– Что истина?

– Что ты родился,

                 А в час назначенный уйдёшь…

                События и судьбы из воспоминаний очевидцев 

                и участников.

                Они жили в том времени…

1918 год для Юзовки был страшным. Войсковой Атаман Войска Донского Калядин Михаил Павлович 2(15) ноября издал приказ о введении военного положения. Были ликвидированы Советы, активисты с семьями высланы. Но противостояние началось. Восстание, вспыхнувшее 20 ноября, жестоко подавляли казаки атамана Краснова. Начались расстрелы, они шли без остановки днем и ночью. Любое появление казаков оборачивалось жестокой, беспощадной бойней. Восставших и поддержавших большевиков людей казаки беспощадно казнили.  Повешенных не разрешали снимать. В городе появились бесконечные очереди за хлебом, паника и бесконечные звуки хаоса. Россия встала на дыбы и запылал в огне гражданской войны Донбасс.

      Хорошая, налаженная жизнь у семьи Солдатенковых рухнула. Арина —высокая, статная женщина лет тридцати пяти стояла посередине большой комнаты, казалось, словно окаменела. Босые ноги не чувствовали тепла  от персидского ковра .В больших зеркалах отражались блики огня с улицы. В доме свет не зажигали. Она видела, что Павел стоит у окна, он долго смотрит через тюль на улицу, на ночное небо в полохах пожаров. Он стоит неподвижно. Этот большой, сильный человек, лишь беспокойно сжимал и разжимал кулаки, и передергивал плечами, когда со стороны кирпичного завода доносились пулеметные очереди, на соседней улице, совсем рядом перестрелка, истошные крики, топот.

– Надо уходить, ждать больше нечего, только бы выйти.

«Надо было хотя бы в Турцию,– бормотал он. От сильного взрыва зазвенели стекла и хрусталь в шкафу… – Металлургический», – Павел передернул плечами.

– Затеяли бучу, сволочи, ломать – не строить. Что же делать?! Что же, что же?!

– Это  администрация завода замутила и горняки тут как тут, и уже моряки.

– Разбирай теперь кто начал, другой вопрос: чем закончится? – Арина как во сне оглядывала комнату, что-то брала в руки, отбрасывала. Пожары разгоняли потемки, мимо окон понеслась конница, шла в галопе.

– Казаки, шашки на голо, – прошептал Павел, полуобернувшись к жене. – Они за свою землю порвут, на чужбинку рот разинули, голодранцы. Казаки веками жили там на том берегу, их земли там, на чужой каравай… – Арина махнула рукой. Блики огня отражались в глазах, освещали бледное в веснушках лицо Павла.

– Э-э-х! Казаки своего не упустят.

– Да и мужики не лыком шиты.

– Бойню затеяли, сволочи, – пулеметные очереди и взрывы, загорелся соседний купеческий особняк, освещая черное небо.

– Николашка твой бросил народ, сволочи, что натворили!  Какую  жизнь уничтожили,– запричитала уже, заголосила Арина.

Она схватила со стола тяжёлую вазу и запустила в напольные огромные часы. Осколки зазвенели, стрелки часов упали с осколками стекла.

– Цыц! – злобно прошептал Павел,– его вынудили…

Арина и дети услышали отборный мат. Арина удивилась и испугалась, она поняла больше нельзя медлить и надо принимать решение.

– В Кондрево, в деревню, там есть родня, а там видно будет.Уходим, надо  быстро уходить. – она говорила уверенно: «Иначе поздно будет, надо уходить. Одеваемся и уходим».

– А это всё сожгут или растащат.

Они уходили второпях в эту ночь из красивого большого дома, бросив свою фабрику, которую уже растащили накануне, сгорел склад… Павел с Ариной вначале от неожиданного краха растерялись, но вскоре поняли, что главное – жизни их детей и их самих. Уходили из горящего города, прихватив с собой самое необходимое.

Павел – высокий мужчина лет сорока закинул за плечи тяжелый вещь-мешок. Из-под большой лисьей шапки выбивались светло-русые волосы, некрасивое  вспотевшее  конопатое лицо  гладко выбрито, взгляд голубых со стальным отблеском выпуклых глаз был сосредоточен,  как у сильного человека во время опасности. Арина женщина лет тридцати пяти с тяжелым рюкзаком  за спиной была под стать мужу, она одела в эту дорогу  коричневый полушубок, новые меховые сапоги без каблука,  она знала, что в центре России, там у нее на родине бывают  морозы лютые. Она была предельно сосредоточена, говорила теперь тихо, но все слушали и выполняли её приказы. Арина почувствовала, как ребенок повернулся в животе, она торопливо приложила к животу ладонь.

– Господи, спаси и сохрани.

Павел с тревогой взглянул на жену. Двое их детей – Костя четырнадцати лет и Елена двенадцати лет тоже с вещь-мешками за спиной, оделись по приказу матери в теплые одежды. Семья отправлялась в далекую дорогу,  подальше от ужаса, что пришел на их город. Они спешно свернули в темный переулок,  второпях последний раз обернувшись на темные окна своего большого, вдруг осиротевшего дома. Арину бил озноб, глаза слезились то ли от горя, то ли от гари. Ноги сделались как ватные, мысли путались, Арина зло передернула плечами: «Этого мне только не хватало». Семья  навсегда покидала свое жилище, страх гнал  их прочь. Дети плакали от страха.

– Нам только  выйти  б из города,  только  б выйти,– повторял  Павел.

– Господи, спаси и сохрани, – шептала Арина.

Детей  от страх  бил озноб. Запах гари, слышны выстрелы, пожары освещали черное небо.

– Свят, Свят, Свят, – шептала, крестясь Арина.

Арина уводила свою семью от смертельной опасности, она верила, что там в ее  далёкой деревне, вдали от бушующих войной городов можно переждать. Семья держала путь в сторону города Брянска. Железнодорожный вокзал встретил страшной картиной  хаоса. Крики, истерики, испуганные лица людей попавших в жернова войны. В переполненном, нетопленном  вагоне семья направилась в центр России, на  родину Арины, в сторону города Брянска, в деревню Кондрево, что в двадцати километрах от старого купеческого города Карачева.

Ехали несколько суток, подолгу стояли на вокзалах, вооруженные люди врывались в вагон, паника охватывала людей.

– Это кто? – волновались люди.

– Будут грабить, – слышалось рядом.

Измученные лица людей, испуганные глаза детей, здесь был каждый сам по себе. Костя с Еленой сидел у окна. Снег падал на сгоревшие деревни, заснеженная степь. Рощи и леса – красивая зимняя сказка. Костя тихо прошептал сестре:

– Россия встала на дыбы.

Елена живо, громко продолжила:

– В огне березки и дубы, – но наткнувшись на взгляд матери, замолчала.

        В город Орёл приехали рано утром,  уставшие, напуганные. Павел с Ариной и их дети шли по заснеженному перрону Орла. Снег скрипел под ногами, морозный ветер обжигал лицо. Народу много с поклажами, туда– сюда снуют с тележками грузчики. Испуг и усталость на лицах. Прохаживаются военные в длиннополых шинелях и кожаных   тужурках с винтовками. Проверяют документы у подозрительных, вновь прибывших…

– Большевики, – прошептал Павел.

– Тихо, – испуганно прошептала Арина.

Здесь не стреляли, это немного успокоило.

– Чем до Карачева добираться? – устало вздохнула Арина.

– А вон стоит, на Брянск через Карачев, – кивнул совсем молодой  солдат с румяным от мороза лицом. Он постукивал ногу об ногу, нетерпеливо поглядывая в сторону вокзала.

– А вот Вам спасибо, – обрадовалась Арина. – Господи!   Слава Тебе Господи! –  перекреститься Арина побоялась.

И тут все почувствовали невыносимое чувство голода. За всю дорогу они забыли о еде. Усталость и страх  отбили все другое. Павел с Ариной переглянулись и облегченно вздохнули,  дети почувствовали,   что родители успокоились.

– Есть хочу, – сказала решительно Елена.

– И я хочу, – сказал Костя.

– Все хотят, – разозлилась Арина, – видите сколько вокруг голодных.  –  Есть будем в Карачеве, – решительно заявила Арина,– потерпим, немного осталось.

– Вот,– Арина незаметно сунула всем по мятному леденцу.

– Да-да, ещё  неизвестно чем Карачев встретит, – вздохнул Павел.

– Посмотрим, – Арина положила леденец в рот.

Карачевский уезд в этот период был единственным мирным островком среди бушующего моря контрреволюции. Продовольственное положение в это время было очень тяжелым. Разруха охватила и сельское хозяйство. Все внимание карачевских большевиков  было направлено на оборону города и уезда. Жители самоотверженно трудились над восстановлением города. В Карачев прибывали и прибывали части Красной армии, рядом был Деникинский фронт. А жители города с большим подъемом  проводили Коммунистические субботники. Население Карачева с начала революции сократилось наполовину.

– Ну вот, почти добрались, – Арина направилась к двери  большого карачевского  железнодорожного вокзала, – воды надо в дорогу взять, доедим до Вшивки (Вишневки), а там …, – Арина запнулась у двери в вокзал Первого класса, но выходивший военный, учтиво придержал перед ней дверь. Арина успокоилась, помещение было заполнено народом всех сословий.

         Извозчик лихо щелкал кнутом, лошадь шла рысью по булыжной мостовой.

– Город красивый, богатый,– кивнул Павел.

Прохожие неторопливо шли по широким тротуарам, работали магазины.

– Это Козельская улица, здесь вроде спокойно, – прошептала Арина.

– Кто его знает, – сказал задумчиво Павел, – неизвестность.

– Не, у нас уже успокоились, – засмеялся извозчик, – буржуи сбежали, только со жратвой не очень.

– Ну и чему веселишься, дурак? – не выдержала Арина.

Павел приложил палец к губам. А мужик не обиделся, радостно  помахал рукой кому-то.

Деревья стояли в сверкающем синевой инее, заснеженные особняки, вот и парк Дворянский, высокие сугробы вдоль расчищенных дорожек. Арина вспомнила этот красивый купеческий город, она еще ребенком приезжала сюда с родителями за обновками. На базаре тогда была большая торговля, играли гармошки, сколько народу!  Подковы звонко цоколи, лошади шли рысью, родители улыбались, поглядывая на маленькую Арину и сына Васю. Дети сидели среди многочисленных узлов  с покупками.

        Елена смотрела на незнакомый ей город, Карачев был совсем не похож на ее город. Здесь не было войны. Он был совсем другим этот старый купеческий город. В  морозном воздухе пахло свежим хлебом. Над заснеженными крышами домов и больших особняков струился дым неторопливо в лазурный небосвод. Солдаты  в длинных шинелях с винтовками тоже куда-то шли. Большая Дворянская улица  широкая. Аккуратно ухоженные деревья огорожены дощатой решеткой, чтоб не сломали. Извозчики лихо щелкали кнутами,  звонкий цокот копыт по замерзшей  булыжной дороге.

– Никола, – прошептала  Арина, – слева большая церковь сверкнула золотом в морозной синеве.

– Работает ли? – Павел пожал плечами.

Вот пошли по обе стороны двух, трех этажные купеческие особняки из красного кирпича.

– Богатый люд жил, – кивнул Павел.

– Город купеческий, – откликнулась Арина.

– Вот и поворот на Вшивку, – извозчик натянул вожжи,– приехали.

– Ну, пошли, сказала Арина,– может, повезет, кто подбросит.

      Страх уже отпустил семью, появилась усталость, шли молча по накатанному санному пути. Началась метель, дорогу заметала поземка. А  вокруг заснеженные поля без конца и края.

– Дикие места, – вздохнул Павел.

Арина промолчала, она прислушивалась к себе, ребенок толкался, ныла спина.

    Дорога уходила далеко вперед, к горизонту. Дети устали, лица

разрумянились, они вопросительно поглядывали на родителей. Да и Арина с Павлом тоже устали. Мимо проносились подводы, люди возвращались с базара. Одна из подвод все же остановилась. Мужик в полушубке, в шапке, завязанной под бородой, махнул овчинной рукавицей:

– Садитесь, подвезем  до Чернево, вот  с сыном ездили за обувкой. Путники поспешили на приглашение, удобно расположившись на душистом сене.

– Чьи будите? Куда путь держите? – обернулся к попутчикам мужик.

– В Кондрево,  к сестре,– нехотя отозвалась Арина.

– Далеко, путь не близкий, – сказал мужик и замолчал.

– Да-да,– вздохнул Павел и, отвернувшись, задумался: «Дети   устали».

– К чему беспокоить,  люди есть люди, – подумал Василий и посмотрел на сына  тоже Василия: «Вырос сынок, уже двенадцать,  вон как на девочку посматривает. А девочка хорошенькая, сын имеет хороший вкус». Аромат душистого сена, сани шли в разлет, дети быстро уснули. Ребенок тоже успокоился, Арина задремала.

Лошадь резво  пошла с Горы-Грязь, рысью неслась по  широкому большаку, деревня большая. Василий натянул вожжи:

– Нам направо, вам еще километров тринадцать. Дорога неблизкая.

Семья стояла на краю большака, впереди еще дальняя дорога. Снег повалил хлопьямию.

– Надо спешить, день короткий, – сказала Арина и пошла по знакомой ей дороге с детства.

Серафима задернула занавески на окошках, ранние сумерки озарял пожар,  горели  амбары на краю деревни, с логов доносились ружейные выстрелы. Серафима размашисто перекрестилась на Красный угол, по строгим ликам на иконах вихлялись блики от лампадки

– Господи, спаси и сохрани,– неистово повторяла женщина лет сорока, трое малолетних девочек сидели на лавке в Красном углу, страх матери передался им. Огненные тени побежали по стенам. В дверь с улицы громко постучали. Серафиму сковал страх, дети заплакали громко, в голос.

– Сима,  это я, сестра твоя Арина, – услышала перепуганная женщина.

Серафима  отбросила засов, из темного проема двери тяжело упала  ей на грудь  заснеженная женщина.

– Наконец-то, – выдохнула Арина, –  Встречай Сима. Я вернулась совсем с семьей. Еле добрались, устали, – она тяжело опустилась на лавку.

Сестры давно не виделись, родители отправили Арину учиться, она быстро вышла замуж. Лицом Арина была не красива, высокая, но внутренний «стержень» ее заметил Павел. Властная, крепкая, уверенно пошла за не очень красивым парнем,  но он был из состоятельной семьи, такой, же настырный, как она. Он привез ее в Юзовку в большой каменный дом. Все им было по плечу, вскоре родители Павла доверили управлять фабрикой молодым. Коммерческая хватка Арины проявилась сразу. Рабочие уважали ее за порядок, надежность. Производство процветало. Родители Павла приняли фабрику от своих родителей, а те от своих. Это было уже сильное производство. Юзовка была промышленным городом, с красивыми зелеными улицами, парками. Многочисленные рынки, магазины, лавки завалены  товарами. Дети учились  в гимназии, учились хорошо, родители за этим следили строго. В доме достаток, родители работали. Хороший теплый климат, изобилие фруктов и овощей делали край благодатным. Но пришло время революций и старый уклад, и устои рушились, хаос революции перерос в Гражданскую войну. Поднялись казаки за своё. Юг России был в огне.

Керосиновая лампа тускло освещала неожиданных гостей. Девочка устало присела на край лавки и прислонилась к стенке. Мальчик стоял, прислонившись к косяку входной двери. Павел снял лисью шапку, взглянул на иконы  в Красном углу и стоял, опустив голову, волосы прилипли ко лбу. Серафима была сражена наповал неожиданным приходом гостей. Гости сбросили уже свои поклажи в угол.

– Приюти нас сегодня, нам идти не куда,– сказала решительно Арина. – Жилье нам надо искать, сегодня переночуем у тебя,– добавила она, развязывая мешок. – Твои? У тебя трое? – кивнула Арина в сторону детей? А где сам?

– Ушел   вместе с сыном, а ему шестнадцать, в Красную Армию вступили,–  Сима громко заголосила: «Что будет? Что будет?».

– Да-да, – тяжело вздохнул Павел.

Арина, молча, высыпала бублики с маком на стол, положила большой

пакет фиников и коляску сухой колбасы.

– Скатерти нет?

Сима молча, кивнула, она ещё не пришла в себя и растерянно смотрела на неожиданных гостей. С сестрой давно была связь потеряна и вот, она сразу и не узнала свою сестру.

– Поставь самовар, – Арина достала пачку чая и пакет сахара. – А это вам, – Арина обернулась к девочкам, положив на стол горсть длинных

леденцов в прозрачных фантиках.

***

Елену разбудил шепот и смех, она открыла глаза, рядом три незнакомые девочки, увидев, что она проснулась, радостно взвизгнули и «слетели» с теплой печи. Окна замуровал мороз узором. Он красиво искрился  на солнце, ударили морозы.

– Костя, – Елена позвала брата.

– Они пошли насчет дома, – отозвался он.

Костя смотрел в окно, лицо его было строгим.

– Что дальше? Как жить будем? – тихо  растерянно спросил он, обернувшись к сестре. – Кругом глушь, дикие места.

Елена пожала плечами. Она взглянула  строго  на смеющихся девочек, хотелось одернуть их: «Голодранки,  дурочки», – но промолчала.

«Где у них туалет?» – подумала  Елена. Старшая девочка перехватила взгляд:

– Уборная на улице.

– Я провожу, – сказал Костя.

     Морозное утро заснеженное, деревья в инее. Над хатами из труб  поднимался дым, и здесь пахло свежеиспеченным хлебом. Снег скрипел под ногами. На улице пустынно, Елена видела, как в хатах напротив вздрогнули занавески. Костя стоял переминался у порога, Елена молча прошла в хату.

–Умываться где? – спросила она, обращаясь сразу ко всем.

Старшая девочка  поставила таз на табуретку и зачерпнула большой кружкой воду в ведре. Младшая подала рушник. Елена расчесывала свои волосы, они у нее были по пояс густые, золотистые.

– Рыжия, – прошептала  младшая и хихикнула. Елена даже не обернулась.

     В сенях послышались голоса, дверь распахнулась и вместе клубами мороза появились  родители. Елена сразу не узнала мать, она была в поношенной плюшке и клетчатом полушалке.

– Значит так надо, – подумала девочка.

С ними зашел в хату незнакомый мужчина, красивое благородное лицо  было сосредоточенно, аккуратно пострижены седые волосы, одет он был в добротный полушубок.

– Ну, здравствуйте, мои дорогие племянники! Как  Вы тут? Это  Елена? Константин?

– Спасибо, все хорошо, – чуть с поклоном ответил Костя.

– Ваш дядя Василий Иванович, прошу любить  и жаловать. Мой брат, – пояснила Арина детям.

– Ну, что? Пора завтракать? – сказала Арина,– накрывай,– она обернулась к сестре.

– Ну как? Выспались? – обратился Павел к детям.

– Сейчас придет подвода, едем смотреть наше новое жилье. Хата не плохая, теплая и сторговался не дорого. Люди мечутся, а что метаться?

Павел, казалось, успокоился, оказывается и здесь родственники даже есть. Но это было внешне.

– Дикие места.

– Судьба вон как развернула, выбила из привычной колеи, где было всё привычно, был свой ритм и свои задачи.

– Удалось уйти из той страсти, спаслись.

– Надо осмотреться, народ дремучий, вон из-за шторок наблюдают.

– Хата тёплая, к весне появится малыш.

– Надо опираться пока на Василия Ивановича.

А Елена молчала, спазмы перехватывали горло, она скучала по подругам, по тому их дому, по родному городу, где родители были совсем другими. Елена видела, что и брат переживает. Родители же в тяжелейшей, сложившейся ситуации  уверенно и точно создавали теперь жизнь семьи здесь вдалеке от городов. Она видела, как вечерами они, сидя за столом, молчат и вздыхают. Елена тайком плакала. Родители качали головами, увидев покрасневшие глаза у детей.

Семья Солдатенковых поселилась в  небольшой хате в деревне Кондрево. Деревня большая раскинулась средь лугов и полей на возвышенности и в низине. Помещики  загодя уехали за границу, бросив усадьбы. Богатый люд тоже  уехали, а кто в армию Деникина воевать за свое пошел.

– Ну здесь хоть отдышаться можно, – повторял Павел, – детей в школу, скоро родишь, будет чем заняться.

Арина поглядывала на мужа и соглашалась. Она оглядела новое жилье, сени, чулан и в хате столовая с кухней,  большая русская печь, за перегородкой зала со спальней. Семья  молча присела  на большую скамью в Красном угле. В сенях стукнула входная дверь, в клубах холода появился Василий Иванович.

– На первое время,– он сбросил с плеча тяжелый мешок,– Картошка, морковка, капуста, а это сало,– он положил на стол большую полоску. – На днях опоросится свинья, дам поросят, иначе нельзя, с кормом поделюсь. Нужна корова, – он взглянул на Арину.

– Без нее здесь тоже нельзя. Дам пару подушек и одеял. Да, замашки свои  бывшие надо забыть, опасно, ещё неизвестно, как повернет.

– Арина, затопи печь, дрова есть.

Василий Иванович был уважаемый человек в деревне, он был образован, из хорошей семьи, но время  было другое и надо было выживать.

– Перезимуем, а там посмотрим.

В расписанные морозом окна, заглядывало зимнее солнце. Арина стояла у окна, она царапала ногтем промерзшее стекло. Три старые березы под окном в инее, он сверкает голубыми огоньками и бескрайние просторы,уходящие вдаль к горизонту тоже искрились и слепили глаза.

– Россия огромная, бескрайняя… Что сволочи натворили?! Все сломали, – Арина передергивала плечами, тихо плакала.

В печке трещали дрова, приятное тепло уже пошло в хату. На улице ни души – хороший хозяин собаку не выгонит из дома. В чугунке варилась картошка, в сковороде  уже на загнетке яичница с салом. Дети проснулись, им не хотелось слезать на холодные полы.

– Шаром покати, голову прислонить некуда, как же нам быть?..– Арина спрашивала то ли себя, то ли еще кого.

Ее еще не покидал шок от происшедших перемен, когда вдруг рухнула из под ног опора, уверенность в завтрашнем дне, когда утеряно то, что было  надежным и главным для семьи. Увидев, что дети готовы заплакать, она успокоила их и себя:

– Главное, что все живы. А там , что Бог даст.

В сенях послышались шаги:

– Отец,– Арина пошла на встречу.

Дверь распахнулась и в хату  с волной мороза вошла вначале большая, пушистая елка. Отец улыбался:

– Будем встречать Рождество.

***

За шесть лет семья Солдатенковых уже смирилась с крутым разворотом Судьбы. Разговоры о былой жизни строго были запрещены, то их благополучное прошлое сейчас надо было забыть, просто жить по их правилам, иначе конец, дети помнили тот страх, когда уходили ночью из родного города охваченного огнем гражданской. Та страшная ночь, пулеметные выстрелы, взрывы, зарево пожаров и побег, когда пришлось оставить свой красивый, большой дом, и сад, свою обеспеченную жизнь, свою канатную фабрику. То страшное «путешествие» в неизвестность среди хаоса и звериных инстинктов, выжить и отдышаться. Павел с Ариной знали, что надо приспосабливаться к новым поворотам судьбы, надо выживать,сберечь детей. Они бежали, как звери из горящего леса, спасаясь на авось. У них была хорошая хватка и в этой новой жизни, эта порода таких людей способных в минуту опасности сгруппироваться. Павел быстро стал уважаемым в деревни человеком. Он, как зверь загнанный в угол, приглядывался, искал возможности не погибнуть семье, он умело вел все дела, что касалось его семьи, помогал другим, уверенно работал с документами.

– Наконец-то отдышался, теперь у нас новое русло, будем теперь жить так, деваться некуда. Человек привыкает ко всему, – Павел опять долго смотрел в окно, на луга и косогоры заросшие орешником, на поля уходящие к горизонту.

– Махина какая, страна наша, а развернули в другую сторону быстро, даже на повороте почти не занесло, шустрый мы народ.

– Ага, только сколько полегло народу, сколько уехало из страны, половину? – Арина стояла рядом и тоже смотрела на рано пришедшую осень.

– Да-да, половину, – кивнул Павел, взглянув на жену. – Раньше барыня была, платья из шелка носила, а теперь, – но Арина прикрыла ему рот ладошкой. Павел обнял жену: «Ты самая – самая родная».

Арина каждый год была беременной, занималась детьми. Вечерами к ним заходил на огонек Василий Иванович, взрослые ставили самовар и чаевничали ,говорили,молчали и опять говорили. Самовар кипел, вкусно пахло чаем. Жизнь продолжалась, Елена  успешно закончила шесть классов в деревенской школе, став уже барышней, густые золотистые волосы заплетенные в косу до пояса, платья из шелка шила ей Арина сама к Пасхе и Духову Дню. Елене приходилось  помогать матери. Ослушаться было нельзя, Арина обо всем докладывала Павлу. Костя отучился два года в военном училище и прислал письмо, что скоро приедет на каникулы. Павел был доволен сыном:

– Офицер, грамоты дают, уверенно шагает по жизни. Да и в кого ему быть ничтожным? – Павел вздыхал и опять глядел тоскливо вдаль, казалось там за горизонтом то прошлое безвозвратное.

Посевную в колхозе уже закончили и  все готовились   праздновать Святую Троицу, правда теперь ее называли по новому – Березка.

Вечером Павел принес охапку березовых веток, листья еще молодые, нежные хорошо пахли.

– Украшайте, – он кивнул жене и детям и аккуратно положил ветки на порог.

– Так завтра праздник, завтра и украсим, – возразила Арина, но наткнувшись на взгляд мужа согласилась, – сегодня вечером и украсим.

– Уснул, – сказала Елена,еле закачала, зубки режутся, плакал.

За руку она вела трехлетнюю девочку Лизу. Девочка  плакала.

– А ты чего, – строго спросила Арина и взяла дочку на руки, испуганно коснулась губами  лба ребенка,– Так она вся горит,– прошептала она Павлу.

Павел забрал из рук Арины дочь ,прижал осторожно к себе, сдвинул у нее со лба волосы. Девочка обмякла и стала задыхаться. Арина и Елена заголосили громко, ужас сковал и Павла. Отец бежал по деревне на руках с дочерью: «Хотя бы медичка не ушла, Господи, Господи»,– умолял он. Валентина была на месте, она поспешила  навстречу и приняла на руки девочку. Медичка испуганно взглянула на Павла и заплакала в голос. Павел почувствовал, как подкосились ноги, качнулось небо, похолодела голова. Ему хотелось закричать, но  голос пропал, все внутри окаменело.

– Вот и еще один год прошел,– сказала Арина глядя в маленькую проталинку в морозном окне.

– Сколько снега намело, небо очистилось, мороз крепчает, —приговаривала Арина, поглаживая уже большой живот. Павел лежал на печи, он тяжело кашлял, от горячих кирпичей ему было легче, казалось, что они вытягивают  простуду.

– Лена, сегодня тебе по воду идти. Больше некому. Вечером должен приехать Костя, сообщи подругам, что завтра у нас устраиваем танцы, а то совсем раскисли от скуки,– крикнула  вслед дочери Арина.

– Сейчас поставим самовар, чай пить будем. Тебе с малиной, хочешь с медом? – кивнула Арина мужу. – Вон  медичка порошки занесла, пей.

Арина видела, как Елена пробирается по занесенной еще вчера  расчищенной Павлом дорожки, затопая в снегу по самые голенища  валенок:

– Как бы галоши не потеряла в сугробе, – заволновалась Арина, – ну и морозяка, – Арина передернула плечами.

– Тося, почитай-ка сказочку Васильку, да и мы послушаем,– Арина подала дочке уже зачитанную толстую книгу сказок. Павел поглядывал на жену и улыбался:

– Ну и заводная, сколько у нее сил на все.

– Ленке придется сходить по воду еще раз, а то и два, на  тебя надеяться пока нечего, – Арина знала, что все в доме прислушиваются к ее разговорам и не ослушиваются.

Лена с утра помыла полы в хате, с залы все табуретки и стулья перенесла в столовую, оставив один стул для гармониста. Костя просился в помощники  к сестре, но она решительно запретила:

– Возьми гармонь, забыл наверное, придется вспоминать. Ты сегодня  у нас гармонист.

Павел с Ариной чаевничали с ними сидели за столом Тося с двухлетним Васильком. Тося дула на чай в блюдце  и пила в прикуску, а  Василек с голубой кружечки, ее привез Костя в подарок маленькому братишке.

– В чугуне теплая вода, налей в таз и обмойся, мыло земляничное на полке, – обернулась к Елене мать.

Зимний день короткий, вот уже и сумерки опустились на деревню. Во дворе лениво залаяла Пальма. С клубами мороза в двери появились первые гости, они вежливо поздоровались с хозяевами. Арина указала на скамью:

– Складывайте полушубки и проходите.

Костя заиграл на гармошке и запел  до того красиво и озорно. Арина узнала двух парней: «А кто с ними?» – она вопросительно взглянула на мужа. Павел пожал плечами. Гости приходили и приходили. Елена в голубом ,бархатном платье, это тогда покидая тот  свой  дом Арина засунула в рюкзак это свое любимое платье. Вот и пригодилась, совсем в пору, и рыжая коса ниже пояса, невеста Ленка. Арина заметила, что незнакомый, невысокий паренек танцует с дочерью уже в который раз, не отпускает от себя. Арина махнула ей рукой, Елена подошла, раскраснелась от танцев, жарко.

– Это чей? – перебила ее Арина.

– С Чернево, Закатов Василий. Он здесь в гостях.

– Ну  иди танцуй, а то жених заждался, – засмеялась Арина.

– Это что? Костя на Маришку заглядывается?

– И та-то лахудра глазки ему строит. Этого нам только не хватало, вся природь их никудышная, голодранцы, ну и Костя! Поговори с ним, – Арина даже толкнула локтем мужа в бок.

Павел закашлялся:

– Успокойся, не шуми, потом, куда эта босота лезет?

– Да и он хорош, сколько девок.

Павел налил себе в стакан чаю, отлил в блюдце и стал пить  не торопясь, маленькими глотками, без сахара, глядя на морозный узор окна, мысли были его далеко, он опять вспомнил ту  другую жизнь, о которой и говорить было нельзя. Фабрику свою, рабочих, которые с уважением кланялись ему  при встрече. А Арина, как она управлялась в производстве, строгая, но справедливая. Дом каменный  с большим садом, Костя и Лена с няней гуляли, маленькие, смешные, только жизнь налаживалась…. «Жена с дочерью в шелках ходили. Все сломали, весь труд, все мечты. Как живы остались?»… Павел размашисто перекрестился на Красный угол. Арина молча поглядела на мужа, тяжело вздохнула и неотрывно продолжала смотреть за Еленой.

– Где они лучше? Тут не до фасона.

– Деревенщина, но видимо семья крепкая, вон и держится с достоинством. Да и невеста на навозе выросла, – хихикнула Арина.

Павел строго взглянул на жену: «А ты бы здесь лучше помолчала, приволокла семью в тьму тараканью». Арина отвернулась: близок локоть, да не укусишь, ошиблась, сколько можно? Одно и то же.

А вскоре пожаловали в дом Солдатенковых сваты. С саней запряженной тройкой вороных первым соскочил Василий в полушубке, в лисьей шапке, он помог сойти матери, статной красивой женщине.

– Мать, – прошептала Арина мужу. Отец  Василия уже привязывал вожжи к изгороди, с ними еще были два парня и сестра жениха Екатерина. Разрумяненные морозом, все-таки тринадцать километров среди заснеженных лугов и полей,  но санный путь был хорошо накатан  и тройка всю дорогу шла рысью. «Купец» пришелся по душе родителям Елены, да и сваты не лыком шиты, сразу видно природь хорошая.

– Да и не до фасону теперь, что в приданное? Сундук с добром, да коса до пояса, – ухмыльнулась Арина.

Павел не ответил. Был назначен день свадьбы. Гуляли весело, со стороны невесты был ее дядя, брат Арины Василий Иванович  с семьей, Арина гордилась братом, он выделялся среди гостей благородной статью, он был с  молодой женой красавицей лет тридцати и двумя взрослыми дочерьми от первого брака. Была и  сестра Арины Серафима с двумя  взрослыми дочерьми. Закатовских было много, люду собралось порядочно и с соседних деревень. Костя взял из рук гармониста гармонь и заиграл с переборами, залихватски, свадебные застыли в изумлении, Костя заиграл цыганочку с выходом. Тут и понеслось, Павел не выдержал, встал, одернул пиджак и направился к дочери. Марфа набросила Елене на плечи турецкую шаль с кистями. Они танцевали, а круг для них  гости делали шире.

– Какой веселый и хороший народ, —думала Марфа, любуясь парой. Она мечтала  и молилась за сына и вот такая жена, природь вон всем на зависть.

Отец жениха узнал и Павла, и Арину, это их много лет в пургу подвозил, вот и девочка та выросла, теперь жена его сына. Василий молча курил на пороге: «Люди пришлые, дело темное и спросить нельзя». На порог вышел Павел, закурил. Народ стоял во дворе, пришли и с соседнего Хотеньшино.

– Ты не волнуйся, сват, дочь любимую в вашу семью отдаю, не обижайте. Вашему Ваське повезло, да и вам, – Павел затянулся папиросой, – надо народ угостить, пусть женщины вынесут банку самогона и закуски.

«Замашки не забыл барские», – подумал Василий, но улыбнулся и кивнул.

Елена была счастлива, она переехала в небольшой дом на Чернево. Муж веселый, вроде покладистый, да и домик отдельный подарен от родителей мужа нравился Елене. Свекровь все улыбается, довольна. Елена наконец-то освободилась от властной матери, это она строполила отца. Арина властная, даже Павел не перечил ей. Дети воспитывались в строгости. Теперь Елена молодая  хозяйка, муж ее любит и ценит и они теперь вдвоем с ним в этом уютном  домике. А деревня тоже  красивая,  зеленая, дорога уходила вниз на небольшой луг к речке Снежеть. Свекор со свекровью жили рядом в соседней большой хате. Марфа сразу полюбила невестку, она старалась помогать молодым, она видела, что ее сын любит Елену. Свекор был строг, но не вмешивался в  жизнь молодых. Невестка видная, хваткая и это ему нравилось.

В Закатовскую природь влились два сильных рода: Губины с деревни Голубино и Солдатенковы. Марфа Губина была не только красавица, но и очень хорошая хозяйка, рукодельница, от зари до зари управлялась по хозяйству, осенью начинала прясть, ткать, вышивать, шить  и все у нее получалось, и все она делала с удовольствием. У кого в хате было «шаром покати», а в хате у Марфы в Красном Углу и на портретах  самотканные рушники в красивых вышивках красно-черным крестиком и с тонким красивым кружевом, полы застелены новыми половиками, постель в кружевных подзорниках и накидках. Белье у мужчин и женщин тоже из тонкого полотна, его она отбеливала в лугах на росе. Вот теперь и Елена, сильный характер, энергичный и красавица, чувствовалась порода. Марфа сразу заметила, что повезло с Еленой. Две эти женщины сделали семью сильной и зазвучала фамилия – Закатовы. Хотя другие семьи Закатовых ничем себя не проявили, так «голь перекатная».

Елена заметила, что не все деревенские рады ей. Дунюшка  казачихина тяжело переживала женитьбу Василия, она давно любила его. Радовалась, когда на танцах он ее приглашал, потом вместе шли с клуба, говорили, Василий что танцевать, что поговорить шутя ни о чем  любил, получалось у него все это легко. Он, поравнявшись с ее хатой, хлопал ей по плечу: «пока»,– и  шел домой. Дунюшка надеялась, Василий знал о ее любви, и это его тяготило, он нравился и другим девушкам, а полюбил Елену. Он вспомнил ту хорошенькую девочку, уставшую и продрогшую  с ее семьей, это их они тогда зимой подвозили с Карачева.

– Пришлые,– это сказал  отец тогда им вслед, когда они пошли дальше по дороге занесенной поземкой.

– Еще тринадцать километров  добираться  до Кондрево, горе да и только, издалека, не наши. Мальчик вспоминал ту хорошенькую девочку, он мечтал о ней, хотя отец тогда кивнул: «барынька, рот не разевай».

***

         Лето знойное 1926 года, хотя уже август, работа кипела в полях и лугах.

– Зима спросит где лето было,– любила повторять Марфа.

– У тебя зима спросит  и где осень была? Неугомонная, – смеялся  свекор Василий. Большая скирда сена уже стояла за хатой, большую копну сена Василий закинул  на  потолок про запас. Положил туда же несколько снопов соломы для антоновки, тогда к аромату сена добавится аромат антоновки.

– Какой аромат, дышал бы и дышал. Елена скоро вот-вот родит. Опять на огороде, картошку взялась окучивать, вот неугомонная,– всплеснула руками Марфа.

Василий рядом во дворе отбивал косу:

– Елена велела обкосить траву вокруг соток.

Марфа растерянно взглянула на сына:

– Зачем она лезет с работой? Ей вот-вот…

Сын пожал плечами.

–Эх-эх, – Марфа махнула рукой,—Лена, я  на речку полоскать белье, идём поможешь.

Елена сняла сапоги, приятна была босым ногам, теплая дорога и трава-мурава. Две женщины – свекровь и невестка пошли к речке Снежке, проходя  мимо соседского крайнего дома, Марфа наклонила голову и прошептала: «Ведьма безносая у окна».

Бабку Ульяну боялись все деревенские, люди знали её страшную историю. Марфа опять рассказала Елене как умирающий свекор-ведьмак  подозвал  молодую невестку Ульяну, что– то шептал, поманил наклониться и укусил за нос, так он передал ее свою колдовскую силу. Однажды даргинские ночью возвращались с танцев и на краю деревне из кустов  вдруг выскочила  белая лошадь. Она стала кидаться на людей, вставала на дыбы. «Ведьма»,– закричали девушки. Парни не растерялись, выломали с изгороди колья и стали бить лошадь, били наотмашь, лошадь упала и они побежали в ужасе  к речке по дорожке, к мостику без оглядки. Потом пошел слух, что Ульяна вся синяя на печке лежит охает.

– Свят,свят,свят, – Елена ускорила шаг, перепрыгивая  маленький  ручеек, здесь  деревенские  дети  брали  голубой  глей и лепили камешки, сушили на солнце, потом играли  в них. Аромат разноцветия и сочной травы прогнал все плохие мысли.

– Как хорошо! – засмеялась Марфа. Слева от дорожки на лугу ходило большое деревенское стадо. Женщины пошли вдоль дорожки вправо вдоль реки, ивы наклонились ,окунув в бегущую воду ветви. Река здесь узкая и быстрая. А вот и доска у воды, на ней и стирают деревенские женщины белье.

– Лена, присядь на травку, – Марфа,окунула в воду постилку и бросив на доску стала бить по ней с размаху пральником. Эхо летело через речку, через даргинский луг.

– Нет, мама, я буду расстилать белье на траве, – Елена забрала у Марфы отжатую постилку и расстелила ее на теплой траве с цветущим клевером.

– Жарко, быстро все высохнет. Вот и все мы с тобой управились, —Марфа приобняла невестку, а Елена вдруг заплакала: острая боль внизу живота пронзила и испугала. Марфа кликнула пастуха:

– Беги на конюшню, беги, пусть Василий медичку везет, Елена рожает.

Елена  не кричала, лицо от боли покраснело, акушерка говорила  и говорила, но это было где-то далеко, просто голос. Казалось боль невыносимая бесконечна.

– Мальчик, – но сил не было, и Елена ещё  не  понимала, что ее страдания позади.

Елена проснулась, ее разбудил плач ребенка.

– Лена, сынок есть хочет, пробуй кормить, – Марфа говорила тихо и ласково, он прижимала к груди малыша. Марфа его уже скупала и спеленала.

– Как назовем? Василием?

– Михаилом, – ответила Елена. Марфа промолчала, но поняла: у Арины  младший сын Михаил, ему ещё один год.

– Вот и хорошо, пусть будет Миша, – перечить Елене она не могла. Марфа вышла в сени, отец с сыном курили:

– Михаил,– сообщила она им.

– Вот и хорошо, вот и ладно, пусть Михаил.

– Вот и хорошо, пусть будет Миша,– перечить Елене она не могла.

С рассветом Василий младший  запряг Ласточку, Василий старший отвязал от двери  пуньки старую овчарку Руту, она поспешила в свою будку. Василий накинул цепь на скобу. Марфа  пододвинула миску с похлебкой. Рута взглянула на хозяйку и потянулась к миске. Она хлебала громко не отрываясь.

– Сторож проголодался,– засмеялся  младший Василий.

– Ладно, берись,– кивнул старший  на флягу.

Мужчины погрузили фляги, Марфа положила на подводу мешок  с «причендалами» – нарукавники, фартуки, весы гиревые, банки. Ласточка сразу пошла рысью, до карачевского базара километров семь, а  для Ласточки это прогулка.

На  базаре уже возле их прилавка ждали местные купчихи, они их постоянные покупатели. С шутками – прибаутками торговля шла быстро. Купчихи в шелковых платьях, в шляпках, яркая помада, в туфельках на каблучках, жеманно складывали ручки в кружевных перчатках, брали серебряную ложечку с медом, пробовали, причмокивали и кивали  кудрявыми  головками, улыбаясь продавцам. Банку с медом подхватывали их спутники, они отходили, продолжая утренний променад вдоль торговых рядов, оставляя шлейф аромата духов и пудры.

Ласточка резво неслась по большаку, повернула на Коммуну. Марфа сошла с порога навстречу и по лицам поняла, что торговля удачная. Василий протянул тяжелый мешок с гостинцами:

– Все прошло удачно.

– А Миша поел и спит, давайте мыть руки и к столу, пора обедать для Лены и нам, – торопливо говорила Марфа.

– Там гостинцы для Лены, как она? – спросил Василий младший подставляя руки матери. Она лила ему воду и говорила сыну о новостях, о малыше. Радость пришла в дом.

На Рождество приехал Костя, привез много подарков, Арина распорядилась в доме устроить танцы. Тося с Мишей и двухлетней Лидочкой наблюдали с печи за молодежью, которая кружилась в вальсе, но скоро народу набилось много.

– Как бы гармониста не затоптали, – хихикала Арина, наливая Павлу чай.

–Да-да народ любит повеселиться не корми ничем,– кивнул Павел, вдыхая аромат чая с блюдца.Он уже за много лет привык к потехам Арины. Теперь и ему были интересны эти неистовые танцы.

– Подошвы стерли..– Но Арина прервала,– завтра в гости к Ленке с утра запряжешь. Павел посмотрел на большой живот жены, но кивнул: «В гости,так в гости».

Елена смотрела на расписанное морозом окно, искрилось ,солнечные лучики через оттаявшие проталинки струились на герань, она опять украсилась красными,розовыми  цветами. Малыш спал, Василий пошёл кормить скот, корова скоро отелится. После крещения поедут за поросятами на карачевский базар и салом торговать. Марфа готовила у печки завтрак, там у нее уже что-то кипело, шкварчало, она что-то напевала тихонько. Рождественские праздники, в деревнях народ гуляет. Елена смотрела на морозный узор и думала о жизни. Елена вздрогнула, у Марфы громко упал ящик с ложками и вилками, они со звоном разлетелись  по полу.

– К гостям, – засмеялась Елена, малыш заплакал, и она поспешила к колыбели.

– Доставай новый настольник, накрывай стол.

В клубах мороза зашел Василий младший. Повесил шапку и полушубок на гвоздь. Марфа зачерпнула:

– Руки  мыть, умываться и переоденься, праздник, сейчас отец придет.

– А ты что? Умываться всем, – она улыбнулась Елене.

За окном послышались голоса:

– Эх, яблочко, да  на тарелочке, – гармонь лихо подхватила. Марфа вышла  на улицу, Костя уже пел:

– Крутится, вертится  голубой…

Павел привязал лошадь, помог сойти с саней жене и детям.

– Вот  и гости, – Елена улыбнулась малышу. На столе был уже новый настольник с кружевом, полы застелены новыми половиками. Марфа сняла фартук и поспешила к зеркалу.

Раскрасневшиеся на морозе гости в клубах холода зашли в просторную хату убранную к Рождеству, в углу у окна невысокая, пушистая елка сверкала бусами, шарами и снежинками. Василий принимал полушубки, шапки. Арина приложила ладони к свежепобеленной  печи. Дети гурьбой поспешили к елке. Павел стоял у колыбели:

– Закатовский, Вася постарался, ничего нашего,– взглянул на Арину и осекся.

Елена помогала Марфе накрывать на стол, Павел достал из сумки бутылки ситра и вермута.

– Навались,– Костя высыпал из большого кулька на скамью в Красном углу конфеты и пряники, маленькие бублики с маком. Протянул Елене сверток – обновки. Подал Василию рубаху—косоворотку и папиросы «Казбек», Марфе подарил турецкую шаль.

– А где  старший?

В хату вошел старший Василий, направился к Павлу, мужчины пожали друг другу руки, пожал руку Кости, тот вручил ему портсигар с папиросами. Костя заиграл семь сорок, но увидев мать готовую заплакать и растерянный взгляд отца. (Эту песня на всех праздниках играли там в Юзовке).

– Задел за больное, – подумал Костя и громко запел всеми любимую: «Крутится, вертится шар голубой».

Праздник удался с хорошим угощением, потом пели и танцевали, пока решили хватит, пора и отдохнуть. Арина загнала детей на печь и сама полезла. Лена убирала вымытую посуду, Марфа подоила корову и понесла ей пойло. Мужчины курили на пороге и толковали о жизни.

– Коллективизацию затеяли, в колхозы будут сгонять, – старший Василий прикурил новую папиросу.

– Да,– помрачнел Павел, – слух ходит.

– Я уже и ульи пчел распродал, а то в колхоз отнимут, один вон за хату перетащил, – Василий зло сплюнул.

– Погонят, еще как погонят, – согласился Павел.

– Мы с Василием Ивановичем взялись бычков выращивать, выпас хороший, да и доход не плохой. Хорошее настроение испортили эти разговором.

Мужчины думали и строили планы, как жить дальше.

–Только обживаться начнешь, только наладишь, а они под корень,—Василий старший  разозлился и его визгливый крик испугал  Марфу:

– Что ты? Успокойся, соседи слушают.

–Да—да ,—кивнул Павел,– Чему быть, того не миновать.

– Мечтать не вредно – усмехнулась Арина, она вышла на шум.—Отец, домой собирайся, там Серафима наверное все глаза проглядела. Разговоры ее взволновали: «Это что опять с бездельниками делиться, все в одну упряжку?».

   Снег искрился, сани шли в разлет, молодой рысак шел рысью. Вдалеке дымились трубы деревень. Арина устала, Лидочка закашляла, капризничала. Тося с Васей спали под овчинным тулупом. Сима увидела в окно Павла, он нес на руках Лидочку,

– Температура, за что же эти напущения?

Арина с детьми шла следом. Костя распрягал лошадь.

– Завари чай с малиной, – прошептал Павел Серафиме.

Лидочка умерла, а у Арины начались преждевременные роды. Павел вернувшись с кладбища сидел за столом с Василием Ивановичем, они молча пили водку.

– Горе-горькое,– хрипло проговорил Павел и слезы застелили его глаза,– Как такое пережить?

Арина лежала за перегородкой, горе холодило лицо, тело болело, душа сжалась в комочек, силы покидали ее крепкое тело. Утром Косте надо было уезжать, он, молча, постоял рядом с отцом: «Поседел, совсем стал седой», —Костя вдруг увидел отца, которого сильного вдруг скрутило горе.

– Ехать надо, езжай, – кивнул отец  и отвернулся к окну, тяжело положив руки на  стол. – Береги себя. Вышла Арина и обняла сына.

Утром Павел пришел с магазина, тяжело сел на лавку не раздеваясь.

– Что еще?—взволнованно спросила Арина.

– Маришку с собой взял, тайком отправили,– прохрипел Павел.

***

Василий младший горевал по Ласточке, ее забрали в колхоз. Беднота с удовольствием записывалась в колхоз «Путь к Коммунизму», зажиточные семьи отдавали коров, лошадей, и плакали ненавидя власть отнявшую их стабильную жизнь, и бедноту.

– Тунеядцев будем кормить, никчёмных  выводить в люди – матерился старший Василий.

На собрании начальство назначила председателя колхоза. Василия младшего поставили старшим конюхом на Конный Двор и два бедняка в помощь. Пообещали на неделе привести лес для постройки нового Конного Двора. Старшего Василия поставили пасечником и сторожем и два бедняка в помощь. Елену выбрали в правление  звеньевой.

– Ну все, начальники тепереча, по отчеству будут величать, – сказал ехидно  громко Иванюхин Иван.

– Кого?  Тебя?  Голодранца? – взвился Василий старший, – Может научишься работать!

Василию хотелось подраться, но нельзя, он зло сплюнул и повернул  к логу, за ним поспешили сын и невестка. Младший погрозил Ивану ботогом.

– Завтра в теплушке в восемь утра разнарядка, не опаздывать, вдвоем с Аниской, – обернулась Елена и строго оглядела с ног до головы Ивана.

В логу трава поднялась до колена вся в цветах, Елена собрала букет из ромашек, колокольчиков и душистой кашки. Порхали бабочки и стрекозы, взвился Чибис и закричал.

– Не лазай там, гнездо потревожишь, – проворчал свекор. Напротив на горке рядами стояли уже теперь колхозные ульи.

– Большая пасека,– усмехнулся свекор, я свои вовремя сбыхал, хоть какие-то деньги, теперь буду колхоз медом кормить.

– Продавать будут, – уверенно заметила Елена.

Марфа увидела в окно мужа с сыном и Елену, – улыбаются, значит не все так плохо, облегченно вздохнула Марфа.

– Сейчас будем обедать,– она посадила на лавку двухлетнюю Шуру и трехлетнего Мишу. Взрослые зашли в хату, над тазом с ковшом теплой воды их уже поджидала Марфа, муж подставил под струю руки. На столе дымилась в большой миске похлебка, а рядом две маленькие мисочки. Запах наваристой похлебки, дети-малыши с ложками в ожидании, когда немного остынет похлебка рассмешили взрослых.

Василий старший взглянул на уже заметный живот невестки, на сына и сказал:

– Ну что, колхозники, будем работать, нам не привыкать.

Елена переоделась за шторами, новую блузку  с юбкой положила в сундук, повязала белую косынку не глядя в зеркало, молча села к столу слева от мужа. Василий свекор распахнул окно, аромат высохшего сена и спелого Белого налива ворвался в хату.

***

Василий присел на стул в коридоре, страх сковал, где-то вдалеке крик Елены и вдруг тишина .

– Папаша, поздравляю, дочь у Вас. Мать в порядке. Василий почувствовал, как  страх улетучился и все его тело и душа переполнились радостью. Медсестра протянула записку:

– Это можно в передачу, но завтра.

Ласточка с места взяла в галоп: дома  ждут известий, дочка, девки посыпались. Василий был рад, он готов был горы свернуть. Он с Конного двора бежал через лог, через поле конопли, по меже своего огорода. Во дворе стояла подвода, Василий узнал жеребца Павла.

– Что у них там? – подумал Василий.

– Крестины, сын Николай родился  у них, – успокоила сына Марфа.

– Кто  у Вас? Как Елена? – нетерпеливо Марфа  ждала  ответа.

– Еще одна внучка тебе, мама, дочку родила Елена, все хорошо. Василий  поспешил  в хату.

– Надо бы обмыть,– засмеялся Павел, пожимая руку Василию. А Марфа уже ставила на стол малосольные огурцы, молодую отварную картошку, сало, яичницу. Василий поставил бутылку вина с сургучной пробкой. Василий старший занес ведро яблок, гостинец Арине и детям. Марфа была счастлива, судьба послала Елену, она видела, что сын любит жену и детей, да и Павел сильный, надежный, грамотный, хорошая природь, а Елена в мать сильная, властная и красавица. Марфа помнила рассказ мужа о пришлых людях, которых подвозил в пургу, Василий вспомнил и узнал Павла, но спрашивать нельзя, да и так видно не простые люди. Прижились здесь, не растерялись, вот теперь  в колхозы загоняют, добро нажитое трудом отбирают, оставляют ни с чем.

– Сентября середина, а денек хорош, тепло…Да-да, загоняют в угол,– Павел говорил  не дожидаясь ответа, он смотрел поверх голов, мрачно смотрел вдаль и всплыло то время, когда пришлось уходить, спасаться с семьей от войны.

Там вдалеке его канатная фабрика, большой дом, успешная жизнь. Павел молчал, как тогда. Василию казалось, что он считывал мрачные мысли, он чувствовал, что нужно перевести разговор на другое.

Осень с погожими солнечными днями, с полями, засеянными уже озимыми, еще зелеными лугами, но утренняя прохлада говорила, что лето прошло. Ласточка шла радостной рысью, она теперь жила в колхозной новой конюшни и радовалась каждой встречи  со своим хозяином. Сегодня рано утром Василий запряг ее, накидал в повозку охапки душистого сена и вот теперь они, свернув с города на Вшивский поворот, спешат домой. Василий поглядывает на Елену, которая держит завернутую в красное ватное одеяльце дочку. Жена улыбается, девочка спит, красота кругом, стая птиц готовится к большому полету на юг.

– Что там у Вас нового? – интересуется Елена.

– А что нового? – смеется Василий, – спроси у Ласточки. Елена хотела рассердиться, но Василий добавил:

– Забрали нашу Ласточку в колхоз, у всех лошадей забрали. Сегодня поведу табун в ночное, дали двух помощников, втроем хлопочем на конном дворе. Отец на пасеке, тоже двоих дали, работы много. Было собрание, приезжали с города, школу и магазин на большаке строить будем, на днях лес завезут. Учительницу с города прислали, на квартиру к людям поселили. В хате там и уроки ведет с детьми, хата битком.

С Горы-грязь после  деревни  Нового Света Ласточка пошла шагом, а с моста через Старую речку пошла опять рысью. Слева  на лугу ходили большие стада деревенских гусей:

– Вон Аниска сегодня стережет, – кивнул Василий, – В конце месяца наша очередь.

Марфа поспешила во двор, увидев Василия, привязывающего Ласточку, она осторожно взяла из рук Елены внучку. Василий подхватил Елену на руки и осторожно поставил на порог. Огородами  уже с лога спешил отец.

– Вот вам и сестричка, – засмеялась  Марфа, плачущим четырехлетнему  Мише и трехлетней Шурочке. Девочка сморщилась и громко заплакала, испугав Мишу и Шуру.

– Проголодалась,– засмеялась  Марфа, взглянув на невестку.

Елена улыбалась, улыбался и подошедший свекор, улыбались и дети, а Василий был готов пуститься в пляс, громко кричала лишь маленькая девочка.

– Разве можно пропасть, если у нее такая большая, сильная семья, —думала  Елена прикладывая к груди ребенка.—Два сильных мужчины, да и свекровь чего стоит!

– Колхоз задумали. С бездельниками, голодранцами на одну линейку ставят. Ласточку отняли,– Елене хотелось заплакать, но было не удобно перед детьми.

– Тебя звеньевой выбрали и в правление, – сообщил Василий, приобняв жену.– Вывернемся, не горюй, вот дочка чуть-чуть подрастет и весной на работу, тебя ценят.

И тут Елена заплакала, слезы катились, как горошины и она ничего не могла уже сделать, память ворошила прошлое, всплыл южный город, гимназия, фабрика, рабочие с уважением кланялись маме и ей гимназистке, подружки,гулянье в парке и страх, бросили все , чтобы выжить среди хаоса гражданской войны, теперь только наладили жизнь, почему так?

– Хватит голосить, – Елена услышала строгий голос свёкора,– нечего заранее. Мать, накрывай  на  стол.

Елена вышла в сени и теплый аромат сеновала с антоновкой обрадовал и успокоил, она ступила босыми ногами на теплый порог, осень была еще в зеленом убранстве, легкий ветерок играл листьями старой ракиты. По дороге мчался на велосипеде молодой парень, он остановился и приподнял соломенную  шляпу, приветствуя Елену:

– Можно поздравить? Дочка? Поздравляю.

– Михаил Петрович, – обратилась к нему Елена по отчеству, так как он второй год работает учителем в Вельяминово, – Фекле привет передай, я хочу, чтобы она крестной была. Учитель улыбнулся и помчался дальше.

– Осень, запах уже осени, до чего же хорошо пахнет антоновкой и сеновалом.

– Елена, к столу,—кликнула Марфа через дверь,—да босиком нельзя тебе ходить.

На крестины приехали Солдатенковы всем семейством. Гуляли весело, Елена рада была подросшим братьям Василию и Михаилу, они были ровесники Миши и Шурочке. Василий в сельсовете записал дочку Капиталиной, чем сделал в семье большой переполох, Ласточку не дали ,на ней навоз возили на поля, пока шел пешком три километра, одним словом надо было записать Клавдия, так хотела Елена. На шум в хате вовремя пришел Василий старший,

– Капа тоже хорошо,– и строго взглянул на сына.

Елена узнала от родителей новость, что Маришка вернулась не солно хлебавши одна.

– Лахудра не ко двору пришлась! – хохотал Павел.

– На глаза не попадается, прячется, стыдно, – добавила  смеясь Арина.

Елена увидела испуганное, заплаканное лицо Марфы, она выглянула через дверь и сразу скрылась в хате. Елена почувствовала, как похолодела голова и поднялись под шалью волосы, ужас исказил лицо.

– Шурочка, – прохрипела  Марфа.

– Медичку вези, – закричала Елена, она видела, как споткнулся и упал с порога муж, как стегнул наотмашь кнутом Ласточку, та от неожиданности  встала  на дыбы и пошла в галоп.

Шурочка испуганно взглянула на мать, ей не хватало воздуха, она рукой показала на горло. Елена отдернула от горячего лба дочери руку, намочила свою косынку в холодной воде и положила дочери на лоб. Марфа стояла на коленях перед иконами, она молилась. Елена взяла на руки обмякшее горячее тело дочери  и почувствовала, как ее другой ребенок повернулся в животе.

Елена сидела за столом, положив  бессильно перед собой руки, тело болело от невыносимого горя. Марфа стояла перед иконами. Арина с Павлом приехали, узнав о смерти Шуры. Арина, молча, смотрела в окно, вспомнив своих четверых умерших детей, уже  подросших, любимых малышей.

– За что? В чём провинились? Чей грех?

Беда отодвинула  и стерла все другие неполадки жизни. Миша с Капой залезли на печь и из-за шторки смотрели на горевавших взрослых.

– Шурочку в одном платье закопали, а вон снег пошел, – кивнул Миша на окно. И Капа заголосила громко и отчаянно, она очень любила Шуру, девочка поняла  все непоправимое, все горе.

    Во дворе заскрипел снег.

– Братец пожаловали, – засмеялся Павел, отложив шило с сучеными нитками в сторону, – Потом подошью и другой валеночек, – кивнул он Николке. Василий Иванович вошел в хату в клубах холода в овчинном полушубке, торопливо плотно прикрыв дверь. Он улыбался:

– Ольга родила? – догадалась Арина.

–Да, дочку,—Василий Иванович протянул Арине сверток,– Пожарь сало с яйцами, надо обмыть и поставил на стол бутылку портвейна.

Павел задернул плотно шторой окно: «Собака не видит, она не гавкает».

– Что там нового? Алексей приезжал? – Павел завел разговор, он знал, что Василий Иванович гордится старшим сыном, – Он руководит на заводе, кем и где? – Василий Иванович прикладывал палец к губам.

–Кирова убили. Шерстить начали. Аресты пошли.

– Все делят, что-то не поделили, – проворчал Павел.

– Власть,– вмешалась Арина.

– Спешно идет вооружение, война будет, – сказал Василий Иванович наливая в граненые стопки вино.

– Ну, за новорожденную, – Павел сменил неприятную тему, у нас здесь тихо, пятилетку досрочно и повышенные обязательства.

– А что Вы, еще надумали? – засмеялся Василий Иванович.

Арина потупила взгляд.

– Не, поставили точку, – засмеялся  Павел,– этих бы поднять.

– Не прибедняйся, ты  мужик надежный…,– Василий Иванович осекся на полуслове, он знал, что Павла коробит от статуса мужик, он знал, что Павел был барином, да и какой  мужик, если «закваска» другая, вон и деревенские перед ним спешат шапку снять, хотя живет без излишеств, да и не отказывает в просьбах, всегда поддержит и посоветует в сложной ситуации.

– Наливай, – примирительно улыбнулся Павел.

Елена уходила рано в теплушку,там собирались колхозники,она была в правлении колхоза. Быстро  проводилась разнарядка,все получали задание на день. Елена проводила перекличку своего звена.

– Надо готовить парники под рассаду капусты, помидоров.

Елена распорядилась привести несколько возов конского навоза на Ерочкину горку и застеклить прошлогодние рамы.

– Пора прогревать парники, уложим навоз,торф,накроем рамами, пока установились теплые дни.

–Что с семенами? – обратилась она к агроному.

– Всхожесть капусты хорошая и ранней и поздней, помидоры тоже наклюнулись,– сказал Тимофей Иванович, – Озимые хорошо перезимовали.

Председатель колхоза встал, показывая, что собрание закончено:

– За  работу товарищи, сейчас каждый день год кормит,– повторил он свою любимую фразу. – Я на ферму, что там надо посмотреть, отел начался,– он  поспешил к подводе, которую к теплушке подогнал Василий. Ласточка  с галопа пошла  рысью, с большака свернула в прогон между уже зеленеющими полями.

– Гречиха хороша, – кивнул председатель, да и рожь вон как пошла.

–Хороший хозяин в доме и семья радуется,– засмеялся Василий.

      А колхоз «Путь к коммунизму» был уже передовым в Карачевском районе. Утро начиналось с разнарядки. Каждому звену давалось задание на день.

– Люди работали узахват, – вспоминала Елена.

Весело работали, колхоз богател и люди больше стали зарабатывать на трудодни. Человек стадное животное, хорошо, когда все вместе. Дети учились кто хорошо, кто нехотя, но по дому все хорошо помогали. Миша уже семиклассник наравне с отцом косил и заготавливал сено, заготавливал на зиму торф, им семья топила печь. Капа уже десяти лет с удовольствием шла пешком в Карачев на базар  с Еленой торговать сметаной и творогом  лишь бы не идти в школу. Девочка безропотно тащила на себе тяжелую поклажу, ей нравилось торговать, а потом  с мамой выбирать для семьи обновки. Сколько тут товаров, сколько народу, дети нарядные с мамами, играют гармошки ,а вот и петушки на палочке. Капа глядит на маму, Елена покупает три штуки и завернув  петушки в бумагу, кладет  их в кашолку. Домой они шли тоже  не налегке по широкой красивой улице бывшей Большой дворянской, мимо больших дворянских, купеческих особняков, по булыжной мостовой мчались грузовики, пролетки, но Елена экономила, шли пешком. Свернув на Вшивку, здесь грунтовая дорога к обеду раскисла, приходилось обходить и перепрыгивать через лужи. На полях уже большие проталины, выглядывают зеленью озимые.

– Весна,– Елене шагает в хорошем настроении, сегодня она купила детям новые резиновые  сапоги, – Лужи будешь мерить, – кивнула  она, улыбаясь дочери. Девочка застеснялась и угнувшись прошептала: «Не буду». «Люди чужие вокруг, а она вон что говорит», – думала, краснея Капа. Жесткий характер матери часто ставил многих в тупик. Перечить ей было бесполезно.

– Железная, не пробиваемая,—думала Капа, молча поглядывая на мать.

–Закатовская природь,—поглядывала Елена на дочку, – Мишка весь в отца и на лошадях вон как «зикает», тихоня, а на девок уже заглядывается, если только Шура, волосы тяжелые, густые и характер уже,—Елена размышляла, мысли всплывали , сколько забот,она мечтала, строила планы и дорога казалась не долгой. Елена с Капой повернули с большака на Комунну.

– Свекор слег, надо проведать, зайдем к ним,– сказала Елена,– сегодня их собака выла всю ночь.

Они повернули у старой раскидистой ракиты во двор, Марфа вышла на порог, увидев невестку с внучкой из окна.

– Совсем плох,– она прикрыла лицо руками, плечи вздрагивали. Елена молча вошла в хату, Капа следом. Елена достала из сетки коляску ливерной , печеночной колбасы и связку баранок – гостинец. Свекор лежал на кровати у окна, бледное лицо осунулось, он приподнял руку и поманил Елену, взглядом указал на подоконник. Там лежал кисет с табаком.

– Курить будите? – спросила Елена. Свекор кивнул. Елена быстро сделала самокрутку, Василий жадно затянулся, тут же зашелся тяжелым кашлем, слезы побежали по лицу. Марфа стояла Капой за спиной Елены. Василий начал задыхаться. Елена решительно раздвинула шторки и распахнула одну створку окна.Теплый аромат ранней весны,веселое щебетание птиц ворвались в хату. Василий  молча смотрел в бездонную синеву неба, медленно перевел  угасающий взгляд на жену, внучку и Елену. Капу испугал голос бабушки, она громко заголосила, сцепив ладони у лица. Елена смотрела в окно, строгий взгляд перевела на Капу:

– На конный бегом, отца домой.

Аленушка поспешила навстречу голосившей девочке:

– Капа, Капочка…

Но та уже мчалась по огороду, не чуя ног и голосила. Алёнушка решительно вошла в хату: надо помогать.

Марфа вскоре перед Пасхой пригласила к себе сына и сказала:

– Давайте жить вместе, а маленький дом продадим, надо справить одежу детям и Елене, да и так забот много. Будем вести одно хозяйство, да и дети на виду.

Так и порешили. Перед самой Пасхой приехал неожиданно Костя, ему уже тридцать пять, видный с военной выправкой шагал он повидаться с сестрой и племянниками. Марфа встретила гостя и послала на склады за Еленой, там готовили посевной материал. Константин открыл чемодан и насыпал на стол конфет в блестящих обертках, орехов, пакет изюма, вяленой рыбы и отрез шелка для Елены. Прибежал Василий с конного двора. Марфа нажарила яичницы с салом, квашеную капусту сдобрила маслом, нарезала хлеба. Пришла Елена, обняла брата,провела огрубевшей рукой по голубому шелку. Василий разлил чачу по стопкам, Константин поглядывал на сестру;

– Статная, красивая, но уже не барышня, обдетилась, огрубела, одевается, как крестьянка. Природь, какая природь? Васька – деревенский хомут, такую женщину загваздал,– думал, хмурясь Костя.

О своей личной жизни говорил Константин мало, женился, в Тбилиси квартира, в основном много работы. Страна окрепла, военный маховик запустили, вооружаемся, скоро война.

–У фашистов сильная армия,что творят в Европе. Не уж-то и на нас попрёт?– спросил Василий, цепляя вилкой кусок жаренного мяса.

– Вероятно, – кивнул Константин, – будем воевать.

Елена дала детям еще по конфете, а остальные высыпала в кулек и унесла в чулан.

– Приезжайте на Пасху в Кондрево, будем отмечать все вместе, – сказал Константин прощаясь. Елена вышла проводить.

– Лена, сшей себе платье к лету, ну что ты совсем не следишь за собой, деревенская тетка да и только, а какая барышня росла, платья модные шелковые, шляпки. Елена махнула рукой:

– Тише, услышат.

Василий подогнал подводу, Константин вскочил на душистое сено в повозке. Ласточка пошла рысью.

Пасха была ранняя, ночные заморозки быстро убирали лужи на раскисшей дороге.   Марфа ушла вечером в Карачев на праздничную службу в собор «Все Святые». Вернулась Марфа утром усталая, но довольная. Развязала белоснежный платок, выложила освящённый кулич, яйца крашеные, творог. Вся семья умытая, причесанная, в новой одежде села за стол разговляться. В лампадке горел огонек, освещая лики икон.

Хата была тщательно убрана накануне, печь побелена, полы застелены новыми половиками. Вкусно пахло сдобоми и холодцом. День выдался теплым, солнечным. Ласточка резво неслась по сухой  и накатанной дороге. Василий оборачивался на жену и детей и улыбался. Он любил этот праздник.

– Что ещё надо? Главное семья, которая дорога, дороже твоей жизни. Вон, какая жена, а дети какие!

Василий был счастлив. Он трудился не покладая рук, старался, чтобы был достаток. «Все хорошо, мама тоже вон как старается, когда все вместе и получается хорошо».

***

   Арина высокая, статная, накинув на плечи турецкую шаль – подарок сына стояла на пороге, щурясь от солнца, следом вышел из хаты Павел, застегивая пиджак. Им уже по шестьдесят лет, но годы не испортили, а лишь подчеркивали благородство. Арина  сошла с порога и протянула детям по крашеному яйцу. Она критично осмотрела праздничный наряд дочери, Елена перехватила взгляд матери, нахмурилась. Павел пригласил гостей в хату. Константин взял гармонь и заиграл вальс, тот, который играл духовой оркестр в парке  в далеком счастливом детстве. Все радовались встрече, празднику, подаркам. Огонек в лампадке освещал Лики. Арина поспешила к двери, пришла Тося с мужем, она стеснялась, прикрывая живот шалью. Егор Иванович невысокий, розовощекий, в сером клетчатом пиджаке, снял шляпу, у зеркала  поправил  непокорные  кудрявые светлые волосы. Большая семья сидела за праздничным столом, пили, ели, песни  пели. Муж Тоси за столом ухаживал за ней, то холодца подложит на тарелку, то косынку у нее на груди поправит. От вина он еще больше раскраснелся. Зять работал  в колхозе бухгалтером и знал свою значимость. Тосты стал говорить долгие, сразу опрокидывал в рот стопку и ловко нанизывал на вилку соленые грузди. Его развезло вдруг он ударился в рассуждения, присутствующие не сразу поняли в чем суть.

– Матушка Арина, а вот к чему столько у вас икон? Вон и лампадка горит. Ленин был против этого, неверующий был, а Сталин…

Его прервал Павел, грозно посмотрев  на дочь:

– Хватит  твоему поповичу нам лекцию читать. А то я не посмотрю, что родственик.

Тося  двинула локтем  мужа, от неожиданности  он поперхнулся, груздь стал поперек горла и Егор Иванович, выпучив глаза, стал хватать воздух. Василий ударил его по спине кулаком, Егор Иванович пришел в себя и потянулся к бутылке. Арина протянула ему стакан с водой. Рядом сидели Василий с Мишей, они уже юноши, в косоворотках, в новых хромовых сапогах, высокие, статные  похожие  на отца. Им, как и матери, совсем не нравился муж сестры. Но их волновали совсем другие заботы. Василий уже просился жениться.

– Вначале учиться, – отрезал Павел, – ишь что вздумал!

А Василий уже и думать не мог ни о чём, он был влюблен в Шуру, красавицу, с ямочками на щеках, хохотушку с соседней  деревни. Шура сирота, ее  вырастила  дальняя родственница. Василий знал, что  это  не  понравится родителям, но ничего не мог поделать. Он уже и дня не мог прожить без своей Шурочки. Но как поперек родителей идти? Крутой нрав матери не пробьешь. И отец на ее стороне:

– Что голову ниже плеч повесил? О чем кручинишься  молодец? Или заняться нечем? Пора картофель на семена с погреба поднимать, проращивать пора. Зови брата, занимайтесь делом. От безделья мысли ненужные в голову лезут. Не вынуждай, пока вожжи не взял, получишь по первое число.

Лето 1941 теплое, солнечное, сады ломились от подрастающего урожая, мощные кусты картофеля зацвели, в лугах раньше начали покос. Марфа  босая вышла  на  порог, ее  ждал сосед  Михал  Ильич, он  в одной  руке  держал свою соломенную шляпу, другой  придерживал  видавший  виды  велосипед:

– Война Марфа Кузминична, – почти  шепотом  сказал  он.

       В  теплушке народа было битком, председатель волновался, он перебирал исписанные листочки, упал карандаш. Встал тогда незнакомый человек в гимнастерке, он оглядел народ, который ждал, что скажет сейчас этот военный, стояла тишина.

– На нашу страну напала фашистская Германия. Они бомбят наши города, их армия вторглась на нашу территорию.

Он увидел, что испугал и многие с ужасом смотрел на него. Он поднял руку и продолжил спокойнее:

– Наша армия героически вступила в бой.

Раздался гул из плача и возмущения. Военный опять нетерпеливо поднял руку:

– Тихо, наша задача – остановить врага и прогнать с нашей земли. Список составить всех мужчин, указать возраст.

– Елена Павловна, – наконец  пришел в себя председатель, – перепишите всех.

Елена села с краю стола, военный придвинул тетрадь и химический карандаш.

– Составьте список, пожалуйста, – сказал  он  Елене.

– Новобранцам собрать вещь-мешок, нижнее белье, средства личной гигиены и немного продуктов. Быть готовыми к отправке. Враг будет разбит, мы очистим нашу землю от фашисткой нечисти, – заверил военный и уехал в Карачев.

Страшную весть узнали и в Кондрево.

– Наши дадут хороший им отпор, – сказала Арина взглянув на мужа.

– Да-да, – задумчиво ответил Павел, – только вывернулись их нищеты, а вон оно что. Тревога витала в воздухе.

– Детям дай денег, пусть привезут много соли, сахара, масла, что еще? Взглянув на жену строго добавил:

– Они всю Европу опрокинули, наши воюют, а хватит ли сил? Да-да. Сейчас загребут мужиков, нашим сыновьям еще подрасти надо, а я уже старый.

– Пойдут  все, кто и пороха не нюхал. За Родину святое дело жизнь отдать, – Арина закрыла лицо фартуком и ушла за перегородку,—Костя Костя… – словно тяжелым камнем придавило Душу.

– Свят, Свят, Свят, – она смотрела в открытое окно, в синеву сквозь зелень герани.

– Назад  оглянуться страшно и вот опять эта страсть. Душа беду чувствует, как тогда, ту ночь в Юзовке, не обманет. Сколько горя пережито… – Арина заплакала тихо, беззвучно.

Арина не заметила, как уснула и сразу увидела сон. Могучий дуб в окружении красивых деревьев  на  поляне, она любуется красотой, в одно мгновенье они вспыхнули  в огне… Она вскочила, страх сковал  тело, сон ушел. Павел смотрел на опущенные плечи жены, она повернула к нему искаженное страхом лицо. Павел взял ее за руки, как маленького ребенка, прижал ее голову к своей груди и провел по волосам ладонью, он гладил ее по голове и шептал, как в юности:

– Моя  ты  родная, самая-самая.

Она вспомнила и засмеялась, она вспомнила  то лето в парке, в  Юзовке  и  успокоилась.

– Дай  денег, я в сельпо, соль, сахар, заварку и масло куплю, самое необходимое, запас не бьет в глаз, на всякий случай, – Павел горько усмехнулся.

Арина кликнула с огорода сыновей:

– Отцу поможете, пусть берет на все, она подала им по авоське.

– Мыла возьмите. А в деревне паники не было, да и денег особо не было, разобрали соль и сахар. Сушили землянику и грибы. В полях  и  лугах кипела работа.

Подводы с новобранцами отправлялись в район к военкомату. Ехали молча, так ходили молча драться в соседние деревни стенка на стенку. У многих отцы воевали в гражданскую и многие не вернулись с войны. Мужики надеялись, что быстро управятся. Уже деревня скрылась из виду, а  мужики смотрели в ее сторону. Там остались их жены с малолетними детьми, родители. И появилась злость, заматерились мужики, заблестели  холодным  огнем. Через несколько дней многие из них будут убиты  в первом же их бою.

С Чернево провожали несколько подвод с новобранцами. Марфа  и  Елена с детьми провожали Василия, тут  же  младшая  дочь  Марфы  Акулина  провожала красивого парня, старшего сына  восемнадцати  лет  Ивана, следом бежали младшие дети. Люди стояли на большаке, подводы скрылись из виду. Скоро Акулина получит похоронку, Иван погиб в бою. Марфа горевала по Василию, много молилась. Он прислал письмо, что в карельских болотах спасает раненых, выносит с поля боя. А война  уже накатывалась лавиной.

Вся советская промышленность работала теперь на оборону. Вместо тракторов заводы выпускали танки, КБ работало над «Катюшей», все работало на победу. А враг уже был  на подступах  к  Москве. «Вставай страна огромная…» каждое утро врывалась песня-призыв  в каждый  дом. В военкоматах были очереди добровольцев. Заводы спешно продолжали эвакуировать за Урал, Л.Берия руководил демонтажом и отправкой. Заводы тут же монтировались даже под открытым небом и запускались цеха. В три смены работали заводы на оборону, к станкам стали и подростки. Попавшие в окружение, наши пробивались и соединялись с партизанскими отрядами. Партизанские отряды в брянских лесах героически били фашистов в тылу, взрывали эшелоны с боевой силой фашистов.

На черневском большаке стояли бабы, старики и дети. Подводы с последними мужиками, уходящими на фронт, уже скрылись из виду. Замолкла гармонь на последнем аккорде «Прощание славянки». Вдалеке послышалась канонада приближающего боя. Ужас  и растерянность на лицах людей, они смотрели в безоблачное  небо, страшный  рев низколетящего самолета.

– Немцы! Кресты! Где наши?

В воздухе закружились листовки. По большаку  на  Карачев  мчалась полуторка, на прицепе несколько солдат с винтовками.

– Мы скоро вернемся, – услышали люди.

По колхозному полю к большаку ехал наш танк, раздался грохот, танк загорелся, из люка вылез танкист и побежал к людям.

– Надо спрятать, – заволновались люди.

– Нет, я за своими, – крикнул  танкист  и  побежал  полем  в сторону Карачева.

За ним тут же погнался  немецкий  танк, на  краю большака, у  Старой речки  он  закрутился  на  месте. Люди  заголосили, горе и боль сразу отодвинули страх. По большаку с ревом мчались мотоциклы  с колясками, в них фашисты с автоматами. Елена с тремя детьми бежала  к дому. Марфа увидев их  с порога:

– Что случилось? Сын? Вася?

– Немцы, война.

Женщины молча  глядели друг на друга, на испуганных детей.

– Зайдите  в хату, – наконец  проговорила  Марфа, – успокойтесь, никто Вас  не  тронет.

Она торопливо  повязала  новый фартук, волоса  поправила  у зеркала  и повязала их белой  косынкой. Приложила  палец к губам:

– Тихо, спокойно, я  сейчас.

И вышла  из  хаты. Елена  видела в окно, как  Марфа  стояла у ракиты, вернулась на  порог. Во двор заехали  мотоциклы, Елена слышала чужую речь. К Марфе подошёл фашист и  что-то  говорит, Марфа  спокойно слушает, кивает, уходит  в сени, выносит ведро с водой и кружку. Немцы  под старой  ракитой натягивали тент.

– Essen? Ya. Sehr Gut! – засмеялся немец.

К вечеру в большом чугунном котле уже повар сварил кашу рисовую с тушенкой. Марфе приказали накрыть стол на десять человек.  Елена носила воду с колодца, а дети  освобождали  пуньку  от  всего нужного и ненужного, унося все за хату. Марфа  веником  собрала  пыль с углов на потолке, вымела пол, сбрызнув водой.

– Gut! – чему-то радовался фашист.

– Kom zu mir, – позвал повар Марфу и протянул большую чашку с кашей.

– Дети, кушать.

Страх елозил по спине и сковал живот тупой болью. Елена  двигалась, как во сне, она вспомнила ту ночь и себя, девочку бегущую в горящем любимом городе.

– Лена, бери детей и к Дунюшке жить, меня  оставили  здесь  по хозяйству, возьми, что нужно. Тут не до фасону, успокойся и молись,– Марфа тихо сказала, повернулась  и  пошла, её окликнул немец.

Елена  смотрела  в след, она  не  узнавала  свекровь – ее  спокойный  тихий  голос  чеканил каждое слово, незнакомый  взгляд  прикрыл  собой  ту  другую  Марфу. Елена выполняла  все  ее  распоряжения, сейчас  Марфа  принимала  решения. Елена поняла, что Марфа  сделала  шаг вперед  и  прикрывает  семью. Елена  видела: к свекрови подошел немец и что-то быстро говорит, она  прямая, с  руками под новым  фартуком слушает, кивает, что-то говорит, выносит ведра на порог, берет коромысло, направляется не торопясь к колодцу, остальные ведра подхватывает повар и его помощники. Они идут следом  за Марфой, смеются.

– Где наши?  Где наша армия? Что же делать? – страх замешенный на вопросах самой себе сковал.

Елена торопливо приложила фартук к глазам. Обернулась на заплаканные  лица  детей:

– Все  хорошо, тихо.

Дунюшка  открыла  дверь. Елена взглянула на лютую соперницу, но бледное  испуганное лицо успокоило: «Испугалась, змея подколодная». Дунюшка держала за руку пятилетнего сына, который смотрел на Елену, как на  спасительницу.

– К вам подселили, пока жить придется  вместе, – сказала  Елена и положила тяжелый узел на лавку, дети положили свои узлы рядом.

– Сейчас надо идти в клуб на собрание, – Елена  не узнала  свой  голос, теперь она  главная здесь и она в ответе за детей и Дунюшку с ее сыном.

Над клубом развивался флаг со свастикой, пришли все жители. Выбрали старосту, угрюмого мужика с Каменной Горы, полицаем назначили на Чернево Тетеня, очень бедного и чудаковатого паренька. Ему тут же выдали форменный китель, рваную рубаху заставили снять, что вызвало у фашистов смех. Тетень нехотя  расстался со своим «добром», надел на хилое  тело китель и нацепил повязку на рукав.

– Gut, – хохотали немцы, увидев рваные штаны подвязанные веревкой.

– Schvaine, – ухмыльнулся офицер и что-то сказал солдату. Тот спешно выдал Тетеню галифе и сапоги с носками.

– Achtung! – гаркнул офицер, на трибуну поднялся  другой офицер и заговорил на чистом русском языке.

– Завтра с утра делим колхозные поля, каждая семья получит свои участки, убираете урожай, оставляете посевной материал, теперь  работаете  на  свою  семью и помогаете освободившей вас армии. Новый порядок, надо  выполнять  все  распоряжения, за нарушения  расстрел.

Елена  сидела  рядом  с  Паней, она  подружилась  с этой  женщиной, она тоже проводила  мужа  на фронт  и осталась одна с детьми. Поняли, что теперь надо держаться друг друга – это важно.

Вечером  в дверь постучали, Дунюшка  пропустила  в хату Марфу. Она поставила  на стол большую чашку с кашей.

– Как Вы тут? – спросила  Марфа, застилая  стол  настольником, который  принесла  с  собой.

– Не обижай, – Марфа строго  глянула  на  Дунюшку, та  уже  клала  на  стол  ложки  и  растерянно поглядела  на  Марфу.

***

Павел  поспешил  на  порог, услышав  рев  моторов, по  деревенской  дороге поднимая  пыль  мчались  мотоциклы, в  колясках  сидели  автоматчики.

– Фрицы пожаловали, – прошептал  Павел  Арине, которая  вышла  следом.

– Быстро  в  дом, – скомандовал  он  жене, – к детям.

Во  двор  повернул  мотоцикл, с заднего  сиденья  спрыгнул  немец  и  поднял  руку  в  приветствии. Павел кивнул. «Что  ты,  змей, приперся», – хотелось  крикнуть  Павлу, но  за  спиной те, кого  надо  спасать, как  тогда  спасал  во  время  Гражданской войны, уводил  от  погибели.

– Собрание в клубе, собирайтесь, неподчинение расстрел, – сказал на ломаном русском немец.

– Румын? – подумал  Павел, – Ein moment.

Павел прикусил  язык:       «Зачем?»

Немец обрадовался: «Schprehen Sie Deutsch?».

Павел кивнул. У клуба  собрались  все  жители  Кондрево, автоматчики  вытащили  из толпы  председателя  колхоза  и  Василия Ивановича. Их  поставили  у забора, бабы заплакали  с детьми. Павел  сделал  шаг  вперед, оттолкнув  в  толпу жену. Он  заговорил  на  немецком, сжимая  в  руках шляпу, он  говорил, он спасал  друга. Жители  смотрели  на  Павла  с  удивлением  и  надеждой. Василия  Ивановича  отпустили, а  Павла  Константиновича  назначили старостой.

– Колхоз  ликвидирован, поля  делим  на  всех.

К  Павлу  вернулась уверенность, он  в ответе за  всех, он  главный  теперь  среди  них.

– Барин, – шептались  за  спиной  у  Павла  люди, – а  мы  и  не  знали, вот  как бывает.

– Жил, как  мужик.

– А  куды  ему  деться  было, вот  и  прибился  к  нам,– прошамкал  дед, озираясь  по сторонам.

Павел  смотрел, как  вешали  флаг  со свастикой  на  контору.

– Да… вон  как  поворачивает, какие  муки  Россиюшка и народ принимают. Что  же  будет? Эх!  Много  крови  прольется, Сталин  не отдаст  страну, – мысли  тревожили Павла, в  минуту опасности  обострялись все чувства, был  страх, переходящий  в  злость, – Нельзя  паниковать, люди смотрят, сейчас  он  для  них надежда.

Павел  собрал  всех  у  конторы, у него  уже  были  бумаги, как  делить  и  по  сколько  земли  каждому.

– Теперь будем  жить по-другому, вести  единоличное  хозяйство, получите  землю, семена  для  посева. По  всем  вопросам  ко мне. Теперь  к  вам  не  придет добрый  дядя  и  не  накормит, работайте, а  работать  на  земле  вы умеете. Не  нарушайте  порядок, наказание – расстрел. Тихо  и  спокойно  живите, тогда вас никто  не  тронет. Вопросы  непотребные  не  задавать, я  сам  не знаю.

Павел говорил  перепуганным  людям, их  взгляды  были  устремлены  на него. Павел  в  толпе  увидел  Василия  Ивановича, строгий  взгляд  тот тут же отвел  в сторону, прижимая к себе двоих малолетних  детей.

– Да-да, надо  что-то делать, – думал  Павел, пытаясь  понять, что от него хочет офицер.

«Рыжий, толстомордый, что тебе неймется?» – злость распирала Павла, но наткнувшись на испуганный  взгляд  Арины, заговорил по– немецки  с фашистом  и понял, нужно назначить двух полицаями. Это Павла  озадачило, своей жизнью он уже распорядился, но другими как?

Фашист уже терял  терпение.

– Матвей, – Павел обратился к деревенскому кузнецу, – тебя  берут  работать полицейским.

Всегда угрюмый и молчаливый человек  вдруг  закричал  высоким  голосом:

– Мой  отец и дед  погибли  в Гражданской защищая… – у него от волнения перехватило горло, и он зло плюнул в сторону офицера.

Тот побагровел, выхватил  пистолет и шагнул  в сторону кузнеца. Толпа  метнулась, услышав  выстрелы. Солдаты  утащили  тело убитого. Тогда  заговорил  Павел:

– Тихо, только тихо, все должны жить. Этим  только вред  себе  и родным, сейчас надо два добровольца, будем  вместе работать, при любой власти нужен порядок. Война, идет война. Из  толпы  вышли  два брата из бедной семьи и дали свое согласие работать. Люди  ещё не отошли от ужаса, они  смотрели  с  надеждой  на  большого, крепкого  человека, на бледное  конопатое  лицо, но взгляд  выпуклых  голубых  глаз  уверенно смотрел на них.

– Без паники, получили землю, работайте, чтобы  зимой  не положить зубы  на  полку. Работать вы  умеете.

Домой  расходились молча. Арина  молча накрыла стол, дети сидели за столом тоже молчали, все были ошарашены  последними событиями.

– Вам бы было легче стало, если бы я с семьей  встал рядом с Матвеем? – закричал вдруг Павел.

– Нет выбора, опять жизнь загнала  в угол, тут  не  до фасону. Чем  я навредил? Я в ответе за людей, не я, так другая сволочь такого наворотит, – Павел  махнул рукой и вышел из хаты.

– Беда, – заплакала Арина, – что делать?

Дети молчали. Арина вышла в сени, увидела Павла стоящего на пороге, опущенные плечи  дрожали. Услышав шаги он торопливо тиранул рукой по лицу:

– Что ты? – он обернулся к жене.

Она молча взяла своей рукой его руку и молча стала рядом.

     Поужинав, семья  молча сидела за столом. Павел смотрел на угрюмые лица родных и тут он начал говорить тихо, не торопясь:

– Человек без лидера, как стадо без пастуха. Нет теперь председателя, враг пришел, а жить надо. Нас оккупировали они, они диктуют свой порядок, идет война, жизнь и копейки не стоит. Моя задача всех сохранить, а наши  придут, там видно будет. Они смотрят на меня, как на предателя, не понимая, что я собой прикрываю  их жизни. Вон  и братец  твой волком смотрит, – Павел  взглянул на Арину и замолчал, – беда  да и только.

С утра лил дождь, деревенская дорога раскисла, два полицая слонялись  и месили новыми сапогами грязь, нацепив на новые кители повязки и поправляя на плече винтовку. Павел составлял списки жителей, сегодня  надо раздать жителям колхозное стадо коров, поделить на всех лошадей и птичник.

– Забирайте коров и лошадей, заготовленными кормами будем пользоваться все, корма много: и сена, и силоса.

Павел  говорил громко, кричал на нерешительных мужиков:

– Бери, пока дают.

Гитлеровцы спрятались в теплушку от дождя и играли в карты. Они поглядывали в окно, наблюдая, как большой седой человек четко выполнял их приказ, он быстро распределил коров и лошадей семьям. Коровник опустел и конный двор тоже. Василий и Михаил, оседлав лошадей, гнали домой двух  молодых коров. Павел направился к теплушке, остановился у порога:

– Что я всю жизнь на рожон лезу? – думал он. Павел поздоровался, ища накуренном помещении глазами старшего. Он  заговорил  неторопливо, тихо, враги  притихли  и  не перебивали. Павел  просил для многодетной семьи кузнеца лошадь и корову.

– Gut, – немец махнул рукой, рассматривая свои карты.

Павел  оседлал  молодого жеребца  и погнал  рябую  молодую корову. Люди наблюдали, как Павел заехал во двор вдовы кузнеца. На порог вышла маленькая женщина  в черном.

– Забирайте, ваша доля, – Павел подал  вожжи.

– Доля, – вдова погладила корову по спине, – и ты Доля тоже, – она  погладила  по гриве.

– Завтра привезут сена, свеклы  кормовой, – сказал тихо Павел, но вдова повернулась к нему спиной и повела скот во двор,что-то им говорила, а они послушно шли рядом. Из окна смотрели совсем еще маленьких пять ребятишек.

– Да-да, – поежился Павел, – доля.

Вестей с фронта от родных не поступало, в деревне осталось несколько гитлеровцев.

***

Битва под Смоленском в июле 1941 года приостановила наступление немецких войск на Москву. Но к 1 декабрю нашими были оставлены Одесса, Харьков, Киев, Днепропетровск. Павел видел, как немцы торжествовали, играли в карты, пели свои песни, с теплушки доносилось пиликанье на губной гармошке. Павел увидел,что немец машет ему рукой, приоткрыв дверь накуренной теплушки.

– Крым капут, шнапс пить, – «немовал» румын.

Павел сразу не понял, а уже офицер радостно сообщил:

– Крымский фронт разбит с большими потерями у русских.

Павел хватал воздух, спазмы  сдавили горло: «Костя, Костя, сынок», – ему хотелось закричать. Он отвел от себя руку с рюмкой шнапса и указал на горло: «Krank…».

Павел вышел на порог, судорожно хватая воздух, он торопливо пошел уже зазеленевшим лугом, потом картофельным  полем. Он плакал от горя и бессилия:

– Что говорить Арине? Вдруг Костя выжил в той мясорубке? Захватили и Киев, и Одессу, и Харьков, пол-России. Судьбинушка, что же ты так карулесишь, где я нагрешил? Или кто из моего рода?

Павел шел через поле к деревне, – там жена волнуется с детьми.

– Хватит скулить староста…, – он выругался грубо и зло.

Он видел как у людей вздрагивали занавески на окнах,

«Все видят, все слышат», – размышлял Павел.

– Молятся за своих, не ведая, что немец уже под Москвой.

Павел чувствовал беду, но он и представить не мог, что, как его раненый сын в отступающих 51-й и 47-й  армии под шквальным огнем упал у самой воды, Азовское море кипело от взрывам. Береговая полоска у моря усеяна телами погибших, среди них и командующий 51-й армии Львов.

Волна с шумом набегала и, краснея от крови, откатывалась. Константин Павлович почувствовал тепло песка, нагретого майским жарким днем, любимый запах моря, он взглянул в синеву, затянутую дымом страшной битвы.

– Господи, – силы ушли, волна плеснула соленой волной в лицо, но он это уже не почувствовал.

Арина отрешенно смотрела в окно, бледное искаженное тревогой лицо пугало Мишу и Николая. Она вопросительно взглянула на вошедшего мужа и добавила:

– Душа не на месте, с утра, как камень навалился, что-то с Костей, сон плохой приснился, сорвался Костя с обрыва, вниз упал, а там огонь и дым.

Павел неуклюже осел и завалился на лавку в Красном углу, испугав жену и детей. Через два дня Павел совсем поседевший, с осунувшимся лицом, наконец, встал с постели, вышел к завтраку. Василий угнулся, боялся взглянуть на отца.

– Нагулялся кобель, – сказала Арина, перехватив взгляд мужа, – жениться просится.

– Пусть женится, – тихо закашлявшись, сказал Павел, – кот мартовский.

– После Покрова, не раньше, посевную закончим, а там работа закипит, после Покрова.

Елена все лето с детьми от зари до зари работала на своих наделах. Пололи свеклу и морковь, окучивали несколько раз длинные гряды картофеля. Рядом трудились на своих наделах соседи. Поднялась трава, зацвели луга, начался покос, заготовка сена на зиму скоту. Скоро уборочная, люди работали, колхозная земля уродила хорошим урожаем.

– Вестей с фронта не было, радуются фрицы, – сообщала Марфа. Елена понимала, что пока их верх. На своих наделах работал и стар и млад, дел было в не впроворот, люди приспосабливались к новому порядку, в  деревне осталось несколько гитлеровцев да Тетень, который слонялся по деревне. Вечером люди шли в клуб, он был битком как и в мирное время, гармонист играл то вальс, то барыню, то фокстрот. Приходили и немцы, они пиликали на губных гармошках. Наигрывали «Катюшу». Народ танцевал, забывая о войне. Марфа в пустой хате стояла  перед  иконами  на коленях и молилась за сына, за Василия. А он сидел в землянке, весь день выносил на себе раненых, болота начали подмерзать, тонкий лед ломался, мокрый, замерзший, но живой он приходил в свою землянку, подбрасывал дрова в буржуйку и развешивал одежду.  Он думал о родных, мысли пугали:

– Живы ли они?

Марфа чувствовала, что жив ее Василий и без конца молилась. Ей  не нравилось, что Елена с Панюшкой  бегает в клуб, как молодая, но Марфа молчала, боялась  разгневать Елену.

В Чернево Аспосов день пристольный праздник, к нему готовились, ждали гостей. У каждой хаты стояло по несколько подвод – гости  понаехали, а вечером все в клуб. Клуб был на большаке напротив Конного двора. Лихо играли гармошки. Солдатки кляли это веселье и молились за своих. К Елене приехали в гости братья, после застолья тоже пришли в клуб. Василий под два метра, раскинув длинные руки бил дроби и «сыпал» частушки:

– Меня милка заразила, и я ее заразил, у корыто посадил и на речку отвозил.

Стоял хохот. Народ тяжело работал  и по-прежнему танцевал, как и нет войны. Это потом посыпятся похоронки.

Павел смотрел в расписанное морозом окно, через маленькую проталинку на сверкающий иней  березы. Это он с Костей ее посадил в первую весну здесь на чужбине. Костя придерживал деревце, а он подсыпал и тромбовал землю, рядом стоял  Арина с Тосей  на руках и тринадцатилетняя Елена. Березка прижилась, вон какая красавица за двадцать лет выросла. А семью не очень жаловала чужбина, четырех детей похоронил, пятерых вырастил. Елена барышня, веселая, умная  девочка, теперь колхозная баба, смерилась, рукой махнула, как все, деревенщина. Костя радовал, что с ним? Его часть в Крыму была. Павел надел полушубок овчинный, ноги в валенки с галошами, опустил уши у меховой шапки. Арина подала ему теплые рукавицы из овчины. Снег скрипел под ногами,с деревьев сыпался иней. Павел взял лопату и неторопливо стал отбрасывать снег.

– Отец, я сам почищу, – Миша на ходу застегивал полушубок.

– Не, разминка, залежался, спасибо  сынок, – усмехнулся Павел. – Сходи-ка к вдове, да спроси, чем им помочь, может что надо?

В деревне было тихо, немцы прятались от мороза в теплушку, два полицая слонялись по деревни, детвора  шумела  на  горке, наваливались на сани и неслись на них с накатанной кручи, визжа от страха. Павел заходил в теплушку за распоряжениями, его приглашали  иной  раз к столу, угощали  шнапсом, немцы рассматривали  фотографии  родных, присланные из дома.

–Stalin und Gitler kaput, – немец подносил ладонь к горлу, поглядывая, как бы офицер не вошел.

Они выпивали, среди крика и визгов  Павел узнавал о сводках с фронтов.

–Да-да, – думал Павел, – не сладко вам на русской земле, сволочи. Дома он рассказывал Арине о боях под Москвой, о больших потерях, в брянских лесах партизанский отряд большой фрицам покоя не дает.

– Тяжелые бои идут, хотели по быстрому Россию свалить, да не тут-то было. Мерзнут фрицы, они такой зимы не видали, вон от мороза бревна трещат.

Тося с четырехлетней дочкой Анечкой пришла к родителям вечером, накануне Павел привез пушистую елку, в хате запахло хвоей. Теперь он снял с потолка в сенях большую коробку с елочными игрушками. В доме запахло Новым Годом, елка нарядная  в бусах и шарах сверкала.  Аня спела у елки песенку, она ее долго учила, повторяя за мамой. Все захлопали в ладоши и Арина сняла для нее с елки конфетку в блестящем фантике. Девочка спрятала конфетку в карманчик:

– Дома съедим, – сказала она маме.

Павел взял гармонь заиграл:

– Крутится,  вертится шар голубой.

И этим испортил веселье, Арина приложила фартук к глазам и ушла из залы. Павел отложил гармонь:

– Тося, завтра с утра  поможешь матери, борова резать будем, пудов  десять точно, сколько его еще держать? Лена с детьми приедет, вот и погуляем,  встретим сорок третий. Мяса всем хватит и сала посолим.  Симу надо пригласить с ее оглоедами.

Арина поглядывала  на  мужа: «Что с ним?  Озлобленный, все с подковыркой, как подменили. Ссутулился, ногами шаркает и ничего не говорит, что у него на Душе творится?» – гадала Арина. А Павел завел разговор сам:

– Скоро-скоро наши погонят фрица.

– С чего ты взял? Немцы не волнуются… – заговорила торопливо Арина.

– Шкурой чую, – перебил Павел, – что они спасибо скажут? Всех собак на меня повесят, а что я им плохое делал?

Арина растерялась. А Павел говорил:

– Теперь уходить некуда, да и возраст не тот, сыновьям сразу в военкомат и  на фронт, Родину защищать, а то тоже попадут под горячую руку. Рано или поздно каждому придет время, когда ответ придется держать. Все всплывет, рад бы изменить, да не тут-то было, оглянешься и кричать хочется, ну почему так?

Павел взглянул на жену:

– Ну что мать? Сына будем женить? – Павел засмеялся, обнял жену, – пусть рожают внуков, род наш продолжат.

Арина всхлипнула:

– Чьи бы бычки не прыгали, телятки будут наши.

Павел сплюнул через левое плечо:

– А ты для чего? Лахудру направь на путь истинный. Вон плетка на гвозде. Коль у сынка глаза помутились, втюрился.

Вечером Василий привел невесту в дом знакомиться. Шура боялась, стояла опустив голову, румяное лицо стало еще румяней.

– Ну что? Венчаться им? – Арина взглянула на мужа, тот махнул рукой.

Шура улыбнулась, показав на щеках ямочки.

– Лицом  пригожа, да одежда не гожа. Тося, выбери у себя  платье понарядней для невесты, туфельки  на  каблучке, если велики, ваты подложит.

В воскресенье рано утром  у  ворот  десять подвод, от лошадей шел пар. Сима с дочерьми украшали цветами и лентами дуги, в  сани набросали охапки душистого сена. Играли три гармошки, Павел для согрева вынес бутылку самогона гармонистам и они старались. Собрались деревенски поглядеть на свадебных, даже немцы вылезли с теплушки и с любопытством глядели, притопывая от мороза под музыку. Свадебные, разогретые  угощением,  садились в сани, невеста  с женихом  уселись в  сани, украшенные лентами и цветами. Лошади пошли рысью, гармошки играли, песни летели по бескрайним снежным просторам, люди, отвыкшие от праздников, выбегали из хат услышав гармошки, они с изумлением смотрели на вереницу украшенных лошадей, веселых людей, лошади галопом уносились мимо.

– Крутится, вертится  шар голубой, – лихо летела  веселая  песня.

– На Чернево, – скомандовал Павел.

    Возле хаты  Марфы  стоял  молодой  вороной  жеребец,  запряженный  в сани. Михаил бросил на сани еще большую охапку сена. Марфа подала внуку новую постилку, он аккуратно расстелил ее поверх сена.

– Едут, едут, – взвизгнул радостно стоящий на дороге полицай Тетень. Гармошки грянули:

– Ой, полным полна моя коробушка, есть и ситец и парча…

Люди вышли на дорогу.  Елена с дочками села в сани, Михаил хотел подождать, пока все развернутся. Но Павел крикнул:

– На таком жеребце только вперед, красота какая!

Михаил  натянул вожжи и жеребец пошел галопом, сани кидало в разлет.

– Вот это да! – Сказал Павел,—хорош! Он  знал, что Воронок тогда осенью  вышел  из  боя раненый в сорок первом без всадника, под Карачевом сражалась и конная дивизия против танковой дивизии немцев. Воронка зацепило осколком, Михаил нашел его на лугу у речки, выходил.

    Лошади шли рысью.

– Крутится, вертится шар голубой, – хор голосов и гармошек летел над большаком, люди выбегали на улицу на ходу застегиваясь.

– Это кто? Чьи?

Они смотрели вслед, долго стояли на дороге, слезы замерзали на лице. Выбегали люди, немцы фотографировали свадебную вереницу.

– Пусть немчура посмотрит, как  русский народ гуляет, – Павел  взглянул на жену, – довольна?

– Кажись невестка-то беременная, живот заметен.

– И что, выкинуть ее из саней предлагаешь? – разозлился  Павел.

–Зачем  же? Пусть женятся, а там посмотрим, затеял гулянку, так погуляем, – сказала Арина.

– Город  какой  красивый, купеческий, дворцы один в один, ухоженный, деревья  побелены, – Павел взглянул на  жену, – довольна значит?

А чего же не повеселиться? А то от жизни такой с ума можно сойти.

– Да-да, ну где тут церковь? – нетерпеливо  крикнул Павел.

– Успокойся, люди смотрят, – сердито прошептала Арина, – вот и поворот налево перед больницей.

–А вон купола видны рядом, – указал Павел вперед.

– Не. Это Никола, не работает, там пленные наши в ней, – обернулся мужик, подстегивая лошадь, но тут же поправил:

– Ваши.

Павел побагровел и двинул  мужика  кулаком в спину:

– Наши дурак, наши. Мужик отлетел на обочину в сугроб. Павел  подхватил вожжи. Сзади засвистели, раздался хохот.

– Подобрали, – сказала Арина.

Свадебные слезали с саней, разминая ноги после дальней дороги. Арина размашисто  перекрестилась три раза на икону над входом в Собор. Старинные стены, фрески со святыми, иконы, запах горящих свеч и пение церковного хора в один миг охладили горячие головы свадебных. Все смиренно склонили головы и только голос старого священника. На моленые  веками стены Собора оградили людей вдруг от той суеты, что за стенами. Люди молились, каялись, просили, они вспомнили о главном – о Душе, о покаянии  и смирении.

Они вышли из Собора притихшие, опять размашисто перекрестились на икону у входа. Поземка уже успела замести следы, пошел снег. Лошади жевали  лениво сено. Свадебная  вереница  с  чувством  выполненного важного  долга направилась в обратный путь. Лошади  шли рысью в метели, она усилилась.

– Но! Но! Пошла! – летело над городом, грянули гармошки.

За два года оккупации карачевцы отвыкли от праздников и веселья, они смотрели вслед, не зная, что уже Юго-Западный фронт под командованием генерала Н.Ф.Ватутина и Донской фронт под командованием генерала К.К.Рокосовского окружили и уничтожили в Сталинградской битве тринадцать немецких дивизий. Где шли бои на улицах города за каждый дом, а сам город превращен в строительный мусор. Один миллион тонн бомб было сброшено фашистами на Сталинград.

В колхозной канцелярии, ее только построили перед войной, были накрыты столы, лавки накрыты новыми постилками, приглашенные рассаживались, разглядывая многочисленные угощения, пришли и немцы. Пили все много, закусывая холодцом, мясом, черными груздями. Кричали:

– Горько, – невеста, смущаясь, вставала для смачного поцелуя. Гармошки играли, не уставая, танцы пьяного народа до упада. Жених почти двухметрового роста бил дроби с частушками и кружил маленького роста любимую жену в вальсе.

– Разошелся, – кивал Павел. Грянула «Семеновна», и тут Шура вырвалась в круг и пошла в пляс, запела громко, звонким голосом, да так красиво, залихватски, что свадебные от изумления стали бить в ладоши.

– Хоть на это Бог создал, – засмеялась Арина. Офицер постучал вилкой по стакану и встал. Все слушали, но не понимали о чем речь.

– Подарок для молодых, – прошептал Павел.

Немец вручил ключи от канцелярии Василию.

Постель молодых перевезли в канцелярию, они были довольны таким началом. Перед Пасхой Шура родила мальчика, назвали Мишей.

– Шалава, – сплюнул Павел, – вертихвостка.

– Я тебе говорила, – кивала Арина, – да и сходства пока не вижу.

– Опозорила сволочь.

– Ты за Тоськой приглядывай, – прервал жену Павел.

***

Марфа накормила скот и возилась у печки, Елена еще спала с детьми.

–Отпустило, спал мороз, – Марфа поглядывала в окно, иней сыпался с ракиты и искрился на солнце, вот-вот зазвенит капель, как там сынок? Ни слуху, ни духу. Марфу испугал плач Елены, она кого-то звала и вдруг закричала:

– Тося, Тося.

Марфа увидела, что Елена очнулась, и села на постели.

– Сон, страшный сон, – тревожась, все больше говорила она.

– Буди Капу, пусть в Кондрево бежит, Душа волнуется.

Капе уже тринадцатый год, невысокая, шустрая девочка быстро оделась. Тринадцать километров полями, лугами, пригорками и вот вспотевшая и румяная от бега она открыла дверь хату к Тосе. Плакала четырехлетняя Анечка, в комнате на кровати лежала Тося, она стонала, что-то шептала. Арина стояла рядом с Симой. Тося увидев Капу, поманила ее рукой:

– Беги за мамой, умираю, Анечку заберете себе.

Капа оторопела от ужаса, ноги несли опять ее назад, со страшной вестью  спешила девочка к матери. И вскоре уже вдвоем бежали в Кондрево Елена с Капой.

– Нагулялась, нашла себе пропасть, – пробурчала Арина вместо здравствуйте.

Тося уже никого не узнавала, медичка развела руками:

– Выше сорока, зашкаливает, – кивнула на градусник.

     Стоял  мороз, люди вышли проводить Тосю.

– Мама  в  платице, ей  холодно, – плакала  Анечка.

– На  Чернево отвези Елену с детьми, – распорядился Павел Михаилу, нечего тут мерзнуть.

– Вот и пошла полоса, только поворачивайся, – прошептал Павел Арине.

Река времен несет в разбеге,

Зигзаги, омут, водопад.

То затаится в страстной неге.

А то навстречу камнепад.

Поток стремительный пугает,

С молитвой взгляд на небеса.

Река волною умывает

И снова верим в чудеса!

Всю дорогу Елена молчала, Воронок шел рысью, в воздухе уже пахло весной.

– Второй год идет война, второй год оккупации. Жив ли муж? Костя, Костя…, – Елена тихо плакала.

– Отец, мать, братья, все на перекос… Анечка, бедный ребенок не выдержал такой удар.

Елена вспомнила свою первую Шурочку, какую девочку потеряла. Во дворе стояла Марфа и разговаривала с Паней. Елена обрадовалась, увидев подругу. Паня переживала за Елену:

– Это невозможно вытерпеть, сколько бед, одна за другой.

Марфа накрыла стол и вынесла из чулана бутылку вина.

– Борова нашего фрицы увезли, один остался, – заплакала Марфа.

– Чтоб они, сволочи, подавились, – зло выругалась Елена.

Марфа перекрестилась, повернувшись к иконам. Подруги пили вино и говорили о своем, Марфа села за прялку и тоже думала о своем.

– Твой Колюшка что учудил, рожи корчил немцу, тот Мишку моего на лошади догнал и плеткой  сек, перепутал, они в одинаковых пиджаках, вон малый на печке лежит весь в рубцах.

– Вот, гаденыш, ну вот он у меня сегодня получит, – Панюшка  разозлилась, ей было неудобно за поступок сыны, – дубине уже семнадцать, а он вон что вытворяет.

Елена махнула рукой и налила себе и подруге:

– Мам, тебе налить, – она повернулась к Марфе. Та покачала головой.

– Как там наши? Живы ли?

– Егор Савелича тоже ушел на фронт, вон Савелич слег, не дождется сына, один он его растил. Соседи подкармливают его, воду приносят. Жив ли Егор?

Паня взглянула на Елену. Она знала, что этот синеглазый паренек волновал подругу.

– Голодранец, – смеялась Елена  и отводила взгляд, – Видела его сегодня, чего приснился? Полем бежит, васильки рвет, падает, опять бежит, а глаза как васильки.

– Думает о тебе, думает. Елена пила вермут с привкусом полыни.

– Чем-то надо обработать спину, живого места нет, – Елена волновалась и Паня не выдержала:

– Пойду, надо мазь  искать.

Она торопливо шла по большаку, жарко, солнцепек, увидела  у колодца младшую дочку Марию, тринадцать лет, а вон как выросла, что Колюшка и она каланча. Панюшка маленькая ростом, шустрая, а эти вон, куда растут?

– Колюшка дома? – на ходу спросила.

– Дома, дома,из дома не ногой, – отозвалась Мария, доставая ведро воды из колодца.

Панюшка увидела два немца за столом обедали,с удовольствием ели похлебку, любуясь в окно игрой детворы в лапту. Колюшка тоже за столом теребил колоду карт:

– Ма, обедать пора....

Панюшка закричала с порога:

– Жрать захотел сволочь?

Она рывком сняла с гвоздя плетку немца и через плечо секанула сына. Колюшка взвыл и хотел выскочить в окно, но сбил цветы герани в палисадник, понял, что застрянет, получив еще удар плети, прыгнул с воем через стол, опрокинув лавку, в двери с ног сбил Марию, ведра с водой взлетели и со звоном покатились. Немцы выскочили на порог, схватившись от смеха за животы. Панюшка с плетью погналась, но Колюшка сиганул через канаву и скрылся в зарослях. Елена шла к подруге за мазью и видела бегущую с плетью Панюшку, сиганувшего в кусты Колюшку. Она вошла в хату, подруга большой тряпкой собирала воду с пола. Мария плакала в голос, нога покраснела и опухла у щиколотки.

– Сволочь, змей подколодный, шкуру сниму, Машку тоже покалечил, – Панюшка разошлась и без сил уселась на лавку.

Елена подала ей стакан воды, убрала со стола разлитую похлебку.

– Наливай в таз чуть теплую воду, мыло брось, надо ногу вправлять, – простонала Паня.

Потом они, смеясь, вышли на порог, немец принес тюбик мази, событие его развеселило, он показывал на колодец:

– Колюшка дорт.

Панюшка махнула рукой и отвернулась.

А в это время у Прохоровки шла «танковая дуэль». 5-й танковой армией командовал генерал-лейтинант Павел Ротмистров. Сошлись около тысячи танков. Дикий грохот разрываемого железа. Сплошной рев моторов.

– Огонь! – Егор не услышал свой голос. Он видел как выстрел в упор своротил башню у «тигра», мимо бежали фрицы, выскочив из подбитого танка. Егор  открыл люк и как в тире расстрелял бегущих из пистолета. Достал из аптечки бинт и, свернув кусок бинта, заткнул уши. Протянул бинт товарищу, увидев кровь у уха.

– Огонь! Огонь! Огонь! – хрипло  кричал Егор.

– Пока живы, бьем врага, – обернулся к товарищу Егор.

– Горим, – сказал товарищ, – уходить надо.

Егор открыл люк, гарь и скрежет. Огнем обожгло лицо и отбросило на землю. Егор заполз под стоящий рядом танк, отодвигая убитый экипаж.Его танк горел. Земля гудела от взрывов.

– Наш пошел на таран, снаряды кончились, – Егор смотрел как два танка встали со страшным ревом на дыбы и повалились на бок. Из люков выползали экипажи. Егор прицельно расстрелял фашистов. Взрыв снаряда рядом оглушил, осколки ударили по соседнему танку. Стало горячо ногам.

– Зацепило, – Егор понял, что перебило две ноги. Он достал из аптечки жгуты и перетянул выше ран. Отпил из фляжки.

– Битва скоро закончится, коль тараны пошли и рукопашная, а там очередь санитаров, подберут.

Небо стало черным от гари и содрогалось от взрывов. Глаза воспалились и щипали.

***

Павел увидел мрачные лица фашистов, они стояли на пороге теплушки и молча курили.

– Видно всыпали хорошо им наши, – усмехнулся Павел.

Он пошел через луг.

– Думай, голова, думай, фронт уже накатывается, рядом, пятится фриц, что-то надо делать, свои спасибо не скажут и семья может пострадать, тревога перехватывала горло. Народ в поле, кто уже молотить начал, у кого покос, а того не ведают, что уже вот-вот тут такое начнется, немчура упирается, да только у наших верх теперь. Да попал я в переделку, а идти некуда.

Август выдался жарким, Елена жала серпом пшеницу, а тринадцати летняя Капа вязала снопы, десятилетняя Шура ставила их по десять штук пирамидкой.

– Пусть ветерок продувает, – кивала Елена.

Михаил на подводе возил к дому торф и складывал в кучу. Марфа их укладывала на ток, чтобы потом резать на скибки, сушить на солнце. Во двор забежал Тетень:

– Завтра всех гонят в Германию и народ, и скот, – махнул рукой и побежал дальше.

Елена пришла домой вечером, она тяжело села на порог рядом с плачущей Марфой. Дети сели рядом, Миша распрягал Воронка, вскочил на него и галопом к Снежке. Воронок любил купаться, вода, как парное молоко, а потом щипать рядом на лугу сочную траву.

– Наши рядом, поперли фрица, – сказала Елена, – Да, что Бог дает, все к лучшему. Собери еды, одежды, остальное спрятать в погребе, далеко не уйдем, – Елена взглянула строго на Марфу.

– Чему быть, тому не миновать.

Скот погнали и на большаке собралась длинная колонна испуганных жителей с узлами и плачущими детьми. Согнали черневских, с деревень – Хотеншино, с Каменной Горы и с Нового света. Народа много. Фашисты на мотоциклах поднимая пыль торопили. Панюшка шла рядом с детьми. Люди чувствовали напряжение в воздухе, смотрели в небо.

– Гроза, а на небе ни тучки.

– Наши рядом, – кивнула подруге Елена.

Фронт рядом. Уже за селом Вельяминово слышна была канонада боя. Немцы на мотоциклах, лающая речь, испуг на лицах фашистов, рядом стали падать снаряды. Елена увидела, что немцы в панике развернулись и повернули назад.

– Всем в лог! – неожиданно громко закричала Елена, заголосили дети и женщины.

Сошлись в битве две армии и люди оказались на линии огня. Скрежет, грохот, вой, ужас, гарь бросили людей на землю, они прижимались к земле в логу. Высокая трава в ромашках, колокольчиках и душистой кашки вздрогнула и прикрыла людей. Началась паника. Над головами бесконечный шквал огня. Елена толкнула детей в маленькую ложбинку и упала сама. «Глину брали здесь», – подумала она. Земля гудела, над головой пугающий свист, сошлись в беспощадной схватке две армии. Небо заволокло черным дымом, казалось, что никогда не прекратится, грохот битвы, скрежет железа и свист снарядов. Елена прикрывала детей:

– А где Мишка?!

И она закричала, не слыша своего голоса от рева моторов. Вечером все затихло, люди зашевелились и  увидели всадников, это была разведка – свои, идите все в сторону Кондрево, освободили, там немцев нет. Радостная весть волной пошла по логу. Вереница людей торопливо уходила в сторону освобожденной деревни. Елена бежала с детьми и холод ужаса поднимал волосы:

– Где сын? Миша, сынок!

Елена зашла с детьми в хату, Арина сидела на лавке и отрешенно глядела на сыновей. Они  торопливо собирали вещь-мешки. Тринадцатилетний Николай смотрел в окно и плакал.

– Отца увели, даже попрощаться не дали, зашли двое и увели. Этих на фронт, а Мишке семнадцать, год приписал, – Арина взглянула на Елену.

– А Мишка твой жив? – Елена пожала плечами и обессиленная села на лавку.

Арина кликнула невестку:

– Собери с собой Ленке еды: сала, хлеба, яиц свари.

За перегородкой голосила Шура с годовалым сыном на руках. Она торопливо отдала сына в руки Капе и пошла в чулан.

– Надо уходить, – Елена решительно встала, – надо домой пробираться, может Мишка вернулся.

Михаил ушел ночью из под Погара, он бежал и мысли были страшней другой: «Живы ли мать и сестры?». Он плакал по Воронку, брошенному там в обозе. Он шел к дому. Еще вчера людей гнали фашисты по этому большаку в Германию. Сегодня люди возвращались назад в свои деревни, наши погнали фашистов, фронт уходил на запад. Люди плакали, глядя на обугленные поля:

– Сожгли весь урожай, твари!

– Голод.

– Картоху выкопаем, будем есть картоху и свёклу с морковью.

Елена ужаснулась увидев вместо хат на большаке пепелище.

– Придется жить в погребе, может сарай цел, – ответила ей Панюшка.

Комунна осталась целой, по ней фашисты уходили  через Снежеть на Юрасово. Карачев уже был взорван и лежал в руинах. Был возведен мост  через Снежеть из разобранных сараев. Елена увидела раскопанный лаз в погреб, у нее все внутри похолодело:

– Что делать? Голод.

Она теперь по-настоящему опять испугалась: чем кормить детей?

Потом люди заговорили,что Картомышев захватил в своем погребе Кирюху рыжего, но огромный мужик молча смотрел, как убегал прочь мародер. Деревенские или так боялись его мать-ведьму, или заговор был ее. Кирюха с семьей заранее в канаве сделал подкоп и выждал с семьей, когда уйдут немцы. Пол деревни прошел по погребам. Так встал вопрос,как выжить?

Был август 1943 года.

– Ну и хватили голода тогда, – часто вспоминала Капа, – ели лебеду, крапиву, но никто не умер с голоду.

Смеялась вспоминая:

– Работали, копали поля под лопатку, десять соток норма в день. А вечером бежали в клуб, весь народ был там.Ну и танцевали.Стали с фронта получать похоронки, погибли молодые совсем, какие ребята были добрые, красивые! Сразу, в самом начале погибли. Пришла и похоронка,что погиб Костя в сорок втором в Крыму. В сорок четвертом погиб и Михаил в Кенигсберге.

Елена дождалась сына, он на ходу вскочил на полуторку в Вельяминово и на ходу спрыгнул на большаке. Спрыгнул неудачно, нога выскочила из сустава . Панюшка несколько раз вправляла ногу, но гнали и его рыть окопы, нога опять выскакивала. Две операции не помогли. Нога стала короче, Михаил остался хромым. Много слез пролила Елена. Семья голодала. Капа с Шурой шли в поле собирать «тошнотики»,затопая в оттаявшей земле девочки собирали мерзлую картошку. К новому году Панюшка дала Елене десять килограмм  муки. Мужики начали отстраивать большак, школу.

А весной народ вышел в поля, норма десять соток вскопать в день под лопатку. Капе пошел осенью четырнадцатый год. Она работала наравне со взрослыми. А вскоре и стала лучшей, работала играючи, ей нравилась любая работа. Семена привезли для посева с района и пошла работа. Уже  осенью семьи получили на трудодни рожь и пшеницу. Загрузили погреба овощами. Народ повеселел, стали есть хлеб. В новом клубе собирался весь люд. Елена  с Панюшкой сидела до поздна. Они весело смеялись,что-то обсуждали,у них были свои тайны, лишь им известные. Елена знала,что Марфа все по хозяйству переделает, да у нее и днем забот хватало. Марфа молилась, просила за сына. Шла война с кровопролитными боями. Марфа тяжелой работой отгоняла тревогу и тоску по сыну.

Летом пришла пешком  с Кондрево Арина. Деревенские смотрели на незнакомую высокую старуху, которая неторопливо шла по деревне. На палке через плечо у нее висел узел, седые волосы  выбились из под платка. Она повернула у ракиты к хате, ей навстречу выбежала Марфа. Арина развязала узел, на стол высыпала лесные орехи, осторожно, аккуратно сгребла их в кучу. Она тяжело опустилась на лавку:

– Дай воды, – она взглянула на Марфу, – где дочка?

Арина пила жадно холодную колодезную воду.

– Хорошая у  вас вода, – она кивнула Марфе, – Дорога дальняя, устала.

– А вон и Лена пришла, за ней Шура сбегала, – сказала Марфа, взглянув в окно, – сейчас и пообедаем вместе.

Елена взглянула на мать и застыла как вкопанная, Арина положила молча похоронку.

– Миша погиб? – закричала Елена, она видела сон, и он несколько дней не давал покоя, страшный сон. Арина закрыла лицо руками и тут же убрала их, она молча сидела опустив голову.

– Сколько горя навалилось, как у них сердце выдерживает? – думала Марфа.

– Гиблое место, в гиблое место семью привели. Жив ли Вася? – Арина говорила не обращаясь к Марфе и Елене.

– А как все хорошо начиналось. Десять деток родила, какие дети были! Павла увели, прикладом в спину. А он всех сберег в  оккупации, все в деревне живы. Помогал слабым. Вот как судьба поворачивает. Чужих сберег, а свои сыновья погибли на войне за Родину.

Марфа с Еленой плакали.

– Ушел Миша к отцу, к сестрам и братьям.

Марфа зажгла лампадку. В хату зашли дети, поздоровались.

– Давайте обедать, мойте руки, – сказала Арина, – Я с утра вышла, не завтракала.

Марфа поставила на середину стола большую чашку с горячей похлебкой, торопливо положила деревянные расписные ложки рядом:

– Хлеба нет, не обессудьте.

Марфа перекрестилась перед иконами и села к столу.

– Пишет сын? – Арина взглянула на Марфу. Марфа торопливо вытащила из кармана фартука несколько треугольников,

– Жив! Погнали немца.

Арина мрачно смотрела в окно:

–Мои, Костя с Мишей, не написали, теперь и не напишут. Отец их следом. Ошибку допустили, надо было уходить, не сюда надо было. Пропасть вся семья нашла здесь. А как все хорошо начиналась, какая хорошая жизнь была! Арина взглянула на Елену:

– У нас на фабрике женщины лучше выглядели и одевались. Досталась и тебе судьба тяжелая,– Арина грустно смотрела на дочь, на ее натруженные руки, на выцветшее ее ситцевое платье.

– Эх! И ничего не исправить, ошиблись мы с отцом тогда. Арина замолчала, задумалась и тут же: «Где же Вася, жив ли? Одна радость – Коленька, да внучек».

– Деревенские кланялись, а теперь радуются беде нашей, неблагодарные.

Арина говорила и говорила. Елена взглянула на Марфу, та смиренно стояла, спрятав руки под фартук. Дети сидели, опустив головы.

– Давайте обедать,– наконец сказала Марфа. Арина сняла с гвоздя небольшой узел, достала бутылку вермута,– поминем,поминем всех,– она протянула бутылку Мише:

– Ты у нас сегодня единственный мужчина за столом, открывай.

***

Аромат сирени, весна цвела,гармошки играли фокстрот. Салют Победы великой ценой красиво летел над страной. Наши герои возвращались в свои разрушенные войной города и деревни Арина сидела у окна,  в деревни играла гармошка,она смотрела на подросших детей,это уже девушки,они под ручку взявшись гуляют по деревне и поют. Парни еще в гимнастерках с орденами браво прогуливаются следом. Подросшие братья и сестра тоже тут. Арина ждала:

– Василий жив и должен вернуться, что же не спешит домой?

Она увидела, как высокий военный свернул с дороги к ней во двор. Гимнастерка в орденах и медалях, загорелое, обветренное лицо. Он увидел ее и, сняв фуражку, помахал ею и радостно засмеялся.

– Сын вернулся, – крикнула Арина, вскочила и босиком выбежала на порог.

– Вася, Василек, ты живой, ты вернулся, – Арина обняла сына Василия и вместе заплакали, рядом плакал младший пятнадцатилетний Коленька. Шура с трехлетним Мишей заголосили, они ждали своей очереди, чтобы обнять Василия. Арина слушала рассказ сына, что задержался, пришлось полежать в госпитале. Арина заметила на его голове шрам.

– Осколок не стали вынимать, – Василий махнул рукой и развязал вещь-мешок. Он подал матери голубой, шелковый платок, жене подал тоже платок, но розовый. Достал кулек из грубой бумаги и высыпал сладости на стол, подмигнул брату: «Навались».

Сыну протянул губную гармошку.

– Бери , не бойся, это твой папка, – Шура подтолкнула малыша.

Арина села к столу, достала похоронки и положила рядом  с подаренным платком. На стене висели портреты отца и всех детей.

– Шура, зажги лампадку и подавай на стол, поминём всех наших.

***

Василий Закатов подставлял лицо тёплому ветру с ароматами цветущей сирени. Он стоял в кузове полуторки и улыбался зеленеющим знакомым полям. Он жадно всматривался вперёд, вот новый мост через Старую речку и полуторка неторопливо пошла в гору. Василий не узнал большак, его облик был другим, женщины у колодца всматривались, и он их не узнал.

–Да, досталось…

И душа заволновалась. Он постучал в кабину полуторки напротив нового Конного двора, перепрыгнул через борт на дорогу и подхватил свой вещь мешок. Сколько бессонных ночей он вспоминал эту дорогу к дому, представлял долгожданную встречу. Он повернул возле заново отстроенной теплушки в лог, он так же благоухал цветами как в то лето.

– Во, конопля как хорошо пошла в рост!

Он вдыхал сладковатый запах,

– А вот и наши  сотки, картошка уже хорошо окучена.

Василий увидел, как женщина вышла со двора с подойником и из под руки вглядывалась в его сторону.

– Мама, – ёкнуло  в груди,– Мама, я вернулся,—крикнул Василий. Она уже бежала по меже к нему навстречу.

– Господи, Господи! Слава тебе Господи! Сынок, ты вернулся.

Марфа плакала, радость заполняла уставшую Душу. Василий смотрел на родное постаревшее лицо матери,гладил совсем седые волосы.А Марфа говорила и говорила. Елена вышла на порог, она  плакала, закрыла  лицо натруженными руками, рядом плакали дети. Она вспомнила погибших любимых братьев, отца, все пережитые события. Она взглянула на мужа, на постаревшее обветренное лицо, на так знакомый взгляд голубых глаз. И она пошла к нему на встречу, он бережно прижал ее к себе.

– Война закончилась, вы живы, а это главное.

Елена прикрыла лицо руками и горько заплакала.

– Братья её погибли и отец, – прошептала Марфа.

Сумерки опустились на деревню, от реки Снежеть шел туман. Коровы не переставали щипать сочную траву. Стрекотали кузнечики. В копане громко квакали лягушки. Роса упала на траву, она  отливала холодным серебром. Солнце  спряталось за горизонт, раскрасив его красками заката.

–Захолодало,– Марфа поднялась с травы, подхватив фуфайку.– Хватит. Она взяла в руку хворостину. Зорька черная в белых пятнышках корова  послушно  направилась к дому.  Деревенское стадо не торопясь потянулось следом, за ними молча шли их

хозяйки, все новости уже переговорили, все обсудили, нашутились,теперь  каждая думала о своем. За день сколько всего переделано, привычная усталость не была в тягость. Тело уже привыкло к тяжелому труду, оно было натренировано,как у хорошего спортсмена. Все нагрузки стали уже потребностью и вошли в привычку. Запах травы и молока, запах летнего вечера заполнил теплое пространство. С другого конца деревни доносилось пение девушек: выгоняла я корову на росу, одевала черевички на босу. Песня приближалась.

– Заневестились девки, выросли, – усмехнулась Аленушка. Женщины переглянулись, но промолчали.

– Все выскочат, вековухами не останутся, – проворчала Дунюшка и осеклась, поняла, что ляпнула. Повисла неудобная тишина.

– Неизвестно, проворчала Аленушка.

– Не знаешь, что и сказать, – застеснялась Марфа, – Дунька ляпнула, а ты красней, придурочная.

Аленушка поджала губы, обиделась.

– Неудобно, – женщины сердито поглядывали на Дунюшку.

– Выгоняла я корову на росу,

Надевала черевички на босу.

Летела песня над деревней.

В хатах уже зажглись огни от керосиновых ламп. Вон Полюшка с Кирюхой уже ужинать сели, с ними бабка безносая свекровь Полюшкина.

– Надо же ей нос откусил  свекор  ведьмак, когда умирать начал, – сказала Дунюшка, стараясь замять свою оплошность.

Деревенские женщины побаивались эту семью и разговор этот на ночь глядя, был некстати. Все и так знали, что здесь когда-то жила большая семья «бокшевников». У них была мельница, земли  много, все работали и взрослые, и дети. У них был достаток, куда они уехали? Бедняки нанимались к ним работать и были довольны. И вот большая семья вдруг исчезла.

     Рядом маленький аккуратный домик, в него выйдя замуж, Елена поселилась с Василием. В нем и родились у них дети. А рядом в хате побольше жили свекор  со свекровью – родители –  Марфа с мужем, его тоже звали Василием, строгий был, как и его отец, любил порядок во всем. Потом когда он умер перед войной, Марфа взяла к себе жить молодых с тремя их детьми. У Елены первым родился сын Михаил, а следом хорошенькая девочка Александра. Такая умненькая, рассудительная, в четыре года бегала на луг и пригоняла домой овец, помощница росла. Аленушка-соседка спрашивала удивленно:

– Шура, а как ты узнаешь своих? Овцы все похожи.

– А у наших ушки подрезаны, – отвечала весело девочка, подгоняя овец хворостинкой.

– Эта девочка веселая и такая хлопотная,– умилялась Аленушка, у самой у нее не было ни мужа,  ни детей.

Шура радовала родителей, но недолго.  Любимая дочка заболела  скарлатиной, девочка умерла. Вскоре родилась Капа, совсем другая девочка, голубоглазая со светлыми  волосами, а потом еще одна девочка. Ее Елена назвала опять Александрой. И это тоже была совсем другая девочка. У этой волосы в отличии от Капиных были густые и глаза зеленые.

***

Марфа шла следом за Зорькой, вечер теплый с ароматами лета, сенокоса, свежеиспеченного хлеба, яблоки Белого налива, падая, нарушали тишину,  доносилось пение девушек с другого конца деревни: «Ой, цветет калина…» Марфа видела, как Николай повернул во двор, его она узнавала издалека по военной выправке. Он выделялся среди деревенских мужиков своей статью.  Марфа любила зятя, он работал, за что брался, все с охотой, все получалось. А в уборочную он работал от зори до зори. Марфа поспешила в дом. Николай тяжело

опустился на лавку, снимая кирзовые сапоги, рядом бросил портянки, старшая дочка  уже рассказала отцу все. Николай взглянул на жену, улыбнувшись,

– Кого?

– Дочку, – опустив голову, сказала Капиталина.

– Эх, ты! – засмеялся Николай. Подошел к люльке:

– Спит, кормила?

Капа кивнула. Марфа поставила таз на стул, зачерпнула ковшом теплой воды, Николай подставил руки. Марфа протянула кусок хозяйственного мыла. В таз с рук текла черная вода. Николай опять намыливал, Марфа с удовольствием сливала ему на руки, дочка терпеливо стояла с рушником.

– Теща была? – спросил Николай.

– Была-была, все  были, недавно ушли к себе.

Марфа подавала на стол ужин.

– Устал, – сказал Николай,  тяжело опускаясь на стул.

– Ешь и ложись, я уже постелила, сказала Марфа.

– Я пошла, те еще не ужинали.

Она поспешила   на большак к сыну и невестке. Побежала через огород, колхозное поле конопли, луг в холодной серебристой росе. Кричала иволга:

«Что ты все кричишь?» – засмеялась Марфа. Возле конного двора кто-то распрягал подводу, слышались голоса конюхов:

– Сейчас табун на луг погонят, – Марфа свернула на большак.

Вечер опустился на деревню, в окнах зажгли огни в керосиновых лампах. На оконных занавесках  двигались тени. Теплый вечер лета, настоянный на аромате цветов, сенокоса, поспевших яблок, молока и запаха вечерних щей нравился Марфе.

– Ужинают, управилась ли там Ленка? – Марфа устала, но на душе была радость. Марфа работала с удовольствием, все у нее спорилось в руках. Сколько пережито, оглянуться страшно.

– Теперь-то жизнь налаживается, все будет теперь хорошо, – думала Марфа, – все в наших руках.

Но судьба  вела  по своему, не отступая ни на шаг. Михаил – старший сын Елены и Василия, слушал, молча новости, Елена рассказывала, возясь у печки. Михаил снял стекло с керосиновой лампы, поправил фитиль, поставил на место стекло. Достал из-за зеркала, повешенного на перегородку, тетрадь и химическим карандашом поставил трудодень. Михаил ровесник Николая, Елена любила сына и очень страдала, сын инвалидом стал. Те недалекие страшные события всплывали в памяти Елены, тот ужас охватывал опять и опять. Михаилу теперь было уже двадцать восемь лет, он стеснялся своего увечья. Елена стала задумываться: «Его надо женить. Да, задача и ее надо решать». А  местные ни одна не подходила. Елена в который раз  рассматривала и примеряла  одиноких  на роль невестки, но вздохнув, думала и думала.

Василий накинул седло на Воронка, ночь опустилась, стемнело. Роса упала на траву.

– Пора. – Василий легко вскочил в седло. Воронок шёл шагом. Туман уже поднялся над рекой, роса серебрилась на высокой траве. Аромат многотравья и цветущей кашки  нравился Василию, да и Воронок  нетерпеливо пофыркивал. Табун силуэтами уходил в ночное. До утра будет опять теплиться костер, запах печеной картошки, запах самокрутки, фырканье и топот стреноженных лошадей. Василий прикуривал самокрутку от костра. И опять неторопливый разговор со своим товарищем. О жизни, разорванной на «до» и «после». О том, что он счастливый человек, у него теперь три любимые внучки. Василий батогом поправлял упавшую головешку. Искры фейерверком озаряли ночь,  лица двух мужчин не с простой судьбой. Лошади поднимали головы и, поглядев на взметнувшийся искрами костер, и на конюхов, опять принимались щипать такую

сочную и ароматную траву. Сколько их этих ночных?  Василий любил сидеть у костра, печь картошку, разворачивал газетный сверток с хлебом и салом  да парой соленых огурцов,

– Лучшей еды и нет на свете, – любил повторять он.

Народ-победитель – это особый народ. Их глаза, они светились добротой,  любовью, достоинством. Чувствовалась надежность с этим человеком. Послевоенное время – это особенное время.

– Бежали на работу узахват, – вспоминала Капа, – И веселье было, от души гуляли. А бедность какая была, голодали, все было. Но она улыбается, какой красивый народ был, веселый, выжили, потом колхоз быстро подняли, стали хлеб есть.

Светает, рассвет заглядывает в окна, заиграло радио, мощно зазвучал Гимн Советского Союза, Капа  уже хлопочет у печи, тепло пошло по хате. Николай   собирается на работу, в газету заворачивает обед, нарезал сала, краюху свежего хлеба, яйца вареные, огурцов, налил во фляжку воды, снял фуражку с гвоздя.

– Ну,  я пошел, – кивнув  жене.

И вот идет по деревенской улице крепкой, уверенной походкой. Он будет допоздна бороздить  на своем комбайне бескрайнее поле. Урожай хороший. Жизнь  налаживается,  и он все делает, чтобы в семье был достаток. Жизнь  протянется, всему достанется. Человек  предполагает, а Бог располагает.

В начале пятидесятых страна была уже на подъеме. Это была уже ядерная Держава, разрушенные войной города и села заново отстроены. Работали заводы и фабрики, колхозы выполняли госплан. Колхоз «Путь к Коммунизму» восстановился быстро. Вместо единоличных наделов, опять стали колхозные поля. В социалистическом обществе – коллективное хозяйство. Михаил плакал по  своему Воронку, молодой жеребец прибился во время наступления немцев, под городом Карачевом. Осенью в 1941 году шли ожесточенные бои, там билась  с фашистами и конная дивизия. Видимо сильный породистый жеребец тогда осиротел. Он раненый вышел из боя. Уж как его Михаил выхаживал и холил. Воронок прижился и к новому имени, и к новой семье. Теперь Воронок тоже тосковал в колхозной конюшне, Михаил старался брать разнарядку работать с Воронком. Они и пахали и возили навоз на поля. Посевные площади распахивали по дороге. Много копали первый год в ручную, норма десять соток, труд тяжелый. Навоз носили на себе в мешках. Хороший председатель был Балакин Иван Тихонович, хороший был хозяин, он вернулся с семьей после войны из партизанского отряда. Его и назначили сразу председателем. Он и здесь все хорошо организовывал, работу контролировал. Люди работали наперегонки. Колхоз быстро разбогател, люди отстроили дома на большаке. Новую школу начальную, а учителя какие! Учителя, о таких говорят:

«Они от Бога». Уроки вели, заслушаешься. Варвара Кузьминична была такой…

Клуб тоже появился, как же без клуба? А танцы? Как без них? Гармошки лихо зазывали народ.

Комунну немцы не тронули, не сожгли как большак, они по ней отступали, разобрав сараи, сделали мост через  речку Снежеть. А Большак весь сожгли и все поля с поспевшим хлебом. Уходили фашисты через Юрасово. С колокольни  Юрасовской церкви немцы корректировали огонь. Много наших полегло, они на открытой местности, как на ладони.  Елена после боев с подругами пошли хоронить. Наши погибшие на колхозном поле  позади школы. Они остались в тех окопах с автоматами в обнимку.

– Какая рожь выросла на этом поле,– вспоминала Капиталина. – Какую страсть пережили. Вода в Снежке текла красная от крови. На полях остались сгоревшие танки.

Победа доставалась дорогой ценой. Прошло десять лет, страна поднялась из руин. Природа уже убрала страшные следы войны. Народ– победитель гордился своей Отчизной.

Семьи  были большие, вместе жили несколько поколений. Жили дружно, не было пьяниц. По утрам люди спешили на разнарядку, Елена всегда заседала в  правлении колхоза. Там решались первоочередные задачи, что сегодня надо сделать и люди работали. Жили уже уверенно в завтрашнем дне. А вечером шли в клуб.

Елена с подругой не пропускала ни один вечер. Елена знала, что Марфа все переделает по хозяйству, и поэтому с Панюшкой сидела до окончания танцев, и ей было весело.

– Как молодайка Ленка,– завидовали ей женщины, ни забот, ни хлопот.

     Марфа, откуда у нее столько энергии? Она не давала себе покоя. Все у нее ладилось, наверное, ею двигала большая любовь, любовь к сыну, любовь к его семье. Осень и зиму она пряла и ткала, получалось у нее все красиво. Рушники самотканые висели на портретах и иконах, вышивка и кружево украшали дом.

А в основном многие деревенские не пряли и не ткали, просто не умели, а может и не хотели. У Марфы был талант. Это идет от семьи. Марфа из рода Губиных, видимо мама ее приучила ко всему.  Но за детьми присматривать ей Елена запретила, Марфа работала, забывая обо всем и главное, страшные события ее не учили. Тогда Зое еще и года не было.  Марфа уселась на лежанке,  рядом усадила ребенка. Спицы замелькали у нее в руках, вязала кружево. А из-под лежанки высовывал  морду  теленок,  на полу у лежанки стояла чугунная сковорода с кормом. Теленка перевела Марфа в тепло, на дворе были заморозки. Марфа вязала и думку гадала, а девочка смотрела вниз на теленка, пока не упала головой в чугунную сковороду с высоты. Марфа схватила на руки истекающею кровью девочку. Дверь открылась и вошла Елена.  Марфа трясла на руках девочку. Ужас охватил ее, она не понимала, что делать? Елена выхватила из ее рук ребенка и закричала:

– Бегом за медичкой, бегом  поворачивайся! Что ты натворила, змея подколодная!

Елена чувствовала, как холод пробежал по спине. Она прижимала девочку к себе. Лицо у ребенка отекло и посинело, из раны на голове текла кровь. Елена намочила рушник водой и прикладывала к ранам. Девочка заплакала, а потом закричала.

– Моя маленькая,  моя любимая девочка,– шептала Елена внучке и тихонько прижимала ее к себе, –  Что с тобой сделала эта балымотная сволочь? У кошки боли, у собаки боли, а у Зои не боли, – Елена плакала над изуродованным ребенком.

Девочка плакала, ночами. Елена носила ее на руках. Постепенно девочка выздоровела, А Марфа трудилась, она любила работать. Но как назло: Капа уложила спать Анечку, а сама беременная уже третьим ребенком, схватила ведра с коромыслом и побежала по воду на колодец. Марфа усадила  Зою на лавку, чтоб не отвлекала, а сама возилась у печки, Выкатила на катке ухватом большой чугунок с кормом для скота. В сенцах Капа загремела ведрами, и девочка слезла с лавки, попав одной ногой в кипящий корм, затопла по колено. Капа вбежала в хату, услышав крики. Они снимали чулок вместе с кожей и мясом. Как ребенок это выдержал? Марфа убежала за Василием. Лошадь всю дорогу неслась галопом. Елена опять лежала с внучкой в Карачевской больнице. Потом она строго настрого приказала Марфе близко не подходить к ребенку. Марфа молчала. Досталось и Капиталине, Елена гневалась долго. Время прошло, Зоя подросла, она это уже не помнила, да и Марфута мало осталась в памяти, у них не было нежных отношений. Образ высокой стройной в полушубке старухи, она сидит на скамье в хате Елены и крестится, шевеля губами. Время стерло те страшные события, что произошли с ней, Зоя росла  здоровой, веселой девочкой.  Но Капа часто вспоминала:

– Ой, какая бабушка была! Какая она добрая, какая она труженица.

Николай с Василием уже заготовили лес, надо строиться. Трое детей, семья, нужен большой дом. Николай оказался очень трудолюбивым и ответственным, сильным и  красивый человек. Зимой в теплый, погожий денек Капиталина одела детей, и они с радостью вышли на улицу. Кругом белым бело. Рядом гуляли соседские дети. Катались с горки на санках. Зоя увидела, что с их хатой рядом  стоит новый красивый дом. Детвора позвала девочек посмотреть. Дверь была не заперта. Они с опаской зашли в сенцы. В углу чулан, а дальше черный ход на двор. Большая лестница приставлена к стене. На потолок навалено сено. Дети открыли дверь в дом. Большое светлое пространство, залитое солнцем, пахло лесом. На  не крашеном полу валялись обрезки досок. Большая русская печь уже побелена, к ней пристроены большие красивые приступки. Дети сообщили Зое, что это ее дом.

      Дети пришли домой, мама заворачивала в одеялки Люду и громко голосила. Отец сидел на лавке и мял свою шапку в руках. Дети заплакали все втроем.

– Не пугай детей,– тихо сказал отец.

– Пошли, – и, взяв дочек за руки, вышел на крыльцо.

Мама, обутая в красивые румынки – высокие кожаные ботинки на каблуке и зашнурованы до середины икры. В новой плюшке. Она не прекращала плакать и дети за ней заплакали в голос. Около хаты бабушки Лены было много народу и в доме тоже были чужие люди.

– Умерла бабушка Марфута,– объяснил дочкам отец.

Несколько дней Марфу беспокоила острая боль в животе, но она бегала доить коров, занималась хозяйством.

– Пройдет,– махала она рукой. Апендицит и перитонит.

– Ох, и намучилась бедная,– причитала Капа.– Как она мучилась, пить не давали, губы потрескались.

Елена теперь часто брала старшую внучку к себе. Теперь Елена сама установила ткацкий станок и прялку. Челнок ловко передвигался по основе. У нее все получалось. Зоя залезла на теплую печку, она дотянулась до полки. На ней были  коробки спичек с различными наклейками и пузырьки с лекарством, Зоя знала, это для сердца. Она обдирала красивые этикетки с коробков. А дедушка Вася зачастил в Вельяминово к медичке на уколы. У него очень болела голова, лицо опухало после сна.

– Это от карельских болот,– вздыхала бабушка. Он выносил с поля боя раненых, ползком по болотам. Дедушка был санитаром.

Василий входил в хату с клубами морозного воздуха  в овчинном полушубке, в овчинных рукавицах, в шапке ушанке завязанной под подбородком. Ватные штаны заправлены   в валенки.

– Морозяка,– он прикладывал замерзшие руки к теплой печке.

Руки он отморозил на фронте, поэтому и овчинные рукавицы не спасали теперь от жгучего мороза. И вскоре в доме опять были чужие люди, умер дедушка Вася. Елена осталась в доме вдвоем с сыном Михаилом. Михаил вместо отца стал работать на конном дворе. Он с детства любил лошадей и умел с ними заниматься. Вечером Михаил  снимал стекло с керосиновой лампы и подкручивал фитиль, доставал из-за зеркала тетрадь с химическим карандашом и ставил себе трудодень. На ходиках подтягивал гири и усаживался за стол, он поглядывал, как Елена наливает в миску  щи, они весь день «томились» в русской печи и аромат вкусный заполнял хату. Остатки с чугунка она выливала в ведро с кормом для поросят. Елена уходила за перегородку в зал и разбирала постель, взбивала перину и большие пуховые подушки. Клала под свою подушку фуфайку: «повыше», – говорила. Михаил тушил лампу и в темноте лез на теплую печь. Радио говорило, что бы утром не проспать, Гимн зазвучит громко, и Елена опять будет управляться по хозяйству.

Зоя проснулась от громкого чужого голоса. Окна были красиво расписаны морозам. Бабушка гремела у печки. Зоя откинула теплое одеяло, с перины перебралась на подушки, схватившись за никелированную спинку, украшенную большим Розовым атласным бантом. Она выглянула из-за перегородки. У двери стояла ряженая в вывернутый тулуп с ухватом в руках и христославила.

– Рождество твое …

Елена, взглянув на внучку, резко сказала гостье:

– Не пугай ребенка.

Входная дверь захлопнулась, в клубах мороза исчезла гостья.

     Зоя сползла с высокой  мягкой кровати, подошла к бабушке. Она наблюдала, как  Елена, нацепив кусок сала на вилку, смазывала им горячую сковороду и выливала с половника на нее жидкое тесто. Она пекла блины. Их уже была большая стопка на тарелке. В чугунках томилась похлебка   и щи. Михаил, свесив голову с печи, тоже наблюдал, как стопка блинов увеличивается. Во  всем был порядок, только за столом и все вместе они будут, есть блины. У бабушки было все по-другому.

У Елены не выходило из головы, сыну Михаилу уже двадцать восемь,  а он не женат, у его сверстников  давно семьи, а он не сможет найти себе невесту, стесняется своей хромоты, нога не правильно срослась. Это тогда в сорок третьем поспешил, спрыгнул неудачно на ходу с полуторки

– Его надо женить, надо искать невесту для сына самой, – решила Елена.

Не раз она с Панюшкой говорили об этом, размышляла сама, но в деревне не было ни одной подходящей, ни одна не могла задеть душу Елены, да и в соседних деревнях тоже. Елена переживала, сын стал инвалидом, но для нее он ее любимый сын, он трудится, он хороший будет хозяин. Михаил теперь с радостью шёл на конный, где раньше работал его отец, Михаил так же ходил в ночное, Воронок его встречал радостным ржанием. Они работали вместе до вечера, дел в колхозе было много.

Через пятое-десятое Елена узнала, есть подходящая невеста. В Юрасово, есть сирота.

– Конечно бесприданница, гол, как сокол, сирота, – так думала Елена, – Но тут уже не до «фасону», главное ему б приглянулась. Дальше тянуть нельзя.

Сундук  у Елены с приданым полный стоял на видном месте в зале. Марфа оставила много добра. Да и Елена сама готовила, то отрез ткани положит, то платок. Хата большая, новая, на дворе скот, сад посадил Василий, новый погреб выкопал. Одним словом поехали свататься в Юрасово.

Елена волновалась, понравятся ли молодые друг другу?  Да и ей самой было не все равно. Антонина  была уже взрослая барышня, ей было около тридцати. Но чувствовался характер и достоинство. Косы, аккуратно уложенные в корону, одежда бедновата, но аккуратная. Молодые  сразу приглянулись друг другу, Елена на это обратила внимание. Подводы со свадебными и  гармонистом рысью мчали  по большаку. Невеста в светлом платье в балетках отбеленных зубном порошком с красиво уложенными косами в корону, гордо  рядом с мужем вошла в его дом. Елена благословила молодых. И гуляли веселую свадьбу. Шура Мерсиянка – жена  двух братьев Елены: первый муж вернувшись с войны сразу умер от ранений,  оставив Шуру с маленьким сыном. Арина оставила невестку с внуком у себя и женила на ней младшего сына Николая,  родился второй внук, но теперь без мужей  Шура жила по-прежнему со свекровью и детьми.

Она била дроби с частушками раздвинула круг гостей:

– На столе  каша,

Под столом каша,

Поглядите вы на Тоню

Теперь Тоня наша…

Звонкий красивый голос летел над большаком. Арина, сложив руки на груди, наблюдала за невесткой, ее младший пятилетний внук Николай пустился в пляс с матерью. В круг пошли и гости. Гармонист  перешел на вальс, и закружили в танце пары. Шура увидела, что свекровь ей махнула рукой. Шура торопливо зашла в сенцы, в это время Капа выходила из хаты и оторопела, Арина наотмашь влепила невестке пощечину, потом еще и еще.

– Еще раз посмеешь, блудливая овца…

Арина увидев Капу, сказала грозно Шуре.

– Иди с глаз! Сволочь!

 А Шура выйдя на улицу, опять пошла в круг и вскоре ее голос разносился над большаком.

– Дура,– плюнув, Арина ушла в дом. Потом уже Капа узнала, что Арине доложили:

– Шура терлась у Николая  Капкиного на коленях.

Когда ехали за невестой, Арина смотрела на молодых, вспоминала, как тоже взяла  сироту Шуру, веселую, работящую, женила на ней сына Василия, в 1942 году играли свадьбу. Мужа Арины Павла немцы назначили старостой, отказать было невозможно. У Павла и Арины  двадцать лет  назад одна власть отняла фабрику в Юзовке и добротный дом, но они смирились, чудом спаслась их семья тогда в горевшей  Юзовке. Атаман Краснов с казаками жестоко подавлял  восстание   в 1919 году. Бежали на родину Арины, работали в колхозе, дети вступали в пионеры. Прошло двадцать лет и вот теперь немцы со своим порядком, но это враги, они пришли на нашу Землю. Надо было теперь  делить колхозные поля на наделы всем, по всем вопросам народ к нему  шел. И вот зимой 1942года свадебные на украшенных десяти подводах ехали молодые в Карачев венчаться в Собор Все Святые, лошади рысью неслись по заснеженному городу. Немцы выбегали из домов посмотреть это красочное зрелище. Город был еще не разбит,наши бомбили железнодорожные склады. В основном город не трогали. По обе стороны Первомайской улице мелькали красивые многоэтажные  купечески особняки из красного кирпича. Богатый жил когда—то народ здесь. В доме Арины появилась веселая, работящая невестка Александра. Быстро появился внук. У Арины было еще два младших сына – Михаил и Николай. Тося – ее дочь недавно умерла от аборта, от пленного забеременела, муж воевал, четырехлетнюю девочку Анечку Тося, умирая, просила отдать сестре Елене. Девочку любили  в семье Елены, Анечка очень тосковала по матери, она видела, как маму закопали. Анечка заворачивала куклу в рушник и плача приговаривала:

– Мамочка, тебе холодно,  ты в одном платьице, на улице мороз.

Дети Елены уговаривали девочку, устраивали шумные игры, но Анечка горевала и очень тосковала по маме, она видела все и знала, где ее мама.

Взрослые плакали, а девочка убивалась по матери. Анечка вскоре заболела скарлатиной, несколько дней стояла высокая температура, лечить было нечем, и за три дня она сгорела. Похоронили девочку рядом с матерью. В 1942 году погиб в Крыму сын Арины Константин, офицер. В 1943 году наши освободили Брянщину от фашистов. Михаил приписал себе год ушел вместе с братом  Василием на фронт. В семнадцать лет ушел воевать и Николай – будущий муж Капиталины. Мужчины рвались на фронт, но многие и отсиживались. А Павла арестовали и о нем больше ни слуху, ни духу. Хотя он не вредил людям, а наоборот хлопотал  о нуждах народа, знал немецкий язык. Люди работали уже на своей земле, выращивали все, что раньше на колхозных полях. Арина получила похоронку и на Михаила, погиб в 1944 году под Кенигсбергом. Судьба ломала эту сильную женщину. Василий вернулся раненым, его сын подрос, жена красавица, но раны беспокоили, осколок так и остался в голове.

Младший брат Николай   отвез его в больницу подлечиться.  На другой день повез любимому брату передачу и увидел его в морге со снятым черепом. Это был удар. Арина похоронила сына, но невестку не отпустила, женила на ней младшего Николая. Вскоре они подарили Арине еще внука Николая. Красивого веселого мальчика, как мама. Арина стала замечать за сыном странности, увиденная страшная картина в больнице не выходила у Николая из головы. На деревне стали подсмеяваться над ним, а вскоре Арина вынуждена была отправить его в психбольницу. Так и остались жить вместе свекровь и невестка с двумя детьми. У Арины из десяти детей осталась Елена. Судьба подносила невыносимые испытания.

    Ну а Елена, женив сына, каждый год получала внуков. И это ей очень нравилось. Тоня пошла работать на ферму. Михаил лихо подъезжал на подводе к ферме и Тоня важно садилась на душистое сено, лошадь рысью бежала по прогону. А доярки кивали друг другу:

– Вот как, вот тебе и Мишка. Ленка еще не раз почешется…

Действительно у невестки тоже был характер не простой. Михаил молчал, не вмешивался.

– Голодранка, рот разевает, – гневалась Елена, но увидев несчастный взгляд сына, смягчалась. Да и заняться было чем им обеим, трое малолетних деток, это не шутка. Это была их общая радость. А как счастлив был Михаил. Заканчивались пятидесятые, жизнь в деревне отличалась от городской жизни. Люди работали за трудодни, обрабатывали и свои двадцать пять соток, держали скот, излишки продавали на карачевском базаре. В предпраздничные дни и воскресенье прилавки на карачевском базаре ломились от свинины, резаных гусей, яиц, творога и фруктов. Народ торговал.

      На большаке, рядом с домом Елены, жила учительница начальных классов Екатерина Петровна Алешенкова, она учила Анечку. Екатерину Петровну ценили, как учительницу.  Ее муж Петр Егорович работал на радио узле, он объявлял все новости. В свободное время был фотографом. В доме у них жила рядом в маленькой пристройке приживалка, на ней было хозяйство. В деревне она не появлялась. В палисаднике у них цвели бордовые георгины, в саду стояли ульи пчёл. Вместо огорода старый сад. В доме у них не похоже было на деревенское жильё.

Три дочки росли в семье Николая и Капиталины, родители все делали, чтобы в доме был достаток, они трудились, они были молоды, и им было все под силу. У них  все получалось, они знали, что и завтра все будет хорошо.

День закончился, Капа уложила детей спать, за занавеской на деревянной кровати с матрацам из свежей соломы, Младшие уснули , Зое ей пять лет,ей не  спалось, она привыкла к дому Елены:

– Мама, дай хлебушка, – попросила она у матери, которая еще возилась в столовой.

– Папа (это она хлеб так назвала) спит, боженька язычок отрежет,– кивнула она на иконы.

Девочка уснула и увидела сон, который запомнился на всю жизнь.  Она увидела его цветным: «Большая лужа, на ней плавали цветные фотографии, две новые галоши с бордовой отделкой внутри. А рыжая большая красивая собака шла на встречу». Видение исчезло, она уснула. Она еще не знала, что получила сообщение из будущего. Она ещё не знала, что у людей бывают сны вещие.

Осенью семья перебралась жить в новый дом. Николай сидел на стуле посередине залы и радовался, наблюдая за женой, как она вешала на окна новую красивую тюль, он уже  подвел  радио, оно громко и весело зазвучало:

«Мы едем, едем, едем, в далекие края…». Красивая детская песенка заполнила дом. Весеннее солнце заглядывало в умытые окна. Солнечные зайчики бегали по бревенчатым стенам, по ещё не крашеному полу, по побеленной русской печи.  Три маленькие дочери играли с куклой и резиновым зайцем на ватном детском  одеяле растеленном на полу залы. Девочкам нравится веселая песенка, им нравится их новый дом,  им нравилось, что родители улыбаются, а мама даже поет.

Николай посмеивался, прибивая гвоздь под большое зеркало. А жена не унималась:

–Ты машина, ты машина,

Ты иди ка не гуди,

Привези мене Залету,

С орденами на груди.

Началась радиопостановка для детей,  началась сказка. Волшебная музыка ворвалась в дом. Девочки оставили игрушки и с интересом слушали сказку, родители тоже прислушивались,  как Золушка уже танцует на балу и разговаривает с принцем. Артисты играли весело, талантливо.

– До чего же все хорошо, – думала Капа. Она взбила перину, повесила новые кружевные подзорники и

застелила постель пикейным одеялом,   две большие пуховые подушки украсила красивой накидкой из тонкого кружева. На спинке завязала голубые атласные банты.

– Красавица, – Капа любовалась своей работой.

А девочки уже слушали другую постановку:

– Волк дернул за веревочку, дверца и открылась. Дверь заскрипела, тревожно зазвучала музыка. Девочки подняли головы и напряженно смотрели на синие радио, отец его повесил на гвоздь высоко, между двумя окнами. Девочки знали уже эту сказку,  красивую книжку– раскладушку им читала мама, её привезла тетя Шура с Донбасса  в подарок маленьким племянницам. Но артисты играли так хорошо, что прислушивались и взрослые. Они тоже волновались за Красную Шапочку. Родители  уже повесили красивые пурпурные в белых розах  сатиновые зависи, отделив спальню от большого зала.  В сенях хлопнула дверь, в дом вошла Елена. Она остановилась у порога и, сложив руки на груди, улыбалась. Она не ошиблась, выбрав дочери Николая. Сколько пережито и вот теперь судьба смиловалась, сколько испытаний…

– Ну, у Вас, как в сказке, – она  улыбалась, – какая благодать.

– Молодцы, – Елена развернула сверток из газеты, —

Девочкам платьица сшила, ситчик в сундуке лежал.

Капа нарядила дочек в обновки. Николаю нравилась вся эта радостная суета, но  он решительно подошёл к тазу, старшая девочка зачерпнула в ведре алюминивой кружкой воды, и как учил папа – потихоньку лила  воду на протянутые руки отца.

– Обедать, все к столу!

А все и без того уже сидели за столом. В новой печи готовый обед. Вкусный запах заполнил дом. В столовой новый настольник самотканный с кружевом, Марфа наготовила много добра. В Красном угле  у иконы  горела лампадка. Было слышно как  в русской печи  потрескивали дрова. Тепло пошло в дом,  запах леса стал ярче. Накрахмаленная красивая тюль на сверкающих чистотой окнах преломляла солнечные лучи, и солнечные зайчики все бегали по чистому ещё не крашеному полу, по пурпурным зависям. Девочки по ступенькам полезли на печь, родители наблюдали за ними, но они благополучно забрались и уже на просторной теплой печи, на самотканных постилках и пуховых подушках  играли. Там было уютно, тепло, хорошо.

– Намаялись, пора и поспать, – засмеялась Елена.

Елена радовалась, не ошиблась она в выборе зятя, Николай оказался хорошим хозяином, он много трудился, вечером дочки сливали на руки воду, а он  намыливал руки, и вода долго лилась черной от мазута. Утром отец уходил рано, дети еще спали. Девочки рассматривали Почетные грамоты, на них портреты Ленина и Сталина.

– Отца наградили за работу. Положите на место.

Капиталина выглядывала с кухни. Девочки не баловались, слушались. Они любили, когда мама читала им сказки из толстой потёртой книги. Соседи завидовали  семье Николая:

– Один Босфорд живет, – любил повторять Алёха Картомышев. Деревенские без прозвищ не могли. Босфорд, это видимо осталось от отца Николая. А деревенские тут, как тут.

В воскресенье решили в новом доме устроить танцы.

– Надо обновить, – сказала Капа.

Дети смотрели, как нарядные чужие люди заполнили их дом, заиграла гармошка, и начали  все танцевать.

– Вон Лиля старшая Дарьи Минаковой в красивом зеленом  новом платье  с юбкой годэ до середины икры, с кем-то кружится в вальсе.

– Почему она его сшила  атлас с изнанки? – с разочарованием думала Зоя. Она  видела отрез этой ткани,  ей нравилась атласная сторона, но лицевая оказалась  тоже красивая ткань. Модель ей сшили красивую – рукав красивый фонарик,  тонкая талия и тяжелые волны до середины икры. Платье очень шло к ее  прическе, густые темные   волосы уложены  были в тяжелый узел на затылке.  Лиля с кем-то  опять танцевала. Гармонист играл вальс «Дунайские волны». Вся зала была в танцующих парах. Дети скоро уснули, а взрослые танцевали, хотя не  было застолья, а людям было хорошо в новом доме с запахом леса.

Зима пришла лютая. Бревна трещали от мороза, а на печи тепло. Мама опять читала сказки из толстой книжки, затем рисовала в альбом цветы, срисовывала с  голубой в цветах занавески. Цветные карандаши мягко ложились на бумагу. Мама худенькая, ей только двадцать пять лет, как она управлялась в таком большом хозяйстве?  Вот она надела валенки с галошами, фуфайку и шаль,       Подхватила два ведра с кормом и ушла на двор, скот кормить. В закутке визжали  поросята, она вылила им корм в корыто. Корова повернула к ней голову, вылила ведро пойла и ей. Скоро будет телиться. Куры слетели с насеста, гуси с утками

заволновались. Овцы шарахались.

– Сейчас и вам, – Капа поспешила в дом.

Затем надергала крюком душистого сена из скирды, засыпанной снегом, и бросила  охапку корове. Дети играли  на ватном детском  одеяле расстеленным на полу, в доме тепло и уютно, окна искрились в морозной росписи.

– Я по воду, Капа взяла ведра с коромыслом, мороз клубами понёсся по полу через открытую дверь. Девочки видели  в окно, как мама пробирается по снегу, намело. Дети включили патефон: «Едут новоселы по земле целинной, песня молодая далеко летит…».

В стране началось освоение целинных земель в северном Казахстане. Не смотря на лютую зиму и очень жаркое лето. И посыпались богатые урожаи твердых сортов пшеницы в закрома Родины. Под прикрытием освоение целины строился Байконур, в 1957 году был запущен первый спутник Земли. СССР стал первым в полетах в Космос.

Николая послали на курсы в Злынку, брат Алексей послал ему письмо:

–Твоя не знается.

И что он ещё со своей сестрой наплел, но Капиталина получила  письмо: «Не жди, не вернусь». Что только Капа не передумала, сколько слез пролила. Но муж через три месяца вернулся, как ни в чем не бывало. На этом история не закончилось, однажды Капиталина услышала от людей, прибегала женщина в сельсовет со Злынки, Николая искала. Ей там сообщили, что женат и трое детей у него. Елена успокаивала: «Не плачь, у вас дети, никуда он не денется». Но это событие отодвинуло другое страшное событие. Капа увидела, что во двор бежит опрометью сосед Тетень, он жил тоже на Комунне в большой бедности, доход был – поросят резал, приходил с детьми, пока хозяйка жарила печенку с луком и салом, дети Тетиеня обгрызали уши у туши поросенка, жена его Аниска, как Капа смеясь говорила:

– Неспособная к жизни. В хате шаром покати.

Платили и за то, что кастрировал  боровков, и около дома долго воняло

карбовкой. Худощавый, вертлявый, не унывающий, похожий на цыгана, в войну немцы его назначили полицаем, он слонялся по деревне, и там толку от него не было,  немцы над ним посмеявались. Да и наши не расстреляли, может люди не выдали, он ничего плохого людям не делал.

Почему Тетень в страшную минуту прибежал к Николаевой жене? Почему он закричал с порога:

– К вам с обыском милиция с председателем. Николая арестуют потом. Получен донос, – он предупредил  Капиталину, рискуя собой. Другие же наблюдали, а кто и радовался, а доносчик затаился и ждал. Капа отрешенно забежала в чулан, схватила мешок с пшеницей. Открыла заслонку и задвинула его в уже остывшую печь, затем и овес туда. Она спрятала все, в ларе осталось десять килограммов гороха. Капиталина  увидела, к  дому подъехал милицейский мотоцикл, на порог поднимался председатель с милиционером. Они ничего не нашли. Милиционер писал протокол, мать с детьми плакали. Они уехали  ни с чем, а Капа огородами, полем бежала, не чуя ног к мужу. Она видела, как по прогону пылит мотоцикл. Николай увидел жену и остановил  комбайн:

– Был обыск, я все успела спрятать, ничего не нашли, ничего,– выдохнула Капиталина, развернулась и бегом домой.

      К нему подъехали на мотоцикле. Николай был спокоен. У них на него ничего нет. Какая-то ведь сволочь написала, и  он, сплюнув сильно выругался. Зависть – это один из страшных грехов. Много преступлений происходит от людей  завистливых, коварных. Эти подлые люди всю жизнь у Николая будут путаться под  ногами, при возможности гадя. Николай работал не покладая рук, не отказывался  от любой работы, поэтому и достаток в доме, а многие не любят, когда у соседа  все хорошо. Зависть толкает на подлость. Уборочная закончилась, колхоз «Путь к Коммунизму!» – один из первых в районе по показателям. Николая наградило правление колхоза грамотой и премией.

***

      Выходной. Дома много дел, которые надо делать. Вот трофейный немецкий мотоцикл начал барохлить. Николай ездил на нем на работу, не ближний свет. Да и к теще доехать. Николай уже проверил свечи зажигания, бензонасос, он с утра провозился, но мотоцикл чихал, но не заводился. Николай зло сплюнул и ушёл в дом. Зоя на пороге разложила матрешку, подарок отца. Поиграла с  музыкальным барабанчиком.

– Чем там дома занимаются сестры? – подумала она, надоело играть одной. В это время во дворе показался чужой мужик, Зоя знала его, это был брат отца, но он у них не бывал. Алексей направился в дом, с ним девочка лет пяти, некрасиво коротко постриженная, босая и платье на ней не понравилось Зое.

– Она некрасивая, – подумала Зоя.

Девочка остановилась у порога и смотрела. Зоя еще раз разложила матрешку, покрутила ручку барабанчика.

– Что надо? – спросила Зоя и неожиданно подошла и двинула по ноге девочке ногой, обутой в туфле. Девочка не заплакала, лишь отступила подальше. Вышел Алексей и  девочка побежала следом. Зоя собрала игрушки:

– Какая противная девочка.

Николай вышел из дома, озабоченно застегивая пиджак на ходу.

Зоя отставила в сторону игрушки и побежала за отцом. Отец посмотрел, но не запретил идти с ним. Жарко. На Комунне пустынно, хаты прячутся в зелени деревьев. Отец повернул на большак, перешли дорогу, они шли по тропинке, мимо  домов, повернули во двор, скорее всего даже не двор, а пустое пространство с  хаткой никазистой, без всяких украшений. Зоя поняла, отцу нужен Савелич. Зоя увидела из-за хаты на инвалидской коляске выехал Савелич. У него совсем не было ног. Он был на войне танкистом. Он поздоровался с отцом за руку. А Зоя смотрела, что лицо у Савелича такое веселое, а синие глаза тоже смешливые и искрятся радостью. Они говорили, потом ударили по рукам. Отец договорился о покупке у Савелича немецкого мотоцикла.

      Зоя рассказала матери, что видела хату: «ну никакая».

– А у Савелича  Аниска   недопеченная, неспособная, – засмеялась мама.

Капиталина послала дочку к Елене краюху хлеба занять, завтра себе печь будем. Зоя возвращалась назад с хлебом в сетке, когда увидела, как с Комунны повернул мотоцикл на большак и вдруг он вспыхнул столбом огня. От него отделился человек в горящей одежде.

– Отец, – девочка бежала, она поняла случилась беда.

Зоя увидела, как мама  ведет отца под руку, он в трусах, сапоги его несет мама. У отца сильные ожоги ног и рук, он от боли матерится. Оказывается на кочке тряхнуло и выбило крышку бензобака, бензин воспламенился. Николай долго лежал в больнице в Карачеве, Капиталина с Зоей пришли его навестить, он вышел из отделения в бинтах, от него пахло мазью Вишневского. Николай взглянул на испуганный взгляд дочки, заулыбался:

– А у кого это такие красивые туфельки?

Зоя хотела заплакать громко, но опустила голову, кулачком потерла

глаза, посмотрела на свои новенькие туфельки, застегнутые на пуговичку. Она уже понимала, что туфли ни причем. Папа ушел за большие голубые двери больницы. Жаркий июльский полдень, девочке хотелось заплакать, но мама взглянула строго и сказала:

– А вон ларек, сейчас купим ситро. Продавщица в белом  накрахмаленном кокошнике ловко открыла темную стеклянную бутылку, ситро зашипело и пенной шапочкой выглянуло из горлышка. Мама налила  вишневое искристое ситро в граненый стакан. Девочка торопливо сделала глоток вкусного ситро и оно вдруг ударило в нос. Девочка засмеялась и мама тоже.

     Через дорогу  от больницы большое, красивое двухэтажное здание,  большой порог  у парадных дверей   украшен огромными  двумя голубыми шарами. Жарко. Две городские девочки в красивых платьицах и в соломенных шляпках  безуспешно  пытаются залезть на большие шары. Лето, каникулы, клумбы большие в настурциях,ромашках, астры зацветут позже . Мама в ларечке купила еще бутылочку вишневого ситро: «Гостинец домой. Вкусное, ароматное, шипучее», – мама улыбнулась дочке.

Через год Зоя будет учиться в этой  большой и красивой школе, а одна из этих девочек Галя  будет учиться  в параллельном классе  во втором «А». Продавщица в ларьке окажется мама  новой одноклассницы Ани. Но пока в сентябре Зоя пойдет в первый класс в черневскую начальную школу и учительница Варвара Кузьминична и та школа навсегда останутся в памяти, как самые лучшие. А папа вскоре поедет учиться в Москву. Его райком направил. Судьба готовила большие перемены.

 ***

       Утром Зоя в новом коричневом саржевом платье, в белом фартуке,с белыми бантами в косах,с новым портфелем для книг собралась в школу в первый класс.

– Какая красивая ученица! – всплескнула руками Елена.

– Сейчас заголосит, – засмеялась мама, но бабушка строго на нее взглянула и мама обиженно замолчала.

Зое совсем не хотелось быть ученицей. Она обречённо молчала, но школьная форма заставляла терпеть все эти суетливые хлопоты. Капа с Еленой вышли на крыльцо  следом:

– Иди огородами, ближе, – посоветовали они девочке.

Зоя пошла  по своей меже, отделяющий двадцать пять от соседских, потом по колхозному полю конопли одна без подруг, коноплю ещё не убрали с поля, оно небольшое, а там и луг, он ещё зеленый в высокой траве и цветах, здесь уже не было того аромата что летом. Зоя торопливо шла по узенькой стежке в новых коричневых туфельках, застегнутых на маленькие пуговички. Запах кожи от туфелек и саржевого платья был не привычен и волновал. Она понимала, что входит в какой-то неизвестный для неё мир одна без младших сестер и мамы с бабушкой. Она знала, где школа: от Конного Двора напротив. Мимо нее она ходила на Большак к бабушке Лене. Зоя увидела возле школы много детей в школьной форме, они стояли группами, сновали туда—сюда. Для неё это была толпа и это девочку не очень интересовало. Мама дала ей рубль. Рядом магазин. Зоя зашла в него. Пахло селедкой и пряниками, на прилавках лежали рулоны ситца, атласа, крепдешина, водка и вина, папиросы. Продавщица улыбнулась девочке, других покупателей не было. В этом магазине родители мало что покупали, семья жила зажиточно, продукты свои, хлеб большие ковриги пышные на молоке получались у мамы вкусные, а за покупками ездили в Карачев. Зоя на рубль купила конфет подушечек коричневых, продавщица ссыпала их  в бумажный кулек. Они коричневые,а в середине повидло,очень вкусные.Тогда все было настоящим, без химии.

    Школьников уже на улице не было.

– Они в школе, – заволновалась Зоя.

– Не опаздывай, – крикнула техничка с порога. Зоя вошла в класс. Учительница Варвара Кузьминична сидела за столом. Дети за партами по двое.

– Садись, Зоя, за первую парту, – сказала учительница.

Девочка села за парту, рядом сидел незнакомый мальчик. В классе было много и соседских детей, но Зоя даже не смотрела в их сторону, она смотрела на учительницу и слушала, а она говорила не торопясь приятным голосом. Девочка успокоилась, ей было хорошо в этом светлом классе.

В классе учились одновременно сразу два класса – первоклассники и третьеклассники. Варвара Кузьминична  задала  третьеклассникам читать текст, чтобы потом пересказали, затем попросила первоклашек открыть тетрадки. Сама на доске мелом написала палочки с наклоном. Зою к школе совсем не готовили, мама любила читать своим девочкам сказки, по радио по утрам шли интересные радиопостановки. А учительница говорила и говорила и было все интересно. Настрой был у учительницы завораживающий, Зоя тогда ещё не знала слово вдохновение.–    Теперь красиво напишите палочки в тетрадке,– сказала учительница. Зоя обмакнула ручку в чернильницу, старательно писала палочку, вторая палочка получилась лучше. Она написала целую строчку и осталась довольна. Рядом девочка пересказывала  прочитанное. Интересный рассказ о китах. Зоя слушала с интересом и писала опять палочки. Написала строчку и промокнула чернила промокательной бумагой, чтобы не размазать.

– Почему же чудо-юдо рыба кит? – спросила учительница. Все молчали. Зоя удивилась и подняла руку:

– Что ты? – спросила Варвара Кузьминична.

Зоя встала и сказала уверенно:

– Потому что кит не рыба.

Учительница удивилась и третьеклассники тоже посмотрели в её сторону удивленно.

– Теперь пишем длинные палочки, – в тишине класса заскрипели перья ручек,  на парте стояли чернильницы не вылевайки.

Зоя написала и промокнула опять, чтобы не размазать.

       Техничка зазвонила в колокольчик, а  учительница собрала тетрадки. Дети вышли на улицу. Рядом со школой колхозное поле ржи, девочки нарвали букет васильков. Зоя, молча, наблюдала за этой суетой. Техничка дала  банку с водой и букет васильков школьники  поставили на стол учительницы.

– До чего же красивые цветы, – думала девочка, она их видела и раньше среди поспевшей ржи, когда отцу возила на новом голубом велосипеде обед, он на комбайне убирал урожай. Зазвонил колокольчик и опять начался урок. Зоя слушала опять учительницу с интересом.

Варвара Кузьминична еще не замужем, её прислали из города, она жила на квартире не далеко от школы. Стройная с тонкой талией, тяжелыми темными  косами, уложенные в красивый узел на затылке.

     На втором уроке рисование у первоклассников.

– Рисуем сказку о колобке, – сказала учительница.

Зоя видела, как она рисовала с удовольствием домик с открытым окном, дорожка и по ней убегающий колобок, веселый, смешной и домик веселый. Она была настоящая учительница, на уроке было очень интересно.

К Новому году нужно было приготовить платье снежинки. Елена сшила из марли платье с воланами и крылышками. Накрахмалила его, получилось красиво. А мама старалась над кокошником-короной. Вырезала из картонки, густо обшила ватой и украсила елочными бусами. Елена любовалась на внучку, как она со всеми водила хоровод вокруг нарядной красиво наряженной елки. Капа привела на утренник младших дочек. Всем было весело. Елка огромная до потолка сверкала бусами и шарами. Пахло хвоей.

Старшие девочки танцевали калинку-малинку. Аленушка перед утренником пришла к Капиталине:

– Веночек из цветов с лентами сделали, нужен фартучек с вышивкой – Аленушка знала, что Капа ей не откажет.

И действительно, она отпорола от рушника красивую вышивку с кружевом и Аленушка поспешила доделывать новогодний костюм. Их девочка Валя третьеклассница, маленькая темноволосая, похожая на свою маму была в самом красивом костюме, когда танцевала с девочками. Аленушка тоже была в зале и была в хорошем настроении. Девочки в вышитых фартучках, на голове веночки из цветов и разноцветные ленты от них до пояса. Праздник получился красивый и веселый.

Деревенские женщины давно переживали, что Варвара Кузьминична не замужем, хотя уже пора. К ней приезжали женихи с города, но она их отвергала, это обсуждалось:

– Что она все копается?

– Пока останется вековухой.

Но у нее видимо была  своя тайна.

Но учиться Зое в этой школе не пришлось. Николая не зря несколько раз правление посылало в Москву на учебу. Райком отбирал лучших, заслуженных людей. Зоя и не догадывалась, что их семью ждут большие события.

В стране происходили большие перемены. Выделялись большие средства на науку. Научно-технический прогресс заставлял в стране открывать новейшие производства. Их сотни строились в СССР. Начали осваивать космос, вынуждены укреплять боевую мощь страны. На Западе строили планы на уничтожение страны-победительницы. Руководство страны решительно и жестко отстаивали свои позиции на политической арене. Н.С.Хрущев вел страну к Коммунизму. Он верил, что к восьмидесятым годам Коммунизм будет построен. Страна вооружалась и строила новые города. Советский народ создавал Супердержаву.

В Карачеве начал строиться завод «Почтовый ящик №1», затем переименуют его в Радиозавод, а потом уже в Электродеталь. Основная приемка продукции военпред. На него и направили работать Николая  мастером в механический цех в автоматный участок. Сюда съехались инженеры с разных городов, с Брянска.  Сразу давалась семьям квартира. Дали квартиру и Николаю на улице с финскими домиками, на окраине всего двенадцать одинаковых домиков заселены были работниками нового завода. Но Капиталина ни в какую не хотела в город. Ей хорошо было в деревне. Она упиралась, Николай приезжал, а она:

– Нет, не поеду. Вплоть до развода. Но спас от этого случай. Капиталина зашла на двор кормить скот, а доски в стене выломаны.

– Воры, – заволновалась она. Ей ночами без Николая было невыносимо страшно. Она не догадалась, что доску выломала десяти пудовая свинья. Николай не стал ее разубеждать. Но тут Капа выдвинула новое требование:

– Поеду, если поедут Шурик с Настей.

Шурик ее двоюродный брат, внук Марфы. Её младшая дочь Акулина жила тоже на большаке. Муж ее после войны спекулировал, привез чемодан денег. Голод пришел после войны, поля с поспевшим хлебом сжег немец. Марфа пошла к дочери, она надеялась, что дочь поделится, страшное время было, семья Василия и Елены голодала:

– Ешь здесь, с собой не дам, – заявила Кулинка матери.

Её не тронули слезы матери и бедственное положение брата. Марфа ушла домой со слезами ни с чем.

Шурик с Настей и маленькой дочкой быстренько подселились к Николаю, заняв большую комнату с верандой. Они с радостью покинули свою избушку с земляным полом. После этого Капа согласилась на переезд, совершив большую ошибку, поселив к себе в квартиру родственников, это почувствует она скоро и не только она, но и вся семья, несколько даже

поколений.

– Дикая была, городских людей боялась, – будет потом Капа оправдываться.

– Какую ошибку допустила,– будет она сокрушаться всю жизнь, – ведьмугу с собой привезла. Подлых людей. Что натворила?! – говорила она.

Капа быстро освоилась на новом месте и поняла, что зря боялась

города и городских. Люди оказались как люди. Она теперь работала вместе с мужем на новом заводе Почтовый ящик №1 (Электродеталь), муж даже начальник, руководит участком, с мастерами прохаживается по цеху. Работы она не боялась.

– Все в руках горело, – любила сказать.

Ее сразу приметили и отмечали премиями, на Доску Почета у завода вскоре повесили большие живописные портреты ее и Николая. Капе еще всего тридцать лет, она слету переснимала все городское. Николай рядом на автоматном участке работал мастером. Капа сидела за небольшим  станком и сверлила резьбу. Это она сразу усвоила и работала играючи. Норму перевыполняла и поглядывала, как молодые и не очень молодые контролерши заглядываются на Николая. У Капы все кипело внутри:

– Во, змеи подколодные, на глазах у неё вешаются на шею к Николаю. Она злилась, рабочие поглядывали.

– Глаза горели, готова провалиться была, – она отчитывала мужа. Николай ходил посмеивался. Он прохаживался между больших автоматных станков, о чем-то говорил с рабочими. А женщины не спускали глаз с красивого, молодого мужчины с военной выправкой. Капа нервничала. Николай прерывал ее замечания решительно, он не любил эти разговоры. У него была ответственная работа, а после работы он спешил домой, его ждали другие дела и интересы. Перекусив, садился на свой мотоцикл Иж-56 и ехал на Чернево, там на усадьбе тещи стояли его ульи. Он начал разводить пчел. Оттуда он вез кормовой свеклы  для поросят. Николай домой возвращался поздно вечером и устало садился к телевизору. Ему всего тридцать четыре года, а  судьба сколько всего втиснула  в эти годы. В семнадцать лет уже побывал в застенках гестапо, чудом сестра спасла от гибели, в сорок третьем учебка и на фронт снайпером. Теперь вроде  жизнь утихомирилась. На работе почет и уважение, что в колхозе, что теперь в городе. Вон, его с Капой заметили и здесь.

Большие портреты  Николая и Капиталины  заводские художники  написали  и уже их портреты висели на Почетной Доске у входа на завод. В выходные Капа шла в универмаг, долго выбирала ткани на новые платья. Выбирала нарядный крепдешин, расцветки были шикарные,брала отрез шерсти для новой юбки. Ткани относила на заказ в ателье мод. Заходила в парикмахерскую и делала паровую завивку. Иногда Николай

ворчал:

– Бабы в глаза ткают, юбки короткие носишь, за детьми плохо смотришь, форму не гладишь.

Капа от возмущения теряла дар речи. Николай прикрывал в комнату за собой дверь. И вскоре с кухни он долго слышал рассерженный голос жены:

– Ах, они, змеи подколодные! Ах они, змеи лютые, меня корят и детей! Чтоб их удар ударил! На кого они сами похожи? Лахудры.

За стенкой заиграла гармошка и Настя била дроби с частушками.

– Во, змея чапля, радуется! – Капа замолкала, но злость еще распирала.

В  большом коридоре стоял смех и визг детей. Капа молча готовила ужин. Настя выглядывала из своей комнаты:

– Хватит Вам беситься! Оглумили. Надя, шагом марш домой!

Надя  маму не слушала, игра была в самом разгаре. Настя шла

на кухню разогревать ужин. Как ни в чем не бывало Капа с Настей обсуждали  новости,газа ещё не было и готовили  еду на примусах .Играла гармошка, Шурик любил вечерами играть. А играл он залихватски. Николай с ним особо не общался, у них не было дружбы, привет и все. У Николая появились друзья – мастера с цеха. У Шурика была одна забота – работа и мотоцикл его «Урал», да бутылка самогона, соседка москвичка Валентина Павловна, она хорошо  умела его делать. Шурик разбирал, протирал, свой «Урал». Он у него работал как часы. Зоя даже не догадывался, что Шурик мамин двоюродный  брат, а Надя троюродная сестра.

Шурик был маленького роста, глуховатый. Женился  он  уже на «переспевшей» бесприданнице Насте, она была выше ростом мужа. Кулинка  мать Шурика купила им хатку с земляным полом. Реформа сделала чемодан спекулированных денег мужем Кулинки в бумагу. Они хорошо горели в печке. Голимая нищета пришла в  семью. Капа  часто возмущалась:

– Во, сволочь, чемодан денег сожгла,  не поделилась, а мы голодали после войны. Это после того, как фашисты,  уходя в сорок третьем, поля с хлебом сожгли.

    Капа догадывалась, что это Шурик тогда донес на Николая, если б  ни Тетень, он спас Николая, да всю её семью от беды, Тетень предупредил о доносе.

– Подлец,– как потом Капа отзывалась о своем братце.– Не вошь, а гнида грызет. Сволочь. Как он мог жениться на Насте? Ведьма приворожила, – уверяла Капа.

Ходили слухи: у Насти природь ведьмаков. Панюшка – подруга Елены вздохнула облегченно после их отъезда. От этих соседей был большой вред, теща Шурика ночами ходила вокруг хаты  соседей, корова сходила ревом, каждый год Панюшка меняла корову, но все повторялось.

      Но вот  Настя с Шуриком переехала в город в красивый дом. Капа опять потом оправдывалась сокрушаясь:

– Дикая была, людей боялась, вот и поволокла с собой ведьму, не знала, натворила дел.

Ну а Настя была для Шурика по душе, веселая, работящая, с людьми умела  дружить. Ему с ней было легко. Через тонкие стенки все было слышно, что делается в семьях. Услышав отборный мат братца, Капа посмеивалась,

– Во, змей глухой, Настюху кроет.

А случался шум у Капы с детьми или с мужем, тут же за стенкой залихватски заиграет гармошка и Настя дроби бьет, да с частушками.

– Во, змея чапля, радуется, – злилась опять Капа.

У нее все кипело внутри, но близок локоть, да не укусишь.

– Расселят, уберут сволочей, – мечтала Капа,

– Обещают, вон сколько домов  строят.

В конце пятидесятых Карачев уже отстроился, поднялся из руин. На Советской улице уже заселены новые двухэтажные «сталинки», От памятника Танкистам булыжная дорога отполированная временем вела к восстановленному Универмагу, он ещё без пристройки. Сквер с памятником Ленина, кинотеатра ещё нет, ажурная кованная прекрасная ограда исковеркана войной,  красивое кирпичное обрамление ажурной ковки разрушено. К На улице Горького уже построены первые цеха нового завода Почтовый ящик №1,там работали Николай и Капиталина. Рядом с территорией завода развалены канатной фабрики имени Первого Мая остались от войны. По другую сторону завода до войны был большой городской парк, в нем была и парашютная вышка, тир, качели,торговые киоски. Это был большой городской парк, здесь были все народные гулянья, играл духовой оркестр. Теперь там ни следа от той красоты, теперь здесь выгон для скота. Но остался старый парк рядом с памятником Танкистам. Это бывший Дворянский парк, он тогда был красивый с тенистой аллеей по периметру, на эстраде – ракушке играл духовой оркестр. Работал красивый фонтан. Горожане с детьми шли сюда, катались на качелях и карусели. Просто гуляли по старому парку. Мода тогда была красивая, платья с юбкой годэ до середины икры. Очень моден был крепдешин. Капиталина сразу заказала себе несколько платьев, сделала паровую завивку. Елена шила девочкам красивые платья из ситца  и шерсти. Расцветки красивые, работали хорошие художники.

Город был в основном одноэтажный. По воскресеньям на Карачевском базаре было многолюдно, визжали маленькие поросята, продавали  бычков и коров. Гуси в больших корзинах вытягивали шеи и шипели на прохожих. Тут были на телегах, а зимой на санях копны сена и соломы на продажу. Работала мельница, мололи зерно на муку. Крестьяне все излишки везли на базар, чтобы на выручку купить обувку, одежку, гостинцев детям. Зоя любила с родителями заходить в посудный магазин, это здание есть сейчас, но тогда там был другой товар, не стиральные порошки. Зоя подходила к фарфору – продукция Ленинградской фарфоровой фабрики имени Ломоносова, она рассматривала красивые сервизы в росписи золотом и красками, статуэтки, хрусталь.  Капиталина выбирала новые кастрюли  и  чугунок  большой  для корма поросятам. Универмаг – это особенное. Старинное здание, восстановленное после войны, прилавки завалены товарами. Игрушки, они теперь в музеях, прилавки с тканями натуральными, обувь кожаная, даже сандали, их Капа покупала девочкам к лету. Красивый отдел парфюмерии, Капиталина покупала крем в красивой стеклянной баночке «Снежинка», очень хороший нежный крем,с хорошим ароматом свежести. Больше она ничем не пользовалась, хотелось быть естественной.

Детей Капа привела в школу учиться, учебный год уже начался. Школа – филиал школы им. Горького. Зоя эту школу видела, когда приходила с деревни в больницу, проведать своего отца, он лежал больнице с ожогами, а школа напротив. Было лето и городские девочки гуляли во дворе, пытались залезть на большие голубые шары, что украшали большой школьный порог. Зоя тогда смотрела со стороны, она и представить не могла, что скоро будет учиться в этой красивой школе, совсем не похожей на черневскую школу. Очень красивая была школа. Вход в нее был ещё парадный, через большой порог, украшенный по бокам огромными из бетона голубыми шарами. И вот она вошла в прохладный вестибюль школы через большие парадные двери. Мама зашла с документами в канцелярию, она  сразу у входа, напротив школьная библиотека, пахнет книгами, много. Техничка – небольшая женщина зазвонила в большой медный колокольчик. Школьники выходили из классов. Зоя рассматривала городских детей, стеснялась, сколько их много!

Старшеклассники такие взрослые, никакой суеты, степенные, девушки в форме с фартуками,аккуратно заплетены косы,атласные банты, они в руках с винтовками. Парни и девушки пошли в тир, он на улице во рву за школой, перед школьным приусадебным участком. Они не баловались, вели себя, как взрослые, они родились в конце войны и прошли уже все тяготы жизни. Они получали с родителями похоронки,они ждали отцов и дедов с фронта. Они познали голод. Они были здесь,когда немцы взрывали город, а потом встречали наших. Младшие школьники совсем другие. Девочки в красивых саржевых платьях, в разноцветных пока атласных наглаженных бантах в косах. Они бежали на переменках в школьный буфет за пончиками и коржиками, во двор играть в классики.

Зоя вошла во второй «Б», большой светлый класс, парты в три ряда. Учительница была совсем не похожа на Варвару Кузьминичну. Эта была старше,одета в вязаную кофту, кос у нее не было. Голос глуховатый, монотонная речь без всякого вдохновения. Зоя чувствовала себя скованно, класс был полный школьников,  все её рассматривали. Она от них ничем не отличалась, густые русые волосы туго заплетены в белые  банты, форма с белым воротничком и манжетами. В красивых туфельках. Учительница спросила:

– Два умножить на два?

Зоя удивилась и подняла руку:

– Щетыре, – ответила она.

Зоя не знала, что так не говорят в городе. Класс хохотал вместе с учительницей, им было смешно. Поведение учительницы стерло перед девочкой авторитет  учительницы и интерес к ее урокам. Зоя  покраснела и села  на место. Ей не понравилась учительница и школа. Этот намеренный поступок учительницы Зоя оценила. Это был чужой для нее класс. Ни одна из девочек потом не стала ее подругой. А мальчики тем более.

Успеваемость упала, учительница отбила своим поступком весь интерес к ней  и ее урокам, она рассказывала  новую тему. Монотонная речь себе под нос, здесь уже не было того, что было в сельской школе – интересного общения учительницы и учеников.

– Хотя бы не спросила, – Зоя склоняла ниже голову над партой. Так как в тетрадях небрежно написанное домашнее задание и было дома не открыто ни одного учебника. Лишь в конце четверти удивленно посматривая на ученицу после ответа у доски, учительница ставила в журнал "5". Иногда Зоя включала свои способности. Учительница немецкого удивилась как  девочка, которая была равнодушная к ее предмету, узнав о грозящей двойке легко и с интонацией рассказала на немецком огромный стих. На контрольной по математике весь класс не смог решить задачу, отличник рядом  прикрылся по привычке рукой, чтоб не списала да и списывать было нечего. Зоя прочла текст задачи, перечитала и написала решение. Отличник удивился, когда она подняла руку. Учительница решительно поставила в журнал пять.

На переменке школьники спешили в большой коридор, в школьный двор. Зоя шла в буфет, покупала горячий пирожок с повидлом, там не было большой очереди.

Родители уходили рано на завод, мать оставляла деньги на буфет.

Техничка   звонила в большой медный колокольчик и коридор  пустел. В классах начинался урок. Учительница опять что-то говорила глухим голосом, глядя в  окно. На соседней парте некрасивая  девочка, аккуратно заплетены косички, каждый день другого цвета атласные банты выглажены. Зоя сама заплетала в косу тяжелые густые волосы и вплетала большой капроновый белый бант, шелковый воротничок и манжеты подшивала к платью мама раз в неделю. Потерянный бант сразу заменялся даже еще более красивым, но он тоже быстро терялся. Одежду покупали родители нарядную, а что ее надо беречь и ухаживать девочке в

голову не приходило. Учительница увидев, как девочка в новой пушистой розовой кофточке взяла в руки у доски тряпку:

– Намараешься, – испуганно закричала она.

Зоя домой  уходила одна, не ждала сестру Аню, которая училась в первом классе. Аня   приходила домой с одноклассницей соседской девочкой Аллой, которая жила на их  новой улице, ее родители работали на новом заводе строителями. Зоя бросала портфель, обед был на плите, торопливо ела макароны колбасой и яйцом, и шла гулять с  новыми подружками.

Особого контроля со стороны родителей не было. Для них тоже перемены, переезды внесли некоторую сумятицу. Они работали,  семья собиралась в доме вечером. Капа с Настей  усаживались на большом новом диване, заплетали в косы разноцветные нитки мулине и вышивали красивые  панно. Сирень на черном фоне, красивое кружево, новый узор. Они смеялись, им было хорошо в этом доме, хорошо на новой работе.  Все по-другому. Женщины удобно расположившись на диване обсуждали новости дня и новых соседей, а в руках  мелькали вязальные крючки.

– Хватит вам там беситься, – покрикивали они на слишком шумевших детей в большом коридоре.

А там из табуреток и покрывал строилось и возводилось столько интересного. Шум и визг, и хохот заполнял все пространство дома. Николай с газетой в руках выходил из своей комнаты, ухмылялся и уходил читать свои газеты. Их выписывали на заводе: «Брянский рабочий», «Правда», журнал «Работница», «Крестьянка».

– А как без газет? Все здесь интересно,– говорила Капа, рассматривая моды на  последней странице. Поднимая голову от страницы, строго кричала в коридор:

– Уроки сделали? – услышав дружное «да», она листала новый журнал.

Родители шли на завод, все было по-новому: работа, коллектив. Но работать Николай и Капиталина умели всегда только хорошо, вскоре их большие портреты опять висели на Доске Почета у проходной завода.

На кухне готовила Капа на своем столе, а рядом Настя свою дочку уговаривала съесть еще ложечку и еще одну. Надя капризничала, ей было лет пять. Вечерами Капа с Настей опять плели макраме, осваивали новые узоры. По телевизору шел фильм «Человек амфибия», все у экрана. Потом Шурик брал свою гармошку и  Настя пускалась в пляс, перед Шуриком с выходом, пела частушки громко звонким голосом и била дроби:

На стене весит пальто,

Меня не сватает никто,

Выйду, выйду, закричу:

Караул,  замуж хочу!

Зоя ходила в школу в первую смену, город разделен на кварталы – двести метров и перекресток, а вот и церковь Николы  без крестов, в ней по-прежнему мебельный магазин. Повернув за угол на центральную улицу, через дорогу городская больница, одноэтажные деревянные здания выкрашенные в голубой цвет. Зоя шла по тротуару, над главным входом в большую церковь вывеска «Мебель». Напротив входа небольшой деревянный голубой ларек – парикмахерская.

   Только зашла в свой класс, как зазвонил звонок, зашла учительница, Зоя торопливо смотрела:

– Что она там задавала? С тревогой наблюдала, как она водит пальцем по журналу: «Хотя б не вызвала».

Придя домой, Зоя еще долго останавливалась у двери, не заходила. Она скучала по деревне, но постепенно привыкла. Жители на улице менялись, инженеры переезжали в квартиры в новые трехэтажные дома, приезжали на улицу новые технологи, инженеры, специалисты.

За калиткой  через дорогу начинался выгон, вдалеке виднелись посадки, они прикрывали собой железную дорогу. Выгон весь изрыт воронками, одна возле другой, это такая была плотность огня в сорок третьем.

В выходные народ  шел в новый кинотеатр «Дружба» – нет свободных мест. На танцах в старом деревянном Доме Культуре, рядом с парком с восточной стороны ограды. Молодежи в клубе битком. На футбол тоже шли семьями. Стадион был в центре города на Советской улице напротив рынка, зря его перенесли за речку, этим отняли у многих праздник. Ателье мод находилось рядом с памятником танкистов в деревянном доме, выбор тканей шикарный – шерсть, крепдешин, драп. Молодежь одевалась у карачевских портных, новинки моды тут же появлялись на Карачевских модницах.

А  Первомайские и Октябрьские  праздники  ждали, их любили и дети, и взрослые. С работы  приносили подарки. В слюдовых пакетах лучшие конфеты Бабаевской и Красного Октября фабрик, и мандарин, и зефир в шоколаде, и орех грецкий. К этим праздникам готовились, шили наряды, покупали новую обувь.

– Ну и гуляли! Народ гулял от души, с пышными застольями, танцами, песнями. В дом приходили гости. Музыка летела над городом. Гремели марши оркестров.

В выходной Капиталина шла с Николаем на базар. Они покупали обновки своим  девочкам. Брали на неделю продуктов. На базаре прилавки завалены мясом, полосками сала. Капа долго ходила по рядам, она умела выбирать. Сало только паленое соломой и толщиной с ладонь. Дети встречали у двери, заглядывали  в саквояж. Капа давала вафельные трубочки внутри со сладким сливочным маслом. Конфеты белочки. Капиталина сразу начинала варить щи наваристые, мясо она  умела выбирать. Селедка жирная малосольная с молокой или икрой, большой кусок  колбасы любительской. Николай ставил  пластинку «Ландыши,  ландыши,  светлого мая привет…» – хорошая песня заполняла  квартиру, а сам уходил в

сарай поросят кормить и с мотоциклом возиться. Там уже Шурик ремонтировал свой «Урал». Настя подавала инструмент ему. Терпеливо ждала, пока он прикрутит, опять подавала инструмент.

– Не тот ключ...., – Шурик отбрасывал, сопровождая  отборным матом. Она  молча быстренько исправляла свою оплошнось. Николай рядом перебирал свой «ИЖ—56»,аккуратно раскладывал запчасти на тряпку растеленную на землю.

В воскресенье Зоя с родителями ходила по мебельному магазину, потолки и стены сохранили роспись—фрески. Большая церковь Николы теперь была магазином.  Совсем недавно, в  ней были наши пленные. Немцы их плохо кормили. Солдат была полная церковь. Врач с районной больницы нескольких человек смог спасти. До войны церковь была клубом, молодежь танцевала, где несколько столетий народ молился. Зоя разглядывала фрески – красивые. Под сводами стояли шифоньеры, диваны, был приятный, лесной, запах новой мебели, но хотелось быстрее уйти, что-то пугало. Родители выбрали большой трехпольный шифоньер, диван мягкий.

На летние каникулы родители отправили Зою к Елене  в деревню, а младших Анечку с Людой  отправили в пионерский лагерь. Зое было скучно, не  хотелось возиться с  маленькими детьми Михаила и Антонины. На знойном большаке  было пустынно. Взрослые на работе, после посевной работы много на полях. На лугах покос – заготовка сена на зиму скоту. Детвора плещется на старой речке, доносятся голоса. Речка маленькая, холодная из родников, что в километре, возле деревни Каменная Гора. Чего она каменная? Когда расположена на равнине. Зое не нравилась ни холодная вода, ни топкое дно. Да и подруг у нее там не было. Скучно. Жарко. Горячий воздух наполнен ароматами лета, вон возле дорожки к колодцу буйно цветет ромашка аптечная, крупный подорожник, аниски. Вон несется на Карачев грузовик, поднимая пыльную завесу. Дорога на большаке грунтовая, накатанная. Промчалась машина и опять тихо. Куры и те стайками копались в тени деревьев. Солнце в зените.

– Зоя, переверни торф, а сухой сложи в колодцы,– с порога сказала Елена.

Зоя знала, что торф копали на большом лугу около деревни Хотеншино. Несколько штыков земли снимал дядя Миша, а потом подавал большие глудки торфа, яма глубокая и он уже с трудом выкидывал тяжелые глудки, пока не появлялась у него под ногами вода. Тогда переходили на новое место. Над лугом стоял гул голосов. Весь народ деревни готовился к зиме. Торфом топились. Теперь нарезанные глудки на пласты сушились на солнце, занимая весь ток возле хаты. Зоя не могла ослушаться бабушку и принялась за работу. Она никогда  раньше это не делала, но она всё сделала. как велела бабушка.

– Иди нарви лебеды, – бабушка подала плетуху – большая корзина плетёная из прутьев ивы.

Зоя пошла по меже в конец огорода, перед колхозным полем росла сочная высокая лебеда,ромашка, а рядом колхозная морковь, Зоя схватила за ботву, пытаясь вытянуть морковь, но сил не хватило. Земля тяжелая, а морковь росла мощная. Сорт хороший, оранжево-красная, сочная,сладкая. Зоя видела как на это поле по осени на тракторах возили навоз с Конного Двора. Земля хорошая черноземная. Весной пахал  сильный гусеничный трактор, а следом по  свежей пашне шли грачи, им нравились жирные червяки. Грачей не пугал  рев мотора. Видимо тракторный завод выпускал в войну танки, а теперь сильные трактора.

Зоя притянула полную плетуху лебеды, а бабушка не унималась:

– Иди на лугу у речки нарви цветов, там кукушки расцвели, поставим на стол в банку с водой. Елена видела, что девочка скучает, вот и находила ей занятие.

Зоя спустилась к Старой речке, прыгая с кочки на кочку рвала цветы

кукушки. Эти красивые цветы росли только здесь. Этот небольшой луг у речки видел в сорок первом, как бежал наш танкист из подбитого  танка к своим, за ним гнался огородами немецкий танк, здесь догнал и закрутился на месте. Елена потом похоронила его здесь же. Над головой кричал Чибис.

– Где-то рядом гнездо, – подумала Зоя.

Уже вечерело, на столе в столовой стояли цветы. Свет еще не зажгли, годовая девочка плакала, не успокаивалась, а Антонина возилась с кормом в сенцах, носила воду с колодца. Зоя услышала взволнованные голоса,

– С Еленой плохо, она там на поле у бурта, сердечный приступ.

Зоя испугалась, в хате  сильно потемнело. Заходила гроза, уже слышались раскаты. Девочка кричала, успокоить было невозможно. Зоя брала её на руки, показывала ей цветы, давала понюхать их, девочка была тяжелая. Сверкала молния, стало совсем темно, страшно.

– А вдруг умерла? – страх сковал Зою.

Девочка плакала, взрослые не появлялись. Вот в хату вбежала Тоня и стала на пол в зале кидать фуфайки и подушки. В сенцах послышались голоса. Женщины ввели бабушку под руки. Ей было очень плохо. Бабушку положили на постеленную постель на полу.

– Почему не на её постель? – Зоя не понимала.

Била страшная гроза, сверкали молнии, окно никто не закрывал, ужас сковал. Бабушка громко стонала, она задыхалась. Михаил лежал рядом с матерью и плакал в голос, Тоня с другой стороны плакала.

– Позовите Зойку,– простонала Елена.

Зоя стояла за перегородкой в потемках, в отблесках молний, ей всего девять лет. Невыносимо страшно. В отблесках страшных молний, треска грома она встала у ног стонущей бабушки. Зоя   неожиданно молча повернулась и быстро пошла на кухню, встала на табуретку и взяла пузырек лекарств, со стола ложку большую.

Зоя на ходу открыла пробку, подошла к бабушке, не наступив на прильнувшего к матери рыдающего Михаила. Она по края ложки налила сердечные капли и поднесла ко рту бабушки. Она  проглотила лекарство, подождала еще минуту, бабушка уже не хрипела, а стонала. Зоя решительно налила еще ложку и бабушка выпила лекарство. Повернулась и отнесла пузырек на место. Зоя слышала, что бабушка не стонет, рядом с ней не причитают. В доме наступила тишина, лишь раскаты грома и всплески молний. Но Зоя через минуту спала крепким сном.

Утром она проснулась, уже во всю говорило радио. Бабушка возилась у печки. На столе в банке с водой стояли кукушки, страх за ночь ушел, да и бабушка шустро управлялась у печки, виновато поглядывая на внучку.

В выходной приехал Николай с Капиталиной. С гостинцами они вошли в хату. Елена рада была гостям, она подавала на стол угощения. Елена гордилась зятем, да и дочка вон уже на городскую похожа. Михаил сел к окну и распахнул его, летний полдень дыхнул ароматами лета.

Зоя уселась на заднее сидение мотоцикла, ей очень хотелось домой, там подружки. Капа села в коляску, Николай махнул рукой теще. Бабушка стояла у хаты, сложив руки на груди, и улыбалась.

Мотоцикл мчался по большаку, через мост. У запруды плескалась деревенская детвора. Визг и смех неслись над округой. Мотоцикл ехал на Гору-Грязь, теплый ветер  с ароматами лета в лицо. Как хорошо, когда рядом родные, они посматривают по сторонам. У них тоже все хорошо. Да и в стране все хорошо. Лето 1960 года.

Эпилог

        Коварна, молчалива неизбежность,

        Волной смывает место для потомков,

        Уйдет великий и уйдет невежда.

        Родятся дети, засмеются звонко.

    Оглянувшись назад, мы вспоминаем то, что было. Вспоминаем тех, кого уже нет. Воспоминания о прошлом, рассказы слушаем участников далёких событий. Время  уносит всё дальше голоса, лица, события. Мы внимательно смотрим в лица, на те события,они вереницей перед нами. Они смотрят молча, сменяя торопливо друг друга. Все в прошлом, все далеко. Мы вспоминаем людей, которые окончили свой жизненный путь. Пока мы помним, они все рядом, они молча смотрят на нас. А у нас и их радость, и та их легкость, и переживания, и наше отчаяние, что исправить ошибку невозможно. Нам нравится то время, когда мы были с ними рядом, мы были маленькие, а они сильные, надежные. И хорошо, когда совсем взрослые вспоминают те времена, те события,которые за пределами нашего времени,время другого поколения. Надо слушать, спрашивать,интересоваться и помнить. Люди оборачиваются и память уносит их в прошлое, всплывают события, люди, наша та страна. Все там другое, там другие песни, фильмы и другие радости. Это тот отрезок для того времени и он такой. У каждого и судьба своя, и у страны тоже судьба своя.

Арина будет долго жить в своей деревне Кондрево. Она уже привыкнет к деревенской тяжелой жизни, хотя вина за ошибку бежать с семьей сюда тогда в восемнадцатом не отпускала, лежала тяжелым гнетом:

– На погибель привела, на погибель. Она доживала рядом с невесткой и ее детьми от сыновей – от Васи и Коли. Арина так и не отпустила от себя Шуру, хотя была очень недовольна изначально выбору сына. После смерти Василия женила на ней младшего сына Николая. Ей уже нравился Шурочкин характер легкий, веселый, хотя и кляла ее по-прежнему за малейшую провинность.

– Тебя, голодранку, в семью взяли, иной раз могла Шурке влепить пощечину.

Младший сын Николай не перенес то, что вынесла тогда она – гибель своих восьмерых детей, гибель любимого мужа Павла. Вскоре Арина сдаст сына Николая в психбольницу и останется с двумя внуками и Шурочкой.

До сумерек она будет сидеть на пороге своей хаты, вспоминать долгую свою жизнь.

– Лучшее время ее жизни? – хочется спросить мою прабабушку.

Хотя знаю: замужество и жизнь в Юзовке. Павел – муж такого поискать! У них успешная фабрика канатная, хороший большой дом. Костя и Лена уже учились в гимназии. Вечерами в соседнем парке играл духовой оркестр. Она с Павлом сидят на лавочке у фонтана и едят мороженое, рядом дети,

– Не спеши, – это Костя делает замечание Лене, она держит билеты на качели.

– Замутили революцию, все прахом. И полилась кровь людская в жерновах бойни. Ошиблись с Павлом, что спасаясь с детьми, бежали сюда – пропасть себе нашли. Надо было заранее за границу, хотя бы в Турцию. Десять детей родила, осталась Лена, всех потеряла, – Арина горько вздыхала, – да, судьбинушка, ошиблась, в пропасть толкнула семью. Муж, Павел, не думала, что такая жизнь здесь ждала.

Шура шумно мыла в сенцах кормовую свеклу и картофель  и что-то напевала. Внук старший Миша принес плетуху лебеды и крапивы, младший Коля ему помогал. Это все в корм. Арина отгоняла веткой комаров и опять ее память возвращалась в прошлое.

– Ах, эта свадьба, свадьба пела и плясала… – доносилось с конца деревни.

– Кто-то женится, – выглянула Шура с сенцев.

– Тебя там только не хватает, – прервала ее Арина, – готовь корм, все гулянки в голове, когда только ты успокоишься?

Умрет Арина зимой, стоял лютый мороз и мела пурга. Елена молча стояла с Николаем рядом. Капа не поехала, сослалась на мороз. Шура голосила, дети плакали. Шурка сразу выйдет замуж и переедет с детьми жить в Брянск. Скоро Кондрево начнет зарастать орешником, бурьяном, люди ехали жить в города, кладбище зарастет тоже бурьяном и орешником, прикрывая собой судьбы, радости и горе.

Елена пошла на пенсию, ей колхоз назначил девять рублей в месяц. Исполнил свою угрозу председатель: Елена с танцев возвращалась с подругами, они обсуждали Николая, его выбрала Елена в мужья дочери, подруги весело критиковали Ивана, который назойливо добивался внимания от дочери Елены. Хотя Иван работал  уже бригадиром и фронтовик, он был не к душе Елене. Иван в темноте шёл следом и все разговоры слышал, догнал и пригрозил отомстить. Елена рассмеялась:

– Что копань с водой сожжешь?!

Елена жила с семьей сына и подруга Паня всегда рядом. Крутой нрав матери и не простой характер жены много огорчений приносили Михаилу. Елена состарилась быстро, неподъемная ноша прошлого разрушила ее сильный организм. Сколько ударов позади. А как все хорошо начиналось. Судьба. Память ее возвращала в те светлые, счастливые годы. Вот Костя качает ее на качелях во дворе их дома. Рыжеволосая маленькая девочка в голубом сарафанчике и в белой панамке улыбается брату. Молодые родители мама и папа сидят на веранде за большим столом пьют чай, зовут к столу детей. Елена уже гимназистка, ей уже десять лет, густые волосы заплетены в косу, рядом Костя, он несет ее ранец. Уже начало октября, а день теплый, солнечный. В парке играет духовой оркестр, народ прогуливается по аллеям усыпанными жёлтыми листьями кленов. Елена любила осень, ботинком подбрасывает листья, Костя строго посматривает.

Елена открыла глаза, услышав, как открылась  дверь в сенцах:

– Уснула. Мишка с работы пришел или внук?

Кто-то пришел. Она с трудом встала, всё большое тело болело:

– Во, совсем рассыпалась, совсем. Путь бесконечно длинный, назад обернуться страшно.

Год назад неожиданно умер зять Николай от апендецита. Елене семьдесят два, позади тяжелые годы испытаний. Сколько потерь!  У детей свои семьи, Шура в Донбассе, так и работает на кирпичном заводе с мужем, сына женила, Капа в Карачеве со старшей внучкой живет, а Мишка рядом и трое его детей, невестка попалась с гонором, но тут уже ничего не поделаешь. Весной Елена умрет. Ее похоронят на карачевском кладбище, но не рядом с любимым зятем Николаем. Похоронили отдельно, среди чужих. И здесь судьба коверкала ее надежды. Как и в тот день, когда врач выписала ее с больницы, но никто не забрал ее домой, пообещали завтра, а вечером одна больная дала ей «хороших» две таблетки мочегонных. Капа пришла за ней утром, а Елена уже умирала, она, молча, взглянула на дочь и по щеке у неё скатилась слеза. Через пять лет придет к власти Горбачев и вскоре не станет и страны, в это тогда и поверить никто не мог. Начались перемены, ломались жизни, судьбы. В восьмидесятом ещё был жив Л.И. Брежнев и Советский Союз был сильной державой. Толи время, толь судьба? Новые события, новые испытания, они придут позже. Путь бесконечно длинный, назад оглянуться страшно. Невозможно прошедшее исправить и попросить прощение. Мы оборачиваемся и смотрим назад вдаль. В минуты отчаяния молимся за грехи свои и чужие. А жизнь продолжается и каждого ждёт своя судьба.