# Городской пейзаж, смешанная техника

Ирина Калитина

Талантливый в прошлом человек, много лет проведший в запоях, после смерти отца остаётся без средств и выходит на улицу трезвым.

Город просыпался в золотистой дымке из лёгкого тумана и блистающих в нём солнечных лучей. Нечёткие контуры домов напоминали картины импрессионистов. Словно раздвинув занавес из иллюзорной материи, перед Валерией возникла фигура, нереальный призрак юности. И, какими бы ни были её воспоминания, сегодняшний человек походил на карикатуру или шарж, люди пожимали плечами и отворачивались.

Женщина думала, что он пройдёт мимо, как случалось не раз, и красные, слезящиеся глаза, обращённые ко всем, вообще, и не к кому, в частности, не сумеют собраться на одном лице. Ошиблась, что-то позволило ему сосредоточиться.

Легко, будто общались вчера, произнёс:

– Здравствуй, какое сегодня число?

– Здравствуй Толя, шестое, – и добавила, на всякий случай, – мая.

Возможно, кого-то удивлял диссонанс между благополучно выглядевшей женщиной и персонажем «дна», но Валерию это не волновало.

– Папа умер, – сморщилось лицо существа, слёзы потекли, расплываясь на шелушащихся пятнах.

– Прими мои соболезнования.

– Ему было девяносто семь.

– Ты поздний ребёнок… Как себя чувствуешь?

Валерия имела в виду не утрату.

Толя неправильно понял вопрос.

– Ещё спрашиваешь, такая потеря, мамочки давно нет, – внутри у него забулькало, – вышел на улицу, корюшку продают. Запах из детства, чёткая картинка: сижу в кухне за столом, смотрю на сковороду, в которой жарятся рыбки, на фартуке мамы вышиты клубнички грязного цвета и безвкусные жёлто-зелёные листики. Знаешь, я чувствителен к свету.

– Знаю.

Помолчали оба.

– Папа завещал вторую половину квартиры сыну.

– Разве у тебя есть сын?

– Ну, да, – неуверенный ответ.

– Сколько ему лет?

Не смог вспомнить, как и имя той, что стоит перед ним. Всё, вроде бы, в ней правильно, но оттенок бус выпадает из тона костюма. Раздражился.

– Ну, какая тебе разница, сколько лет? Уже взрослый, в институте учится, велел сдать в наём вторую комнату, чтобы были деньги.

– Отец пенсию получал большую?

– Угу, ветеран войны. Как теперь жить, а? – задал вопрос, и обмяк, понадеялся, что эта, твёрдо стоящая на земле, дама, имя которой запамятовал, пригреет его, как больного пса, и возьмёт на себя решение всех проблем.

Что-то внутри неё откликнулось на призыв.

– Сын не помогает?

– Какая помощь от студента? Узбек хочет снять комнату, у него жена и двое детей.

– Четыре человека – многовато для небольшой квартиры. Знакомая женщина из Молдовы ищет жильё…

– Нет, не могу подвести узбека.

– Он твой друг?

– Познакомились минут десять назад, моет лестницу в нашем подъезде. Боюсь просто так пустить в дом. Помоги.

Она не стала спорить.

– Дам тебе номер телефона агента по недвижимости, живёт неподалёку, возможно, за небольшую сумму составит договор найма. Только, пусть платит узбек. Мобильник есть? Записывай.

Он полез в карман зимней куртки из потрескавшейся кожи, накинутой на плечи поверх футболки непонятного цвета. Тёплая одежда персонажа в жаркий день удивляла прохожих, но не так сильно, как вельветовые штаны с незакрытой прорезью спереди, они держались на худом теле при помощи бельевой верёвки, продетой в петли и завязанной бантом. Концы верёвки были распущены на множество ниток. Вся эта «красота» болталась в области «причинного» места. Видимо, хозяину казалось, что так прореха не заметна.

Извлёк на свет наследство отца – дешёвый мобильник для больных пенсионеров с тревожной кнопкой и крупными цифрами на клавиатуре. Впал в ступор, похоже, умел только набирать номер или принимать вызовы.

– Подожди, – пошарил в другом кармане, вытащил огрызок карандаша с засаленной, многократно сложенной рекламной газетой, из тех, что бесплатно кладут в почтовые ящики подъезда.

– Говори, пишу.

Она трижды продиктовала номер, сверились, всё правильно.

– Как у Алексея дела? – спросила Валерия.

Её интересовали подробности жизни друга Толи.

– Не знаю, давно не звонил. Если и бывает в городе, ко мне не заходит. А Стасик сгорел. Говорил тебе?

– Сгорел?! Ужас! Помню: приятные родители, дорогие картины, мебель красного дерева, окна большой квартиры выходят на Неву…

– Заснул с сигаретой. И мебель красного дерева сгорела, и картины. Соседи пострадали. У меня папа тоже умер, не знаю, говорил тебе или нет?

– Да. Это большое несчастье, сочувствую, но такой возраст, пойми, ты должен был подготовить себя к этому.

Туфли на высоких каблуках делали женщину выше, и тощее существо, погнутое жизнью, смотрело на неё сбоку и снизу. В больных глазах отражались светлое небо, доверчивость и детская непосредственность.

– Не важно, сколько папе было лет, я всё время переживаю. Пойдём ко мне, живу здесь недалеко.

– Я помню, где, – ответила женщина, неоднократно бывавшая у него дома, но давно, – зачем к тебе идти? Звони специалисту по аренде.

– Без тебя боязно. С узбеком познакомлю…

– Спасибо, у меня и без него достаточно знакомых.

– Ладно, не хочешь, не надо, – уголки рта опустились, ей показалось, что «ребёнок» обиделся.

Пауза в разговоре.

– Чуть не забыл, – встрепенулся Толя, – лампочка перегорела, иду в магазин, в конце улицы, за рынком.

Достал несколько монет из кармана вперемешку с мятыми чеками и шелухой от семечек, принялся пересчитывать.

– На углу? В том доме теперь продуктовый магазин.

– Да что ты? Давно? Раньше продавались люстры, электрические лампочки.

– Лет десять уже. Хозяйственные товары можно купить в рынке, но этот отдел откроется в десять утра.

Проблема лампочки не задержалась в голове у Толи.

– На работу устроиться собираюсь.

«Надеть другие брюки, вымыть сальные волосы, вылечить кожу лица у него, вряд ли, получится», – грустно подумала Валерия.

– Куда?

– На старое место.

Она попыталась вспомнить, что означают для собеседника слова: «Старое место».

Самые яркие впечатления начались и закончились для неё в период с восемнадцати до двадцати двух лет: «fire show», длинной в четыре года. Потом – обыденность, дни, похожие друг на друга, цвета их имеют сероватые оттенки. Скучно, но безопасно.

В восемнадцать шла по городу, пахло весной и корюшкой, как сегодня, подошёл высокий, здоровый парень, сказал:

«Вы неправильно несёте цветок, это же не флаг и не транспарант».

Хризантему ко дню рождения подруги Валерия держала на вытянутой руке, чтобы не сломать стебель. У молодого человека за поясом был странный, для улицы двадцатого века, предмет – шпага.

«Завтра встречаемся в такое же время, на этом самом месте, поедем в парк, я научу тебя фехтовать», – приказал он.

Тон показался настолько забавным, что она согласилась.

Так познакомилась с Алексеем, начинающим художником. Они с Толей учились живописи, а Стасик – реставрации.

Алексей, родом из мест, название которых ассоциируется с тюрьмами и лагерями, «взял» институт с четвёртой попытки, не хватало необходимой подготовки после школы и службы в армии. Стасик и Толя поступили сразу. Полагали, что Стасику «помог» папа, занимавший должность директора крупного ресторана, а Толя учился в художественной школе при институте. Однажды, на смотр работ студентов явился известный Мастер в окружении помощников и почитателей, обошёл зал с картинами, остановился у Толиной работы.

– Игра света в водовороте ручья, интересна мне больше, чем всё то, что я здесь видел, – произнёс художник.

Толя сделался местной знаменитостью. Студенты оборачивались, когда, запрокинув голову, подпрыгивающей походкой, будто собирается взлететь, он нёс себя и свой талант по коридорам института.

Отец Алексея служил моряком, после возвращения из плаванья брал сына в путешествия по тайге, вместе рыбачили, охотились, в том числе, на медведя. К городским ребятам Алексей относился свысока, как к младшим братьям.

Пленэр, походы, турниры по фехтованию, рыбная ловля, пикники, мастер-классы, каждый следующий день отличался от прожитого вчера. Талантливые люди складывали жизнь из интереснейших фрагментов. В мастерской на вечеринках наливали в стаканы водку, вино, пиво или чай, закусывали хлебом, сухой рыбой, которую ловили и солили сами, ибо в магазинах было пусто, иногда, появлялась медвежатина, лосятина или оленина, привезённые Алексеем с родины.

Жадный до работы, любви и впечатлений, он азартно глотал крепкую жидкость из любой тары, заполненной до краёв.

– Смотри, сопьёшься», – смеясь, говорили приятели.

Толя появлялся в компании один, без пары, поэтому про его жену и сына Валерия ничего не знала. Стасик приходил с красивой студенткой, приехавшей учиться с Урала. У неё было нежное имя – Вета, густые вьющиеся тёмные волосы, лицо мадонны, по-деревенски, крупные кисти рук и ступни ног. На родине она занималась греблей, казалась аллегорией силы и красоты.

Валерия столкнулась с ней через десяток лет в Крыму около базы для летней практики художественного института, там можно было отдохнуть за небольшие деньги. Вокруг глаз лежали чёрные тени, щёки ввалились, в прекрасных волосах греческой богини серебрилась седина.

– Лечилась, в психушке, – рассказала Вета, – с заказами, сама понимаешь, как трудно, нам их отец Стасика находил у своих солидных знакомых, в основном, на реставрацию. Стасик аванс получит, выскочит на улицу, а возвращается пьяный. Не понимаю его, сделай работу и выпьешь потом. Клиенты требуют готовую картину или аванс, он к работе не приступал, деньги пропил, папа по телефону кричит. У меня истерики начались, вот и сорвалась.

– А была крепкая…

– Была. Теперь всё нормально, друг у меня есть, тоже художник. Начали жизнь с нуля.

Валерия и Алексей расстались. Очередное веселье в общежитии закончилось пьяной оргией: появились женщины, одетые недвусмысленно, державшиеся нагло. Распаренные лица, крик, скандал. Алексей – заводила, как обычно.

«Компания не для меня, – поняла Валерия, – пора уходить».

Был третий час ночи. Миролюбивый, мало пьющий Толя предложил проводить. Пока шли по пустынным улицам засыпанного снегом города, где луна и фонари распухли от мороза, стены домов покрылись инеем, а чёрные изломанные ветви деревьев казались нарисованными углём, Валерия почувствовала такой же холод и тёмные тени внутри себя. Принялась плакать. Толя попытался успокоить, и ей стало стыдно.

Ожидала, что Алексей извинится, пообещает не напиваться, но оказалось, что в своей жизни он ничего не намерен менять. Предложил сравнить: каприз женщины или цель, которой подчинена жизнь, каждый его поступок.

– Это танки грязи не боятся, – услышал в ответ, – а я – не танк.

И дня не прошло за истекшие тридцать лет, чтобы они не вспомнили друг о друге. В первые годы он звонил часто, рассказывал, как познакомился с одной девушкой, потом с другой, что они нравятся ему больше, чем Валерия, потом наступало разочарование и следующий звонок.

Позднее объяснил:

– В твоей питерской начитанности, холодной строгости к себе и к другим было то, чего мне не доставало, как человеку и художнику.

«А мне – твоей жажды жизни и необузданности», – подумала она.

Понадеялась на новую любовь, которая поможет выбросить из головы наваждение. Сходила с другим мужчиной в ЗАГС, венчалась в церкви. Не помогло.

Получив диплом, Алексей вернулся на родину, женился, работал, как сумасшедший: писал картины, собрал вокруг себя мастеров художественных промыслов, организовывал выставки, добился открытия галереи и художественной школы для детей, получил звание «Заслуженный», и, наконец, в смысле искусства, стал лицом своего края.

Пил, чтобы расслабиться после работы, на презентациях, на охоте и на рыбалке.

«Сибирское здоровье, – удивлялась Валерия, когда слушала истории о его «подвигах», – а местные мальчики, Толя и Стасик, сломались».

Жена Алексея исчезла, оставив маленьких детей: дочь и сына. Мачехе он не позволил войти в дом, вырастил один. Начиная с мастер-классов, заметно было, как тянутся к нему ребята.

В «Facebook» или «В контакте» Валерия, иногда, рассматривает фотографии известного художника и понятного ей, как никому, человека. Вот снимок: они с дочерью стоят на деревянном мостике, на заднем плане кованый забор и церковь, у Алексея глуповато довольная физиономия нетрезвого человека, у девушки на голове кружевной светлый платочек для храма, усталые глаза, морщины на лбу, беспомощное лицо.

«Нашёл любящее сердце, готовое пожертвовать собой ради его образа жизни», – сказала себе Валерия.

– Прости, я забыла, где ты работал раньше? – вернулась мыслями к собеседнику.

– В детской художественной школе. Напрасно с ними поссорился.

«Да, к детям его допускать нельзя», – подумала она.

– В институт свой схожу, может быть, работу предложат, они ко мне прекрасно относились.

– Вход туда по пропускам,

– Меня пустят, – по-детски, уверенно произнёс Толя, – понимаешь, опасаюсь узбека, позвони, я тебе номер домашнего телефона дам, проверишь, живой ли.

Среди их встреч в последние годы, он раза три узнавал её, просил не забывать и называл семь неизменных цифр квартирного телефона, только последовательность их была каждый раз другой.

Женщина взяла его мобильник, набрала свой номер, нажала звонок, проверила и сохранила в контактах.

– Найдёшь в папке «Контакты» имя Валерия, запомнил?

Нет, поняла, что забудет. Около имени дописала: «Знакомая Алексея».

– Ты не пьёшь сейчас? – спросила, наконец.

– Что ты! Папа умер, денег нет. Вышел в Ленинград, тут всё по-другому, как будто, приехал издалека. Машины иностранные, люди в наушниках громко разговаривают, колер флагов поменялся…

Валерия не стала напоминать, что уже много лет культурная столица называется иначе, возможно, он был в курсе, но хотел ощущать себя в городе со старым названием, в самом начале не погубленной жизни.

– До свидания, прости, больше нет времени разговаривать, спешу на работу, надеюсь, всё будет у тебя хорошо.

Каблуки застучали по тротуарной брусчатке. Деловая, прагматичная женщина, она отказалась от жизни, состоящей из ярких вспышек и погружений в темноту, выбрала размытую акварель без резких контрастов. Обернулась.

Человек – пятно постоял немного, поплёлся домой и растворился в подъезде.

«Узбек, деньги, магазин, бутылка», – представились женщине фрагменты для «пазла» сегодняшнего вечера, а сложатся они для Толи в алые знамёна на мрачных стенах домов, портреты вождей, измеряемые в квадратных метрах, горны, пионерию, мавзолей и мольберт с картинами, которые никто так и не увидел.