# Мои молодые годы

Екатерина Ивановна Елисеева

Это воспоминания детства и юности моей мамы, Екатерины Ивановны Елисеевой (Корякиной), которая родилась в Рязанской глубинке в 1932 году. Мама не устаёт удивляться своей долгой жизни и её переменам: от лаптей и проволочного радио до смартфона и соцсетей, которыми она успешно пользуется в свои 89 лет. Воспоминания мамы наполнены такими деталями, которые сегодня кажутся невероятными и экзотическими. Сочинить такое невозможно, узнать о таком можно только из первых уст.

Наше время так отличалось от нынешнего, что словами описать это трудно. Но я попробовала.

Моим дочкам, племянникам, внукам, правнукам – всем-всем близким, нынешним и будущим… Знайте и помните свои корни.

Ваша мама, бабушка, прабабушка… Катя


Кто-нибудь потом вглядится

В наши судьбы, в наши лица…

Ю. Визбор


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Катя Корякина, 5 марта 1932 (Екатерина Ивановна Елисеева)

Миша – брат, 24 февраля 1929 – 20 сентября 2014.

Полина Корякина (Якушкина) – сестра, 17 октября 1934 – 20 декабря 1966.

Маня Корякина (Ефремова, Кокорина) – сестра, 28 октября 1939 – 4 июня 2007.

Иван Иванович Корякин – отец, 30 июня 1905 – 18 февраля 1998.

Татьяна Фёдоровна Корякина (Тарарышкина) – мать, 24 февраля 1906 – 23 декабря 1955.

т. Аксинья – тётя, старшая сестра мамы.

т. Даша – моя крёстная, мамина сестра.

Серёжа – её сын, наш двоюродный брат, 1918 – 1978(?)

д. Вася – дядя, мамин брат.

д. Егор – дядя, мамин брат.

т. Наташа (Наталья Фёдоровна Тарарышкина) – тётя (младшая сестра матери), впоследствии мачеха, 1916 – 2009.

Бабушка Даша – бабушка по матери – умерла в 1936 (?)

Бабушки Варвара, Анисья, Дарья – мамины тёти, младшие сёстры бабушки Даши.

Бабушка Лиза (Елизавета Федосеевна Корякина) – бабушка по отцу – умерла в марте 1966 г.

Дедушка Иван (Иван Никитович Корякин) – дедушка по отцу – умер в 1939.

т. Анна – тётя (сестра отца), второй ребёнок в семье, самая старшая из дочерей б. Лизы, г.р. 1908-1909(?) – середина 1980-х .

т. Граня – тётя (сестра отца), 28 июня 1912 – 18 апреля 1994.

д. Коля (Николай Иванович Корякин) – дядя, брат отца, 1918 – апрель 1945.

Клавдия Корякина (Малышева) – тётя (сестра отца), 1921 – (август?) 1960.

Соня Корякина (Миронова) – младшая сестра отца, 30 июля 1925 – 28 февраля 2015.

Коля (Николай Иванович Елисеев) – муж, 16 марта 1927 – 1 ноября 2018.

Бабушка Мотя (Матрёна Егоровна Елисеева) – его мать, свекровь, 15 ноября 1896 г. – 16 августа 1972 г.


МОИ БАБУШКА И ДЕДУШКА

Родители моего папы родились в г. Егорьевске Московской губернии и жили там до самой революции. Бабушка Елизавета Федосеевна была средней из трёх сестёр. Четвёртым в семье родился мальчик Вася. Мать (моя прабабушка) решила отдать Лизу в приют, который содержала в Егорьевске барыня. Это было что-то вроде интерната или круглосуточного детского сада. (Видимо, прокормить троих детей было непросто, младшие оставались с матерью, старшая была помощницей, а среднюю, Лизу, отдали).

Когда Лиза выросла, барыня подыскала ей жениха, подготовила приданное и выдала замуж. Жених – мой дедушка Иван Никитович Корякин – работал извозчиком. Вспоминал, что возил он и революционеров на тайные сходки, а чтобы копыта лошадей в ночное время не цокали, их обёртывали тряпками. Бабушка Лиза трудилась на ткацкой фабрике, уж кто за детьми смотрел, не знаю. Она была очень ловкой, обслуживала сразу три станка, что в то время было большой редкостью.

В семье родилось семеро детей, но одна из них, Мария, умерла в младенчестве. Самым старшим был мой папа, он родился в 1905 году, а младшая, Соня, была моложе его на 20 лет, почти нам ровесница.

Бабушка мужа своего не любила и постоянно говорила об этом. «Нарожала я вас от нелюбимого, вот вы и несчастные такие», – частенько приговаривала она.

До революции жила молодая семья зажиточно. Старшего сына Ваню (моего папу) мать посылала в лавку, где продукты были подороже и получше, что подешевле они не ели. Денег хватало, в банке у них скопился небольшой капитал – золотые монеты. Конечно, всё это пропало в революцию.

От разрухи и революции семья и бежала в глушь, в глубинку Московской губернии (сейчас это Кораблинский район), в с. Октябрь. До революции село называлось Лужки. Знаю, что папин брат Коля 1918 г. р. родился уже там. Тогда вся Рязанская земля относилась к Московской губернии, а Рязанская область была образована лишь в 1937 году. Так что родилась я и до 5-ти лет жила в Московской области.

Бабушкины сёстры Анастасия и Любовь и брат Василий тоже поселились там. Дед Василий жил в Пустотине, Настасьюшка в Октябре, Любушка на Зиминском (а мою бабушку они называли Лизаветушкой). У них были там капитальные, каменные дома.

Пустотино и Октябрь (Лужки) были рядом, между ними стояли храм и начальная школа. Посёлок Зиминский был в 7-ми км, почти в лесу. Недалеко от Зиминского (2-3 км) был п. Тужиловка. Во всех этих местах нам довелось жить.


НА ТУЖИЛОВКЕ

Мои мама и папа поженились в 1926 году.

Семья моей мамы жила в Пустотине. Бабушка Лиза пришла туда из п. Октябрь свататься к бабушке Даше. Бабушка Лиза потом рассказывала: вышла Татьяна (моя мама) белолицая, румяная, чернобровая, – очень невеста понравилась. Сыграли свадьбу, повенчались в Церкви Воскресения Словущего с. Пустотино.

Папа на тот момент был комсомольцем, венчание комсомольцам не полагалось, – так про него частушку сочинили:

Служил Ваня в ячейке

Три года с половиною.

Променял Ваня ячейку

На Танюшу милую.

Молодые поселились в семье мужа, позже все вместе переселились на Тужиловку (официальное название – Максиков посёлок Кораблинского р-на Рязанской области). С тех пор, как я себя помню, мы жили на Тужиловке все вместе: бабушка Лиза, дедушка Иван, тётя Анна, тётя Граня, Клавдия и Соня (а сын Николай уже учился в с. Песочне Путятинского р-на). Маме там было плохо, всю работу сваливали на неё. Я помню, мама плакала, а я её обнимала и говорила: «Мама, не плачь», и сама начинала плакать, а плакала мама тихо, без звука, только слёзы бежали, и мне было очень жалко маму.


Потом мы переехали жить в чей-то пустующий дом на окраине Тужиловки; рядом лес с одной стороны, а с другой стороны – овраг, и за оврагом тоже лес. В этом лесу была большая пасека из колхоза «Октябрь». Когда качали мёд, все дети с посёлка туда бегали угощаться мёдом. Нас всегда угощали.

Когда мы стали жить отдельно от бабушки, у нас было своё хозяйство: корова, овцы, поросёнок, гуси, индюшки, куры, – и жили мы неплохо, в достатке. Перед домом была лужайка одуванчиков (целый ковёр!), пчёлы собирали там пыльцу. Я любила наблюдать за этим, как они долго лапками утрамбовывали пыльцу и формировали из неё правильной формы «кирпичики».

В овраге на Тужиловке было много красной глины, из которой делали кирпич и там же, в овраге, выжигали его в горне. Там была огромная печь, куда складывали подсохший кирпич и зажигали горн. В печь закладывали целые брёвна, они горели долго, пока кирпич не становился красным. Потом его остужали – и он шёл на постройку домов. Я часто наблюдала за этим процессом, это тоже было очень интересно! Так что скучать нам в детстве не приходилось: жизнь была очень интересная и насыщенная, всегда было чем заняться и что посмотреть.

Мы с ребятами «воровали» глину. Рядом с нашим домом за огородом был пруд, а дальше – лес. В пруду мы умывались, купались, а с другого конца пруда у самого берега было много голубой глины. Рядом была колхозная рига, где хранили необмолоченный хлеб, и сторож – дед Митрофан – охранял её, не подпуская никого к пруду. Но нам нужна была эта глина для лепки, она была маслянистая и очень хороша была для лепки фигурок.

Чтобы пробраться мимо деда Митрофана, кто-нибудь из ребят начинал отвлекать его разговорами. Он был почти совсем глухой, и пока пытался понять, о чём речь, мы подбегали к берегу, нахватывали глины, сколько могли, и убегали. Он иногда замечал нас и тогда ругался и грозился палкой.


ШКОЛА

Когда Мише исполнилось 7 лет, он поступил в школу. Школа была начальная, от нашего дома примерно 1,5 км, располагалась она в бывшей барской усадьбе между 3-мя нашими посёлками – Зиминский, Кипка и Тужиловка, – а рядом с этой усадьбой было всего 2 жилых дома (в одном из них нам пришлось потом жить во время войны).

Мне было 4,5 года, но я так уговаривала записать меня в школу, плакала, – что меня взяли в порядке исключения. Стала я ходить в школу вместе с Мишей и другими ребятами, со мной была ещё девочка Соня – племянница учительницы, – 1931 года рождения, тоже слишком маленькая для 1-го класса.

Учительница Екатерина Ивановна Агафонова нам говорит: пишите наклонные палочки. Я и давай писать палочку сверху донизу, через всю страницу. «Проучилась» я так несколько недель: то с ногами на сидение парты заберусь и на коленках к соседу сзади обернусь, то ещё чего. Учительница посмотрела-посмотрела, да, в конце концов, и говорит: маловата она, пусть подрастёт ещё (это и к Соне относилось тоже).

Мама меня перестала в школу пускать, а я в рёв: так ревела, что она на меня рукой махнула: иди. Прибежала я в школу уже ко 2-му уроку, учительница спрашивает: что ж ты пришла так поздно? «Меня мама не пускала-а-а», – реву я.

Но делать нечего, всё же пришлось нам с Соней от школы отказаться. Тогда мы с ней стали к школе бегать и из оврага наблюдали: если идёт урок, во дворе ребят нет, то можно поближе подойти, да у окошка послушать. А если перемена, и ребята во дворе, то мы в овраге таились.

Екатерина Ивановна часто зазывала нас с Соней домой (она жила при школе) и угощала нас ржаным хлебом, который она смачивала водичкой и посыпала сахарным песком. Мы стеснялись, отказывались. Тогда она говорила: «Вот я к вам тоже домой приду и ничего у вас есть не буду!» Только тогда мы соглашались брать это угощение – оно было очень вкусным!

На Новый год в школе устраивали ёлку: приносили пушистую сосёнку, наряжали её, водили хороводы, пели песни, рассказывали стихотворения и сказки. Подарки были замечательные: конфетки «горошки», «подушечки» и несколько печений в бумажном кулёчке. Подарки давали всем, и дошкольникам тоже, а если у кого малыши дома – и им посылали.

Я, хоть и мала ещё была, но сказки знала (нам папа читал много). Помню, рассказала сказку про глиняного Иванушку, и мне за это дали дополнительный кулёчек!

А позже, во время войны, конфет не было, и в качестве подарков нам раздавали пирожки со свёклой и рябиной, которые пекли родители к празднику, – всё равно радость была!

Когда в сентябре 1938 года вся страна была потрясена судьбой лётчиц Гризодубовой, Осипенко и Расковой (им пришлось после вынужденной посадки самолёта провести в тайге 10 дней), мы, детвора, передавали друг другу казавшийся невероятным факт: у лётчиц был с собой такой удивительный продукт – называется шоколад – один кусочек съел и уже наелся!

Сам шоколад я увидела и попробовала лишь спустя несколько лет, когда папа принёс его с войны.


НА КАВКАЗ

Как случилось, что наши мама с папой решили переехать на Кавказ?

В 1937 или 1938 году приехала к нам в отпуск мамина родная сестра тётя Даша (они жили с мужем дядей Иваном и сыном Серёжей в Сиазани, в Азербайджане). Точно не помню, в этом же, или в следующем году отправились мы к другим маминым родным в Ставропольский край. Там жила мамина двоюродная сестра тётя Нюра, другие её двоюродные братья и сёстры и три маминых тётушки: Варвара, Анисья и Дарья. Ещё до революции тётушки переселились в Ставропольский край, очевидно со своими родителями – моими прабабушкой и прадедушкой. Не поехала только самая старшая их сестра – моя бабушка Даша, т.к. она к тому времени была уже взрослая, замужняя женщина. (Удивительно, что в этой семье было сразу две дочки с именем Дарья: моя бабушка и её младшая сестра).

Вот вскоре после того, как уехала мамина сестра тётя Даша (ещё одна!), мы стали всем семейством собираться в дорогу. Решили, что на Кавказе, в Ставропольском Крае, жизнь сытая и тёплая. Возможно, мама устала жить рядом со свекровью… В общем, распродали всё своё хозяйство: дом, живность и отправились.

Вышли мы на станции Маслов Кут (недалеко от Будённовска). Там жила мамина двоюродная сестра тётя Дуся. Они жили вдвоём с мужем, детей у них не было. Встретили они нас очень приветливо, собрали хороший стол, помню вареники с вишнями. Переночевали мы у них и поехали дальше, к тётушкам (т.е. моим двоюродным бабушкам).

Те тоже встретили нас очень радушно и уступили нам полдома, в котором жили сами. У них было много кур, которые содержались в курятнике; за ними ходила бабушка Варя – самая старшая из них, – а младшая работала на птичнике, который располагался довольно далеко от дома. Бабушка Даша там дежурила, кормила кур и молодых цыплят.

Бабушка Анисья вместе с мамой пекли хлеб и пироги с разной начинкой, а ещё бабушка шутила: делала пироги «с таком» (это были в пирогах конфеты – разноцветные драже); нам было очень интересно, что же это за пироги «с таком»?

Однажды мои троюродные сёстры Маша и Оля (дочери т. Нюры) дали мне в руки разрезанный острый перец и говорят: попробуй глаза потереть! Я и потёрла глаза, да с диким воплем побежала в дом. Боль была адская. Мама еле-еле промыла мне глаза, а тётя Нюра девочек даже поколотила и кричала на них: «Что б вы повыздохли!».

Папа работал бухгалтером в колхозе, а мама управлялась с нами и по хозяйству.

Через некоторое время сюда же решили переехать и мамины свёкор со свекровью (дедушка Иван и бабушка Лиза) с младшей дочкой Соней (ей тогда было примерно 12 лет). Тесно было, но все как-то размещались. Когда они приехали и так потеснили нас, мама сокрушалась: «Я от вас на Кавказ сбежала, а вы меня и тут нашли!»

Дедушка летом работал в степи на уборке пшеницы, мы учились в школе, Миша – во 2-м или 3 классе. Я поступила в первый класс, и была ещё маленькая Полина.

Летом нас, детей, повезли в степь на машине собирать хлопок (тогда сеяли хлопок на Кавказе, и было модно посылать на уборку хлопка детей). Началась наша трудовая жизнь. Собирали вручную, чистый, без коробочек, и завешивали, кто больше соберёт. А ещё хлопок убирали комбайном вместе с коробочками, а потом развозили по домам, и там старушки и дети выбирали его от мусора – коробочек и листьев.

Сваливали нам на веранду целый грузовик, мы очищали, а потом они его увозили. В степи мы жили на полевом стане; там была кухня, нас кормили борщом и ещё не помню, чем, – но очень хорошо. Помню, нам давали арбузный мёд, арбузы. Мы там были недолго.

Да, ещё нас со школой всех учеников водили в лес собирать черепашку, которая вылетала тучей, садилась на пшеницу и сильно повреждала хлеб. Мы её в лесу собирали в кружки и ссыпали в ямы, а взрослые её сжигали. С нами вместе ходили учителя. А ещё собирали листья шелковицы для червей шелкопрядов, которые делали шёлковую нить.

Я училась там 2 года. В октябре 1939 г. у нас родилась Мария, 28 числа. Соня училась в 6 или 7 классе, не помню, но она заболела малярией очень тяжело, к тому же дедушка Иван умер от инсульта, там же его и похоронили. Тогда бабушка решила вернуться домой, т.е. в Тужиловку, и они с Соней уехали.

Время стало тревожное: ждали войну. Мужчин собирали, и они маршировали по селу, готовились к войне. Мама плакала, просила папу: увези меня обратно, будет война – я растеряю тут детей (ведь мы были ещё маленькие).

Осенью 1940 года мы поехали назад. Уехать было трудно. Багаж не брали, билетов на поезд не достать. Помог взять билеты дядя Ваня – муж т. Даши – он работал на железной дороге. А папу не отпустили с работы, пришлось маме ехать с нами одной.

Тётя Дуся из Маслова Кута очень упрашивала маму оставить ей меня: «У тебя их вон сколько, оставь мне Катю, у нас ведь никого нет». Но мама ответила: «Ни за что!».

Ехать было очень трудно – с пересадками да малыми детьми, ведь Мане ещё и года не было. Пришлось долго ждать в Ростове – не компостировали билеты.

Но доехали.

И осталась мама с 4 детьми без дома, без вещей – нищие. На первых порах остановились у бабушки – где маме всегда было плохо. Не жалела её бабушка, да и дочери её, старшие особенно. Поэтому вскоре мы от них перебрались в пустующий дом рядом с бабушкой (хозяйка его, тётя Нюша, жила в Москве). Там и перезимовали мы зиму 1940-1941 г.

Как мама с нами билась эту зиму, сказать трудно. Папа приехал только в конце марта 1941 г. и вновь занялся хозяйством. Посадили огород, папа купил гусей. Мы очень боялись злой гусыни, которая сидела на яйцах под родительской кроватью, и иногда выходила оттуда попить. Мы от неё сразу на печку забирались, – она ведь и ущипнуть могла, да как больно!

Помню, папа читал нам сказки, особенно «Дикие лебеди» запомнились.

Всю свою жизнь папа жалел потом, что согласился тогда переселиться на Кавказ. «И зачем я только согласился!» – часто сетовал он.


ВОЙНА

А 22 июня началась война, и папу взяли в начале сентября на войну. Мужчины на фронте, остались старики, женщины и дети. Надо убирать урожай. Мы, дети, пошли вместе с мамами чистить ток, чтобы было куда привозить снопы – ведь урожай убирать надо.

Потом пошли дети брать горох. Это мы вставали цепочкой, дёргали горох из земли и валом катили его, пока набирался хороший валок. Потом его собирали в одну кучку – и так далее, пока всё поле не выбрали. Потом свозили эту кучу в ригу и там обмолачивали (шелушили), – это уже взрослые. Мы только помогали.

Когда начиналась уборка хлеба – мы, дети, катали «катушки», т.е. сгребали в кучки скошенную рожь, чтобы потом наши мамы вязали снопы, которые складывали в «крестцы» или «крестики» (не знаю, как правильно) – это колосья к колосьям крест-накрест, и сверху снопом закрывали колосья. Потом мы их свозили на «ток», который мы предварительно подготавливали – очищали от травы, мусора, тщательно подметали, – и после уже начинался обмолот зерна.

Клавдия по окончании Ряжского(?) педучилища работала учителем в п. Александро-Невском. В начале войны там вздумали закрывать и разорять Храм. Клавдия из интереса взяла небольшой кусок багета (лепнина оклада) и принесла нам его, как диковинку, когда пришла домой в отпуск. Бабушка Лиза, как увидела это, заругалась на неё: «Что ж ты наделала, бесстыжая, ч…това дочь! Разве можно из церкви что-то брать! Неси назад сейчас же!»

Делать нечего, пришлось Клавдии снова проделать огромный многокилометровый путь и возвращать багет. Кому уж она там его отдала, не знаю.

Когда летом в обед мы, детвора, ходили в лес, я на горбушке носила маленькую Маню. Однажды в Курбатовском лесу мы набрели на поляну сказочной красоты. Это были сплошь незабудки – какое-то чудо! Мы остановились, поражённые такой красотой! Стояли и смотрели, не понимая, откуда это. Потом с краёв нарвали этих незабудок и принесли домой. Помню, бабушка их поставила в ведро с водой.

А однажды в полдень, в самую жару, пошли на пруд купаться, а маленькая Маруся ведь со мной. Но купаться-то хочется, я её посадила на бережок, а сама прыг в воду и всё смотрю на неё: сидит на бережку – я опять плавать с девочками. Вдруг вижу – нет её! Туда-сюда смотрю – нигде нет! Это был стресс… Я выскочила из воды в страхе, что она упала в воду и утонула. Спрашивала у людей (в жару многие в обеденный перерыв купались), не видел ли кто девочку? Никто ничего не видел. В ужасе я побежала домой, а дом был очень близко.

Подбегаю и вижу, что она уже к дому подходит. Она ещё ходила-то не очень, но потихоньку шла и шла себе к дому. Это было счастье неописуемое, что она жива!

В самом начале войны вернулась из Москвы тётя Нюша с двумя маленькими детьми – Колей и Валей, а муж её уже ушёл на фронт (спустя год или два она умерла от рака, а детей воспитывал её отец – председатель колхоза). Они заняли свой дом, а нам пришлось опять к бабушке перебираться.

Когда наш папа ушёл на войну, мы опять ушли от бабушки – перешли в пустующий дом возле школы. Земля там была очень тощая, картошка уродилась плохая, но зато опять рядом овраг – «кинка» – и дальше лес.

Первую военную зиму мы с мамой перезимовали на тех запасах, что вырастили и заготовили ещё с папой.

А летом 1942 года мы насушили траву, по кустам собирали, – ведь всё рядом. Сена сделали большой запас, все сени до потолка были завалены, а скотины не было, – купить не на что, – а впереди новая зима. Как быть?

Тогда взяли кормить на зиму овечек «за ягнят», т.е. ягнята, которых принесут эти овечки, остаются у нас, а овец взрослых возвращали. Ягнятки растут очень быстро, и потом мама выменяла на них тёлочку, которую мы кормили сеном, и она хорошо росла. Но ведь это ещё год без молока! – а нас чем было зимой кормить?

Выручил крахмал.


КРАХМАЛ И ЖИТЬЁ-БЫТЬЁ

Зимой 1942-43 года мама с соседкой тётей Лушей на санках повезли сено на крахмальный завод, где из картошки перерабатывали крахмал. Там откармливали скот для фронта, поэтому им нужно было сено. За него им дали крахмалу и просили ещё сена привозить. Тогда мама с т. Лушей попросили лошадь у председателя деда Лучка (его звали дед Лучок, потому что фамилия была Лучков).

Лошадь дали, и они уехали. А это далеко, уезжали на 2-3 дня. Но привезли крахмал, замороженный комочками поменьше футбольных мячей, – целые сани, – и мама пекла нам из крахмала блины всю зиму, да ещё всех оделила крахмалом – и тётю Анисью (сестру), и бабушку Лизу. Этот крахмал нас очень выручил, т.е. не дал умереть с голоду. Из тонких крахмальных блинчиков мы даже нарезали лапшу, из которой варили суп.

А мы, когда мама уехала за крахмалом, оставались дома одни. За старшего был Миша. Он топил печку, варил картошку и делал из этой картошки суп, вкуснее которого ничего не было, – это он мятую картошку разводил картофельным отваром. И суп, и картошка были такие вкусные! – хотя и без молока, масла и хлеба. А на ночь мы запирали все двери, а ручку двери привязывали верёвкой к потолку, чтобы никто к нам не зашёл. Мише было 13 лет, а мы – малышня (мне 10, Полине 8 и Мане 3 года).

Помню, как тяжело нам было без соли. В первые 2-3 года войны к нам приезжали иногда военные на машинах и привозили соль – меняли её на сушёные грибы. Грибов мы сушили много – мешками, – но без соли было очень плохо. Я до сих пор не могу забыть, как у нас варили грибы с небольшим количеством пшена и без соли, – это так противно! Но голод – не тётка, приходилось есть.

Спичек в войну не было, вернее, были в дефиците. Чтобы их сэкономить, ходили друг к другу за угольками.

Однажды пошла я за угольками к тёте Луше. Понесла угольки в чугунке, а ветер сильный, и, чтобы не задуло угли, я прикрыла их полой пальто. Вдруг чувствую, палёным пахнет. Глядь: у меня уже вата из подкладки тлеет. Я скорее чугунок на снег, а сама давай снегом пальто тушить. Но обошлось, и угли не погасли, и сама не обгорела, и пальто уцелело (только большой кусок под полой истлел).

А однажды пилили мы с мамой зимой дрова во дворе, а Полина и Маруся были дома одни. Вдруг слышим, Полина кричит: «Мама! Катя!» – и снова тишина. И так несколько раз. Мама говорит, надо посмотреть, что там. Заходим в избу, а Полина с кружкой воды бегает от печки к старой неработающей печурке, внутри которой лежало мочало.

Оказалось, Полина искала что-то с лучиной и заглянула в печурку. Мочало от лучины загорелось, и она из кружки её потушить пыталась. Мама это мочало вытащила и закрыла чем-то – пламя и погасло.

Я потом всю ночь не спала, всё смотрела, не загорелись ли потолок и крыша. Очень я пожара боялась.

За полгода до этого, летом, на Тужиловке была гроза, и молния ударила во двор крайнего дома. Корова, телёнок, овцы были на полднике во дворах. Вся скотина лежала от удара без движения. Загорелся дом, поднялся сильный ветер. С крыши солому охапками ветер подхватил, перекинул через четыре дома, и все дома в промежутке сгорели. Я видела всё это, т.к. была в это время у бабушки, – это было очень страшно. Думали, что весь посёлок сгорит, – а это всего-то 15 домов, – но Бог уберёг: ветер затих, и дальше не пошло.

Миша всё время приставал к маме: «Купи балалайку!» А на что купить? Тогда он научился плести лапти, и мама продавала их на базаре в с. Столбцы, она ходила туда пешком за много километров. На вырученные деньги мама и купила ему балалайку, и Миша научился на ней играть. Позже Витя Воробьёв отдал ему свою гитару, он и её освоил.

После войны ему ещё и мандолину купили, и на ней он тоже играл прекрасно. У Миши с ребятами было своё трио из этих струнных инструментов. Но музыкантом Миша так и не стал.

Когда он научился плести лапти, он и нам всем их плёл, но потом мне плести отказался, сказал: «Учись сама!» А мне в школу ходить не в чем, в войну ведь не на что было другую обувь покупать. Стала я пытаться лапти плести. А для этого нужен был кочетых (инструмент) и колодка по размеру стопы. У нас в посёлке эти колодки делали старички, я себе колодку добыла и стала плести лапти. Получилось!

Когда был дождь или слякоть, к лаптям привязывались «колодочки»: два каблучка (под пятку и носок), прибитые к дощечке, – и это привязывалось к лаптям, чтобы не промокали. За липовым лыком мы с мамой ходили в самую чащобу леса, потому что тоненькая молодая поросль липы росла только там.

Однажды мы с девочками пошли рубить берёзовые веники, Полина решила веник подравнять топором и попала себе по кончику большого пальца на левой руке (1-я фаланга), отрубила почти, но не до конца. Она зажала палец рукой и побежала с криком: «Катя-а-а!»

Мы прибежали домой, забинтовали ей палец, и он… прирос! Лишь небольшой шрам остался.

Со мной тоже похожая история произошла в 1945 году. Я косила траву и стала точить косу о брусок, да с размаха и прорезала почти насквозь указательный палец правой руки у самого основания. Кровь хлынула фонтаном, я зажала палец, и мама дома мне его перевязала. Коса была острая, края раны были ровные, инфекция попасть не успела (т.к. кровь хлынула), и рана зажила довольно быстро, даже следа не осталось.

Бабушка, когда мы жили около школы, иногда приносила нам молока по пол-литровой бутылке. Мама варила очищенную свёклу, и свекольный отвар смешивала с молоком (чтобы побольше было). Получалось очень интересное блюдо, мы макали в него крахмальные блины, и нам это казалось очень вкусным.

Однажды соседская девочка Тоня (дочь тёти Луши) увидела это загадочное питьё и спросила, что это такое? Мы, смеясь, ей сказали, что это птичье молоко, – чем она была очень удивлена, а нам было смешно. Мама и её угостила, ей тоже понравилось.

Как-то зимой бабушка дала нам к празднику весь вечерний удой – около 3 литров. Я, гордая, понесла ведёрко с молоком домой, да почти у самого дома поскользнулась в овраге и упала. Часть молока пролилось в снег. Так жалко было! Я стала хватать этот снег руками и запихивать его в ведро. А мама потом удивлялась: что это молоко такое водянистое?

А однажды бабушка, возвращаясь от своей сестры Любушки, зашла к нам и велела мне прийти вечером за молоком. Я пришла и села на лавку возле стола, а бабушка пошла доить. Тут вошла тётя Граня и стала меня ругать: нечего тут сидеть и ждать молока, уходи домой отсюда! Взяла меня за рукав и вывела из дома.

Я пошла через огород к пруду в сторону дома. В это время со двора вышла бабушка и окликнула меня, чтобы я вернулась. Я ей сказала, что меня выгнали. Бабушка налила мне бутылку молока и стала ругать тётю Граню.

Когда я рассказала об этом маме, она ответила: «Бог с ними, не ходи туда больше».


НА ЗИМИНСКОМ

Весной 1943 года мы переехали на Зиминский посёлок в дом маминого брата дяди Васи: он был на войне, а его семья переехала жить в Пустотино. На новом месте земля была хорошая. Мы посадили картошку, овощи, всё хорошо уродилось.

Тёлочка наша Жданка росла хорошо, ведь её кормили чистым сеном. На Зиминском мы жили, можно сказать, хорошо, потому что была своя картошка, капусту квасили.

Когда шла война, накануне Пасхи все носили в Лесуновский храм за 15 км (Пустотинский храм был уже закрыт, там было зернохранилище) освещать куличи, пасху и яйца. В 1943 году и я пошла вместе с другими сельчанами.

Я была заворожена красотой службы и самого храма, меня туда как магнитом потянуло, и позже на какой-то праздник я ходила туда одна, но больше мама не стала меня туда отпускать: боялась, что слишком далеко и опасно идти одной 15 км (только перед Пасхой можно было вместе со всеми).

Работали в колхозе из нашей семьи трое: мама, Миша и я. Во время уборки хлеба нам давали на каждого работника по маленькому ведёрку ржи – это тайком от председателя деда Лучка (хотя я сейчас думаю, что он знал об этом, но закрывал глаза): ведь на «трудодни» ничего не давали, а есть-то надо было, без хлеба – смерть. Если бы узнали об этом власти, всех бы пересажали и перестреляли, но обошлось.

Летом 1943 года пошли мы с Полиной в п. Ключ, к маминой младшей сестре тёте Наташе. Это очень далеко, километров 25. Мы шли почти целый день и ночевали у них. Жила т. Наташа со свекровью, свёкром и дочкой Валей (1937 г.р.), работала в школе учительницей, а родители вели хозяйство. (Муж т. Наташи не вернулся с войны). У них был хороший огород – 40 соток, корова и всякая скотина. Дед, т.е. свёкор, возил молоко в с. Троицу, в заготовку на молзавод.

Рано утром нас с ним проводили и дали с собой немного картошки и пшена. В Троице, когда сдали молоко, дед отправил нас с женщиной, которая привозила молоко из с. Октябрь, чтобы нам не идти пешком. Мы сели к ней в телегу. Сначала всё было хорошо, но посреди дороги эта тётка стала просить нас отсыпать ей пшена и картошки. Мы – ни в какую (там и отсыпать-то нечего было, два мешочка небольших). Она и говорит: «Тогда я сама отсыплю, что ж, я задаром вас везу?» Мы перепугались, я схватила свои «драгоценности» и спрыгнула с телеги, Полина – за мной. И пошли мы в Пустотино (это уже недалеко было), к тёте Анне, жене маминого брата дяди Васи, её дом был как раз на краю деревни.

Дело шло уже к вечеру, а идти из Пустотино до Зиминского нужно было 7 км через лес. Тётя Анна оставила нас ночевать. Она угостила нас пирогами с картошкой, а мы рассказали ей, как нас хотели ограбить. Тётя Анна так возмутилась (она эту тётку знала), ругала её. Мы потом об этом и папе рассказали, когда он с фронта вернулся, – он тоже эту тётку знал, и все её ругали. В общем, на всю округу ославили её.

Когда тёти-Наташина свекровь провожала нас в тот раз, она сказала: «Скоро праздник Троица, приходите к нам». Мама сказала: «Ну, хорошо, сходите ещё раз, хоть накормят вас вкусно». Мы-то жили очень трудно и голодно, и, главное, коровы у нас не было. Вот мы с Полиной и пошли на праздник. Шли голодные, пока дошли, устали.

А возле дома встретила нас тётя Наташа и давай ругать: зачем пришли? Я, мол, тут не хозяйка, нечего вам сюда ходить. Ну, мы повернулись и хотели уже домой идти, но нас в окно бабушка увидела и назад вернула. Накормила она нас и ночевать оставила, – ведь идти-то далеко. Утром мы пошли домой, и больше к ним уже не ходили.

По окончании начальной школы мы сдавали выпускные экзамены, для чего ходили в Пустотинскую школу-десятилетку за 7 км от Зиминского. В 1943 году я окончила начальную школу, сдала экзамены и поступила в 5-й класс Пустотинской школы.

В войну учебный год начинался у нас с октября, т.к. в мы, дети, работали в колхозе с середины мая по октябрь, не зная ни каникул, ни выходных. Весь сентябрь убирали картошку. Но когда 1 октября приходили в школу, классная руководительница опять вела нас в поле собирать картошку, которая была напахана с вечера.

Бывало, что собирали её с подтаявшим снегом, который за ночь припорошил грядки. От холода руки были все в трещинах до крови. Мы ведь работали голыми руками, не имели понятия о том, чтобы перчатки надеть, хотя бы и старые, рваные, – даже в голову не приходило.

Летом мама будила нас на работу с рассветом – ещё 5 часов не было. Очень трудно было так рано вставать, проснёшься и опять падаешь на подушку, как подкошенная. Но мама говорила: «Вставай, вставай, уже бригадир за вами пришёл, ждёт».

Однажды пришли мы с Катей Соколовой, сонные, на конюшню, чтобы нам запрягли скотину для боронования земли. На конюшне взрослых не было, а мы запрягать не умели. Уселись в пустые ясли (лошадиные кормушки) и уснули. Нас ходят, ищут, а мы спим. Бригадир пришёл к нам домой:

– Почему девочки на работу не вышли?

– Как? Да они ушли давно!

Подхватились наши мамы с прутьями нас искать. Мы услышали шум, проснулись и вылезли из яслей.

Вот так прошло наше детство – в трудах. Но никаких трудовых книжек (не говоря уже о зарплатах) не было.

Когда в середине 60-х мы с Полиной и детьми приехали в отпуск в Пустотино, я была поражена, что подростки – здоровые детины – слоняются тут без дела. «Да у них каникулы!» – сказали мне. Ничего себе, каникулы! Мы о таком в детстве даже и не мечтали.

Учителем русского языка и литературы был у нас сын священника разорённой Пустотинской церкви Александр Иванович (жена его тоже была учителем-словесником и тоже была дочерью священника). Он выделял меня из всех учеников, всегда хвалил. Я хорошо училась, у меня была хорошая память, я, например, «Евгения Онегина» знала наизусть. Пушкин так легко ложился на душу, что запоминался как-то сам собой (да и Некрасов тоже).

Однажды после какого-то диктанта, который все плохо написали, он устроил классу разнос и всё приговаривал: «Единственная порядочная ученица на весь класс нашлась – Корякина Екатерина!» (у меня была пятёрка).

На том же уроке я стала подсказывать подружке, он заметил, подскочил к моей парте, выставил на меня палец и как закричит:

– Ты что шепчешь, как колдунья! Я думал, ты, правда, порядочная ученица, а ты!..

От Жданки ждали телёночка и, главное, молока, без которого было очень плохо. К праздникам нам всегда приносили молоко соседи – но это же не каждый день. И вот, когда уже ждать осталось недолго, заболела наша Жданка. Пришлось её прирезать.

Приходил ветеринар, нашёл воспаление сердечной сумки. Разрезал он сердце на мелкие кусочки и нашёл там иголку. Как она могла попасть – непонятно, ведь мы нашу Жданку берегли, как «глаз свой».

К тому времени пришёл после ранения с войны дядя Егор – мамин брат. Он жил за 25 км от нас, в Ключе. Как узнал про нашу беду, пришёл к нам. Маме дали лошадь в колхозе, чтобы отвезти тушу на спиртзавод – поменять на тёлочку. Дядя Егор помог маме отвезти её.

Там мама встала перед выбором: взять молодую тёлочку или на сносях, от которой сразу можно будет молоко брать. Но такую мама побоялась брать, боялась не довести: было очень скользко, вся дорога – как каток – а ну как упадёт в дороге, разродится. В общем, не стала рисковать. Привели тёлочку, которая ещё только через год принесла телёночка и начала давать молоко.

А тут ещё т. Анна, жена д. Васи, решила вернуться на Зиминский, и нам пришлось снова перебираться к бабушке.


МАЛЯРИЯ

Это всё произошло в начале марта 1944 года, а в апреле я заболела. Поднялась высокая температура, я лежала пластом, мне хотелось холодной воды, но бабушка не давала, заставляла пить тёплую. Мне было очень плохо.

Из больницы с. Курбатова за 6 км от Тужиловки пришла медсестра и сказала, что это тиф. Увезли меня в больницу, положили в отдельную палату, остригли наголо. Я постоянно была без сознания.

Приходила мама. Помню, она плакала, а я ей говорила слабым голосом: «Мама, не плачь», и снова теряла сознание. Так продолжалось несколько недель. Я уже не могла вставать, ходить, даже сидеть и есть не могла, думали, что не выживу. Маме сказали: «Готовьтесь к худшему, надежды мало».

Но тут приехали врачи из Рязани, стали смотреть больных. Пришли ко мне в палату и велели проверить кровь на малярию, потому что у меня были беспорядочные приступы лихорадки. Оказалось, что у меня тропическая малярия, вероятно, ещё с Кавказа. Сказали, что инкубационный период мог быть таким долгим, почти 4 года.

Стали лечить меня акрихином (это таблетки от малярии, очень горькие), только тогда я стала поправляться. Лечили ударными дозами. От лекарств я оглохла, расшатались зубы; была очень слабая – даже сидеть не могла. (Потом, после отмены лекарств, слух вернулся).

Маме сказали: «Ищи чёрную смородину сушёную и чай из неё заваривай, а то зубы потеряет дочка». Где мама раздобыла эту смородину, не знаю, – но нашла и мне заваривала. Когда я стала поправляться, мама мне принесла сваренный язык от нашей Жданки, но я не могла ничего есть: аппетита не было совсем. Приносили щи с палёными свиными ножками – мне от них становилось плохо.

В это время ко мне пришла тётя Клавдия (папина младшая сестра) – она в Курбатове работала учительницей, вела математику в 5-7 классах. Я ей говорю:

– Возьми язык, я его не хочу!

А она уводит разговор на другие темы.

Я ей повторяю:

– Возьми!

А она думает, что у меня бред. Я даже заплакала из-за того, что она меня не слушает:

– Да возьми, он под подушкой!

Сунула она руку под подушку – а там язык! – так она смеялась!

Однажды Клавдия пришла ко мне и говорит:

– Что я тебе принесла!! Угадай!

А я не знаю, что и сказать, – мне ничего не хотелось. А это оказался кулёчек сахарного песка; учителям впервые за всю войну выдали по полкило песку. Этого я никак не ожидала и, конечно, была очень рада, т.к. чай нам давали несладкий. Я с удовольствием пила чай с этим сахаром, это было счастье! – ведь всю войну мы сладкого не видели.

Я начала сидеть в кровати. В больнице работала нянечка тётя Маруся – добрейший человек, я её всю жизнь поминаю добрым словом. Наступил май, показалась зелёная травка, солнышко светило. Тётя Маруся, завернув меня в одеяло, посадила на окно посмотреть на травку, птичек и солнышко, а сама пошла убираться в палатах. Наверное, её долго не было, потому что я устала сидеть и стала звать её: «Няня!» Но голос был ещё слаб, меня никто не услышал. Чуть не упала я с этого окна, сил сидеть совсем не было.

Зато потом, когда она пришла, положила меня на кровать и укрыла – так было хорошо! Такая усталость была!

С трудом я поправлялась. Сначала понемногу начала сидеть, потом стоять около кровати, а ходить как бы заново учиться пришлось. Но вот выжила! Выписали меня из больницы где-то в конце мая. Мы с мамой шли домой – 6 км – наверное, часа 2,5-3. Отдыхали то и дело, сил ещё не было. А когда вышли из лодки (тогда не было моста, и через речку перевозили на лодке), какой-то дедушка увидел меня и спрашивает: «Из больницы, что ли?» – потому что я на песке заковырялась и чуть не упала, ноги не держали. Мама ответила: «Да, слава Богу, поправилась!»


НАШИ ТРУДОВЫЕ БУДНИ

Под конец войны мы, дети, уже косили траву для колхозного скота, собирали сено и возили в конюшню – на зиму запасали. Для себя только в обеденный перерыв собирали траву по кустам и сушили за домом, чтобы председатель и бригадир не увидели. За работу нам писали трудодни, но за них ничего не платили, а хлеб, что убирали на колхозном поле, весь вывозили «на заготовку» – даже на семена не оставляли, что осенью успели посеять, то и росло.

А весной колхозу выделяли семена для яровых посевов, но за ними надо было идти пешком за 35 км на станцию Чемодановка. Вот мы вместе с мамой (и другие сельчане) ходили и мешочками приносили это зерно в колхоз.

А однажды мы пошли вчетвером: Маша Баркова, Наташа Клокова, Вера Стюнякова и я. Девочки все были 1929 г. р., одна я с 1932-го. Пришли получать зерно, а нам говорят: у вас всего четыре мешка, что ж вы будете несколько раз за этим зерном ходить. Тут на машине зерно возят из Пустотина и Октября (это от нас всего 7 км) – вы с ними и забирайте эти 4 мешка. Мы, конечно, были рады. Нам говорят: давайте, помогайте нам грузить машину, и мы вас заберём.

Это было ранней весной, ещё снег лежал местами. Доехали мы до реки, через неё надо было на лодке переправляться в село Семион (райцентр), а там нас уже другая машина ждала. Мост в половодье разбирали, чтобы лёд не сорвал и не унёс его. Мы с Наташей остались на берегу помогать таскать мешки в лодку из машины, а на другом берегу Маша с Верой помогали их с лодки сгружать и грузить на машину, которая возила зерно с того берега. Грузили мы, грузили, уже из сил выбились, а с того берега нам кричат, что не повезут наши мешки.

Тогда мы с Наташей переправились на тот берег и пошли в райком партии – ведь дело клонилось к вечеру, и мы боялись остаться на берегу с этими мешками. Секретарь райкома послал с нами сотрудника и сказал: «Иди, разберись: и чтобы с первым же рейсом их отправили». Они ему пообещали, что отправят нас, и он уехал. Но с первым рейсом нас не взяли, держали до темноты, и уехали мы лишь с последним рейсом.

Приехали мы в с. Октябрь уже затемно. Сдали под расписку эти 4 мешка кладовщику. Сами все промокшие, голодные, уставшие. Нас приютила одна пожилая женщина. Накормила картошкой с молоком. Обувь нашу бросила сушить в печку, а нас на печку спать положила.

Утром мы пошли домой, сдали председателю квитанцию на зерно, и больше нас не тревожили. Потом уже наши мамы это зерно из Октября принесли, 7 километров – всё же не 35!

А однажды мы возили сено в конюшню – одни дети. Но с нами были и постарше – с 1928-29 г. рождения, а мы с 1931-32 и даже 1933 г. Накидали возы на телеги, сами же на них и забрались с помощью друг друга, уселись и поехали. А дорога шла не прямо, а под углом. Ну, мы и решили сократить путь и поехать напрямик. Впереди ехала Наташа Клокова, а мы за ней гуськом. Вдруг телега попала передними колёсами в канаву, Наташа с сена съехала вниз – и попала между лошадью и телегой. Мы все в страхе – что с Наташей?!

К счастью, лошадка Мушка, вытянув передние колёса из канавы, резко остановилась, и Наташа получила лишь лёгкие царапины. Это было счастье, мы ведь испугались, что её вообще покалечит. Ситуация была очень опасной. Передние колёса соединены с телегой таким металлическим стержнем – называется шкворень – и могло бы быть несчастье.

Были и другие рискованные случаи. Летом 1945 года мы, девочки, работали на сортировке зерна. Зерно сортировалось при помощи ручного механизма, который так и назывался – сортировка. Что-то вроде большой веялки с шестерёнками. Катя Соколова наклонилась, и её шейный платок замотало шестерёнкой, Катю притянуло к механизму. Мы тут же остановили крутить рукоятку, и она, слава Богу, не пострадала!

Да, много опасных ситуаций было в нашем детстве, но, видно, Бог нас всех берёг.

Перед концом войны у нас случилась беда. Миша со своим другом Витей Воробьёвым решили стрельнуть по воронам. Витин брат Петя пришёл с войны без руки и работал в колхозе бригадиром. В колхозе было ружьё, и он дал ребятам стрельнуть. Дело было 8 мая – третий день Пасхи, – с утра шёл дождь. Мама сказала: «Не ходите в дождь в школу (за 7 км), а то вымокнете, да ещё заболеете».

Уж лучше бы мы в школу ушли!

Ребята собираются стрельнуть, а мы сидим дома: Соня, её подруга Люба и я. Мама пошла на Зиминский по каким-то делам. Вдруг мы слышим грохот, входит Миша, держась за щёку рукой, и говорит: «Есть, стрельнули!». Мы перепугались, и вдогонку за мамой. Мама вернулась, замотали ему рану между глазом и виском.

А было так: они поставили дуло ружья на доску, вставили патрон, – и им показалось, что пистон из патрона стоит неплотно и они решили постучать по нему ножом, чтобы встал поплотнее. Нож был садовый – подарок дяди Егора. В результате ружьё выстрелило в доску, а нож отлетел и ударил Мишу. Ножевое ранение, надо идти в больницу в с. Курбатово.

Миша говорит: «Я один пойду» (а это 6 км). Конечно, мама пошла с ним. В больнице оказалось, что врач в отпуске, и, хотя и жила она при больнице, не пришла. Медсестра промыла рану и нарушила тромб, что уже остановил кровотечение – и кровь хлынула с новой силой. Остановить её медсестра не сумела, и решили везти Мишу в Кораблино, в госпиталь.

Тётя Клавдия там в школе работала, она побежала к председателю, упросила дать лошадь, и повезли его в военный госпиталь в Кораблино, за 30 км. А мы дома ничего не знаем.

Пришла т. Клавдия, бабушка её спрашивает, что с Мишей, а та молчит. Бабушка её ругает: «Ты что молчишь? Ах ты, ч…това дочь, грех выворотить!» Клавдия заплакала и сказала, что кровотечение очень сильное, и довезут ли до госпиталя – неизвестно.

Но, Бог дал, кровотечение остановилось, наложили ему швы – небрежно как-то, остался шрам. А мы тут ничего не знаем, как у него дела, плачем.


ПОБЕДА

А утром 9 мая сообщили, что кончилась война, – и слёзы, и радость. Мама пришла к Мише в палату и сообщила радостную весть. Миша говорит: «Вот и хорошо, папа вернётся». Потом мама пришла пешком домой, и только тогда мы узнали, что у Миши всё в порядке, и что рану ему зашили. А Мишиного друга Витю через год застрелили за 2 украденных мешка ржи из колхозной кладовки.

А его брат Петя, который был с ним, убежал, скрывался в лесу, и потом уехал на Колыму, оставив тут жену и детей. Уже в 78 году я увидела его, когда хоронили Серёжу, который был женат на Витиной и Петиной сестре Маше.

В посёлке собирали общий стол на радостях, что война кончилась.

Однажды, уже после Победы, мы с Полиной наловили рыбы голыми руками. Дело было так: летом 1945 года на нашем тужиловском пруду неожиданно сорвало плотину, и вода вместе с рыбой хлынула в овраг. Мы с Полиной как раз проходили мимо, увидели этот поток, и давай рыбу хватать, да отбрасывать её от воды. Я послала Полину за ведром, она побежала, и мы набрали с ней полведра карасей, подлещиков – с ладонь-полторы. Вот радость-то! Бабушка потом жарила её на огромных сковородах.

Слава Богу, папа остался жив. Стали ждать его с войны. Однажды в начале осени встали утром, собираемся на работу (мы же весь сентябрь работали), а мама рассказывает нам и бабушке сон, будто приехал наш папа на белом коне. Бабушка говорит: «Не ходите сегодня на работу, надо всё прибрать, помыть, наверное, он приедет». Миша уже ушёл на работу, возил снопы с поля. Мы с мамой решили: не пойдём сегодня никуда.

Сели завтракать – картошкой с грибами. Но оказалось, что грибы ещё не просолились, и мама говорит: «Отнеси их обратно в кадушку». Я понесла грибы во двор, где стояла кадушка, и вдруг слышу шум. Что там такое? Выглядываю в щель плетня и вижу: папа приехал, на улице стоит повозка с лошадью.

Папа заходит в дом. Я бросила миску с грибами и бегу домой. Папа всех подхватывает на руки и говорит: «Какие же вы все большие, как вы выросли!» Конечно, за 4 года-то! Вот была радость!

Я побежала за Мишей, а он ехал с возом снопов, бригадир отпустил его. Я говорю:

– Он не пойдёт больше на работу сегодня, у нас папа приехал.

Бригадир улыбнулся и говорит:

– Ну, конечно!

А папин млашший брат дядя Коля уходил на войну уже из Якутска. Я была совсем маленькой, когда он поступил в Песоченский сельхозтехникум, домой он приходил лишь на каникулы. Но, когда приходил, всегда играл с нами, очень он нас, детей любил, добрый был и приветливый. Не знаю, как он попал в Якутск, наверное, по распределению. Из Якутска Коля написал своей маме Лизе, чтобы выслала ему валенки, т.к. в Якутске были сильные морозы. А у нас в посёлке было несколько умельцев, которые валяли валенки и обеспечивали ими всех в округе, так что добыть их никакого труда не составляло. Но бабушка Лиза из принципа не стала отправлять ему посылку: мол, уехал, так и справляйся сам. Коля обиделся и больше не писал.

Об этом конфликте я узнала уже позже, во время войны. Спрашивала маму, почему нет писем от дяди Коли, она и рассказала. Конечно, всё это было мне дико и неприятно.

Долго не было вестей от дяди Коли, но потом он всё же стал писать на имя Клавдии, своей младшей сестры. А в самом конце войны бойцам разрешили выслать домой посылки с фронта, и он прислал Клавдии из Германии два отреза на платье. После Победы письма вдруг перестали приходить, а вскоре бабушка получила на него похоронку и воинский аттестат.


Погиб он в конце апреля 1945 года, уже в Берлине, ему было 26 или 27 лет. Бабушка не стала оформлять пенсию (она ей полагалось как матери погибшего воина), т.к. время было непростое, все всего боялись.

Лишь спустя 70 лет из Госархива прислали нам по электронной почте сведения о нём, где говорилось, что Николай Иванович Корякин получил Орден Красной Звезды за восстановление моста через р. Вислу. В наградном листе говорится: «Под артминомётным огнём противника в трудных условиях работы установил 16 опор, уложил 64 прогона 458 погонных метров настила, задание выполнил на 2 часа раньше срока», что дало возможность пройти технике тяжёлого вооружения.


Папа привёз с войны много вкусного: американскую тушёнку, галеты, шоколад и ещё что-то, уже не помню. Тушёнку намазывали на хлеб – это было так вкусно, теперь таких консервов и в помине нет. Галеты мама ломала на кусочки и варила из них молочный суп – вроде лапши молочной, тоже было вкусно.

На следующий день после приезда мы с папой пошли в лес за грибами. Несколько дней он отдыхал, а потом пошёл на работу – на своё прежнее место, бухгалтером в строчевышивальную артель в c. Октябрь.

Артель эту вскоре, через несколько лет, закрыли. А ведь там шили телогрейки для солдат, рубашки, кальсоны, гимнастёрки; вышивали на машинках скатерти, платьица детские и много чего другого. Зачем закрыли? Когда папа приехал, мы купили дом на Зиминском.


РАДИО

После войны папа с Мишей оборудовали у нас дома самодельное радио. Натянули проволоку между двумя столбами, а, точнее, жердями, одну из которых установили возле дома, а другую через дорогу, возле нашего сарая. Не помню точно, как всё это действовало, думаю, что всё это сооружение служило антенной, которая ловила радиоэфир. А слушать его можно было только в наушниках, никакой «тарелки» или репродуктора у нас не было.

Это было единственное радио в нашем посёлке, радиотрансляции ни у нас, ни в других ближайших посёлках налажены не были.

Вечером мы ложились рано, а я брала себе наушники в постель и слушала радиопередачи. Сначала транслировали спектакль из какого-нибудь столичного театра. Помню «Отелло», «Стакан воды», «Браденбургские ворота» М. Светлова, множество других спектаклей о войне, но названия сейчас уже не помню. Очень много я прослушала опер. Запомнились «Аида», «Риголетто», помню очень весёлые оперетты («Корневильские колокола» и другие). Вот так я в нашей глубинке каждый день слушала столичные спектакли. Наверное, были и радиопостановки, сейчас уже не помню.

По окончании спектаклей было множество других интересных передач, читали последние известия, а в 12 часов ночи звучал гимн и вещание заканчивалось. Но мои наушники и в это время продолжали ловить эфир. Глубокой ночью радиоволны передавали информацию для печати утренних газет в отдалённых краях нашей страны. Статьи начитывали по словам и даже по буквам. Сначала слово прочитывалось, потом его надиктовывали по буквам, а чтобы не было ошибок, буквы обозначали именами: Мария, Олег, Светлана, Кузьма, Виктор, Анна = МОСКВА.

На то, чтобы надиктовать таким образом текст всех статей номера, уходило несколько часов. Вот так по буковкам-именам я прослушивала порой весь номер завтрашней газеты, и мне это было невероятно интересно, я это очень любила! В общем, я была в курсе последних событий.

Когда же я спала? Не помню. Молодая была, всё успевала, и учиться, и радио ночами слушать. Иногда засыпала прямо во время газетных начиток.

Однажды 1946 году, в начале весны, наши родители куда-то уехали с ночёвкой по делам, а к нам ночевать пришла моя подружка, соседка Катя Соколова. Мы с ней улеглись с наушниками и вдвоём по одному наушнику слушали до полуночи. А наутро… проспали в школу!

Родителей не было, разбудить нас было некому, дома только мы с Катей, да младшие Полина с Маней. Не помню, где был Миша, но его дома не было.

Просыпаюсь я от страшного шума, грохота! В ужасе вскакиваю: что такое?!

Выбежала во двор, а там, за стеной, как продолжение дома, был оборудован крытый хлев, и там корова наша, Милка, мечется. Родились у неё под утро сразу 2 телёночка, она их давай вылизывать, и затолкала таким образом по разным углам; сама бегает от одного к другому со страшным грохотом.

Я побоялась даже заходить туда, не знаю, чего от Милки ждать в таком состоянии. А телят-то нужно в дом занести, в тепло!

Что делать?

Побежали мы за Катиной мамой, тётей Анисьей.

Прибежала она, сумела как-то с коровой уговориться, управилась. Теляток в дом занесла, Милку подоила. Но это было ещё не молоко, а молозиво, густое, жёлтое. Часть молозива она оставила телятам, напоила их. А другую часть сразу же запекла нам, детям, на сковородке в печке. Получилось что-то вроде омлета, только более твёрдое, очень вкусно.

В этот день нам уже не до школы было, и мы остались дома, тем более, что школа была за 7 километров от нас, и, чтобы на уроки успеть к 9 часам, приходилось в 7 утра из дома выбегать.

А под вечер, когда родители домой возвращались, я вышла им навстречу и поспешила обрадовать: Милка наша сразу двух теляток принесла: бычка и тёлочку! Мама не верит: быть такого не может! Но потом убедились, вот радость-то была!

Бычка мы оставили себе, а тёлочку попросил у нас в обмен на своего бычка дедушка Василий из Пустотина (брат бабушки Лизы), потому его корова была уже старая, и пора было брать молодую.

К осени мы этих двух бычков прирезали, запасли мяса.


СНОВА КАВКАЗ

Летом 1947 года мы, все дети, оканчивавшие 7-й класс, пошли сдавать экзамены в сельхозтехникум в с. Песочня Путятинского р-на. С нами были и те, кто окончил школу раньше. Пошёл и Миша, который после семилетки успел уже в колхозе поработать.

Идти было очень далеко, почти 50 км. Мы шли туда целый день и пришли уже к вечеру – голодные, всё, что брали с собой, съели дорогой. Нам дали суп – жидкий, почти как вода – и овсяную кашу, молочную, вкуснее я ничего не ела, только мало, по ложке каждому.

Экзамен сдали, нас с Мишей приняли, да только я учиться не стала, а уехала с папой на Кавказ.

В первые послевоенные годы был сильный неурожай, и наступил голод. Мы, конечно, спасались крапивой, которую собирали мешками и варили щи, крапива тогда очень помогла. Лес дарил грибы, ягоды, орехи, рябину, – всё это помогло выжить. Спасибо, Милка в 1946 году отелилась и стала давать молоко, да мясо бычков нас на время выручило, но оно рано или поздно закончилось. К тому же 300 л молока в год (или около этого, сейчас уже точно не помню) мы должны были сдавать государству.

Мы помнили сытую жизнь на Кавказе и решили узнать, что там и как, в надежде спастись от голода. Осенью 1947 года поехали мы туда вдвоём с папой «на разведку», к родне. Мне не оформляли в колхозе паспорт, еле-еле папа выхлопотал (хотя мне ещё 16 лет не было), и мы уехали. Миша уже уехал в техникум в Песочню, а мама с Полиной и Маней остались одни.

Приехали мы с папой на Кавказ, но жизнь там сильно изменилась. Там, где мы жили в конце 30-х годов (Ставропольский край, Архангельский сельсовет Будённовского р-на, с. Архиповка), во время войны стояли немцы, которые обобрали людей буквально до нитки, а сады и виноградники порубили.

После освобождения население наделили участками земли, все насажали свои виноградники, огороды с овощами – но это не спасало от нищеты. Хлеб пекли из ячменя вместе со стопками не обрушенными (оболочка зерна, у ячменя она очень жёсткая и колючая) – это был ужас, проглотить невозможно такой хлеб!

У маминой двоюродной сестры тёти Нюры было 3 дочери, наши ровесницы, – так они ходили, едва наготу прикрыв, у них даже нижнего белья не было. Папа вёз для тёти Даши (маминой родной сестры) в Азербайджан некоторое количество ситца, из довоенных запасов, хранившегося у тёти Аксиньи, так он, видя такое, отдал тёте Нюре всё, что вёз.

И поехали мы с папой в Азербайджан, к тёте Даше и её сыну Серёже. Они жили недалеко от Баку (п. Сиазань, районный центр). Там Серёжа работал начальником почты. А до войны он окончил в Москве театральное училище, работал в каком-то московском театре, но началась война, и он ушёл на фронт. В армии он был политработником и сразу после войны стал вторым секретарём крайкома комсомола в Орджоникидзе (Ставрополь).

Но его жена Шура была украинкой и во время войны жила на оккупированной территории, тогда это считалось преступлением. И ему предложили или развестись с ней, или положить партийный билет на стол. Серёжа отказался разводиться, но Шура тайком уехала от него, не оставив адреса. Он пытался найти её, не сумел; ушёл с комсомольской работы и уехал в Сиазань к матери.

В Азербайджане мы с папой прожили осень 1947 года и зиму. Папа работал бухгалтером на почте вместе с Серёжей, разгребал накопившиеся там за время войны «завалы». Когда Серёжа принял районную почту, там всё было очень запутанно, папе пришлось приводить в порядок все дела. По работе они ездили в Баку – с отчётами и ещё зачем-то, а я оставалась с тётей Дашей.

Однажды они взяли меня к знакомым, а сами уехали в Баку. Я осталась их ждать (они должны были вернуться часам к 4-м дня). Вот тогда-то я поняла, что такое чужбина! Всё кругом чужое, тоскливое, хотя и люди знакомые были – это невозможно описать, нужно почувствовать! На меня напала такая тоска, я не знала, куда деваться, так мне было плохо. В доме не сиделось, я ходила около дома, все глаза проглядела на дорогу, их ожидаючи, и когда я увидела папу, я просто разрыдалась; он меня успокаивал, а я всё не могла остановиться. Больше они меня никуда не брали.

В Сиазани я поступила в 8-й класс вечерней школы. Начала было учиться, но учёба была такая, что я до сих пор в шоке! Такие учителя были – каких-то малограмотных набрали. Учитель геометрии, например, (инженер по профессии), доказывал нам на полном серьёзе, что параллельные линии обязательно где-нибудь потом пересекутся. Я спорила с ним, но он стоял на своём. Учителя на занятия приходили нерегулярно, мы болтались без дела, – в общем, организовано всё было кое-как. Мы все, кто пошёл учиться – соседские девочки и ребята – бросили такую «учёбу».

Тогда меня оформили на почту разносить телеграммы (у меня даже трудовая книжка есть), правда проработала я недолго, т.к. весной мы уехали домой. Серёжа подхватил малярию, которая в тех краях за несколько дней сводила людей в могилу. Малярийный плазмодий накапливался в головном мозге, и люди умирали в считаные дни. Так похоронили девочку – мою ровесницу, – умерла за 4 суток.

У тёти Даши болело сердце. Мы решили все вместе вернуться в Рязанскую область. Поехали мы весной 1948 года, но Серёжу с работы не отпустили, и он приехал только спустя полгода. Тётя Даша боялась, что умрёт дорогой, и на этот случай просила не сообщать об этом проводникам, чтобы не сняли с поезда, а довезли хоронить на родину.

Но ничего, доехала живая, умерла уже в старости, в 1960-е годы.


В РЯЗАНИ

В 1948 году, вскоре после возвращения из Азербайджана, мы с подругой Шурой поехали в Рязань поступать в фельдшерско-акушерскую школу (ФАШ). В 8-й класс я уже идти не хотела: ведь все ученики и в каникулы, и во время учёбы должны были работать в колхозе. Мы за своё детство так устали от этой бесконечной работы! Многие мои подружки после 7-го класса уехали в Москву наниматься в няньки или дворники, да так там и остались, а я решила стать фельдшером.

Документов мне из сельхозтехникума не отдавали, хотя Миша, который там учился, пока я была на Кавказе, весь учебный год пытался их забрать. Говорили: «Пусть приезжает и учится», – надеялись, что я вернусь. Но я наотрез отказалась, и Миша всё-таки забрал документы.

В тот год отменили стипендии тем, у кого были тройки, поэтому папа с мамой меня отговаривали поступать в ФАШ. Они боялись, что вдруг я получу тройку и мне не на что будет жить. Тут ещё у нас закрылись строчевышивальная (в с. Октябрь) и пошивочная (в Пустотино) артели, где папа работал бухгалтером, и остался он без работы, а в колхозе он не работал, т.к. там ничего не платили. Но я родителей уговорила, сказала, что буду учиться без троек (у меня их и не было, действительно) и буду получать стипендию.

Я сдала экзамены хорошо. Шура тоже поступила, но получила на экзамене тройку, и ей пришлось возвращаться назад – без стипендии на что жить?

Во время приёмных экзаменов я заболела. Не знаю, что это была за болезнь, но мне было очень плохо: болела голова, слабость была ужасная. Тем не менее, экзамены сдала хорошо, даже директор Годунов Михаил Дмитриевич (он преподавал у нас потом токсикологию) во время зачисления, когда беседовал с каждым из нас, спросил: вы, наверное, были лучшей ученицей в классе? (Мне было это приятно).

Мало того, что я заболела, так у меня ещё и деньги украли: мы с Шурой пошли в магазин на Почтовой (рядом с кинотеатром), и у меня из кармана вытащили все деньги, даже на дорогу домой не осталось, – спасибо, Шура выручила.

Так я больная, без денег, домой поехала. Доехали мы на «трудовом» поезде до Перевлеса и заночевали там у Шуриных родных (они там работали на сахарном заводе). А утром пошли домой – очень далеко. На полпути остановились у Вали Чаплиной (её отец там работал учителем в школе). Валя нам нарвала свежих огурцов, но они мне показались такими невкусными, что я не могла их есть, и сразу задремала. Немного отдохнули и дальше пошли. Как дошли до дома – не представляю.

Дошли вечером, в сумерках. Мама налила мне кружку молока, я выпила и сразу уснула. Проспала я двое суток, мама только будила меня попить молока. Но проснулась уже здоровая: после сна всё прошло, силы восстановились.

Стала я учиться. ФАШ находилась на углу ул. Ленина и Газетного переулка, где сейчас один из корпусов медуниверситета, а общежитие было на Ряжской (сейчас – ул. Есенина, точнее, пл. Театральная). Но сразу в общежитие нас не поселили, и я снимала квартиру у одной женщины рядом с училищем на ул. Либкнехта.

Проучилась я полтора месяца и однажды у меня пошла из носа кровь. У меня в тот момент в гостях были девочки со старших курсов – Валя Чаплина с Зиминского и Катя с Красного Городка. Они уложили меня на диван, – я этого не хотела, но они настояли, ведь они же знали, как оказать «помощь». Только я легла, как почувствовала, что кровь пошла внутрь уха, в евстахиевы трубы. Я сразу встала, но дело уже сделано: уши заложило и началось воспаление. Боль была такая, что я не могла шевельнуть головой. Из-за боли я даже не могла лежать, просидела всю ночь.

Всё это произошло на квартире, спасибо, хозяйка была добрая. Валя испугалась, позвонила в Пустотино папе, сообщила, что я заболела. Папа с тётей Граней приехали, а я к тому времени уже оглохла, папа мне на бумаге писал.

А накануне пришла наша руководительница группы из техникума, посмотрела меня и сказала, что нужно обязательно к врачу. Папа отвёз меня в Семашко, в лор-отделение. Там назначили лечение, делали какие-то уколы и капли в ухо.

Папа разыскал наших сельских жителей, которые жили на пл. Сенной в полуподвале, меня к ним переселили, и я осталась у них лечить уши. Ходила к врачу на ул. Полонского (там была поликлиника). Долго я лечилась, но глухота не проходила. Но однажды я услышала какие-то стуки, оказалось – тикали часы-ходики. Так постепенно слух начал возвращаться, только шум в ушах на всю жизнь остался.

В результате этой болезни я пропустила почти весь семестр. Мне дали академический отпуск и сказали: «Приезжай на следующий год». Так я потеряла целый учебный год. Вернулась в п. Зиминский, хотела было опять в школу поступить, в 8-й класс, но директор Михаил Кириллович не разрешил, ведь я уже полгода пропустила.

В 1949 году я вернулась в ФАШ, снова на 1 курс. Стала жить в общежитии. А в 1950 году, когда перешла на 2-м курс, в Рязань перевели московский мединститут, и он вытеснил нас из нашего здания на ул. Ленина.

Учились мы теперь по всему городу: и в прежнем корпусе, и в б-це Семашко, и на ул. Маяковского, а на Ряжской, в нашем бывшем общежитии, тоже сделали учебный корпус. Пришлось нам с однокурсницей снимать квартиру на ул. Свердлова.

В 1950 году папа приехал в Рязань и устроился на работу бухгалтером. В Приокском посёлке строили станкостроительный завод. Жил в бараке – общежитии – со знакомым строителем Иваном Семёновичем из Пустотина. В тот же год Полина решила поступать в ФАШ, и я поехала с ней сдавать экзамены. Преподаватели меня уже знали, и Валентина Васильевна Васина всем экзаменаторам говорила: «Это сестра нашей студентки Кати Корякиной».

Полина поступила, и мы стали вместе с ней жить на ул. Свердлова, с нами на квартире ещё жила Люся Курсакова из моей группы. Серёжа работал тогда в Шилове, сначала был директором крахмального завода, а позже – маслосыродельного, и часто ездил с отчётами и по другим делам в Рязань. Останавливался у нас, и на квартире, и позже, когда у нас уже было своё жильё.

Однажды повёл нас с Полиной в ресторан на ул. Подбельского (Почтовой), купил нам шоколадки, а мне больше всего понравилась копчёная треска в масле. Он женился вторично на сестре погибшего Вити Воробьёва Маше, но их первый ребёнок погиб в родах, и больше детей у них не было.

Серёжа после войны был очень больной, у него был хронический бронхит, в конце жизни был на инвалидности и умер в 1978 году.


Летом 1951 года Миша окончил техникум и его сразу же забрали в армию. Там он прослужил 4 года. Мы с папой и Полиной уже жили в Рязани, а мама с Маней оставались в Зиминском. Там у нас было хозяйство: корова, овцы, куры и ещё что-то, не помню. Конечно, маме одной было трудно. Маня уже училась в школе. Ходить было порядочно, 1,5-2 км, – мы ведь жили на самом краю посёлка.

Всю зиму 1951-52 г. мы – папа, я и Полина – ездили домой. Зимы тогда были очень холодные и снежные, были большие заносы и сугробы.

Однажды мы поехали в такую метель и сильный мороз, ветер навстречу, – сразу щёки начинали белеть от мороза. Тогда ещё ходили «трудовые» поезда, паровозы. Они тащились медленно, остановки частые. Приехали на станцию уже к вечеру – зимой день маленький, – и пошли мы пешком. Шли всю ночь, и вот уже недалеко до дома, в каких-нибудь 0,5-0,7 км, совсем выбились из сил.

Вышли мы из леса, а дороги нет, замело, снег по колено. Папа с Полиной совсем ослабли, говорят: всё, больше идти не можем. Я-то ещё держалась на ногах, – и давай их по очереди из сугробов вытаскивать: то папу, то Полину. Еле-еле до дома добрались.

Мама уже встала корову доить, да, увидев нас, так и ахнула.

Папа потом до последних дней вспоминал: если бы не ты, говорил, мы бы так до дому и не дошли. Хорошо, что хоть метель к тому времени утихла. А у нас ведь ещё сумки были с собой: везли белый хлеб и ещё гостинцы всякие.

Вскоре папу перевели в Соколовку строить кирпичный завод. К тому времени Станкостроительный завод был уже построен, одновременно строили и большие капитальные дома, многих рабочих переселяли туда из бараков в пос. Приокском.

В Соколовке папе дали комнату в коммуналке (на 2 семьи), тогда к нему переехали мама с Маней. В деревне всё продали: дом, скотину. Но мы с Полиной продолжали жить на квартире, потому что учились мы во вторую смену до 10 часов вечера (в 1-ю смену занимались студенты мединститута), а в Соколовку транспорт никакой не ходил, да и дорог хороших не было.


До самого окончания техникума (в 1953 г.) мы с Полиной жили на квартире у т. Дуни, которая нас очень любила, всегда угощала пирогами (когда они их пекли); она была очень добрая.

В 1953 году папе дали комнату в бараке на Шлаковом, в Северном переулке, и на работу меня провожали уже со Шлакового. У нас была комната 18 м2, а в соседней, 12-метровой, жили папина сестра Клавдия с мужем Иваном Потаповичем.

Иван Потапович Малышев (который работал вместе с папой) сначала получил эту комнату вместе со своей сестрой Машей, а когда Клавдия приехала в Рязань на курсы повышения квалификации, они познакомилась и вскоре поженились. Там же, в Северном пер. у них родилась Лена, а Наташа появилась на свет уже в новой, 2-х комнатной, квартире на Куйбышевском шоссе.

Квартира сначала тоже была коммунальная: одну комнату занимали Клавдия с семьёй, а другую – судья Василий Николаевич с женой-адвокатом. Когда они получили отдельное жильё, вся квартира стала Малышевых (Наташа с мужем продали её уже 2010-х годах).


ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ

Когда на последнем курсе мы были на госпрактике в Кораблинской районной больнице, к нам приехал из Москвы представитель из Министерства отбирать выпускников на работу по распределению по всей стране. По этому распределению я попала на работу в г. Электросталь.

Но вначале нас, десять человек, направили в Златоуст Челябинской области. Когда мы приехали на вокзал «Рязань 1», оказалось, что билетов в Златоуст нет и не предвидится (мы ждали их несколько дней). Тогда мы, молодые энтузиасты, подхватились и отправились в Москву, искать правды в Министерстве.

Там нас выслушали и обещали разобраться, а пока вопрос решался, нас поселили в общежитие 1-го Мединститута, где мы прожили дня два. В этом общежитии я впервые увидела газ, в Рязани его ещё не было. Ну вот, сидим мы там, и приходит к нам представитель Министерства и говорит:

– Вот и хорошо, что вы в Златоуст не уехали, это даже лучше. Поедете теперь в другое место.

И объявил, что 8 человек поедут в Свердловск, а меня и ещё одного парня Витю направили в Томск.

Я, как услышала про Томск, сразу говорю:

– О, это так далеко, я туда не поеду!

Витя мне говорит:

– Да ладно тебе, чего ты испугалась, поехали!

А я-то знала, что это ещё дальше, чем Красноярск (там уже работала Соня учителем по распределению), и ни в какую не соглашалась.

Тогда чиновник говорит:

– Ну и оставайся тогда в Подмосковье, в Электростали.

А Витю отправил вместе со всеми в Свердловск.

Вот так за 1 минуту решилась моя судьба. В Электростали уже были наши выпускники, и когда я приехала, увидела своих. Мы попали на работу в номерной засекреченный завод, у которого была своя поликлиника, стационар и роддом.

Мы с Зиной попали работать в роддом. Нас поселили в профилактории, а к зиме переселили в большой дом на ул. Полярной, в 3-х комнатную квартиру. В одной комнате жила семья из 3-х человек, в другой – 4 девушки из Рязани, а в третьей – тоже молодые специалисты, не помню уже, откуда.

В квартире этой не было никаких удобств, да ещё и жуткий холод стоял: на столе вода в стакане замерзала. Готовили мы на электрической плитке, мылись на работе (до и после смены ходили в душ), а иногда и в баню ходили.

А дома родные считали, что я в Златоусте, не думали, что я так близко.

На работе на нас, молодых, сразу навалили по 2 смены, сутками мы с работы не выходили, роды принимали. Так заработали отгулы – выходные, и поехали в Рязань. Зарплата у нас была больше, чем в других больницах: оклад 550 рублей (старыми деньгами), да ещё за ночные смены и переработки платили.

Так что домой я поехала с подарками: маме материал на платье купила, папе рубашку. В Электростали снабжение было хорошее – как в Москве, в магазинах всё было, не то что в Рязани! Накупила гостинцев всяких, подарков – вот было радости!

Полина по окончании ФАШ работала в п. Александро-Невский на здравпункте, Миша уже служил в армии (его проводили в 1952 г. после окончания техникума). Он служил в Клину, я туда к нему ездила 2 раза, навещала, привозила кое-что из продуктов.

В Электростали мы, рязанцы, приоделись, хорошо питались, поправились. Не растолстели, конечно, но уже не выглядели такими заморёнными. Часто ездили в Москву, удивлялись тому, что там видели в магазинах, – в Рязани такого не было и помине.

В конце 1953 года познакомились мы с Колей.

Он снимал квартиру у соседки напротив. Неонила Григорьевна попросила меня зайти якобы помочь раскроить какое-то шитьё, а я и не подозревала, что у них жили квартиранты. Там нас и познакомили.

Кроме Коли в квартире были ещё Серафим и сын Неонилы Саша. Я растерялась, но Коля быстро взял инициативу в свои руки: пригласил в кино вместе с Мишей и Полиной, а после кино устроил так, что мы не успели на троллейбус и пошли пешком от нынешнего Дворца бракосочетания (ул. Почтовая) на Шлаковый.


Через несколько дней я уехала в Электросталь, он писал мне письма, а 5 марта 1954 г. приехал в Электросталь и привёз блинов – моя мама напекла, – а больше в Рязани ничего не было. Я с ним послала для родителей сахар и ещё какие-то сладости, килограммов 8 или 10.

Коля уговаривал сыграть свадьбу, но я не соглашалась, т.к. он заканчивал электровакуумный техникум и ему предстояло распределение. Он пытался объясняться с папой, жаловался, что я ему отказываю.

Летом 1954 года я приехала в отпуск. Маму положили на операцию, думали, что грыжа. Но после операции стало понятно, что мама не поправится: у неё оказалась злокачественная опухоль желудка, – разрезали и зашили. Нам сообщили об этом.

Это было очень трудное время. Я стала хлопотать о переезде в Рязань (тогда ведь надо было отработать по распределению 3 года). Мне дали справку, что мама больна, и меня отпустили по семейным обстоятельствам. Мне уже было не до свадьбы. А Коля закончил учёбу, распределился работать во Львов и уехал.

Мама прожила до декабря 1955 года. Последнее время уже лежала, есть не могла. Я делала ей глюкозу с витамином «С» внутривенно. Однажды она сказала: «Зачем ты делаешь мне уколы, ведь я всё равно умру…» Так было горько и жалко маму; я плакала, а папа уговаривал меня: ну что же тут поделаешь.

Она берегла нас всю войну; нас сберегла, а себя не уберегла. Жизнь её была тяжёлая, а папа её мало берёг и не защищал от своей многочисленной семьи и свекрови.

В доме стало так пусто, мама ведь была очень тихая. Всех берегла: ни громких разговоров, ни стука; с ней было очень спокойно дома. Мы были растеряны и подумали с Полиной: пусть тётя Наташа приедет к нам жить. Папа согласился, и Полина поехала за ней в Ключ.

Тётя Наташа всё своё хозяйство распродала, дом тоже, деньги положила на книжку. Вскоре папе дали 2-х комнатную квартиру на ул. Бабушкина. Когда дом строился, мы все, кроме т. Наташи, ходили на стройку и помогали строить его.

Когда она у нас поселилась, в доме стало неуютно, т. Наташа всегда громко хлопала дверями, гремела посудой, громко топала. Нам после мамы это было так тяжело, мы ведь к этому не привыкли.

Незадолго до заселения в новую квартиру Коля приехал со Львова и опять встал вопрос о свадьбе. Подали заявление в ЗАГС где-то на конец февраля или марта 1958 г. (сейчас уже не помню точно). Но Коля договорился с работником ЗАГСа, чтобы нас расписали раньше – 9 февраля. Он торопился, уговорил.

Вот пошли мы в ЗАГС: я, Коля, Полина и друг его Коля как свидетели. Расписались, и он повёл нас с Полиной к своей сестре Шуре. Там была и бабушка Мотя. Она сразу подошла ко мне и с улыбкой сказала: вот это моя сноха.

А свадьбу назначили на 23 февраля. Тётя Наташа собрала всю свою родню по первому мужу, да ещё и ночевать их оставила (хотя все они жили в Рязани), а в спальню положила вместе с нами спать Валю (свою дочь) и Маню.

Я всю ночь не спала. Коля обиделся и говорит: «Я тогда уйду». Что мне было делать? Я говорю: «Если уйдёшь, то больше не возвращайся». А эта родня в большой комнате на полу всю ночь хихикали, – мне было так обидно.

Утром Шура пришла и спрашивает: «Ну, как вы тут?» Я заплакала, мне было так горько. Шура удивилась, а Коля говорит: «Катя, я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо со мной!»

Подарили нам на свадьбу 2 тарелки, 2 ложки, чайник и графин для воды, да ещё Шура подарила скатёрку за 3 рубля.

С этого «добра» и началась наша семейная жизнь.


г. Рязань – с. Деулино

2008—2015 г.

ФОТОПОСТКРИПТУМ