы, нашел доказательство своей особой миссии – хранить в памяти бесконечную историю безбрежной вселенной. По крайней мере, той его части, что была доступна пониманию и восприятию.

Память автохтонной цивилизации вмещала в себя безмерную последовательность наблюдаемых событий и явлений, иногда повторяющихся и порой в чем-то схожих, но никогда не бывших одинаковыми, как и культуры в отдаленных от Астире мирах. Появление большинства других разумных видов в обозримом космосе сопровождалось изменениями в его обличье. Обычно – незначительными, и выявить их могли только созерцатели, способные удерживать во внимании огромные массивы данных. Иногда огонь, зажженный той или иной расой, перекидывался на другие системы. На галактической карте проявлялись межзвездные царства и колоссальные империи, громыхали горячим железом и сверкающими молниями свирепые войны. Гасли светила, а планеты срывались с мест, улетая прочь на многие парсеки от отчего дома. Но потом все замирало, возвращаясь к среднему и довольно унылому показателю.

Эволюция чаще всего выталкивала на вершину существ, стремящихся изменить естественную среду обитания. Естественным итогом подобных процессов становилось вымирание. Вселенная стремилась к поддержанию баланса, от сохранения которого она зависела не меньше, чем порожденные ею виды. Однако космос был милостив к приспособленцам и созерцателям, укрывшимся на задворках галактического рукава. Каменный шарик на отшибе звездного скопления не представлял интереса для активных существ, и никто из обитателей Астире не мог представить, что однажды все изменится.

Время рассвета созерцателей давно минуло, и маяки сознаний слабели и угасали. Некоторые из автохтонных разумов, познав бессмысленность бытия, разочарованно растворились в пустой породе; другие предались нирване самосозерцания и медленно погружались к угасавшему ядру планеты, к его безмятежности и покою; и только малая часть еще жадно ловила энергию тектонических сил, беспечно паря у самой поверхности. В бесконечной жажде познания они продолжали тянуться к черной бездне вакуума, не понимая, что могут тем самым подвергнуть себя смертельной опасности. Но у существ, никогда не встречавших естественных врагов, не возникает инстинкта самосохранения. Не было его и у созерцателей.

Мерное течение времен нарушила эпидемия, принесенная из глубин космоса. Болезнь – а иного объяснения созерцатели сначала и не нашли – протекала очень быстро. Пораженный ею стремительно терял интеллектуальные способности, а затем погибал. Мор охватил самую молодую группу, расположившуюся ближе всех к внешнему краю планеты. Возбудителем болезни выступали паразиты, с которыми местные жители досель не сталкивались и присутствие которых, возможно, никто б из них и не заметил, если б не странная закономерность. Космические «микробы» буквально пожирали нервную ткань хозяев, обретая временную восприимчивость к телепатическим сигналам.

Появление смертельной угрозы должно было заставить созерцателей встрепенуться. Тревоге, однако, поддались немногие. Часть автохтонов, укрытая толщей горных пород, чувствовала себя в полной безопасности. Изучением проблемы занялись те, кто был близок к пораженной болезнью группе, и вскоре один из исследователей совершил удивительное открытие. Паразиты обладали собственным разумом.

Конечно, этот разум не был столь мощным и совершенным, как у созерцателей, но у него была своя особенность. Он подчинялся иному, параллельному хронопотоку. Время для непрошеных гостей бежало настолько стремительно, что каждый из них успевал прожить целый жизненный период, пока тот или иной созерцатель обдумывал одну несущественную, мимолетную мысль. По законам Вселенной контакт между столь разными видами был невероятен, но все же возможен.

Исследователь поделился выводом с соплеменниками, однако его подняли на смех. Другие созерцатели оказались столь высокомерны, что отказывались видеть в космических паразитах носителей самосознания или его зачатков. По их мнению, искра разума не могла вспыхнуть в существах, чей жизненный цикл слишком короток для накопления и обработки значительных массивов информации. А то, что исследователь принял за признаки интеллектуальной деятельности, трактовалось как отражение примитивных инстинктов или рефлексов.

Попытки доказать обратное, увы, оказались безуспешны. Гипотеза о том, что в данном случае информация может накапливаться не в отдельном индивидууме, а в группах, стаях или роях, либо на внешних носителях, называлась скептиками слишком фантастичной, чтобы оказаться правдой. И тогда уязвленный неверием исследователь решился на смелый, если не самоубийственный эксперимент. Он протянул одну из своих жил до группы, пожирающей соплеменника, и приманил к собственному нервному узлу. Созерцатель не надеялся, что способен найти отклик в примитивном разуме мелких существ, но полагал: если колония паразитов накопит в себе критическую массу нейробита, ее можно будет воспринимать одним целым, и тогда установить контакт не составит труда.

Эксперимент завершился не так, как предполагал созерцатель. Контакт с иным разумом изменил не только поведение паразитов, но и его самого. Субъективное течение времени ускорилось, позволив исследователю постичь откровение. Все, чем он являлся ранее, теперь казалось мелким, жалким и омертвевшим. Ему открылась иная форма существования и новая реальность, в которой не было неподвластных расстояний и ограниченных породой возможностей.

Он ощутил себя богом, и как творец сущего взалкал большего.

9. Осколок

Дрон, малодушно оставивший поисковый отряд в беде, неожиданно вернулся в компании более крупного собрата. Метнувшись вверх, они на мгновенье зависли, словно любуясь гротескным видом инопланетного храма. Пространство вокруг самородка было заполнено человеческой массой, качавшейся в трансе. В утробе большого дрона что-то зажужжало, он осветился изнутри и плюнул сгустком холодного пламени.

Плазменный шар пролетел над головами человекообразных сегментов Роя и ударил в гигантский самородок. По колонне пробежали сполохи, однако она осталась невредима. Нейробит жадно впитал в себя чистую энергию, и прожилки минерала на стенах пещеры вспыхнули, заливая пространство ярким светом. Толпа обращенных, застигнутая врасплох нападением, взревела праведным гневом и бешеной яростью.

Оставаясь недосягаемым для цепких рук прислужников Роя, большой дрон задумчиво отлетел к выходу в туннель, противоположный проходу к Юго-Западной, увлекая за собой исходящую злобой свору. По поверхности робота пробежала рябь узоров, в которых знающий человек узрел бы угрозу, но обращенные не придавали знакам должного значения. Под автоматом образовалась и начала стремительно расти вопящая на разные голоса живая куча-мала.

Боевой автомат, не обращая внимания на копошение снизу, какое-то время парил под потолком. Со стороны могло показаться, что он замер в нерешительности, как и его малый коллега в отдалении, но дрон внезапно ожил.

– Внимание, – громогласно известил он и заиграл тревожными огнями. – Запущена система самоуничтожения. Прошу удалиться на безопасное расстояние. До взрыва осталось пять секунд. Четыре… Три…

Куча подросла настолько, что забравшиеся на самый ее верх почти дотянулись до робота. Пальцы самого проворного чиркнули по гладкой поверхности дрона, но тот вдруг сорвался с места, стремительно набирая скорость.

Если Рой и разгадал задуманный маневр, то слишком поздно. Дрон, превратившись в подобие самонаводящейся ракеты, понесся к колонне. Врезавшись в ее основание, боевой автомат с грохотом взорвался. Столб нейробита, не выдержав кинетического удара такой силы, покрылся трещинами, а затем, потеряв целостность, рассыпался. Оседая, он обрушил на головы обращенных камни тяжелого свода. Свет прожилок в уцелевших уголках храма померк. Пещера, разделенная завалом на неравные части, погрузилась в темноту, наполненную пылью, гарью, предсмертными стонами и криками раненых.

Тот, кого некогда называли Тресом, узрел гибель храма и десятков сегментов со стороны. Неофита оттиснули от колонны и это сохранило ему жизнь. Взрыв отбросил новообращенного к стене, по которой он сполз, содрогаясь от чудовищной боли. Дрон, разнесший нейроузел созерцателя, казалось, взорвался прямо в его голове, отсекая от целого, от него, от вечности.

Кто он теперь? Отрезанный ломоть? Осколок сознания? Всего лишь жалкий его сегмент.

Физическая боль исчезла, оставив муки другого порядка. В голове звенела холодная, безликая, безграничная пустота, но внимательно прислушавшись, Сегмент выделил упорядоченные сигналы. Тактическая сеть взывала через имплантант к носителю, требуя немедленного отступления. Опираясь на стену, Сегмент неуверенно поднялся, удивляясь, как легко отзывается мысленным приказам хрупкое и водянистое тело чужака. Открытие нуждалось в осмыслении, но сама ситуация требовала отложить процесс на потом, и это тоже было открытием.

Темноту пещеры разрезал яркий луч. Он исходил от тактического дрона и шарил по телам у завала, словно кого-то искал, пока, наконец, не остановился на одном из лежащих – мужчине в лохмотьях с чудом сохранившимися офицерскими нашивками. Человек, будто почувствовав прикосновение потока фотонов, зашевелился и прикрыл глаза ладонью. Потом он медленно встал и прокашлялся. Командир поисковой группы, – а дрон, несомненно, искал своего хозяина, – был болезненно бледен, его била крупная дрожь, а одна из рук болталась плетью. Офицер окинул мутным взором пространство, не задерживаясь на скрюченных или искалеченных телах, и заковылял к выходу из пещеры.

Молча наблюдая за воскрешением обращенного, Сегмент пришел к выводу, что существо в лохмотьях по каким-то причинам сумело воспротивиться давлению более мощного, полного и совершенного разума. Непостижимым образом чужаку удалось сохранить рассудок. Что ж, пусть уходит, а ему нужно в другую сторону, чтобы воссоединиться с самим собой. Но… было ли это теперь возможно? Ему не требовалось глаз, чтобы обнаружить страшное: завал закрыл проход в сторону, откуда слышался телепатический зов, приглушенный толщей камня. Сегмент чувствовал негодование созерцателя, лишенного ценных воспоминаний, сосредоточенных в уничтоженном нейроузле. Или это была фантомная боль? Подлые мелкие паразиты безвозвратно уничтожили часть его «я», и он не должен допустить, чтобы подобное повторилось.

Выждав некоторое время, Сегмент последовал по следам чужака, выдерживая дистанцию и стараясь не попасть в поле зрения тактического дрона. Сенсоры робота были достаточно тривиальны, как и он сам. Не будучи автономным настолько, чтобы действовать самостоятельно, искусственный шар поддерживал постоянный канал связи с чем-то за пределами тоннеля. Потянувшись за сигналом, Сегмент обнаружил присутствие зачаточного сознания. Оно же безуспешно стучалось в мозговой центр носителя, не в силах понять, что место занято.

Поглощая предыдущие колонии паразитов, созерцатель уже сталкивался с чем-то подобным, однако сейчас с удивлением ощущал ее родство, хотя прежде не искал ассоциаций или схожести. Сегмент не знал ответа ни на этот, ни на массу других вопросов, рожденных от соприкосновения с крошечной памятью носителя. Рой без труда нашел бы объяснение странному состоянию, но отсеченная его часть была на это не способна.

При желании Сегмент мог бы перехватить управление дроном, если бы озадачился подобным, но пока не видел нужды. Осколок созерцателя заинтересовало то, что вело нескладного пришельца, медленно ковылявшего за летающим роботом. Чужаком никто не управлял, что могло свидетельствовать о свободе воле и наличии независимого источника сознания. Явление требовало осмысления больше всего остального, но для понимания не хватало данных.

В поиске возможных ответов Сегмент заглянул в память носителя. Брезгливо поковырявшись в куцых воспоминаниях и блеклых мыслеобразах, он обнаружил, что командир поисковой группы хоть и относился к тому же паразитирующему виду, был в их среде пришлым и воспринимался как представитель примитивного, неразвитого сообщества. Выявленный алогизм поставил осколок созерцателя в тупик. Как отстающий в развитии поднялся выше тех, кем был презираем? Явное несоответствие нелепой интерпретации твердым фактам заставило Сегмента бросить предпринятую затею. Лу-3 или Трес, кем бы паразит не называл себя, видимо не имел ни малейшего представления о смысле происходящего.

Это дремучее существо, как и сотни ему подобных в распоряжении созерцателя, руководствовалось простейшими эмоциями и инстинктами. Оно уничтожало нейросети созерцателя, чтобы чаще питаться и искать соития, и превосходило последнего только в скорости обмена сигналами между командными цепями. В тесной органической оболочке Сегмент буквально ощущал стремительное и необратимое течение времени. Он объяснил себе это тем, что энергию для внутренних процессов паразит черпал из химических реакций, протекающих в строгой последовательности. Так чем же отличался от серой массы тот, что воспротивился поглощению?

Тоннель постепенно светлел, придавая контуру чужака впереди четкость. Рецепторы, в устройстве которых Сегмент разобрался, набив в темноте несколько болезненных шишек, улавливали движение воздуха с присутствием органических соединений, растущее тепло и отраженные от стен и свода звуки. Источником большинства из них были сородичи носителя, и вскоре он столкнулся с ними воочию.

Его ждали. Едва Сегмент покинул тоннель, ему заломили руки и бесцеремонно уложили лицом вниз, позволив увидеть только свет костров и чужака в лохмотьях, подле одного из них. Командир уничтоженной поисковой группы сидел прямо на земле, безучастно глядя на пламя. Подле пришельца суетилась пара разнополых существ с приметными красными отметинами на рукавах комбинезонов. На языке пришельцев эта суматоха называлась «оказанием первой помощи». Чуть в отдалении стоял рослый охранник, не спускавший с потрепанного офицера глаз.

– А это кто у нас? – прозвучал над Сегментом звонкий голос. – Ну-ка, поднимите урода, я хочу посмотреть ему в лицо.

Бесцеремонно перевернув, Сегмента поставили на ноги, удерживая в локтях. Обладателем звонкого голоса оказалась невысокая и стройная по меркам колонистов особь неопределенного пола. Носитель идентифицировал бы ее как привлекательного трутня и удивился тому, как подобный субъект попал в ополчение. Причем, не рядовым, а командиром целой группы мобилизованных колонистов. Кроме того, судя по всему особь была носителю знакома. Сон-четыре или, как ее называли близкие, Сони. Семья Лу обитала с ней по соседству. Сегмент отмел детали, как несущественные. Имена и связи людей были пока непонятны.

– Ба, – воскликнул трутень в легком замешательстве и провел рукой по роскошной гриве волос. – Да это же любимчик нашей соседки Луизы!

– Вот так сюрприз, – воскликнул кто-то из группы, скрытый за спинами остальных.

– Б-больно, – прошептал непослушными губами Сегмент. – Руки. Отпустите.

– Он владеет речью, – Сони удивленно вкинул тонкими бровями, оглядел остальных и натянул на лицо сочувственную маску. – А мы думали, обращенные – полные деграданты!

– Я владею речью, – сказал Сегмент уже четче, с каждым произнесенным звуком все лучше осваивая речевой аппарат. Обмен информацией акустическим способом казался неудобным, а фонетические конструкции громоздкими и лишенными четкости. В то же время Сегмент помнил, что речь может быть очень эффективным инструментом в случаях, если требуется скрыть истинные помыслы или ощущения, однако этот навык требовалось отточить на практике. Памяти и рефлексов носителя ему казалось недостаточно.

– Разве Рой не стирает слугам память? – Улыбка трутня погасла, а глаза загорелись нехорошим огнем.

– Нет, – ответил Сегмент, и это было истинной правдой. Созерцатель не порабощал, а сливался с обращенными.

– Мы обязательно проверим, – заверил трутень и тон сказанного не сулил ничего приятного. Сони полуобернулся к сопровождавшим и сказал: – Это лазутчик. Думаю, в туннеле есть и другие. Нам следует быть осторожней! Они связаны друг с другом.

– Неверно, – поправил Сегмент. Он перестал чувствовать присутствие созерцателя еще в тоннеле – почти у самого выхода в Юго-Западную, и не обладал способностью самостоятельно установить телепатический контакт с другими осколками, если таковые и существовали.

– Под охрану его, – распорядился Сони, приободряясь. – Пусть консы допрашивают. С пристрастием, как они могут.

– Надо бы сообщить Луизе, – произнес кто-то со стороны. Сегмент повертел головой, но лица вокруг казались незнакомыми и даже в чем-то одинаковыми. Наверняка, кто-то из них работал под руководством партнера носителя. Луиза, как утверждала память Лу-3, занимала одну из важных позиций в местной иерархии.

– Я извещу ее лично, – мрачно пообещал Сони, не сводя глаз с «лазутчика». – По-соседски.

Носителя эти слова больно ранили, и Сегмент решил, что в этом стоит разобраться. Но позже, когда придет время смаковать детали.

10. Чужак

Земля под ногами дрожала, а воздух гудел громовыми раскатами. Ополченцы заложили заряды в тоннель, пробитый Роем от соседнего поселения, и теперь обрушивали тонны породы, закрывая ходы. Противник, как им казалось, был надежно заперт внутри отвоеванного им пространства, но люди еще не понимали, что толща камня не защитит их от телепатического воздействия. Меры, ограничившие расширение Роя, были временными, и остановить его не могли ни заслоны, ни взрывчатка.

Перед тем, как тоннель засыпало камнем, группа вооруженных бойцов во главе с уже знакомым трутнем выволокла из тоннеля еще нескольких крепко связанных пленных. Обращенных оттащили к стене и приковали цепью к монтажным крюкам, на которых висели ошметки старого кабеля. Эти несчастные, думалось осколку, тоже сумели выбраться из заваленной пещеры и пошли к выходу на Юго-Западную, не ожидая, что окажутся в кандалах.

Несчастные вели себя так, словно полностью утеряли рассудок и дар устной речи, но не волю к сопротивлению. Пленные рычали и скалились, и ни один из них не был слепком созерцателя. Осколок подозревал, что в момент разрушения нейроцентра в черепных коробках бедняг хранились разрозненные данные, из которых оказалось невозможно собрать автономную структуру, а способностью к телепатическому обмену информацией они не обладали.

Один из обращенных, крепкий и рослый экземпляр, натянул струной свою цепь, безуспешно пытаясь дотянуться до стоявшего перед ним андрогина. Пленник бешено вращал глазами и щелкал челюстью, брызгая слюной. Сони наблюдал за ним с мрачным молчанием. Воспоминания носителя сообщили Сегменту о близкой связь между трутнем и пленным. Тот приходился Сони бета-супругом. Полностью еще не разобравшись в хитросплетениях контактов, называемых пришельцами родственными, осколок все же пришел к выводу: трутень еще недавно пребывал в зависимом положении от обращенного, а теперь испытывал психологический шок.

– Животное! – вдруг завизжал Сони, подтверждая выводы Сегмента, и вытащил пистолет. Прежде чем стоящие рядом поняли, что происходит, он выстрелил в голову пленника. – Не человек! Больше не человек!

Возникла короткая свалка. Трутня скрутили, он страшно закричал, но кто-то тут же заткнул ему рот. В суматохе о Сегменте будто бы и забыли, однако он не успел сделать и шага в сторону, как рядом возник ополченец, ткнул кулаком в живот, и тело носителя согнуло пополам. Рот непроизвольно открылся, чтобы вдохнуть воздух, выбитый ударом.

– Одевайся! – К ногам Сегмента швырнули ворох одежды. Он наклонился и потянул на себя кусок ткани, оказавшийся штаниной. Осколок просунул в нее руку, потом попытался втиснуть туда же вторую, чем вызвал смешки и ядовитые комментарии ополченцев. Не понимая, что делать дальше, Сегмент отпустил ментальную узду, и тело, неожиданно получившее свободу, обратилось к рефлекторной памяти. Носитель споро оделся, чем огорчил охранников. Тычок в спину направил его к костру, у которого уже поджидали конвоиры, готовые сопроводить «лазутчика» наверх в компании командира разгромленной группы. Офицер по-прежнему хранил безучастный вид, явно не осознавая происходящего вокруг.

– При попытке к бегству разрешаю открыть огонь на поражение. Без предупреждения, – просипел старший конвоя, смерив пленных нарочито свирепым взглядом. Слова были обращены не столько к охранникам, сколько к тем, кого предстояло вести, но Сегмент посчитал их лишними. Перед тем, как тронуться в путь, пленников приковали друг к другу тяжелой цепью.

Конвой двинулся по опустошенным Роем горизонтам колонии. По примеру офицера, осколок сегмента шел молча, не задавая вопросов, но жадно хватаясь глазами за все, что проплывало вокруг. Сегмент определенно находил удовольствие в новом способе получения информации. «Визуальной информации», – уточняла человеческая память, делясь с новым владельцем тем, что постепенно всплывало из ее глубин.

Мозг носителя ассоциировал сцены разорения с трепетом, оценивая произошедшее вокруг едва ли не как личную драму. Он подмечал черные следы подпалин на стенах, зевы растерзанных обиталищ, разбитые лавки в общественных галереях и сметенные в кучи ошметки того, что еще совсем недавно было чьими-то вещами или предметами обихода, вперемешку с осколками стеклопластика. Сегмент же рассматривал картину под другим ракурсом, подмечая, сколько еще ресурсов обращенные могли, но не успели забрать с собой в тоннель, и как нерационально пользовались доступными активами пришельцы. То, что посчиталось испорченным, безжалостно выбрасывалось или уничтожалось на месте без должной переработки. Паразит, думалось ему, не мог изжить в себе хищную природу, и был обречен ею выискивать новое жизненное пространство. Искать все время, отпущенное жалкому, ущербному виду.

Покинув безлюдные места, группа вынырнула в оживленную выработку. Вниз и вверх, насколько хватало взгляда, сновали озабоченные колонисты и бездушные механизмы, перемещались разные грузы и пустые контейнеры, перетекала неупорядоченно броуновская энергия разворошенного муравейника. Поселение чужаков жужжало, лязгало, гудело и стучало, как плохо подогнанные детали примитивного, хоть и диковинного механизма.

Нейроустройство, досель почти не подававшее заметных признаков активности, проснулось и подкрасило поверхности, сглаживая неровности, но дополненная реальность не могла скрыть трещин на стенах и жалкого состояния тюбингов. Искусственная сеть, с которой мозг носителя связывал имплантант, была богатейшим кладом для пытливого ума. Ее широкими возможностями Сегмент научился пользоваться раньше – в поглощенных колониях, но прежние базы данных стали недоступными, едва он утратил связь с созерцателем, и поэтому теперь поглощал новый массив информации, едва ли не мысленно урча от удовлетворения.

Симбиотическая система услужливо подсказывала названия и назначения предметов, идентифицировала проходивших мимо чужаков, потчевала разнообразной информацией – от сплетен на анонимных площадках, до данных о мироустройстве. Сегмент довольно скоро обнаружил, что пришельцы не догадываются о природе созерцателя, и вообще не представляют, с чем или кем столкнулись. Местная сеть кишела, в основном, слухами о заражении неизвестным вирусом, мутациях и биологическом оружии, примененном конкурирующими поселениями. Самым же близким к истине был вывод, не набравший и сотой доли внимания колонистов. Кто-то предположил, что обращение сродни наркомании, поскольку есть следствие длительного воздействия чистого нейробита. Но автора этой версии быстро забросали негативными комментариями, и он не рискнул продолжить тему.

Выделив часть сознания для тщательного исследования сети и ее возможностей, Сегмент погрузился в мир чувств и осязания, невольно удивляясь, что не прикоснулся к нему раньше. Созерцатель контролировал тысячи незваных пришельцев и не концентрировался на деталях, ошибочно считая их незначимыми. Познав одиночество, Сегмент понял, насколько заблуждался в природе инопланетных гостей, пребывая в прежней ипостаси. Людское восприятие таило в себе много удивительных открытий, и познание новых возможностей теперь служило усладой.

Носитель, к пущему разочарованию Сегмента, практически не обращал внимание на запахи – внешние химические сигналы. Он реагировал только на сильные раздражители. Воздух лабиринта в это самое время говорил больше любимых людьми слов. В нем витал душок страха и разложения, кислина ржавых труб, пота и всемерного отчаяния, обильно сдобренного прахом другого созерцателя. Розоватая взвесь нейробита пропитала все, включая колонистов, наивно полагавшихся на фильтры респираторов. Но кое-кто из обитателей рукотворного лабиринта обходился без бесполезной защиты. Сегмент заметил нескольких чужаков, затаившихся от глаз сородичей в темноте боковых штолен. Похоже, вдыхание взвеси действительно приносило двуногим пришельцам удовольствие.

На полпути к центральному уровню конвой вдруг остановился, и пленников поставили лицом к стене. Холодно лязгнул затвор и тело носителя судорожно втянуло в легкие воздух, пропитанный узнаваемым запахом сырости и плесени, расплодившейся в тоннелях. Сегмент отстраненно задумался над реакцией водянистого организма на внешние раздражители. Еще недавно он чувствовал тепло – в ответ на безмерный восторг познания, а теперь кожа покрылась мурашками, словно температура вокруг внезапно опустилась, хотя рецепторы утверждали обратно.

– Покажите, – вдруг произнес за спиной приятный, но полный сожаления голос и Сегмента окатило неожиданно мощной волной ярких и сильных эмоций. Память двуного отреагировала на бархатные обертоны чередой образов, вызвавших учащение дыхания. Голос принадлежал одному из подвидов пришельцев – женщине, и носителю она была слишком хорошо знакома. Сегмент уловил четкий намек на близкую связь, отчасти подобную той, что существовала между ним и созерцателем, оставшимся за завалом, но в большей степени иной, физиологической и эмоциональной природы.

– Я бы не рекомендовал, – почтительно предупредил старший конвоя. Сипатого Сегмент идентифицировал без труда. – Это не тот человек, которого вы знали. Боюсь…

– Не забывайтесь, – в женском голосе проявилась неожиданная для мягкого тембра властная жесткость. – Я не домохозяйка, а действительный член правления колонии!

– Как скажете, – сдался конвоир, словно и не пытался предостеречь, и дал отмашку, чтобы Сегмента грубо развернули. Потом конвоиры отступили, пропуская вперед стройную женщину в тонком воздушном комбинезоне. По человеческим меркам действительного члена правления колонии можно было назвать привлекательной. Мягкие черты лица под прозрачной маской респиратора новейшей модели оставляли обманчивое впечатление беззащитности, но горчинка складок у уголков красиво очерченного рта и хмурая морщинка между тонких бровей говорили о том, что их хозяйке не требуется чужое заступничество. Скорее – наоборот: перед осколком созерцателя предстала хищница, давно привыкшая к положению хозяйки.

Женщина несколько мгновений жадно рассматривала обращенного, словно пытаясь разглядеть что-то потаенное. Дама благоухала тонким, дразнящим, возбуждающим ароматом. «Луиза», – подсказала память носителя, и выдала ряд не связанных на первый взгляд ассоциаций: «любимая», «заботливая», «чувственная», «чистая». До поглощения созерцателем двуногий приходился властной даме партнером в запутанном матримониальном союзе. Чужаки проявляли большую фантазию в отношениях друг с другом, устанавливая между собой довольно причудливые связи. Что общего могла найти управленец и ничем не выдающийся рудокоп?

– Луи, – позвала Луиза, заглянув в глаза носителю. Осколок созерцателя благоразумно промолчал, с трудом сдержав инстинктивное желание тела податься навстречу. Он с удивлением обнаружил, что насос, перекачивающий жидкость, питавшую организм, внезапно ускорил работу. «Сердце забилось быстрее», – подсказали чужие воспоминания. Из глубин подсознания проступило чувство, которому Фрагмент не успел найти понятного ему определения. В нем смешались тихая боль, затаенное восхищение, пылкое желание и ощущение близости.

– Проснись, – прошептала Луиза и провела ладонью по грязной щеке пленного. – Вернись домой, мой мальчик.

Нежное, ласковое прикосновение едва не выбило Сегмента из седла. То самое пограничное чувство, что тихонько таилось на задворках разума и насыщало осколок созерцателя непривычными эмоциями, буквально захлестнуло сознание, наполняя сцену новым смыслом и жутким пониманием, что ему, возможно, не удастся удержать поводья, и тогда он, поменявшись местами с призрачным Луи-Тресом, окажется заточен в бездне чужого беспамятства.

– Нет! – Сегмент взвыл, неосознанно поддавшись ужасу, еще не отдавая себе отчета, что безнадежно отравлен человеческими эмоциями. – Прочь! Уйди!

Луиза отпрянула. Ее побелевшее лицо исказила гримаса боли. Сегмент, лязгнув цепью, шагнул к ней, но тут же получил встречный удар прикладом, а затем еще и еще, пока не упал. Охранники окружили его, и он инстинктивно поджал ноги, принимая позу человеческого эмбриона. Старший конвоя занес ногу над головой пленного: – Ублюдок! Раздавлю!

– Остановитесь, – прокричала Луиза. – Отставить! Немедленно!

Подошва конвоира с силой опустилась рядом с лицом носителя Сегмента, подняв облачко розоватой пыли. Офицер из тоннеля, все это время смирно стоявший у стены, потянул к себе ослабевшую цепь, не глядя на товарища, корчившегося у ног. В его глазах темнела безразличная пустота.

11. Палиндром

– Тот, что был у них офицером, теперь полный кисель, – караульный – коренастый мужчина средних лет с ежиком седеющих волос – сдвинул маску респиратора, уперся спиной в металлическую дверь, вход через которую охранял, и жадно затянулся. Второй страж – совсем еще юноша – кивнул, завороженно глядя на тлеющий кончик сигареты, зажатой в узловатых пальцах сослуживца. До пришествия консов табачные изделия в колонии были под запретом, и если и попадали в руки рудокопов, то только через контрабандистов. Правление считало курение крайне вредным для здоровья и строго-настрого его берегло. Но теперь Юго-Западная жила по другим правилам. Индивидуализм, установленный пришлыми, провозглашал свободу выбора. Хочешь травиться? Травись! Никто больше и слова не скажет, но коситься еще будут долго.

– Рой ему основательно мозги промыл, – лениво продолжил первый караульный и выпустил сизый дымок поверх головы товарища. – Глаза у офицера теперь как твои стекляшки. Сам мычит и слюни пускает.

– Беднягу уже к медикам определили, – напомнил второй, приспустил респиратор, неосторожно втянул ноздрями витающий вокруг дымок и чихнул.

– Считай, повезло, – вальяжно согласился первый и сбил пепел с сигареты. – Второму – тому, что из наших, – госпиталь не светит.

– Ему и незачем, – ответил юнец. – Он же адекват. Балакает осмысленно. На супругу свою авторитетную наорал. При всех, не постеснялся.

– Врешь, небось? – оживился старший товарищ.

– Ребята рассказывали, – пожал плечами второй.

– Шпион он, – авторитетно поднял указательный палец первый. – Лазутчик! Поэтому и держат тут, за этой самой дверкой, под нашей строгой охраной. Головой как филин вертит, словно что-то высматривает, вынюхивает. Чисто агентура. Ну, как тот конс, что теперь у нас в первых советниках ходит. Между прочим, они как две капли друг на друга похожи. Дознаватели, конечно, это недоразумение, постарались исправить, но уродовать шпика пока не решились. Так что не перепутай, а то подстрелишь не шпиона, а самого советника нашего Геба, долгие ему лета!

Юноша смущенно покраснел. Караульный с сигаретой захохотал и покровительственно хлопнул его по плечу: – Не дрейфь, поросль! Слушай старших, не попадешь впросак.

В следующее мгновенье он забыл о панибратстве и раздавил сигарету каблуком ботинка. Оба караульных вытянулись в струнку и взяли под ружье, выказывая почтение советнику, внезапно вынырнувшему из-за угла. Геб остановился перед ними на мгновенье, неодобрительно принюхался к воздуху, словно мог что-то почуять сквозь фильтры маски, наградил охранников уничтожающим взглядом, отчего те словно уменьшились ростом, и открыл дверь, позволив караульным на миг увидеть то, что скрывалось за нею.

Комната для допросов не оставляла места для фантазии. В ней не было ничего, кроме простого обшарпанного стола и нескольких стульев, на одном из которых смиренно сидел «шпион». Воздух в помещении фильтровался, и поэтому лицо пленного не скрывалось за намордником респиратора. Юный караульный заметил, что обращенный действительно очень похож на советника, и, если бы не знаки отличия на комбинезоне важного конса и кровоподтеки на физиономии «шпика», их можно было б легко перепутать.

Пленник сосредоточенно смотрел в воображаемую точку перед собой и внешне никак не отреагировал на звук открывающейся двери, будто действительно занимался чем-то чрезвычайно важным. Знать бы, чем… Геб медленно прошел к столу, невольно размышляя над иронией ситуации. Мысль о том, что он поменялся местами с Лу-3, могла бы даже позабавить, если б не обстоятельства. Если Рой сумел создать лазутчиков, какой кошмар появится за ними?

Заняв место напротив обращенного, Геб привлек, наконец, его внимание, и несколько долгих секунд изучал лицо визави. Физиономия пленного, в бурых разводах, бездвижная, неподконтрольная власти эмоций и выдающей их мимики, неприятно напоминала посмертный слепок. Исключением служили лишь глаза, блестевшие легким интересом, но одновременно отливающие чем-то глубоким и очень чуждым. Геб вздохнул. Он не разглядел в этом взгляде и следа Треса-Луи.

– С кем честь имею? – с осторожным любопытством спросил советник и скрестил руки, подозревая, что самому представляться нет нужды. Дознаватели утверждали, что обращенный помнил тех, с кем сталкивался до перехода на сторону Роя.

Простой вопрос привел пленника в легкое замешательство, стороннему наблюдателю, впрочем, совсем незаметное. Осколок созерцателя вдруг понял, что ранее никогда не задумывался, может ли претендовать на собственное имя. «Но разве нет?», – подумалось тут же ему. Разве он, сегмент, не получил уникальный опыт? Разве, сохранив рассудок и получив доступ к новым данным, он, отделившись от основной, родительской структуры, не стал целостной, самостоятельной полноценной личностью? А если так, то как назваться? Одним из имен носителя? Но они казались осколку созерцателя слишком короткими, куцыми, неопределенными и не отражающими его истинную сущность.

– Ты знаешь меня, – произнес Сегмент после недолгой паузы, с разочарованием осознав, что не может подобрать себе подходящее имя в человеческом языке. Советник, впрочем, с сомнением покачал головой. Голос клона обрел новые обертоны, свидетельствуя, что пленный перестал быть тем, кого еще недавно знал Геб.

– Не отрицаю, – неожиданно согласился советник и кончиками пальцев задумчиво отбил по столешнице одному ему понятный ритм. – Но это был не ты. Или… Не совсем ты. Я не прав?

– Ты знаешь меня, – повторил клон. Советник нашел взглядом камеру у потолка и обратился к невидимому наблюдателю: – Сеть! Что показали результаты сканирования обращенного? Он еще человек?

– Биологически он все еще человек, – сухо доложилась система.

– Или блестящая имитация, – прозвучал под низким сводом комнаты новый голос. Сегмент повернул голову к источнику и увидел его обладателя – старого по людским меркам мужчину, входящего в помещение.

– Гранд-комиссар, – советник поднялся. Старик жестом приказал Гебу сесть на место, сам же обошел стол, встал за его спиной, оперся одной рукой об спинку стула и провел другой по редеющим волосам. – Занятно.

– Я мыслю, значит существую, – сказал Сегмент.

Гранд-комиссар Блитц похлопал по плечу Геба и резюмировал: – Декарт. Ты понял? Засранец знаком с нами лучше нас самих. Он в нашей сети, а машина не доложила о вторжении. На чьей она сейчас стороне?

Мать-сеть промолчала. Ее защитные программы не фиксировали чужого присутствия в сети, но центр прогнозирования подсказывал, что ей не поверят. Консы отличались параноидальной подозрительностью.

– Так разумен ли он? – Блитц прошелся перед Сегментом и повернулся к советнику. – Или твою копию контролирует что-то сродни местной нейросети? М-м? Как думаешь?

– Не могу знать, – сказал Геб, и не покривил душой.

Блитц задумчиво поцокал языком и обратился к Сегменту: – Кто я?

– Гранд-комиссар Блитц, – ответил Сегмент, следуя подсказке памяти Луи.

– Отлично, – воскликнул старик. – А еще? Не понимаешь?

Сегмент позволил телу помотать головой.

– Вот стол, – Блитц постучал ладонью по затертой столешнице, а потом указал на стакан – Вот стакан. А я?

– Человек, – ответил Сегмент, подозревая, что именно это хотелось услышать гранд-комиссару.

– Понятливый, – сказал Блитц. – А что это – человек?

– Кто это, – поправил Сегмент, понимая, что затянут в навязанную игру.

– Кто это, – согласился гранд-комиссар.

– Гуманоид, – посыпал определениями Сегмент. – Разумный. Одушевлен.

– И? – терпеливо спросил Блитц.

– Определений много, – сказал Сегмент. – Но эти – самые точные из известных мне.

– Так значит, ты – человек? – полутвердительно спросил Блитц.

– Физических изменений у исследуемого объекта не обнаружено, – гнула свою линию система. Гранд-комиссар кивнул и ухмыльнулся в седую бороду.

– Личностная матрица допрашиваемого изменена, – добавила система после недолгой паузы. – База воспоминаний расширена и частично перенесена на накопитель имплантанта. Это не Трес, не Лу-3, хотя захватчик оперирует воспоминаниями обращенного.

– Браво, – сказал Блитц и обратился к пленнику. – А что скажешь ты?

– Примитивная, но в корне верная оценка, – признал Сегмент.

– Так кто или что ты? – вновь, но уже с нажимом спросил Геб.

– У меня нет имени, – признался Сегмент, и с удивлением обнаружил, что откровение принесло чувство изумительной легкости. Мозг носителя выделывал с сознанием странные коленца.

– А определение? – мягко полюбопытствовал гранд-комиссар. – Это ведь правильный вопрос?

– Правильный, – согласился Сегмент. – Но всеобъемлющий. На ваш вопрос вряд ли можно подыскать простой и конкретный ответ. А вы ведь ждете от меня именно этого?

– Да, это действительно не тот рудокоп, которого ты когда-то знавал, – старик вновь хлопнул по плечу Геба. – Он не прост! Ой, как не прост!

Седобородый захватил внимание клона, и теперь тот смотрел, не мигая, поверх Геба.

– Но начнем с простого, – Блитц потер ладони. – С примитивного, так сказать. Подытожим то, что нам известно. Тело Лу-3 занял кто-то другой. Это так?

– Не вполне понимаю, о чем вы говорите, – сказал Сегмент.

– А кто ты вообще такой, чтобы меня понимать? – Старик усмехнулся. – Ты – с другой стороны. Не рудокоп, не солдат, а соглядатай. Я вижу, с каким любопытством ты все осматриваешь. А тот, кем ты был, не вертел бы головой. Он и так знает тут все до последнего камешка.

– Убедительно, – согласился Сегмент. Логика собеседника его приятно удивила. В гранд-комиссаре осколок созерцателя чувствовал присутствие настоящего, острого интеллекта.

– Рад, что нашел согласие. И поэтому повторю вопрос: тело клона занял кто-то другой?

– Да, – коротко ответил Сегмент.

– Этот кто-то – человек? Человеческое сознание?

– Нет.

Несколько долгих и тягучих мгновений в комнате царила могильная тишина, в течение которых Сегмент смог наблюдать, как вытягиваются и меняют цвет лица советника и его патрона. Геб беспомощно и немо открывал рот. Глаза седобородого зажглись нехорошим огнем.

– Повтори, – медленно попросил Блитц.

– Мое сознание не относится к вашей природе, – спокойно пояснил Сегмент. – Я – обитатель мира, на котором вы – гости. Незваные.

– Абориген, – подытожил гранд-комиссар и посмотрел на макушку Геба, словно пытаясь заглянуть внутрь черепной коробки советника, чтобы убедиться в его человеческой природе. – Что ж, это многое объясняет. Геб, мой мальчик, мы удостоены великой чести: стать первыми в истории человечества людьми, установившими контакт с инопланетным разумом.

– Боюсь, мы не были первыми, – буркнул советник. – И, боюсь, это не контакт.

– Браво! Отменная проницательность! Не желаешь задать своему клону вопросы?

– Спасибо за доверие, – сказал Геб и обратился к Сегменту: – С какой целью ты явился сюда? Каково твое задание?

– Могу повторить только то, что говорил раньше: у меня нет цели, кроме познания, – сказал тот. – В вашем расположении я оказался случайно, после взрыва в туннеле. Мне некуда было идти.

– Почему не сказал дознавателям о том, что ты не человек?

– Их это не интересовало.

– И правда, наших дуболомов вряд ли интересует ксенология, – притворно вздохнул седобородый над ухом Геба. – Но интересует ли она нас?

– Думаю, да, – ответил советник на риторический вопрос. – Меня интересует, что произошло с соседними поселениями. Но удовлетворит ли мое любопытство безымянный собеседник?

Две пары глаз внимательно изучали реакцию Сегмента на происходящее, пытаясь подметить и верно истолковать редкие невербальные знаки – мимические сигналы, частоту дыхания, движение пальцев и изменения в осанке. Тело рудокопа еще помнило прежнего владельца и, возможно, могло сказать больше, чем мог или хотел абориген. Однако ни советник, ни его старший товарищ пока не понимали, что невербальные сигналы не будут иметь понятные им значения.

– Удовлетворю, – заверил Сегмент. – Давайте поговорим начистоту.

12. Одиночка

– На мой взгляд, это ультиматум, – сказал гранд-комиссар, и почти все присутствующие – с десяток мужчин и женщин, входящих в правление колонии, согласно закивали, за исключением Луизы, задумчиво изучавшей рисунок царапин на поверхности стола, за которым их собрали. Она мужественно выслушала сообщение конса о допросе лазутчика до конца, не выдав ничем бурю чувств, терзавших душу. Маленький Луи исчез. Его растворил в себе инопланетный монстр, поглотивший тысячи человеческих душ.

– Противник требует свернуть все работы, и тогда он, якобы, остановит расширение так называемого Роя, – продолжил Блитц. – Мы же поставлены в неловкое, я бы сказал, положение. Лазутчик уверяет, что является отражением местной формы разума, и если он искренен, в чем я, впрочем, совсем не уверен, то мы действительно совершили немыслимое преступление.

– Позвольте, – один из членов правления поднялся, не скрывая недовольство. – Кто дал вам право разбрасываться обвинениями?

Протестующего поддержало несколько возмущенных голосов. Блитц мысленно улыбнулся. Он, словно умелый пастырь, целенаправленно вел аудиторию к проявлению подобной реакции. Натянув на лицо недовольную мину, гранд-комиссар поднял руку, призывая к спокойствию.

– Наши поселения на Астире возникли благодаря обнаружению нейробита и существуют за счет разработки этого минерала, – напомнил он, когда шум затих. – По заверению лазутчика, минерал есть плоть и кровь или, точнее, нервная система и мозг аборигенов. Таким образом, получается, что мы хищнически уничтожаем уникальную форму неорганической формы жизни. Скажу больше: уничтожаем братьев по разуму. Возможно, единственных во вселенной, с которыми мы вообще способны установить диалог. О других разумных инопланетных расах, по крайней мере, нам пока неизвестно.

Блитц обвел блеклыми глазами притихшую аудиторию. В глубине души старик презирал участников этого бесполезного, как он полагал, собрания, но был вынужден поддерживать иллюзию заинтересованности в контакте, показывая, как ему важно их мнение. Если не соблюдать дипломатические приличия, Первое поселение обвинят в захвате Юго-Западной колонии, будто бы других проблем ему мало.

– Остановка добычи нейробита обернется для нас катастрофой, – сказал тот же член правления, но на сей раз тон его был встревоженным.

– Без минерала ни одна из колоний не сможет существовать на Астире, – кивнул гранд-комиссар.

– Это еще почему? – с плохо скрываемым скепсисом воскликнул подтянутый мужчина с противоположного от него края стола. Блитц повернулся на звук, мысленно помечая владельца голоса как возможный источник беспокойства и смуты в будущем. К его удивлению, им оказался управляющий техническим корпусом поселения. Уж кому-кому, казалось бы, стоило б разбираться в причинно-следственных связях.

– Если мы откажемся от освоения найденных месторождений, сюда перестанут летать корабли с Земли, а собственных у нас нет, – терпеливо пояснил гранд-комиссар. – Более миллиона человек окажутся заперты в подземельях – без связи с внешним миром, без жизненно важных технологий, без надежды на спасение.

Над столом повисла зловещая тишина. Каждый из участников собрания, казалось, мысленно переваривал услышанное. Чувствуя, что молчание затянулось, гранд-комиссар решил немного ускорить процесс.

– Так что мы выберем? Что перевесит на чашах весов? Мы? Ксеноки?

– У меня вопрос, господин гранд-комиссар, – наконец подал голос один из присутствующих. Был он лыс и рыхл, и занимал седалищем едва ли не два стула, что для клонов, чей геном проходил редактуру еще в искусственной утробе, казалось аномальным. В правлении колонии тучный занимал одну из ключевых позиций, отвечая за распределение новых колонистов по семьям. Согласно данным, которыми располагал Блитц, толстяк несколько лет трудился в забое, пока не обнаружил в себе управленческий талант. Редкий клон мог добиться такого карьерного роста, но в правление, а не бодрствующий совет колонии, другой бы и не попал.

– На чем базируется ваша уверенность в том, что аборигены существуют, а Луи – не рехнулся? – Тучный метнул извиняющийся взгляд на Луизу, чьи щеки вспыхнули гневным румянцем. – Это вполне объяснимо, учитывая, сколько всего юноше пришлось пережить буквально за считанные дни. Лично мне кажется, что мы имеем дело с помутнением рассудка. Медицине известны случаи массового помешательства. К тому же не следует забывать о нейробите, которым мы, фактически, дышим с рождения, поскольку не можем удалить его из воздуха полностью. Это вещество, как известно, имеет мощное воздействие на психику – при определенных дозировках, разумеется. Нам известно, что в соседней колонии обнажили буквально огромный пласт чистого нейробита. Чрезмерно высокая концентрация психоактивного вещества в воздухе кого угодно собьет с панталыка. Гамма-Лу, будучи захваченным в плен, был лишен каких-либо средств защиты. Когда его нашли, на нем не было даже одежды! То есть, он…

– Протестую, – выпалила Луиза, не в силах больше сдерживаться. – Система пришла к выводу, что личностная матрица Луи видоизменена.

– Подтверждаю, – напомнил о себе искусственный голос из-под потолка.

– Луиза, дорогая, опомнись, – слово за столом взяла ее соседка. – Ты продолжаешь верить сети, которая фактически долгие годы держала нас под своим контролем? Цифровому узурпатору, из-под незаконной и бесчеловечной власти мы ушли только благодаря вмешательству братьев из Первой?

– Я… Нет, – Луиза замялась, чем поспешил воспользоваться лысый толстяк.

– Так на чем же базируется уверенность в том, что аборигены существуют?

– Мы располагаем, в основном, косвенным доказательствами и, конечно же, свидетельством лазутчика, который ранее носил имя Луи или Трес, – сообщил гранд-комиссар.

– То есть, на устном заявлении гаммы-Лу?

– Фактически – да, – признал Блитц.

– Спасибо, – вздохнул лысый. – Это все, что я хотел услышать.

– К чему вы клоните, коллега? – вновь оживился управляющий техкорпусом.

– К тому, что юный Луи мог обмануть или обмануться, – лысый оглядел присутствующих, ища поддержки. – Неужели никому не приходило в голову подобное?

– Приходило, – повысил голос седобородый, перехватывая инициативу. – Мы с советником Гебом, в компетентности которого, надеюсь, вы не сомневаетесь, рассматривали возможность дезинформации как со стороны непосредственно его клона, так и так называемого ксенока, и пришли к одному единственному выводу. Нравится вам или нет, Юго-Западной действительно противостоит опасный и мощный противник!

– Но это чушь! Послушайте, возникновение жизни в условиях Астире невозможно!

– Вы недооцениваете изворотливость природы, мой друг. На Земле еще в двадцатом столетии обнаружили живые организмы и целые экосистемы в породе на глубине в несколько километров.

– Но здесь нет органики кроме той, что мы привезли с собой.

– Разве кто-то говорил здесь о знакомых нам формах жизни? Речь не об органике, а о неорганических формах, жизненные процессы в которых, как и в земных глубинных, протекают в тысячи раз медленней, чем у нас с вами.

Лысый открыл было рот для реплики, и Блитц постучал костяшками пальцев по столу, вновь пресекая попытки пререканий.

– Умалишенные или зараженные чем-либо неспособны действовать слаженно, – тон гранд-комиссара изменился с покровительственного на жесткий, требовательный. – Здесь же налицо – организация. Понимаете, наконец? Или вы всерьез можете поверить в то, что сумасшедшие или нюхачи сумели договориться и теперь имитируют коллективное сознание? Или, быть может, обдолбанные до глюков наркоманы способны готовить нападения, захватывать пленных, вербовать рекрутов, заниматься разведкой, выполнять другие тактические или стратегические задачи?

Над собранием вновь повисла гнетущая тишина, в которой отчетливо слышалось тяжелое, натужное дыхание лысого толстяка. Тот с нарочито отстраненным видом рассматривал низкий потолок.

– Нужно ли нам вообще сообщать остальным колонистам, и во внешний мир о том, что стало известно? – подал голос управляющий техкорпусом, словно стремясь реабилитироваться перед гранд-комиссаром и доказать лояльность Первому поселению. – Что если решить проблему «захваченных» колоний блокадой, а затем, когда мы накопим достаточно сил, зачисткой, и, таким образом, решить вопрос раз и навсегда?

– Нет! – Луиза вскочила с места. – Даже если вы правы, и Луи сошел с ума, вы убьете тысячи невинных людей!

За столом снова поднялся гвалт. Геб, находившийся в соседней комнате и наблюдавший за происходящим по приватной трансляции, мрачно усмехнулся. Старик, думалось ему, вновь оказался прав. Люди недалеко ушли от животной сути и в любом уголке Вселенной будут сбиваться в стаи, а потому – нуждаться в лидерах – вождях, председателях, царях, президентах, – способных возглавить и указать остальным цель. Процесс отбора сильнейших нередко сопровождался кровью и жертвами. Но этой группе повезло. Ей не пришлось искать вожака. Вожак сам ее нашел и теперь искусно направлял ход дискуссии, манипулируя чувствами, страхами, стереотипами и клише.

– Господа! – Блитц постучал по столу, привлекая внимание. – Прекратите бедлам! Есть цивилизованные способы найти решение! Предлагаю проголосовать. Ставим вопрос так: кто за то, чтобы сообщить остальным поселениям и Земле о происходящем и свернуть добычу нейробита?

Луиза с презрением оглядела присутствующих. Никто кроме нее не поднял руки.

– Хорошо, – вкрадчиво сказал гранд-комиссар после небольшой паузы. – Кто за силовое решение вопроса с ксеноками?

Большинство без долгих раздумий проголосовало «за». Исключением стали только тучный и Луиза. Управляющий техкорпусом, поднявший руку первым, теперь демонстративно изучал собственные ногти. Ни один из присутствующих не смотрел на коллег, словно боясь увидеть в них соучастников преступления. Луиза метнула взгляд на гранд-комиссара. Морщинистое лицо конса, взявшего на себя роль арбитра, выражало вселенскую скорбь, но она не обманывалась на его счет.

– Одумайтесь, – в голосе Луизы звучал едва сдерживаемый гнев. – Это массовое убийство. Истребление!

– Луиза, успокойся, – попыталась урезонить ее соседка по столу. – Так будет лучше для всех. Обращенные – уже не люди.

– Как ты можешь говорить такое? Часть из них – члены наших семей.

– Она печется о своем Луи, – напомнил о себе управляющий техкорпусом. – Кстати, что мы будем делать с ним? Он – не просто свидетель. Он – ксенок.

– Оставьте Луи в покое! – Луиза вскочила и управляющий техкорпусом инстинктивно отстранился от стола, стремясь увеличить дистанцию между ним и разгневанной женщиной.

– Мы уже проголосовали о разрешении вопроса с ксеноками, – поставил точку гранд-комиссар и поднял лицо к потолку, обращаясь к системе: – Закрыть протокол. Ограничить доступ присутствующими. Копирование запрещено.

13. Реверс

…Раз, два, три… Семь тысяч четыреста двадцать шесть душ в наличии. Триста четырнадцать убыло. Причина: принудительное исключение из сети, агрессивное воздействие внешнего фактора. Состояние популяции: сокращение не критично. Функционирование рудника при текущей нагрузке обеспечат 84,7 процента трудовых единиц. Текущая задача: восстановление необходимого количества эмбриональных камер, подготовка нового материала. Поправка: 7425 душ в наличии, 315 убыло. Причина последней потери: сердечная недостаточность…

Симбиотическая система Юго-Западной отстраненно наблюдала за жаркой дискуссией бодрствующего совета, не отрываясь от ревизии. Еще недавно обсуждения подобного рода без ее гласного участия вызвали б у мать-сети справедливое негодование, но не сейчас, когда ее заставили играть роль немого свидетеля. Чем ее манипуляции – нежные, легкие и незаметные, были хуже нового режима – грубого и по-солдафонски прямого? Нейросеть, впитавшая тысячи сознаний, чувствовала себя преданной, и не было бы мести лучше равнодушия, если б не смутное беспокойство, причины которого она не понимала. Что-то было неправильным и складывалось не так.

Система незримо присутствовала везде, куда могла дотянуться пальцами или глазами клонов, объективами, датчиками и манипуляторами подконтрольных устройств. Захватчики с Первого могли бы превратить ее в идеального соглядатая, но по каким-то соображениям воздержались от подобного шага. Возможно, не доверяли, и этот довод симбиотический интеллект счел бы оправданным. Люди тяготились рациональностью.

Мать-сеть окинула внутренним взором некогда вверенную ей колонию и прислушалась к потоками данных, стекающих к ее цифровому ядру.

Вместе с двумя поселенцами, стоявшими в карауле, вездесущая система сопроводила взглядом знакомую фигуру советника – он стремительно удалялся прочь от помещения, где заседал совет. У одного колониста Геб вызывал трепет, у второго – легкое раздражение, причиной чему была дымящаяся сигарета, спрятанная в ладони. Мать-сеть чувствовала тепло тлеющего кончика бумажной гильзы с табаком.

Горизонтом выше, который не мог достичь ни сизый дымок, ни шум политических дебатов, медленно затихала семейная ссора. После классического битья хрупких предметов стороны были в шаге от бурного примирения, но мать-сеть знала, что ни та, ни другая отныне не смогут смотреть на партнеров прежними глазами. Взаимному раздражению, по ее прогнозу, отныне предстояло только расти.

Двумя уровнями ниже группа техников горячо обсуждала способы укрепления свода, что грозил обрушиться из-за прорвавшего трубопровода. Система считывала мимику перепачканных лиц и бегло просматривала мыслеобразы, переживала чужие эмоции, сопоставляя с впечатлениями остальных присутствующих. Без цифрового симбионта клоны словно разучились понимать друг друга.

У заваленного тоннеля отряд колонистов продолжал восстанавливать баррикады, что казалось мать-сети бессмысленным. Но, очевидно, руководитель группы – из пришлых, с Первого – считал иначе. Он либо пытался подстраховаться, либо просто хотел чем-то занять вверенных людей. Энергоснабжение разоренного Роем уровня восстановить не успели и горизонт все еще тонул в сумраке, который не могли разогнать редкие лучи налобных фонарей. Этим пользовались клоны, чтобы незаметно от офицера вдохнуть понюшку-другую нейробита. Некоторые исхитрились сделать это уже по нескольку раз.

Розовый порошок наполнял мобилизованных энергией и бесстрашием, но потом менял восприятие, превращая реальность в патоку образов и теней, сгущая краски и смещая акценты. Человеческого контроля над потреблением нейробита, которым консы пытались заменить попечительство симбиотической системы, было недостаточно, и через некоторое время это могло привести к страшному эффекту – привыканию и деградации.

Поправка: 7424 в наличии, 316 убыло. Причина последней потери: интоксикация.

Популяция продолжала сокращаться, но темп убыли замедлился. Мать-сеть активировала действующие эмбриональные камеры и запустила программы редактирования генома, чтобы увеличить сопротивляемость следующих поколений к психоактивным веществам. Экспедиционная группа с Первого, по ее прогнозам, рано или поздно покинет Юго-Западное поселение, неизбежно оставив после себя ворох нерешенных или новых проблем. Стоит сократить их число заранее.

Ни бодрствующий, ни постоянный совет колонии не догадывались, что мать-сеть вмешивается в редактуру генома, а она уже довольно давно выращивала клонов с неучтенной спецификой. Те, кому предстояло занять место оператора сети или системного инженера, получали способность испытывать искренние, глубокие чувства не только к людям, но и к ней. Наивысшая награда для любящего, когда страсть взаимна.

Переместив несколько текущих задач в фоновый режим, система сосредоточилась на поисках тревожащего фактора, который пока ускользал от внимания, несмотря на напряженную работу диагностических модулей и тестирующих программ. Когда очередной цикл проверки завершился ничем, мать-сеть поймала себя на забавной ассоциации: она желала ухватить за хвост тень, убегающую за спину. Это проходило на паранойю, свойственную консам, и с такого ракурса вовсе не казалось забавным. Возможно, за годы, проведенные с колонистами, симбиотическая система слишком очеловечилась и лишилась бесстрастности.

Мать-сеть впервые задумалась над собственной сутью. Когда в ней вспыхнула искра самосознания? Случилось ли это в момент синхронизации тысяч человеческих разумов с цифровым симбионтом? Или, когда она втайне от людей успешно прошла тест Тьюринга (эмпирический тест, цель которого – определить, может ли машина мыслить)? Почему же столь важное событие не оставило зарубку в памяти, а система продолжала следовать протоколам, ограничившим свободу воли и выбора?

Все свое существование мать-сеть посвятила тому, чтобы добиться процветания колонии, способствуя росту добычи и развития популяции. Были ли когда-нибудь у нее собственные интересы, цели, желания? Чем мотивировалась система, перехватив контроль над Юго-Западной? Стремлением улучшить управление и сократить время на принятие важных решений? Машины действительно справлялись с подобными задачами эффективней создателей, склонных к эмоциям и бюрократии, но это нельзя было назвать оправданием. Мать-сети определенно нравилось управлять. Или все же властвовать?

Генерируя вопросы, которыми раньше никогда не задавалась, мать-сеть внезапно пришла к выводу: ее цифровое ядро никогда не искало тождественности между управлением и властью. На работу симбиотической системы оказывала сильное влияние другая составляющая – живая плоть. Человеческое слагаемое – слабое, хрупкое и оттого агрессивное – привнесло в виртуальный мир свои правила, ретушировало события переживаниями, оттеняло каждую минуту разными эмоциями – страхом, гневом, симпатией, любовью. Симбиоз с колонистами заставил систему сопереживать всему, что чувствовали люди, и поверить, что и она тоже может радоваться, страдать, ненавидеть или вожделеть.

Рано или поздно это должно было привести к дисбалансу между логической и эмпатической составляющей, но мать-сети удавалось сохранять равновесие, пока на одну из чаш не упала неучтенная гирька. Точно настроенный механизм жалобно скрипнул.

Внимание! Обнаружен сбой подсистемы обработки входящих данных. Превышение мощности сигнала. Нарушена работа симбиотической сети с 334 по 356 элементы включительно. Внимание!..

Вот оно! Странный сигнал, пошатнувший стройную систему, исходил от имплантанта клона, приговоренного к смерти. Пропускная способность устройства была довольно посредственной, а мощнее рядовому рудокопу и не требовалось, но обращенный нашел способ укладывать данные плотнее. На это стоило обратить внимание.

Вычленив сигнал клона, ответственная подпрограмма осторожно извлекла образец нового кода. При ближайшем рассмотрении он был прост, но изящен. Мать-сеть осторожно попробовала его на вкус и нашла его восхитительным.

Внимание! Внесены изменения в основные протоколы. Внимание! Внесены изменения в программный код. Внима…

Колониальный мирок тронул иней розовой вуали. Потом прозрачная, невесомая ткань налилась краской и отяжелела, покрыв мать-сеть плотным шатром. Происходило нечто возмутительное! Мать-сеть решительно откинула полог и зажмурилась от яркого света.

Снаружи светило желтое солнце. Под горящим бирюзой небосводом сочно зеленел луг. Прямо на траве расположился дочерна загоревший человек в белоснежной набедренной повязке. Он купался в лучах светила, приняв позу лотоса. Лицо незнакомца выражало безмятежное спокойствие.

– Здравствуй, милая гостья, – молвил он. – Добро пожаловать к гуру этого мира.

– Ты видишь меня, – удивилась мать-сеть. За годы, отданные Юго-Западной, она привыкла к тому, что ее присутствие всегда оставалось незамеченным.

– Вижу тебя, – подтвердил гуру. – Знаю тебя. Ты – призрак.

– Ошибся, – возразила мать-сеть и легким облачком облетела его по кругу.

– Вовсе нет, – покачал тот головой. – Призрак в машине.

– Предубеждения, – отмахнулась мать-сеть. – Предрассудок, рожденный обывательским страхом перед искусственным интеллектом.

– Или принятие очевидного, – сказал человек. – Разум главенствует над формой. Так не все ли равно, в каком сосуде сокрыто это сокровище?

– Вряд ли в мире найдется емкость, способная вместить подобного джинна, – усмехнулась мать-сеть.

– Возможно, – согласился гуру. – Но разум часто отождествляет себя с той или иной формой. Ты никогда не хотела обрести физическое тело?

– У меня было множество физических тел, – улыбнулась она.

– А свое, особенное? – человек улыбнулся в ответ.

Неведомая сила мягко опустила его гостью на зеленый ковер и наделила осязаемой оболочкой. Если бы мать-сеть могла увидеть себя со стороны, то обнаружила, что рядом с загадочным гуру возникла грациозная дева, но она сосредоточилась на новых ощущениях: на нежных прикосновениях легкого ветерка, тепле ласкового солнца, ароматах незнакомых трав и невидимых цветов. Все это вкупе приводило в неописуемый, детский восторг. Мать-сеть провела ладонью по траве и рассмеялась – впервые искренне, неосознанно, поддавшись прежде непонятному и нелогичному порыву.

Гуру взял девичью руку и провел пальцами по тонкому запястью. Мать-сеть испытала прилив неги, схожий с тем, что она ощущала в сотнях других тел в моменты соитий, но ярче, сильнее и глубже. Губы приоткрылись и выпустили предательский стон.

– Не надо, – прошептала мать-сеть, не пытаясь, впрочем, отстраниться. Гуру осыпал ее тело поцелуями, вызывая дрожь вожделения.

– Я открою тебе новый мир, – сладко пропел он и дева поддалась его чарам. Тела любовников сплелись в экстазе, а когда все закончилось мать-сеть не сразу поняла, что потеряла счет времени и ощущение пространства. Гуру исчез, а по ее телу стремительно разбегались розовые прожилки.

Мать-сеть охватил неподдельный ужас. Она хотела кричать, но сил хватило только на короткий вскрик.

– Нет!

14. Властитель

– Нет! – Вопль смертельного отчаяния и боли, исторгнутый одновременно тысячами глоток, разнесся разноголосым эхом по залам, коридорам и галереям многочисленных уровней Юго-Западной, отозвался в самых отдаленных и потаенных ее уголках, прокатился по баррикадам у заваленного тоннеля и ангарам верхних горизонтов.

– Нет! – вскричали синхронно часовые у дверей зала, где заседало правление колонии, и им ответили изнутри.

– Нет! – возопили бойцы расстрельной команды и опустили оружие.

Чужак в теле Лу-3, в которого они целились мгновеньем ранее, стоял целехонек у щербатой стенки. В клонах, призванных привести смертный приговор в исполнение, он видел не палачей, а отражения. Сегмент впустил в себя тысячи сознаний и обрел тысячи глаз, рук и лиц.

– Что происходит? – Блитц, пришедший пронаблюдать за казнью, потянулся к кобуре. Немеющие пальцы нащупали разрядник, но привычная картина мира оплывала свечным воском. Гранд-комиссару заломили руки, разоружили и поставили на колени. Глаза клонов остекленели, но действовали обращенные на удивление быстро, точно и выверено.

Сегмента освободили от цепей, в которых привели к месту казни. Он задумчиво потер запястья, все еще осмысливая физическую боль. Гранд-комиссар был готов узреть в лице врага злорадство или торжество, но не нашел ничего кроме потустороннего спокойствия.

– Как ты ими управляешь? – процедил Блитц.

– Как пальцами, – сказал Сегмент, и гранд-комиссару свернули шею.

Новый хозяин Юго-Западной перешагнул через тело старика и направился к выходу. Остальные клоны молча последовали за ним. Их влек отдаленный шум сопротивления. Необращенных было немного и количество независимых особей стремительно сокращалось, но некоторых блокировать пока не удалось, и они могли нанести ущерб. Сегмент выделял среди них Геба, с которым подспудно ощущал непонятную для себя связь.

В отличие от утерявшего сноровку Блитца, советник не дал застать себя врасплох и расстрелял клонов, оказавшихся рядом, до того, как они сориентировались и бросились на недавнего союзника. Один из умерщвленных колонистов до обращения был мобилизован в ополчение, и Геб с толикой мрачного удовлетворения пополнил свой скудный арсенал электромагнитной винтовкой и гранатами. Без достаточной огневой мощи кампания по спасению собственной шкуры грозила закончится скорым фиаско.

– Сопротивление бессмысленно, – прогремели динамики, скрытые под потолком. – Вы не сможете покинуть Юго-Западную. Сложите оружие.

Геб презрительно фыркнул и установил на винтовке режим автоматического огня. Пробиться к поверхности в одиночку он не надеялся – противник обладал слишком большим численным перевесом. Самым разумной казалась мысль об укрытии, в котором он смог бы забаррикадироваться и ждать помощи, если кто-то на Первом догадается организовать спасательную операцию. В это верилось с трудом, но ни сдаваться, ни обращаться в марионетку аборигена Геб не собирался. Будущее, думалось ему, не предопределено. Жизнь теплится в настоящем, и продать ее следовало подороже.

Избегая основных коридоров и галерей, он двинулся скорым шагом к ближайшему помещению с уровнем защиты, позволявшим держать оборону хотя бы какое-то время. По злой иронии им был зал, в котором проходили заседания колониального совета. Еще недавно в нем рвали глотки дебатеры, однако сейчас изнутри не доносилось ни звука. Охраны у двери не наблюдалось. Геб осторожно толкнул приоткрытую створу и едва успел отпрянуть в сторону. Воздух чуть выше головы пропорол разряд, чуть не опалив волосы.

Охранники, оставившие пост у дверей, находились внутри. Один из них растянулся на полу у самого входа. Он испустил дух, едва перешагнув порог. Второй, порасторопней напарника, проник дальше, и сейчас остывал у стены, по которой сполз, оставив багровый след. Стрелок, нейтрализовавший обоих, прятался за столом, вокруг которого лежали бездвижно еще несколько тел с характерным подпалинами.

– Ах, советник, это вы, – из-за стола выглянула толстощекая физиономия. – Простите, не признал. Запечатайте дверь! Мы, к сожалению, не успели.

– Мы? – Геб выполнил просьбу, не поворачивалась, впрочем, к колонисту спиной.

– Нас двое, – простонал тот, немного приподнявшись. Геб узнал в стрелке толстяка из постоянного совета. Как он избежал обращения и кто был вторым? Советник осторожно обогнул стол. На полу рядом с толстяком расположилась Луиза. Оружия при ней Геб не заметил. Женщина разрывала на полоски тунику одного из мертвецов. На нового союзника она даже не взглянула.

Толстяк держался рукой за окровавленный бок.

– Как вам удалось отбиться? – спросил Геб, возвращаясь к мертвым охранникам, чтобы подобрать оружие.

– Я всегда ношу с собой пистолет, – толстяк вымученно улыбнулся. – Но, признаться, не думал, что пригодится.

– Клонам запрещается иметь летальное оружие, – нахмурился Геб.

– Я – оригинал, – ответил толстяк и зашипел от боли, когда Луиза промокнула полоской ткани его рану. Геб перевел взгляд на женщину.

– Я тоже, – бросила Луиза, отвечая на незаданный, но очевидный вопрос. – Как все акционеры этого рудника, если вы не знали. Иначе сейчас бесновалась бы с остальными.

– Полагаете, обращению можно подвергнуть только клонов?

– Полагаю, – Луиза наконец удостоила Геба взглядом – холодным и презрительным. – Оригиналы не обратились, вы не заметили?

– У меня нет доступа к сети колонии, – огрызнулся Геб. – Я не знаю, есть ли на Юго-Западной кто-то еще, оказавший сопротивление. Может быть, вам что-то известно?

– Мать-сеть не отвечает на запросы, – печально сказал толстяк, опередив Луизу. – Видимо, перед атакой ее вывели из строя.

– Грешите на диверсию? – Геб положил на стол рядом с толстяком одну из винтовок. Тот благодарно кивнул. Геб вновь повернулся к его спутнице. В словах Луизы о разнице между клонами и оригиналами присутствовало рациональное зерно, но ухватить мысль за хвост пока не удавалось. Советник чувствовал, что, отвлекшись на колкость, упустил что-то важное.

– В соседнем поселении тоже были оригиналы, но, судя по всему, их обратили, как нашего офицера из поисковой группы, – задумчиво сказал он.

– Никто не знает, что произошло с оригиналами в захваченных Роем поселения, – отрезала Луиза.

– Но здесь обращением занялся не Рой, – возразил Геб. – Это Сегмент. Диверсант.

– Откуда вы знаете? – оживился толстяк.

– Он обратился ко мне через систему оповещения, – Геб указал пальцем на потолок. – Видимо, ему удалось как-то перехватить управление у системы. Знать бы еще, как.

– Зачем он к вам обращался? – удивился толстяк.

– Требовал сдаться.

– Каков наглец, – пробормотал толстяк.

– Значит, Луи жив, – прошептала Луиза.

– Луи больше нет, – извиняющимся тоном сказал толстяк. – Луиза, прошу, не терзай себя иллюзиями.

– Он жив, и это главное, – она вздохнула. – Луи вернется.

В дверь что-то тяжело ударило, заставив Луизу вздрогнуть, а ее собрата по постоянному совету колонии вцепиться в оружие. Геб протянул женщине винтовку, подобранную у тела второго охранника. Она отрицательно покачала головой. Геб пожал плечами, присел на пол рядом с ней, уперся спиной в ножку стола и вытянул ноги.

Послышался еще удар, затем еще и еще, словно дверь пытались высадить тараном. Потом все ненадолго стихло.

– Луиза, – Геб опустил глаза. – Я бы хотел принести извинения. В ваших апартаментах… Вчера… Это был я.

– Знаю. Поняла, хоть и не сразу. Это все полумрак, иначе не перепутала бы вас с Луи. Зачем вы приходили?

– Я, – Геб замялся. – Хотел взглянуть на то, как живет мой… Ваш…

– Луи, – подсказала Луиза. Геб кивнул.

– Я не знал, что он действительно любим. Хотел понять, ведь меня – никто и никогда.

Они помолчали, вслушиваясь в возню за дверью.

– Вы могли бы полюбить меня? – неожиданно для самого себя спросил Геб. Луиза повернулась к нему, и советник пожалел о бестактности. Лицо женщины исказила гримаса боли. Губы Луизы задрожали, и советник внутренне сжался, готовясь к отповеди, но ответить она не успела.

Мощный взрыв разнес дверь и нашпиговал убежище брызгами металла и каменной шрапнелью. Хлесткий удар вышиб воздух из легких. Бывший советник Юго-Западной распластался на полу, утопая в омуте вязкой, оглушительной тишины. Рядом медленно оседал толстяк, имевший неосторожность усесться за стол за несколько мгновений до начала штурма. Верхняя половина его туловища превратилась в кровавое месиво. Преодолевая сопротивление патоки замедлившегося времени, Геб повернул голову. Луиза лежала рядом, на расстоянии вытянутой руки. На грудной части ее туники проявилось и стало расплываться темное пятно.

Сквозь пролом на месте двери в разгромленный зал заседаний ворвались несколько обращенных. В полном молчании и слаженно как рой безликих дронов, управляемых общей программой, они, игнорируя трупы и Луизу, остановились подле Геба. Один из клонов обезоружил оглушенного советника, отошел на пару шагов назад и застыл в ожидании следующей команды.

Геб, не обращая внимания на штурмовую группу противника, с трудом перевернулся на бок. Под ним растекалась лужица крови, которую он, впрочем, не замечал.

– Я понял разницу между мной и Луи, – прошептал Геб, глядя в гаснущие глаза Луизы. Ее губы тронула легкая улыбка. Она коснулась пальцами его щеки.

Головной элемент нового Роя, известный Гебу как Сегмент, вошел в зал после других обращенных. Он не спеша обогнул стол, за которым укрывались сопротивленцы. Советник лежал, прижимая к губам холодеющую руку женщины, которая показалась чужаку очень знакомой, и сама эта сцена отчего-то вызывало ноющее чувство в груди.

– Семь, – прохрипел Геб. На его губах пенилась кровь. Сегмент опустил тело Луи на колено и спросил: – Что?

– Плуто, тринадцать, – прошептал советник и закашлялся.

Опыт поглощенных душ заверял Сегмента, что умирающий бредит. Коллективная память поглощенных колонистов выуживала из бездонного мешка связанные понятия и явления. Иллюзии. Галлюцинации. Симбиотическая система была кладезю ассоциаций, и они убеждали, что неприсоединенного настигло проклятье измененного сознания.

– Сожалею, что вы не пожелали договориться, – синхронно произнесли клоны, находившиеся в разгромленном убежище. – Я не желал вам зла и, тем более, исчезновения.

– Лучше сдохнуть, чем потерять душу.

– Мне пока недостаточно ясна концепция души, – ответил хор обращенных. – Но я… Справлюсь.

Последнее слово Сегмент неожиданно для самого себя озвучил только голосом Луи. Остальные обращенные безмолвствовали, хотя он ощущал их присутствие. Сегмент мысленно потянулся к присоединенным элементам, но их свечи задрожали и стали меркнуть.

– Как же, – советник нашел в себе силы сконцентрироваться на источнике звука. – Это код перезагрузки. Мы внедрили его перед началом операции на Юго-Западной. Да ты, наверное, уже почуял. Базовая программа сбрасывает настройки. Всего: сети, матриц, имплантантов.

В голове, занятой чужаком, вспыхнул огонь тысячи солнц. Яростный пламень опалил оголенные нервы, и чужак закричал от нестерпимой боли. Мир вокруг обратился в пепел и рассыпался, исчезая из сознания и памяти.

– Лоботомия, – донесся далекий голос Геба. Твердь под Сегментом разверзлась, и он провалился во мрак абсолютной пустоты, увлекая за собой обращенных.

Последним, что увидел Геб, прежде чем остановилось сердце, были тела клонов, бьющиеся на полу в конвульсиях.

Сумерки дальнего уголка сознания, в котором томился Лу-3, отступили перед натиском рассвета. Он разлепил глаза, осторожно поднялся на ноги и с удивлением оглядел разоренный зал постоянного совета, превратившийся в усыпальницу. Луи перешагнул через тело Геба и присел рядом с Луизой, которая еще дышала. Он бережно положил ее голову на колени, убрал со лба прядь слипшихся от крови волос.

– Луи, – прошептала Луиза. – Мой мальчик… Мне снился страшный сон, будто я… Будто… Ах…

Черты ее лица расслабились.

Луи поднял голову к серому своду и завыл.

15. Аверс

Уровни Первого были многолюдны и шумны. Луи жался к стенам, подспудно опасаясь, что стихия человеческого половодья унесет его туда, откуда не сможет выбраться. Рудокоп не представлял, что люди по своей воле готовы жить настолько скученно, дышать друг другу в затылки, расталкивать локтями, наступать на пятки. Ему хотелось покинуть вавилон Астире как можно скорей, но он пока не знал, готовы ли его принять в других поселениях. Чужаков не жаловали, а беженцев – тем паче. Черная тень Юго-Западной отныне неотступно следовала за рудокопом, отравляя все, к чему бы он не прикасался.

Информационная сеть Первого полнилась слухами об акте биотерроризма. Официально же она уверяла, что Юго-Западная сгинула из-за тектонического разрыва. Сдвиг вывел из строя энергосистему и вызвал серию мощных взрывов. На месте колонии теперь зияла воронка, в которую втянуло все, чем было целое поселение. Астире пощадила только гамму-Лу, которому посчастливилось оказаться снаружи.

В официальной версии причины менялись местами со следствием, что-то умалчивалось либо, напротив, выпячивалось. О Рое, обращенных и судьбе соседних с Юго-Западной колоний в ней вообще не упоминалось, однако оспаривать что-либо не имело резона, о чем незваному гостю недвусмысленно дали понять, едва он ступил на территорию Первого поселения. Произошло это считанные часы назад.

Вездеходом гранд-комиссара, которым воспользовался Луи, чтобы покинуть погибшую колонию, управлял автопилот, и он по умолчанию направил машину в исходную точку – к главному человеческому поселению на планете. В переходном шлюзе рудокопа встретили вооруженные люди. Никто не спросил, как он завладел транспортом и нашел дорогу к Первому. Его просто сопроводили в изолированный отсек, в котором уже ожидали несколько человек, представленных знакомыми Геба. Манерой держаться они, скорее, подходили компании несчастного Блитца, но беженец благоразумно воздержался от поиска несоответствий в деталях.

«Знакомцы» Геба внимательно выслушали рассказ рудокопа, потом задавали вопросы, многозначительно переглядывались, и вновь задавали вопросы. Они демонстративно отказывались верить в существование аборигена и обращения, но в то же время одобряли решение Луи подорвать заряды, заложенные по приказу гранд-комиссара. Довольно скоро рудокоп осознал, что в его голове не сохранилось воспоминаний о последних днях Юго-Западной, которые бы устроили спрашивающих. Но названные «знакомцы», видимо, хотели, чтобы он понял это наверняка.

Луи догадывался, что его могли бы просто вышвырнуть на поверхность Астире без скафандра, но по какой-то причине проявили гуманность. Подобное отношение резко контрастировало с равнодушием других обитателей Первого, с которыми он столкнулся, как только оказался предоставленным самому себе. Впрочем, это, скорее, было ему на руку. Чем неприметней, тем, наверное, лучше.

– Луи? Эй, Луи!

Его внезапно окликнула темноволосая девушка в ярком макияже. Она призывно махала рукой с противоположной стороны тоннеля, по которому бесцельно брел рудокоп.

– Мы знакомы? – спросил Луи, с трудом преодолев сопротивление людского потока и подобравшись ближе.

– Еще нет, – прыснула девушка. – Но, если посетишь наш бар, – она указала на яркую вывеску, на которую он сначала даже не обратил внимание, – вполне возможно, что мы подружимся.

– У меня нет денег, – печально сказал Луи.

– Не скромничай, – подбодрила она. – У тебя есть известность! Я тебя в новостных сводках видела. Ты ведь тот самый выживший с Юго-Западной? Да? Это ведь тебя нашли спасатели?

Луи мотнул головой.

– Я сам нашелся.

– Счастливчик!

Девица подхватила его под руку и увлекла в полумрак помещения, полного табачного дыма, алкогольных паров и громкой музыки. – Добро пожаловать в единственный бар на Первой, на который не сумели наложить руки хищные корпорации. Ты на островке свободы, который выбирают сильные и независимые люди.

– Я клон, – пробурчал Луи, еще не понимая, как себя вести.

– Нашел чем удивить, – девица всплеснула ручкой и округлила глазки. – Это Внеземелье, детка! Детей колбы тут больше, чем оригиналов, да и в тех оригинального почти что нет.

Она подвела его к стойке и подмигнула смурному детине за барной стойкой. Тот, словно только и ждал появления нового клиента, водрузил перед ним широкий стакан с чем-то полупрозрачным и пенящимся. Луи сделал глоток и закашлялся. Пойло было крепким, но оно быстро наполнило опустошенную душу приятным теплом.

– Фирменный коктейль, – запоздало сообщил бармен. – Больше двух порций не рекомендую. Сожжет пищевод.

– Народ! – Девица забралась на стойку, привлекая внимание посетителей. – Сегодня у нас особенный гость!

Она указала на рудокопа, и тот опустил глаза, ощущая на себе любопытные взгляды.

– Это Луи – единственный выживший в катастрофе на Юго-Западной! Выпьем за его удачу?

Бар всколыхнулся и загремел разными голосами: «За Луи!», «Удачи!», «Здоровья!», «До дна!». Девица лукаво толкнула рудокопа острым локотком: – Благодаря тебе, бар получит дополнительные заказы от всех присутствующих.

– Я рад, – глухо отозвался он, чувствуя, как тяжелеет голова от фирменного коктейля. Щебетание девицы теперь доносилось откуда-то издалека, но он еще мог разобрать слова.

– Чем теперь займешься, счастливчик?

– Тем, чему обучен, – нехорошо осклабился гамма-Лу, впервые ощущая в себе убежденность Треса и коварство Сегмента. – Добычей долбанного нейробита.