# Босиком по росе. История ведуньи

Алинда Ивлева

Автобиографическая история прабабушки моей знакомой. Она хотела оживить ее образ и поделиться перипетиями ее судьбы. События разворачиваются на хуторе между Украиной и Ростовской областью. 19 век. Колдуньей в то время могли назвать любую красивую девушку, что парню отказала или соседские коровы начали дохнуть от болезни. Марфа из моей истории слыла знахаркой, лечила людей травами да заговорами. Нелегко ей пришлось противостоять нападкам соседей, но она продолжала лечить и спасать людей.

Первая часть.

Завьюжило хутор, припорошило мазанки первым снегом. Урожай собран, пояски потуже затянули. Зиму студеную красные гроздья на  рябине за окном сулят.

– Может, родимая, передохнешь? Справимся сами? Корова отелилась, молоко будет. Сена напасли вдоволь. Опять сейчас толпами в дом пойдут болезные. Сляжешь так совсем! – Сидор погладил жену по голове.

– Не могу, родненький, как деткам отказать в помощи, коли дал Боженька дар лечить, буду! – Марфа повязала платок поверх белой косынки шерстяной платок, спрятав тугую  косу  от чужих глаз. Вышла в сени, вдохнув полной грудью свежесть морозного утра.

– Марфушенька, прими, яичек из – под курочки принесла. В дорогу мужа собираю, глянь, сладится заработать в краю чужом соколику моему? – у калитки стояла соседка Дуня, растрёпанная, с нездоровым румянцем. Дырявый тулуп еле прикрывает босы ноги в калошах.

– Заходи, по што через порог то! – девушка запустила гостью в предбанник.

– Забери назад свои гостинцы, отпустишь мужа – не видать тебе его николи. Так и помрёшь, ни вдова, ни мужья жена. Я все сказала.

– Тьфу, на тебя, черный язык! – а люди сказывали правду бачишь. Хлопнула калитка, в конце улицы вспорхнули вороны с березы.

– Дурной знак, – Марфа вернулась в дом, полны руки чурбачков с поленницы, подкинула  в печку. – Гори огнём, куда дым – туда плохое!

Потекли вереницей дети хворые. Да калечные. Грыжи заговаривала. На ноги немощных ставила. Люди едой благодарили, да одеждой с чужого плеча. Марфа, добрая душа, никому не отказывала. Для каждого человека слово верное, нужное находила для успокоения сердца маятного. Год прошел в заботах и помощах. А муж той бабы не вернулся – таки домой. Как в воду канул. Бесследно исчез. Однажды ночью камень прилетел в стекло, разбив вдребезги.

– Сидор, выйди, глянь, чи лиса повадилась? Последних курей утащит, и дров подбрось,– Марфуша лениво повернулась на печном лежаке, спрятав нос под лоскутным одеялом из обносков. Слышно было, как  мужчина сунул босы ноги в валенки, отпил рассола из бочки мощными глотками. Зашуршали половицы, свечка из овечьего жира дрогнула от сквозняка.

– Паскуды, ироды, не живётся людям спокойно! – Сидор матерился и сплевывал. Марфуша в ситцевой мятой ночнушке проворной белкой спрыгнула с печи и прильнула к окну.

– Батюшки святы, – перекрестилась она.  Весь двор возле дома был завален внутренностями забитых животных. Кишки, намотанные на обломки костей и огрызки шкур, вперемежку с помоями да отходами пугали до колик в животе. Муж зашел в избу, проклиная хутор и тот день, когда они здесь поселились.

– Не дадут нам житья, изверги. Дунька это и братья ее, как пить дать! Поберечься бы тебе, за водой на реку я буду ходить! – мужчина переживал за любимую.

Золотые руки – мужик, столярничал, плотничал, и кузнецом был умелым, а работы то нет в голодное время на хуторах. В центр станичный уезжал зимой. Если б не способности Марфушкины, хозяйство б не удержали.

– Марфушка, отворяй ворота', иль совсем чаморошная стала! Али муж ейный из дому, хахль на печи сугревает? –  горланила дородная, как купчиха, баба Глаша из Донской родни. Как заправский казак, умело загнала  норовистую кобылу с санями  во двор. Скинула овечьи шкуры с повозки на полозьях. Марфушка ахнула. На нее бирюзовыми глазищами аки ангел смотрела девчушка, лет 7.

– Перхуй ее одолел, проклятущий. А давеча ворогуша скрутила, да ноженьки отнялись,– спаси родненькая, по гроб жизни молиться буду. Глаша грубыми, мозолистыми ручищами схватила девочку как пушинку, хотела было в хату нести. Марфушка показала на баньку.

– Помогу, чай не бездушна, – девушка сдернула платок цветастый с головы и тряхнула русой косой длиной с нагайку  казацкую.

Вечерело. Закрылась Марфа с девчушкой в баньке, только чернющий столб валил из дымохода, да всполохи сизые над помывочной мерцали всю ночь. Ветер бушевал, стужу лютую зазывал. Шептала всю ночь над больной слова заговорные знахарка. Омывала, лен жгла, да через порог от уроков да порчей  насланных избавлялась. По утру, на зорьке лиловой, калитка, просмоленная из сосны вековой распахнулась. Жар вырвался наружу. Пар  клубами  завертелся в предбаннике, да исчез в морозном дне змеем белым. Сквозь туман Глашка в окно увидала, будто иссохшую, как лист осенний, Марфушку. Та стояла босая, на снегу цвета белой черёмухи. В исподней рубахе. Руки кверху. И шатается. А за ней дитя прячется. Светлые волосенки к лицу прилипли. Улыбается. И за подол лекарку дёргает. Кушать просит. Баба Глаша перекрестилась. И стремглав из избы.

– Святые Божечки! Дитятко наше, внученька моя. Согнали хворобу то окаянную. Во век не забуду. Просо в амбар выгрузила. До полудня уедем,– тараторила ошалевшая баба от увиденного чуда. Чудо видела в то утро не только она, а соседи глазастые всегда все замечали....

***

Зима лютая в чащу непроходимую с последними ветрами февральскими сбежала, прихватив с собой голодные дни. Проклюнулась зелень молодая на прогалинах, отстучала капель,  поползли шустрыми ужами ручейки, возвращая хутору надежду. В ложбинке за куренем закивали на ветру жёлтыми шапками одуванчики. Сидор домой с заработков вернулся. Весной дел хватает.

– Еремей скоро, Сидорушка, за травами пойду, ты до осени дома, родненький?

– Дома, милая, чи не скучала, гонишь? – приобнял жену,  как медведь  неуклюже завалил ее в сенник. Марфа колокольчиком засмеялась.

– А шо скучать? Людей полна хата, без продыху. Жалобщиков тоже хватало. Брехали по деревне, коровы у Дуньки дохли. Та тож я виноватая. Кто ж еще. И Марфа страстно поцеловала мужа в губы, уняв дыхание, прошептала на ухо:

– Хоть ты так не думаешь, и то услада моему сердцу. По што Бог гневается, детишек не дает?

– Все будет, горлица моя, даст Бог, – муж утер слезинку с зардевшейся щеки любимой.

Каждый год на Еремея – Запрягальника Марфа ходила в лес. Наполняться первородной силой. В ту ночь, на 1 мая по-старому, луна убыльная освещала серебром тропинку к горке с тремя березками у родника, что оживал по весне. Девушка взяла ножницы портновские, медные. Муж в городе смастерил диковинную штуковину в кузне. В  корзинке спрятала их под тряпицами с розжигом и кувшином глиняным.   И побежала босиком по шелковистой траве, шелестя юбками. Березки, словно приветствуя сестру кровную, протянули к ней белые  руки, обнимались.  Марфушка развела костёр, тот заискрился, побухтел как старый хрыч и разгорелся. Осветил ее точеную фигурку в белой ситцевой сорочке. Распустила  волосы смоляные и с криком сиганула  через костёр. Звездочки от угольков взвились вверх. Марфа прошептала заговор. Собрала почки берёзовые,  завернула  их в  траву, сделала клубок,  черной ниткой перевязала. На защиту дома. С травинок тряпицей собрала хрустальную росу, в кувшин отжала.

«Хороша чертовка»,  пожевывая ивовый прутик, поправил штаны между ног Гришка, скрываясь за соснами.

– Марфушка! – зычно гаркнул он, выйдя из лесного укрытия. – Знаешь, шо бабы гутарят за тебя? Ты как ворон: – на чьей избе сел, на той и накаркал».

– Гришка, ты шо ли? – Дунька подвернула юбки, замотала узлом выше колен, и зашла в прохладную воду. – Навищо распупонился до исподнего, мужа чай не схоронила ишо, – женщина залилась смехом, закинув ведро на пеньковой лохматой верёвке подальше в стремительную реку. Парень, чертыхаясь и сквернословя, натянул мокрые льняные штаны, которые тут же прилипли к ногам.

– Лярва ента, медведя' призвала. Думал, коней двину со страху, когда зверюга, в два моего роста, своими когтищами замахнуВся, – Гришка, махнул выгоревшим чубом, примял засаленной кубанкой.

Дунька цокнула языком, лихо вывернула полное ведро из быстрого водного течения, наполнила второе:

– Чую, енто все к ведьме вертается! Як приговорила муженька моего, кажет давече: уйдет, мол, не вернется! Ворона глазливая, поперёк горла им, видать, наши деньжищи, шо Лазарь мой тамочи срабатывал. Ты, обожди! Лютую мы тёмную ей задумали. Все соседи в шею гнать задумали гадюку, – уже вполголоса добавила, – Завтрева, побачишь! – женщина презрительно скривила рот.

– Я ж спать не лягу, чекати буду! – злорадствовал Гришка.

⠀В ту ночь двоих немощных привезли к Марфе. Мужичка, которого деревом перешибло, упал, как конь стреноженный, и больше не встал. И мальчонку из соседней станицы, калекой уродился, ножки с рождения у парнишки косолапы и сухие, как придорожный ковыль. Знахарка приняла больных. Разве оставишь семью без кормильца. А родителям единственного сына между пятнадцатью девками разве откажешь помочь? Родню болезных в сараюшке на сеновале разместили. С мальчишкой решила с утра заняться.

Затопила Марфа баньку по-чёрному, окурила плакун – травой от нечисти. Парализованного Сидор на полок положил в одной рубахе. Сам вышел, перекрестясь, не оборачиваясь. Знахарка дверцу в баню запахнула. Вязкий хлебный дух от кваса на раскалённых камнях парил, окутал ее с ног до головы и перемешался с ароматом сосны и полыни. Страдалец постанывал. Заговаривая, да оглаживая больного, резанула ножичком по ноге и вживила в рану водянку чёрную толченую, замазав особым составом глин. Больной впал в транс. Марфа самозабвенно шептала над ним и водила беспорядочно руками. В какой – то момент дым, словно послушный пес, улёгся у двери в клубок. Дверь резко распахнулась, черный сноп пушечным ядром взвился ввысь. Взвесь  праха чего – то, отжившего свой век, цвета золы да перегноя, клубком устремилась к небу.

– Ветер, помощничек, забери хворь ползучую, немоготу окаянную, беду нечаянную за порог. Как сказала, так и стало, – Марфа повернулась, уставшая, к больному. Дверь невидимой рукой в баньку кто-то прикрыл. Воздух съежился, стеной густого пара стал  между знахаркой и немощным мужичком. Ноги ее приросли к дубовому полу, глаза застил  мороком туман с запахом тлеющего мха. Марфа попыталась присесть на корточки, внизу дышится легче. Не получилось. Переливающийся разноцветным мерцанием мираж от истлевших угольков  исчез. Кромешная тьма.  На миг девушка испугалась. Сквозняк потянул предчувствием неизбежности чего – то дурного. Она будто была   в плену у времени, не в состоянии шевельнуться и что- то изменить.

⠀ Резь в глазах. Приторный запах  пихтовой смолы, меда и мирры. Марфа закрыла нос юбкой, теряя сознания, читала заговор из последних сил. Затем колкий холодок по спине, удар по голове и удушающая нега. Смерть приятна, я в раю? Где – то вдалеке, словно все происходящее уже было не с ней, видела лижущие стены баньки синие всполохи огня. Стену парильни со стороны подлеска охватил огонь и стремительно пожирал деревянную жертву. Он лихо отплясывал гопак уже на крыше в фиолетовых шароварах и рыжей шапке набекрень. Небо было темное в ту ночь, безлунное. Пожар был заметен на много вёрст. Но хутор спал беспробудным сном.

⠀ Мужик еле оттер глаза от едкой сажи, потеребил бледную женщину, растер ей щеки и вслушался в дыхание. Из его горла как из жерла вулкана раскаленного не выходили звуки, только бульканье и клокотание. Он снова попытался поднять Марфу. Мокрая трава от утренней росы щекотала, ласкала его ступни. Я чувствую, снова чувствую, мысль о том, что к ногам   вернулась жизнь, придала сил. Мужичок взял в охапку хрупкую Марфу, осторожно приподнял, разгибаясь так, словно, в этом положении он был несколько веков. Переждал. И встал. Встал на своих двоих. Он гордо нес свою спасительницу на руках, ноги ещё были каменными, непослушными, но налились силою прежней. За его спиной полыхала баня, треща натужно и скворча вздымающимися от огня досками.

Заголосили вторые петухи, всполошились на насесте квочки. Хутор просыпался. Зачадили в домах каганцы свиным прогорклым жиром, да густо благоухая сосновой смолой, загорелись, треща, лучины в куренях. Сидор, заворочался на спальной скамье, нога запуталась в овчинной кожушинке, и всем весом здоровенный мужчина брякнулся на пол. Захныкал в сенях ребёнок. Вся хата разом всполошилась, зашуршала, заухала от босых ног, взбивающий по глинобитному полу циновки. Начинало светать. Солнце медленно выползало из-за горизонта, прыснув светом, и щурилось как подслеповатый крот. Сидор потёр отбитый бок большой ручищей, взъерошил чуб, запрокинул его к макушке и вышел в сени, минуя залу, перекрестясь у "божницы". Распахнул дверь, впуская прохладу утра в хату. Протёр глаза, бани как не было. Он даже споткнулся об порожек, слетел с лестниц, дернулся как раненый олень в сторону пожарища. Дымок ещё правил бал над угольями, но смрада, когда горит человечина, не было.

– Марфа, Марфа! – истошно завопил зверем, почуявшим беду. Он метался вокруг пепелища, раскидывая голыми руками тлеющие поленья. – Марфа!

– Сидор, здесь я, родненький, силенок нет встать! – с другой стороны хаты с ветром донесся слабый голос жены.

– Тьфу ты, думал, кондрашка хватит, как бы жил без тебя, горлица,– любящий муж в мгновение ока оказался рядом. Схватив в охапку, принялся баюкать на широкой груди как ребёнка. – Жива, жива, голуба моя.

Девушка всхлипывала, шок отступал, её колотило, будто от морозного холода.

– Видение мне было, лица видела Дуньки и бабки Агафьи, тётки ейной, лица их, а под юбками хвосты змеиные. И таращутся глазюками, шипят до меня, языки длинные шо помело, дёргаются и жаром обдают. Они хотели, шоб сгинула я.

– Убью, падлюк, голыми руками задушу, – и тут подал голос спаситель. Про больного то все и позабыли. Соседи сбежались, переполох устроили на хуторе. Утро вступило в права. Жизнь продолжается, и то ладно.

Сидор помог подняться мужчине, радуясь как малыш, чуду.

– Братка, стоишь, как дуб! Твёрдо стоишь, – помял его за плечи своей медвежьей хваткой.

– Спас меня он, из бани вытащил!

– Должник твой до скончания веков, брат ты мне теперь, пока жив я – за тебя голову сложу.

– И ты мне брат, Сидор, баньку сладим новую за пару седьмиц, то ж моя забота и уменье, – мужчины обнялись сердечно.

– Чехиря щас бы чарочку, за чудесное избавление, да не одну, – пробасил Сидор, широко улыбаясь сквозь бороду густую.– Братушка, как величать то тебя? – спохватился Сидор,– Жинку мне спас, а имени не назвал.

– Стефаном звать, но привыкший к Степану, – чуть смутился спаситель, хмыкнул в усы с сажей от сгоревшей бани.

– Из заезжих чай, или родичи изголялись по пьяной лавочке, – пошутил Сидор, троица засмеялась.

– Из поляцких казаков мой род, можно казати – заезжие.

– Ну, так щас в кадушку липовую воды натаскаю, на кабыцке нашей воды нагрею, отмоем тебя, друже, и по чихирю то выпьем за знакомство, потом Марфушка нам своего узвару ягодного забродившего ещё подаст. Горлица, моя, пойдём в хату, – Сидор нес любимую, словно перышко лебединое.

Позабылось и быльем поросло то происшествие, сгорела и сгорела та баня, чего только и не бывает в жизни, целые хутора выгорали с полями сухотравья по весне. Только Сидор не забыл. Началась посевная, хутор притих в тяжкой работе. Марфа и мальчонку того подняла на ноги на счастье родителям. Стефан с Сидором за месяц сладили баню, по-новому, печь поставили из самана на две комнатки и каменку в помывочной. Во дворе по огромной смеси из земли, песка мелкого речного, золотистой соломы и навоза топтал по кругу конь сизый. Стефан лихо направлял лошадь, сидя без седла, в одних штанах, взбивая как тесты саман. Только и слышен был свист его залихватский на всю округу, да шуточки. А Сидор клал смесь в заготовленные березовые формы для кирпича. Банька получилась ладная, больше прежней, с двумя входами и пристройкой для сушки трав. И пол не как прежде, земляной, а глиной, с уклоном для воды, вымазан. В потолке продух для дыма. Соседи хитрыми лисами кружили, завистливо охали да ерничали. Лукерья, что через двор живет, так внучека подослала вопросы задавать, из чего и как та банька заморская делается. Стефан и передал, что на княжеский манер срублено. И отваром против нечисти приправлен саман , да сруб. Как нечистая душа подойдёт ближе – сразу кукарекать зачинает. Соседи от забора быстро отлипли, ходили мимо скоренько, только косились.

***

Пролетело лето нарядное, махнув зеленой косынкой листвы и золотой юбочкой ржи колосистой. Урожайное выдалось и богатое виноградом над навесами  и ароматами земляники и малининника в лесу, уступив права осени рябиновой. К концу шла страда и сбор даров земли, начались на хуторе предсвадебные всполохи. Гриня невесту засватал. Румяную черноокую Настасью с  соседнего хутора. Шибко красивая девица, хоть не из зажиточных. Все хаты и куреня скрипели от  сплетен о Гришкиной занозе. И до Марфы слухи долетели с таким шумом, что перебили звонкий стук набиваемой Сидором косы.

– Не видать им счастья,– буркнула девушка, муж даже удивился её реакции.

– Что нахохлилась как  соколица? Не хмурь мне сердце! Иль тебе дело есть до Гриньки, а? – исподлобья Сидор взглянул на жену.  Положил точильный камень, сверкнувший слюдой в отблесках заходящего солнца,  на перевёрнутый ваган. Обтерся полотенцем, обеими руками задержал у лица, вдохнул с наслаждением.  Он так любил этот запах щелока и лаванды от стираного  льна. – Голуба моя, держи при себе свои познания, не лезь без спросу! Поняла, чи шо?

– Поняла, – она покорно опустила глаза и прошла мимо по тропинке к новой бане с корзинкой свежих трав.

Гуд заслышался издалека, Марфа к забору подбежала, любопытно на невесту поглядеть. Впереди летела резвая тройка лошадей, голова к голове, разнося копытами пыль на всю округу и свадебный переполох. Невестушку везут. Выстрелы из винтовок и зычные крики дружков жениха разгоняли нечистую с прямой дороги. Тарантасы и брички  в коврах пестрых, ленты вьются, под дугой у коней колокольчики песню звонкую бренчат. Гришка издалека Марфу завидел, юрузянам своим махнул кнутом в сторону девушки:

– Уберите гайдамачку енту, змею подколодную с пути – дороги!

– Уйди, шо гутарят тебе! – послушно  нагайка взвизгнула в руке сопровождающего свадебный поезд. Марфа еле успела отскочить. Мжичка закрапала, брызнув мелкими слезами,  стоявшие зеваки вдоль дороги заохали, заорали: "Ох, к счастью,  к лучшей доли".

– Бррр, Гришка возглавлявший "храбрый поезд" на богато украшенном тарантасе неожиданно тормознул коней. – Шо там, гля, на дороге, Михась?– соседи зашептались.

Дружки, лихо размахивая шашками , срубая вдоль дороги под корень мясистый молочай, рванули вперёд. Из – под копыт коней в воздух взвились вихри пыли.

– Гей, поезд остановить треба, ворона туточки, звери какие подрали, чи орлам дорогу не уступила,– мужчины  загоготали словно мерины. Михась, что ворону растерзанную обнаружил,  поддел её саблей и откинул на обочину. – Лисы да псы бродяжные полакомятся, – показал рукой вперёд свадебной процессии, что путь свободен. Невеста перекрестилась, зашептала подружке, что к смерти то примета, не ехать бы. Та повернулась к повозке, где маменька невесты сидела. Мол, дорогой бы другой ехать. Гришка провел ладонью по пшеничным усами, нахлобучил глубже кубанку, ухмыльнулся, лихо выпрыгнул из повозки на свободного коня, украшенного лентами,  и пришпорил гнедого: – Я отродясь своих  путей не меняю, в бабское крапатанье не верю, –  галопом пустил лошадь в обгон друзей. "Молодая" испуганно смотрела вслед, нервно поправляя на голове венок из ягод красной калины и полевых цветов. Храбрый поезд нерешительно тронулся вслед, поравнявшись с домом ведуньи, кони зафыркали и встали как вкопанные, прядя ушами. Марфа пожелала невестушке, чтоб пила она только с мужем чарку закурганную, а худшей доли не познала. Девушка кивнула. Подружка тут же шепнула что-то на ухо невесте, молодуха побелела и отпрянула. Кони ржали, били копытами, но с места не трогались.

– Тьфу, на тебя, галдовка, характерника  на тебя надоти наслать, шоб какую подлость не удумала, – прокричала издали мать невесты, смачно сплюнув в сторону Марфы.

Ведунья глянула вскользь на дородную краснолицую женщину с широченными бровями и синюшной бородавкой на носу. Та, словно поражённая выстрелом, обмякла и откинулась на подушки, с блаженной улыбкой: « Ой, напьюся я». И заснула. Марфа, не оборачиваясь, пошла к своей хате, прочь от забора. Улюлюкающие, галдящие, кричащие повозки поползли в новую жизнь.

Вечерело. Солнце медленно исчезало  за березовой рощицей возле  речки Безымянки. Только  хутору было не до сна. Свадьба  гужбанила и веселилась.

Марфа отворила дверь в хату,  в милом сердцу доме  нарушало тишину только мерное лузгание семечек и неспешный разговор мужчин за столом с белой расшитой скатертью. Сквозь раскрытые ставни с улицы доносился горький полынный запах, смешиваясь с дурманящим виноградным чихирем и забродившим тестом. Девушка поприветствовала мужа и гостя, достала из печки вареники с квашеной капустой и тихой поступью прошла в свою комнату.

– Сидор, пойду баниться, завтра поутру за багульником надоти. Да зари встать треба, – донесся её звонкий голос из-за двери. Взяла чистых полотенец,  дорогой сердцу подарок мужа заграничный – марсельский лавандовый обмылок  и через подклеток вынырнула к бане. Напарившись, в чистой льняной сорочке она легла на сосновую скамью, благоухающую смолой и устланную шалфеем и мятой.   Ее распущенные черные волосы  при отблеске свечей казались медными. Ведунья прикрыла глаза, прочла молитву и впала в благоговейный транс. В видениях снова перед ней появились две змеи с лицами Дуньки и её сестры. Из хищно оскаленных ртов тянули они ядовитые жала,  клацая острыми зубьями. Налитые кровью глаза извергали алые молнии. Чешуйчатые тела их извивались. Она попыталась защититься руками от неприятных образов, вдруг резко ощутила нехватку воздуха. Голова оказалась, будто зажатой в гигантских тисках. Тело пронзило нестерпимой адской болью, словно его прокрутили в мельничных жерновах. Свет в глазах потух. Теряя сознание, девушке чудилось, что по её телу несётся и топчет табун диких лошадей.

Удары по ее телу разносились на всю округу глухим хрустом, так трещит поваленное дерево. Вдалеке протяжно завывали собаки. С раскатами нежданного грома свора бродячих псов, поскуливая и поджав хвосты, рванули в свое логово.

⠀ Марфа, не раздумывая, отдалась воле судьбины, не сопротивлялась. Даже не вскрикнула. Ее били, терзали, лупили и тянули на части – так в пыточных казематах наказывали преступников. В какой – то момент пронзительная боль сменилась тупой, словно пали небеса на все тело, укрыв прессом. Из несчастной слабым ручейком вытекали жизненные соки. Песни цикад померкли, воздух в лёгких закончился, ад на земле сменился зловещим небытием. Когда мозг решил сопротивляться – было уже поздно. Девушка зарычала, изо всех сил пытаясь вывернуться, но поняла : руки связаны. Сознание сквозь пелену страха выхватило шум воды и отзвуки мужских и женских голосов. Темнота и зловещий холод.

⠀ – Пусть сдохнет гадина, падлючина, оморочила всех мужиков, все беды из-за неё на хуторе нашем, нехай тамочи Архангелам и поясняет ведьмачьи дела свои, – не унималась Дунька. Фекла и Аксинья причитали, что третий отел мрет. А у соседа, молодого паренька, мехирь на жинку не встаёт, как Марфа взглядом того одарила. Вспомнили разгневанные соседушки, что и муж Дунькин пропал без вести. А тот мужик, кто в лесу с ней повстречается – горячкой мается, да снится Марфа каждую ночь, в непристойном виде во сне домогается.

Гришка еле остановил баб не добивать ведьму:

– Поучили, нехай знает. А то ж не бачила ни кого, в реку её, човеном поплывёт, може быть кудой и вынесет. Не берите греха на душу. Моя то заботушка и обида. Ни душегубьте, – Гришка отпихнул баб, проверил пеньковые верёвки на запястьях бедняжки. Запихнул для верности несколько речных камней, покрупнее, в мешковину на голове Марфы. Затянул узел на шее, пока бабы не смотрят.

⠀ Тело её рвануло с быстрым течением пенистой Безымянки, цепляясь какое- то время за остролистые камыши. А потом исчезло из виду учинителей правосудия. Ночь седая укрыла их под своим кровом, а река унесла тайну.

⠀Сидор хватился Марфу, когда уже коров с выпаса погнали пастухи. Колокольчики бренчали, оповещая о наступлении сумерек.

***

– Ох, девица, как приключилась эта беда с тобой? Что ж за злыдень мог такое свершить в человечьем облике с лепотой неземной? – старик в серой льняной рубахе на выпуск, перепоясанной веревкой из дикой крапивы, будто юноша удалой легко наклонился и твердой хваткой в руках подтащил девушку на берег. Марфа попыталась подняться, упираясь локтями в мелкий песок. Голова пошла кругом. Дикая усталость одолела все тело. Ледяной озноб до трясучки вывернул пустой желудок. Дедок только успел резво отскочить, бедняжка, хоть и соображала в тот миг с трудом, заметила эту небывалую резвость дремучего старца. Особенно удивили причудливые узоры, вышитые на рубахе. Ноги его были в чунях пенечных, которые уже век как не носил никто.

– Где я, старий?– Марфа плакала.

– В дивном месте, где давным – давно, туточки возле броду, святый Князь Игорь с войском своим схлестнулся на смерть с половцами Хана Кончака. Этот брод еще разбойнички заприметили, когда путь шелковый здесь кряж Донецкий обходил, и ватагами на караваны нападали. Бесчинствовали люто. Донцы своих петровским волостям не выдавали, вот всякий люд тут осел с тех еще времен. А я туточки живу, дед махнул тощей рукой в сторону сухонького дерева, борющегося со смертью у подножия белоснежной скалы.

У Марфы от ужаса глаза расширились. Где ее станица и где кряж? « Господи Боже, спаси и помилуй». Она набожно перекрестилась. Старик недобро покосился и молвил:

– Ты крест наложила, взаправду веришь, что человече – служка Божий? А я вот сам потомок Богов. Родная вера – земля матушка, где уродился. Бог – все живое вокруг. Я и ты, -он широко раскинул руки, подставляя лицо словно древний пергамент и седые космы налетевшему ветерку. – Вот и тебя реченька спасла, – он поклонился бегущей воде. – Вставай, земля силушки дасть на день грядущий, подымайся и пойдем, терем тебе свой высокий покажу, – усмехнулся беловласый старец в длинные усы.

Марфа подскочила с легкостью кошки и прытко побежала догонять дедка, который без малейшего усилия взбирался по горной тропке. Ввысь. К нежной перине из облаков.

***

Сидор распахнул окно в душный ночной сентябрь, повеяло из степи ковылем и полынью. Сверчковый лихой оркестр возвестил о ночи. Где-то на окраине хутора протяжно завывали псы под казачью свадебную. За чихирем и важной мужской беседой не заметили друзья, как полночи пролетело. Стефан своей здоровенной спиной прислонился к беленому глинобитному углу печки и потерся заскорузлыми мышцами.

– Ох, хорошо, Марфа то спит поди уж, – молодой здоровяк медленно распрямился, подымаясь со скамьи.

– Хороша ночка, зирок не счесть, – Сидор вглядывался в ежевичный небосвод, усеянный мерцающими песчинками. – Да, умаялась, седьмые сны видит, голуба, – довольный женой, он прикрыл резные ставни. – Шо, поспим иль порыбачим, самый клев под утро? Шо кажешь, Степушка?

– Я шо, я за любую кутерьму, акромя голодовки, – широкая добродушная улыбка Степана в смоляных усах была видна даже при свете лучины.

⠀ Мужчины взяли снасти, и на цыпочках, боясь разбудить хозяйку, пошли к Безымянке. В заводи с камышами можно и щучку выловить при должном терпении. Ночь тиха. Слышно, как стая карасей брюхом тину всполошила, учуяли распаренную перловку. Сидор в предвкушении удачного клёва потёр руки. Расставили в дремлющем камышином заборе жерлицы, желтоперая щука, почуяв опасность, сверкнула брюхом и тараном ушла на дно.

⠀ Неожиданно за зарослями тростникового аира, чуть поодаль, послышались чувственные стоны.

– То ж Анфиску нашу порют, не волновайся, – шепнул Сидор.

– Тьфу ты ж, нечистая, поблазнится всякое, то ли анчутка то ли гиена, – Степан хотел было засмеяться на всю округу, Сидор резко схватив его за шею, прижал к себе со всей дури. Знаком оторопевшему другу показал молчать.

– О, Гриня, первый парень на деревне был, а теперичи ласки мои саблю твою никак не подымуть,– Анфиска заливалась колокольчиком, звеня в пылких объятиях вчера только попрощавшегося с холостой жизнью парня.

– Поди ж ты, Гриня, кажись каймаки не со своей жинки снимает? – Степан пнул локтем приятеля под ребра, что тот поперхнулся.

– Да, петух тот ишо, – Сидор снова прислушался.

– Гринь, бабы гутарили, шо вона там и Марфу оглаживал, – не унималась доводить любовника Анфиска.

– Ей, эй, шибче ишо гаркни, кто енту лярву не оглаживал в тех берёзках, с медведём и тем сношаласи, тудой уже цельным гуртом войтить можно, – Гришка накрыл манерно вырывающуюся девицу горячим телом, прижав к рыжему песчаному обрыву у речки.

– Иди уж ты к жинке своей, ужом висит прибор у тебя, толку нема. Нехай она уважит супружника, – махнув золотыми кудрями, пышногрудая Анфиса оттолкнула полюбовника. Заправила чопорно волосы в платок, скинув недовольно юбки вниз.

– С конём и то поприятнее буде…, – она ловко забралась по песку наверх, хихикнула и скрылась в высоком разнотравье.

⠀ Гришка зашёл по пояс в воду. Зачерпнул холодной воды, жадно отпил, со злостью ребром ладони разрезал шелковую гладь Безымянки.

– Ух, змеюка, проклятущая баба, сгниешь на дне речном, – процедил Гришка сквозь зубы. Хотел было рубаху напялить, в хату вертаться бы надо, а то хватятся.

Как перед ним возник Сидор с сетью в руках. Позади него стоял, закатывая рукава, друг. Сидор угрожающе сдвинул брови к самой переносице и в тот момент он был похож на быка ярмового. Глаза налились кровавой яростью.

– Померещилось мне чи не? Соловей у нас объявился я погляжу, его ж за то, что спевает кормят, а ты я погляжу дюже стараешься, щас и я тебя приглажу за твои умения, – Сидор приближался все ближе, вперив взгляд, пропитанный ненавистью в сплетника. Гришка, вжавши голову в плечи, отступал все дальше в воду. Ещё пару шагов назад и притаившийся водоворот, как аллигатор, схватит жертву и утащит на дно. Зыбкие круги на воде стали заметнее на воде, подсвеченной рыжим золотом солнца. – Братка, похоже за нас сейчас Безымянка душевную беседу вести буде с Гришкой, рыбы в прислужниках ему разносолы подносить станут, – Степан придержал друга за плечо. Доверься Богу, друже, нехай на дне речном свадьбу свою догуливае.., – Сидор метнул злобный взгляд в сторону врага и стал наступать увереннее. – Тварюка, поди сюдой, нехай другие послухают трели твои, в круг станешь, ответ перед народом держати будешь, – и в тот момент, когда речная круговерть уже обнимала ноги Гришки в смертельном танце, а ступни его проваливались в зыбучий песок, обозленный муж Марфы ловко захватил в сети обидчика. Тот, затрепыхался как муха в паутине, издавая не мужицкие вовсе визги и стоны. – Сидор, такие речи ему бы на плечи, зря ты честь по чести с нелюдем, – Степан негодовал, дали б ему волю, придушил бы гада огромными ручищами и не поморщился. – Если б по нашим казачьим законам, ему б да полюбовнице камень на шею и в воду, – негодовал друг, на голову выше скорчившегося, мокрого, худосочного Гриньки, скулящего от боязни за свою судьбину. ⠀ В это время бабы, колыхая бёдрами, бренча кадками и ведрами, пологим спуском направлялись к мосткам за водой. – Эй, хлопцы, шо там робится?– громогласная баба Тося заметила их издалека. -Улов, поди, не поделили? – хихикнула молодка краснощекая. – Да на троих соображают, видати от гостей шо припрятали в кустах, горилки нема ужно? – бабы заливались со смеху.

Стефан отмахнулся рукой от женщин и подставил подножку Гришке. Тот беспомощно плюхнулся в песок лицом, спеленатый пеньковой сетью, словно в коконе. Попытался закричать и получил затрещину от польского казака. Сидор сдернул с него путы, схватил за чуб и заставил смотреть в глаза, держа его бесстыжее лицо перед собой насильно. – Говори, шо имел сказати за Марфу?– белобрысый чуб узлом завернулся на его кулаке, и Гришка взвыл как шакал в капкане. – Слухать надобно лучше, – натужно промычал плененный. – Я ж шо, шуткую братка, пущай Староста рассудит нас, кто прав, кто крив, – Гришка вырвался и встал с колен, – Двое на одного удалые, а один на один, слабо?– гнул свою линию вчерашний жених. – Бабы, староста в хате? – крикнул Сидор. – А где ж ему бувать ишо, спит упившийся на свадьбах то, сны ему про русалок снятся поди…, чуть не утоп вчера то в бочке с вином..– захихикали женщины, взбираясь на склон с полными ведрами. – Докладайте, сбор буде, круг на площадь збирайте, старших созовите, судить будем по совести того, чей рот грязный, как свиное рыло,– Сидор смахнул чернявый чуб назад и сплюнул презрительно под ноги. – А шо случилось то? Невже Марфушку свою застав с жонишком? Знамо дело, кобель Гринька, но сучка не захоче, кобеляка вскочит, – бабы, побросав ведра, сгрудились над обрывом. Гомон усиливался словно от стайки разгалдевшихся сорок. – Энто шо це интересное обсуждати тоды буде? – выкрикнула самая смелая, высоченная и грудастая Ольга, – если за правое дело можно и круг сбирать. Натруженной широкой ладонью она сдернула платок с головы. – А то враз спор остановлю, никто не перебьет, в моей станице такое бувало. Мужики, що можно порешать здесь – решайте, шоб не краснеть пред всеми. По хатам вертайтесь, а мы старосту найдём, да, бабы? – Ольга деловито кивнула остальным односельчанкам. – Да, да, поди те уж остыньте, на холодную голову порешайте, а тож може и нечего делить – рядить! Жинка молодая поди ж заждалась! – Гринька воспользовавшись временным перемирием, подорвался из воды, и сиганул вверх, утопая в тяжёлом влажном песке. – Сидор, гля, как валух бегит, ишо блеять осталоси, – Степан зашелся смехом. Сидор со злости стукнул кулаками, собрал бредень и заторопился в дом. Отмахиваясь как от надоедливых мух, от расспросов женщин, что произошло. Плечи его напряглись, на шее вздулись вены, грудь вздымалась и перекатывалась так под холщовой потной рубахой, словно под тканью вот-вот извергнется вулкан. Он ускорил шаг, приятель едва нагнал его. – Братка, гей, ты шо удумал? – Оставь, – огрызнулся Сидор. – До хаты надоти. С Марфой гутарить буду, дыма без огня не бывает, – он перешёл на бег. ⠀ Рассвирепевший муж ворвался в сени, с порожка закричал не своим голосом: – Марфааа, выходь, кому сказал! Он, не разувая сапог, сбивая половицы, ворвался в спальную, – кровать застелена аккуратно, в низкое окошко через белоснежные, расшитые причудливыми цветами, занавески брызнуло солнышко. – До лесу пошла, видать, по полудню ужно вертается, – Сидор утер взмокшее лицо краем рубахи и сел на лавку, уронив голову. – Чует моё сердце беду. – Шо ты кликаешь её, братка, худую долю не зови, она сама приходит, тьфу на тебя, – Степан заглянул в глиняный кувшин, принюхался. – Вона, ещё узвар грушевый остался, хлебни, успокойся, – разлил друг в кружки терпкий настой с медовым ароматом, отдающим дымком.

***

– Вот мои царские палати, располагайся, дитятко, здесь чудесное место, даже на камнях туточки деревья растуть, – дедок нежно дотронулся до дикого шиповника, что заслонял пещеру, скрытую от чужого взгляда. Сорвал манкую красную ягоду и протянул девушке. – Вот, это вот все, – он окинул взглядом бескрайний простор степей, каменные хребты, похожие на холки древних рептилий, на две горы, как сестры- близнецы, разделённые пойменным лесом, – Это твой бог и мой, идёшь правым путем – правда, кривым – кривда. Почитай землю матушку, благодари солнышко за тепло. А ты каким путем идёшь, думала доселе? – Старик наклонился и прошмыгнул в кустарник, исчез так же, как и появился. – Заходи, туточки я, не пужайси, здеся окромя летучих упырей да мышей – вертихвосток никого. Ты людей бойся, или испужали тебя уже донельзя? – Марфа осторожно отогнула колючие кусты, и увидела сизую пещеру. При свете дня было видно крохотное и мрачное углубление, выдолбленное природой. В дальнем углу настил из соломы вперемешку с крапивой, пол в каменном жилище усыпан полынью, каждый скалистый выступ завешан пучком трав. Старец сидел у костерка, перемешивая палкой рыжие угольки. На рогатине из прутьев болтался закоптившийся котелок, оттуда доносился аромат мяса и пряностей, скручивающий жгутом изголодавшийся желудок Марфы. ⠀– Сейчас подкрепишься и поспи, поведать о своей доли успеешь. Телу отдых нужнее бесед. Старик указал на топчан из пенька рядом с собой и вручил девушке миску с благоухающим бульоном и деревянную ложку. – Дедуся, как вкусно пахнет, о, курячий суп? Шо то курок не видала у вас, – Марфа огляделась, – Да и где их тут держать, в скалах? – девушка передернула плечами и поежилась. Быстро опустошила свою миску и дрема мгновенно одолела смелую, выстоявшую в борьбе за жизнь. – Укладайси – ка ты на соломку, подремли, – старик положил ветхую руку Марфе на плечо, её  тело словно прожгло огненным штырем с острым наконечником, который задымился во внутренностях. Раздвигая органы её и окутывая туманом, дым видоизменился, вьюном пополз, цепляясь стеблями по её желудку. Вдруг встал, словно конь, на дыбы и стал метаться, раздуваясь как пламя  от ветра, слизывая языком все вокруг. Марфа впала в транс. – Дедуль, как ты ешь курку? Как ты вообще ходишь? С такими "канцерами" не живут люди, я видела такие болезни, их не вылечить, бабушка гутарила, шо это "лихое дикое мясо", молитвы боль снимают, а причина останется. А ты ещё как удалой козлик скачешь, – знахарка с трудом вышла из оцепенения, побелела как слоновая кость. Все лицо покрылось испариной. – А я тебя туточки дожидалси, не семи же ветрам свой дар завещать, под усим деревцем меня за камушками и сложишь. – Шо это меня завждался? У тебя тут толпы и так ходят, я вижу, калечные да убогие, ты лекарь? Поняла, ты как я, лечишь людей, даже  в знатных одеждах к тебе хаживали, – Марфа обняла старика и заплакала. – Тяжело нам, дедуся, ой, тяжело! – Да не тяжелее прочих, каждому свой груз на горку тащить… – Крест, дедуль, – всхлипнула девушка. – Да, обзывай ежели хошь крест, а оно все – груз, кому обиду, кому болезнь, а кому зависть, что стреножит, как коня, а кому убивца страхи, – старец вознес руки к своду пещеры.– Я несу груз каяния, что рано принял свою долю: людям помогать. Охоч был до чужого кармана, и на больших дорогах разбойничал.  Пока в остроги на каменоломни не попал. Все лучшие годы  там и провел, стольких спас, наставил на путь истины. Открыл в злодеях доброту, – он вздохнул и утер скупую слезу. – Теперичи моё время уходить. ⠀ Сон не шел, будто смахнули опахалом, Марфа встала и подошла к колючим кустам шиповника, закрывающим пещеру.

– Дедуль, а знаешь шо этим  цветком можно приворожить, а можно исцелить?

– А пошто привораживать? То ж дело то нехитрое, а вот то, что патоку лечебную своробориновую делали с него, знала? В былые времена соболями платили да золотом за такое снадобье лекарям. Отпоють лежачего Воина таким зельем, и на раны то раскрытые приложуть, и снова он в седле. А по началу июня было дело песню шиповнику то пели и хороводы водили. А ты ишь несурьезности какие то метешь языком, – дед покачал головой с укоризной. Привстал, чтоб поправить колючие  пучки нефритового цвета. – Шо за травка, кажи девка? – загадочно улыбнулся, прищурившись.  Когда  в жару цветет ентот сорняк,  источает благодатный  аромат. Висит желтым маревом над какой полянкою, воздух  такой густой, тяжелый,  медовый, где цветут енти колючки. Шо кажешь?– седовласый поправил тряпицу на пеньке и тяжело сел. – О, то ж ботяк, диду, я его над дверью в баньке вешаю да в хате, от нечистой, а если в полудень когда новая луна сорвати, на него волос намотаю, то ж оберег, невиданной силы от глазливых, – Марфа вернулась в прохладу тёмной безопасности пещеры и с размаху плюхнулась на солому. – Отгадала, дедуль, загадки твои? – девушка, довольная собой, собрала густые волосы в косу и завязала лоскутом от нижней юбки. – В наших местах чертогон зовут его, а кельты  Хранителем кличут, их потомки из Скотии далекой даже на герб страны поместили. А вот не знала ты дитя, что лечит он и "дикое мясо", что съедает изнутри, и поветрие, раны, даже когда гной сочится, заживляет. За  целую ночь не поведать о силе его, – Марфа расстроилась, не знала. ⠀ Со стороны реки послышалось приглушенное звякание и плеск воды, хрустнуло  что-то о скалистый торс. Дед вытянул шею как суслик, прислушался: – Авил, принимай гостиницы, яик тебе привёз и курей, как просил давеча, и мальца мово гля, скособочило его трошки, я подымаюсь чи не?– зычный молодой голос раскатился эхом над Сарматскими горами, распугивая пичужек и чаек. ⠀ Старичок бодро подскочил, поправил свою конопляную бечевку на поясе, разгладил привычным движением бороду и высунулся из пещеры. – Стенька, подымайси, – махнул рукой, приглашая в свой пещерный  дом. – Диду, шо то я не одетая, як увидят, позору не оберешся, – Марфа зарылась в сено.

Авил кинул ей свою сермяжку, прокопченую  дымом и замусоленную от долгой носки. Девушка скривилась, но пиджачок накинула и запахнулась. – Диду, кого нечистая принесла? – взглянула недовольно на старика Марфа, – постирать бы надо бы одежу твою, дюже смердит от неё, словно до сотворения мира ещё носили кафтан твой. – А може и носили, – дед поправил бороденку, и крутанулся вокруг себя, и захихикал как юнец. – Смешно ему, потешается, аки дите, диду, зачем воздух испортил, часом не тронулся ли головушкой от одиночества?– в этот момент куст шиповника отодвинулся, запуская внутрь пещеры жаркий воздух и плечистую высокую тень. – Авил, мил человек, гля же племяша мово, ну никто не берётся и ты все отказываешься, а давеча Нюрке вправил ногу. А Ерему не глянешь или шо окаянное увидел? – статный, рослый Степан сверкнул медью волос в просвете пещеры и Марфа с интересом из-под охапки сена стала изучать нежданного гостя. Непривычно широкие скулы, прямой, чуть приплюснутый нос, разрез глаз как у лисицы и сам рыжий, а усы тонкой полоской, не то что в её краях, у всех мужиков усы пышные, чуть не до плеч. Он больше не печенега походил, размышляла девушка, но до чего ж хорош собой. Из-за спины выглянул, будто чертенок, парнишка лет 5, и поковылял прямиком к схрону, где пряталась знахарка. ⠀ Его тельце было перекошено на одну сторону, одна ножка подволакивалась, а ручка правая болталась безвольно плетью. – Еремею не помогут мои травки, Степушка, тут посильнее нужон чародей, а я шо, высох как колодец старый. В чреслах нетути силенок, – Авил потрепал смуглого малыша по спине. Тот, как мешок с картошкой, завалился на сено и засмеялся. Марфа тут же выглянула из укрытия, сверунув сапфировыми глазами так, что Степан оторопел, а малыш прильнул к девушке, теребя здоровой рукой её разлохмаченные волосы. Она обняла пацана, сердце сжалось и кольнуло, словно иголкой, зажгло,  затрепыхалось, будто пичужка, попавшаяся в силки. На ручках мальчика она разглядела едва заметные пятна и услышала жёсткое,  прерывистое дыхание. – Вы случаем не на мельнице живёте? – подала она робкий голос. ⠀Степан, зачарованный красотой незнакомки, не сразу опомнился: – Так там и живём, я местный мельник.

– А давно Ерема ваш колченогий такой, и сыпка вона на ручках, папенька кудой смотрите? – Марфа поставила паренька на ножки, и осмотрела со всех сторон, кинув строгий взор на Степана. – Да як же ш, шо хочешь сделал бы, только б на ноги поставить мальчонку, у него ж акромя меня никого не осталось, всех холера проклятущая унесла. И мамку его, сестрицу мою старшенькую, и мужа ейного, и батьков наших. А то со станицы кличут его баламошка, баламошка. Зовсим насупился малой. Дюже боюсь за него, – Степан взъерошил медные вихры племянника. – А як с крысами да мышами справляетесь? Засилья не було? У вас то на мельницы им раздолье, а руки рабочие одни, аль помощники есть? – ведунья говорила, говорила, будто книгу жизни мельника читала. И про привычки сказала его и про то, что не справляется один совсем, и грызунов этих чем только не травил. Как наслал кто-то. Он застыл посреди каменного свода, Марфа была чарующе красива, как вишня в цвету, ему показалось на миг, что он почувствовал приторный, манящий амброй и медовой ванилью запах, заполонивший всю пещеру. Эти смоляные густые волосы выбивались из косы, и трепыхались на шаловливом ветру, случайно залетающем в пещеру. Васильковые глаза напоминали далёкое иноземное море, которое вот – вот захлестнет его утлое суденышко своими волнами. Пропал ты, Степан, подумал мельник про себя. А еле ворочающимся языком молвил: – Дивчина, милая, а може до мельницы, у меня одежа есть сестринская, може сгодится? И посмотришь мои угодья? – он переминался с ноги на ногу, дед Авил крехал и цокал языком, от чего веселил паренька. Вещий старец сразу почуял один только запах: боли и разбитого сердца. – Диду, я поеду с ними, и вертаюсь скоренько, я знаю, как Еремею помочь. Да, Степан? Доставишь меня назад? – синие глаза девушки потемнели, на миг Степану показалось, что в них он увидел бурлящую реку, вышедшую из берегов и сметающую все на своём пути. – Пока не стемнело, за час доберёмся по воде, медленнее получится, но ты дивчина легкая, справлюсь, – мужчина зарделся и было видно, как под рубахой льняной заиграли мышцы, полные жизни.

– Ужо холодает, сермягу то возьми накинь, и вона тебе платок, одарили меня тем шо было, лепота какая, – Авил, покопавшись в деревянном пузатом и дряхлом сундуке, вытащил шёлковое сокровище в алых цветах с зелеными листьями, а по краям золотом роспись. Марфа ахнула. – Берег, видать, для тебя! Спас женщину дородную, благородную от тяжкой болезни, не хотел брать награды. Померла бы, так она сняла с плеч платок ентот и всучила, мол, вдруг беда случится, тряпка эта цветная целое состояние стоит, из Китая привезенная купцами. ⠀ Марфа растрогалась, щеки побагровели, один Еремей восторженно охал и топал: – Одень тётечка, одень, ты как Лада, – мальчик обнял нежно, с благоговением, Марфу. – Езжайте, камчатной дороги, дети мои! Я дождуся вас к завтрему в своих палатях, – Авил похлопал Степана по спине и наказал:

– Сбереги её, настрадалась девка!

С неожиданной проворностью Ерема залез в лодку и уселся на носу. – Указывай путь, наш капитан!– Степан помог запрыгнуть в плоскодонку Марфе, та еле устояла с непривычки в болтающейся на воде посудине и вцепилась в рукав молодого мужчины. – Эге, держу, держу, она дюже устойчива, даже в большую волну, це Чайка ж, её батя ишо мой срубил, – мельник посадил Марфу на широкой корме, устланной дубленой овечьей шкурой. – Сидай, сударыня, не боись, дно сухое как… мозоли на моих руках. Марфа рассмеялась: – Какое сравнение, вона гля, чайки и те хохочут. ⠀ Степан, зашелся со смеху и принялся раскачивать лодку, упираясь в дно ногами, показывая свою удаль молодецкую. Старик изошелся слюной, пытаясь докричаться: – Ты енто индюк чай, красуется он, вона темнеть скоро будет, плывите или вертайтесь наверх, до утрева. Вода шалости не понимает. Авил отвязал верёвку с деревца, и оттолкнул, что есть мочи, суденышко от берега. ⠀ Марфа закопалась в шкуры, которые отдавали конским салом. Откуда – то с низовья, через горные расщелины, залетел жаркий ветерок- беспризорник, растрепал ее волосы, пустил зыбь по зеленой воде. Степан засучил рукава и взялся за весла: – Ну, с Богом! Заскрипели уключины от натуги, Марфа делала вид, что совершенно равнодушна к Степану. Его природной силе, стати, непосредственности. Будто её не привлекают наливающиеся мышцы на плечах гребца, бронзовая кожа, покрывшаяся испариной и лоснящаяся на солнце. Еремей хихикал, зачерпывая ручкой несущуюся навстречу бурную воду реки. Девушка тоже глянула вниз, дух захватило, вдали вода переливается хризолитом, а вблизи – чернота. Она отпрянула, но любопытство взяло верх. Марфа снова опустила голову, из неожиданно возникшей бурлящей воронки у самого борта лодки, возник туманный ореол, расступился и вместо своего отражения ведунья увидела мужское лицо, до боли, сковывающее внутренности. – Я вспомнила, вспомнила, – она сжала голову руками. Стенька остановил лодку. Марфа рыдала, ласточки сорвались с гнезд наскальных и тревожно кружили над ними, будто предупреждая путников не только о дожде.

– Что вспомнила – то? Загадками гутаришь! – Стенька вгляделся в небо, – К дождю, небо дюже неспокойно, надо б до темна вертаться до мельницы, – молодой человек напыжился и принялся грести с удвоенной силой. Вода под веслом играла перламутром. В закатных лучах брызги мерцали, словно зирки на небе в ясную ночь. ⠀ Только Марфа не замечала резвящихся серебристых карпов, расплескивающих речную гладь.  Не замечала она и усиливающегося ветра, что трепал, играючи, её нечесанные, спутанные волосы. Перед глазами стоял вязкий, расплывающийся образ. "Мужчина. Пронзительный волчий взгляд. Не люб он мне. Как же замуж то за него пошла, ненавистный, постылый. Убивец. По што топить меня вздумал? Может, что натворила. Не помню". ⠀ Марфа выцарапывала  обрывки воспоминаний в сознании. Мутно все. Только глаза его, хищные, цвета кобылы каурой. "Имя, как его величали?" Девушка раскачивалась из стороны в сторону, не обращая внимания на окрики и возгласы Степана. ⠀ Холод забрался нагло, непрошено под сермягу, промчался мурашками, девушку зазнобило, чем дальше лодка уносила её вниз по течению от Авиловой пещеры. От его тепла. Марфа очнулась. – Долго ещё? – Не, сейчас в протоку вильнем и выйдем к мельнице. Она как раз у порогов. Моя кормилица. Ближе не подойти, чуть пройти придётся. Как сможешь, аль слаба стала? – Смогу. ⠀ Завидев издалека мельничные ворота, мальчонка стал елозить нетерпеливо по плоскодонке. Ветер разбудил деревянные, скрипучие лопасти, будто помощница живая, рада хозяину. Заурчали жернова, вода льётся и топчет, мелет, кромсает зерно. Пахнуло ячменем. Хлебом. Домом. Марфа зажмурилась. В памяти всплыла банька, пучки трав. И тут же потемнело все, завертелось, и эти проклятущие желтые глаза. Лодчонка причалила к пологому бережку. Стенька привязал  её  бечевкой  к колышку, чтоб не унесло рекой. Помог сойти гостье. Та оказалась легче соломинки. Запах женщины скрутил внутренности в жгут. Ком в горле и забытая чувственная дрожь в коленях. Набухшие лопасти лениво крутанулись, солнечные лучи бликами пробежались по молотильной крыше, будто кто с неба сыпанул горсть алмазной пыли, и свет скрылся за горизонтом, утопая в степном ковыле.

– Здеся амбар, над ним мальчонка спит, а тебя расположу в гостевой. С почетом. Хошь, если продрогла, печь истоплю. Мы то привыкшие, на речке живём, – мужчина провел Марфу в комнатушку, пристройку к мельнице, с одним окошком. Зажёг лучину. Поставил на стол. Отодвинул тканевый полог у печки, с полки гордо достал странный предмет. Стеклянную колбу в металлической подставке. Запахло воском и чем-то ядовито маслянистым. Степан поколдовал над диковинной утварью и в комнате стало светло, будто днем. Марфа воскликнула от удивления. Молодой человек был доволен собой, пояснил: – Достал по большой дружбе, всякие проходимцы, отщепенцы ходят, иногда за хлеб разные вещицы чудные предлагают. Вон енто керосина, – он махнул склянкой с желтоватой жидкостью. – Ею даже вшей можно вывести. – А ребятенок спит поди? Може поисти чего ему? Оголодал поди, яйки сварить и хлеба ломоть, вона ячмень аж под ногами лежит, а чай какой полезный. Для дитяти самый раз, мышцы строит и лечит. Он и при его болезни вспоможет. Пахнет у вас мышиным пометом. Я знаю, шо с мальцом случилося.

****

Сидор метался по хате как загнанный охотниками в ловушку волк, сшибая углы и снося половицы. Гортанный рык звериного страха переполошил всех соседей. Стефан не знал как успокоить друга.

– Братка, разумей, шо с ней сталося то? Може в лес за своими кореньями пошла? Брешут злыдни? Шо це баб не знаешь? Хужей ворон каркают, сидай, утро вечера мудренее,– друг ходил следом, боясь слово лишнее молвить. _-Сидай, дружочек, давай покумекаем с тобой, може лучше да утра и к старосте. круг соберем! Пущай староста до правды добирается, що думаешь?– Стефан подпалил лучину, шафрановое пламя заплясало, воск затрещал, зачадил сизым дымом, в комнатенке воцарился мрачный. тревожный полумрак. Сидор резко остановился посреди хаты, резко саданул пл сундуку, распахнул крышку сундука, со звериной злостью вышвыривая из живота хранителя приданого жены пожитки, покрывала, скатерти. Со звоном разлетелась медная посуда, бряцая как драгун шпорами, забренчали подносы.

– Шо творишь, брат? – Степан нервничал уже не меньше друга. – Зараз светать буде. Обожди маленько. Под горячу руку делов натворишь, – он зачерпнул из кадки в деревянный ковш воды и с размаху окатил ошалевшего Сидора.

– Шестилинейка у меня была, найти не могу. Гринька ответить должен. Выменял по случаю у служивого одного. Думал не пригодится. А вот оно пригодилося – то ружьишко, – Сидор схватил лучину и подсветил дно сундука. "Пусто".

– Не пори горячку, дружище. Сидай на лавку, давай зараз обсудим все, пошла до лесу, вертается, погутарим, сидай, – Стефан с силой усадил Сидора на скамейку. – Шо она дура, отродясь в лес в тёмную не ходила, по утру – да. Чует сердце беда случилась, спрягай коней. Как знал, второго взял, думал пахать Богатырь будет, хромоногого за бесценок забрал. А Марфа на ноги подняла. Голубка моя, куда ж запропастилася?– несчастный муж запустил в густые волосы пятерню и обречённо стукнул по столу. – Где ружье, итить твою ж? – глаза сверкнули. – Може, кто был, покамест рыбачили? Или Марфа где спрятала?– осторожно предположил Стефан. – Марфа, баба характерная, но моих вещей брать без спросу непривычная. А кто чужой откуда смелости набрался заходить – то сюда? Ведьмин же дом, – ехидно сощурился, взяв себя в руки.– Говорю, случилось шо то, чую. Она то ружье и в руки не возьмет, для нее то ж дьявольская штуковина. До лесу збирайся, порыщем там! У ручья она частенько засиживалась, Богатыря седлай, свово тож веди,– Сидор откинул занавеску. Хутор оживал. Надрывались натужно петухи. Коров соседских пастух, белобрысый малец Яшка, погнал на пастбище. Он щелкал кнутом, задавая направление небольшому стаду, те лениво жевали и бренчали колокольчиками. Перелаивались псы за оградами. Сидор распахнул окошко:

– Малой, Марфу не видал?– нервно окликнул пастушка.

– Не, дядько Сидор, не видал, но слыхал…,– мальчишка задрал наверх суконную приплюснутую кепку, чтоб поднять чуб с глаз, закрывающий обзор.– Бабы шептались у теть Дуси, шо ночью утоп кто-то. Говорят девка. Мол, молодая, – он стеганул кнутом по ограде, та застонала. – А мне завсегда жальчее молодых, – философствовал паренек. _ Пойду я , дядь? Ты до до дому теть Дуськи побеги. Она ж все знает, – Яшка махнул ручонкой, и поволок за собой отцовы стоптанные сапоги, вздымая пыль, только что улегшуюся после коровьих копыт.

– Брааат, горе, утопленницу нашли. В Лапке утонула дивчина. Мы ж были там, акромя Гришки, проходимца, никого не видали, к Дуське надоти. Давай, поспешай,– мужчина выскочил на крыльцо и с порога вскочил в седло. Богатырь храпнул, мотнул головой, Стефан уже открывал ворота. _ Догоняй, братка!


Конец первой части. Продолжение выйдет до конца 2021. Спасибо, дорогие читатели за понимание!