# Фронтовичок

Александр Иванович Вовк

В увлекательной военно-исторической повести на фоне совершенно неожиданного рассказа бывалого героя-фронтовика о его подвиге показано изменение во времени психологии четырёх поколений мужчин. Показана трансформация их отношения к истории страны, к знаменательным датам, к героям давно закончившейся войны, к помпезным парадам, к личной ответственности за судьбу и безопасность родины.

Отставной полковник в свои шестьдесят, да ещё с солидным гаком, старческие болезни презирал с философски обоснованной убеждённостью. Можно, конечно, удивляться, но и они, все эти болезни, легко загибавшие в таком возрасте практически любого, натолкнувшись на крепкую волю и ежедневную зарядку с ледяным душем, полковника донимали редко.

Но как-то ранней весной Алексей Петрович без «скорой» всё-таки не справился. Бывалого артиллериста вдруг резануло в правом боку, хорошо хоть дома, да так резануло, что он медленно осел на пол, теряя сознание от боли. Она оказалась как раз той самой, всесильной, которая парализует и мозги, и мышцы. Это она убивает людей лишь тем, что делает их совершенно беспомощными. Они даже руку протянуть к спасительному лекарству не могут. Конечно же, как считают многие, человек в своём научно-техническом прогрессе достиг очень больших успехов. И это – верно, однако пренебрегать природой ему всё же рановато! Есть у неё весьма действенные средства даже для самых непокорных!

Спасла Алексея Петровича супруга. В тот день, словно провидение ею правило, она оказалась дома. Обычно-то – не домоседка – то в поликлинике пропадает часами, то в дневном профилактории, а то и просто в ближайшем сквере с подружками обсуждает важнейшие проблемы человечества. А тут… Просто повезло!

Да и врачи «скорой» сработали как надо. После двух инъекций и неторопливого ожидания результата, когда тело Алексея Петровича, наконец, перестало безудержно трястись в непреодолимом ознобе, они пояснили жене:

– Для полного прояснения картины нужно сделать УЗИ, но, скорее всего, в желчном пузыре активизировались камни. Это они вызывают и такую боль, и такой озноб. И не волнуйтесь вы так! Желчный пузырь – это не то, чем следует дорожить! Многие и без него живут полноценно! Но без хирургической операции вам теперь не обойтись! Если согласны, то сейчас вашего мужа и отвезём…

Алексей Петрович не согласился:

– Никуда я не поеду! Всего-то первый выстрел, и тот, как выяснилось, холостой! Так что, рано прятаться!

– Не советую вам особенно хорохориться… – возразил врач. – За таким холостым выстрелом, как вы изволили пошутить, обычно следует целая очередь сюрпризов. Потому было бы разумнее вам немедленно подлечиться. И скоро опять будете в силе…

– Спасибо! Но я подожду! – упрямо отверг больной, несмотря на слёзные уговоры супруги.

Тем не менее, не только остаток того памятного дня, но и многие последующие, Алексею Петровичу пришлось придерживаться обезоруживающего его постельного режима и жесткой диеты. Вынужденное бездействие разрушает активного человека куда сильнее любых болезней, но обещанная очередь сюрпризов действительно дала о себе знать… Пришлось на всём скаку переоценивать свои возможности.


К сведению и месту будет сказано, что в этой же квартире давно и, слава богу, бесконфликтно соседствовали ещё два поколения вечно занятых людей: вполне самостоятельный взрослый человек, сын Алексея Петровича, со своей женой, и их сын Сергей, студент.

Болезнь Алексея Петровича домочадцев всполошила, заставив вспомнить простую истину. Обычно здоровые пожилые люди не замечают своего возраста, оставаясь в душе молодыми. Но так происходит лишь до той поры, пока они не допустят над собой власти недуга. До той поры они наивно считают, будто все болезни преходящи, как бывало в милом детстве. Все мы успешно проходили через какие-то свинки, коклюши и ангины. Болезни как приходили, так и уходили! Они оказывались преградами почти обязательными, но преодолимыми. И не было никаких сомнений в том, что всё, в конце концов, благополучно закончится.

И вдруг, как внезапное падение неба на голову, с человеком случается что-то страшное. Он неожиданно ощущает свою беззащитность перед неизбежностью, о чём раньше никогда и не думал… Он вдруг допускает, что все эти ужасные болезни на полном основании могут победить и его…

Всё! Этот момент становится началом конца. Психика человека, однажды допустившего для себя реальную возможность смерти, неминуемо запускает механизм внутреннего разрушения личности и включает механизм ускоренного старения и притяжения всевозможных болезней. Далее судьбу человека определяет лишь время. Ведь он перестаёт сопротивляться! Он перестаёт бороться за жизнь. Он смиряется и плывёт по течению! Он согласен умереть, понимая, что это неизбежно. И не задаёт с криком и возмущением ни себе и никому самый естественный в такой ситуации вопрос: «Пусть я должен умереть! Пусть так! Но почему именно сейчас?»

Из-за понимания этого к Алексею Петровичу со всех сторон потянулись лучшие врачи. Из числа знакомых или кем-то рекомендованных. Однако заметного облегчения от этого не наступало. И первую скрипку в состоянии больного играл уже не злополучный желчный пузырь, с которого всё началось, а всё новые и новые болезни.

– В моём возрасте больше следует думать не о теле, а о душе! – шутил Алексей Петрович, скрывая свои сомнения и страдания.

Но людям, искренне любившим Алексея Петровича, было не до шуток. Им оставалось лишь надеяться, что военная закваска, в который уж раз не позволит ему сосредоточиться на своей душе именно в том, в самом неприятном смысле. Не позволит хотя бы потому, что таким, как он, судьба детей, внуков и, тем более, многострадальной страны, представляется куда важнее, нежели собственная душа или зигзаги своенравной судьбы. А ведь давно известно, что общественные обязанности удерживают добросовестного человека в жизни прочнее любых лечений.

*

Дверь приоткрылась очень осторожно; в комнату просунулась настороженная физиономия внука Алексея Петровича. Обнаружив деда бодрствующим, он не скрыл своей радости, по инерции обращаясь к нему полушепотом:

– Привет, дедуль! Ты как?

– Да, полный порядок, Сережа! А ты почему так рано вернулся? Сбежал, что ли? – спросил больной подчеркнуто громко.

– Ну, как можно, дед? Я – и вдруг «сбежал»! Я же самый прилежный студент во всём отечестве! Просто одна лекция накрылась. Дома-то – пока никого, кроме нас? Ты полежи немного, а я пожую и мигом вернусь… Вопросы, дед, к тебе имеются. Или, может, со мной сейчас поешь, дед?

– Позже, Сережа! Позже! А вопросы – это даже интересно! Они и у меня, внучок, к тебе накопились!

Сергей вернулся совсем скоро, хотя дед успел задремать. Однако на шаги внука среагировал.

– Опять не разогревал, торопыга? – Алексей Петрович стряхнул с себя полусон.

– Я потом пообедаю, дедуль! С тобой и бабушкой. Так, какие ко мне вопросы?

– Не к тебе они… Скорее, о тебе! Первый такой: «Не станешь ли ты при такой учебе дипломированным балбесом?» И второй: «Как бы мне предупредить такой исход?»

– О-о-чень важные у тебя вопросы, дед! Только совсем не актуальные! К тому же мне казалось, будто между нами давно установилось полное доверие! Видимо, я ошибался, если речь зашла об опеке!

– Время покажет! Что сам-то хотел?

– Знаешь, дед, в университете конкурсы интересные объявили… Сразу два – фото и литературный. И оба посвящены Великой Отечественной. Вот я и ломаю голову, как можно сфотографировать войну через столько лет после ее окончания? Подскажи…

– Возможно ты, что-то напутал. Внимательнее прочитай условия. Хотя, знаешь ли, можно снять и не саму войну, а что-то, с нею связанное. Например, самих фронтовиков! Или их награды, места военных действий, какими они стали в наше время! Можно снять памятники, работу современных поисковых отрядов, письма фронтовые, в конце концов! Возьми производную от прошлого, но так, чтобы оно каждому современнику душу процарапало.

– Да, дед, для тебя нет задач невыполнимых… Вот только, ты не поверишь! Даже не знаю, как тебе сказать… Понимаешь, и война, и сами фронтовики, и памятники героям моей группе до фени.

Алексей Петрович, не желая такое комментировать, прикрыл глаза. Покрасневшее лицо отразило волнение или возмущение, но он молчал.

– Ты только, дедуль, не волнуйся! И не возмущайся! Я ведь это не о себе! Впрочем, кто знает? Если бы ты мне с детства на мозги не капал, то и я, пожалуй, свихнулся бы, как они! Тупая и агрессивная среда любого отформатирует, как асфальтоукладчик! А нужный результат – это вопрос времени. Как нас дедушка Дарвин учил? Выживает лишь тот, кто успешнее приспосабливается к среде обитания! А мои однокашники создали вокруг себя такую среду, что к ней разве что неандертальцы смогут приспособиться! Всякую здравую мысль они встречают придурочным гоготом или завыванием! Разумеется, нормальным ребятам приходится прятать свой интеллект. И приспосабливаться… Приспосабливаться к среде дикарей. Но для этого лучше всего молчать и молчать! Значит право голоса остаётся лишь у воинствующих питекантропов! Представляешь, раньше те, кто был в чём-то недоразвит, внимал остальным, учился, ума набирался… А теперь всё наоборот! Переход количества в качество, что ли? Только, какое из них качество? Все их интересы лежат в одной плоскости.

– И где же такая плоскость?

– Дед, не иронизируй! Ты вряд ли, не зная их, мне поверишь! Это и я понимаю! Но они настолько примитивны, что не интересуются ничем! Ничем! Ну, выпить! Ну, покурить, прибалдеть, как они говорят! Но я-то знаю точно, что и фотоконкурс, и день победы им по барабану! Дополнительный выходной, – «это классно!» Но не более того! Изучать прошлое страны, сопереживать каким-то людям, вспоминать – да ни за что! Вот, американский боевик – «это круто!» Или новый телефон с бессмысленными наворотами, которые и не понадобятся никогда… Да что там! Спроси их об ассоциациях по поводу двадцать второго июня, они же плечами пожмут! Не усмехайся, дед! Они открыто заявляют, что изменникам всегда и везде живется лучше, чем героям. И бравируют, что при любой серьезной заварушке в стране обязательно станут предателями и дезертирами. Ну, как тебе их жизненное кредо?

– Ты, Серёга, что-то преувеличиваешь! А не допускаешь, что это лишь маска, которую они надевают, скрывая свои настоящие чувства? Да и причина твоих, столь нелестных характеристик, возможно, в чем-то другом? Может, они тебя обидели? А? Меня ведь трудно удивить, я по опыту знаю, что плохие люди в любые времена устраиваются неплохо! Только не в таких же пропорциях, как ты мне преподносишь! Конечно! Негодяев, которые себе на уме, вокруг становится всё больше! С этим я согласен, но ты уж чересчур краски сгустил.

– Ох, дед! Хорошо, что ты ещё веришь всем подряд! Значит, ты не потерян для того общества, которого давно нет! А я, если судить твоими мерками, ничего сам не понимаю! Потому-то все подробности я тебе даже и не думал рассказывать. Что бы хорошего, например, я рассказал о наших премилых девушках? Лучше, давай-ка, я давление тебе замерю. Надеюсь, ты свои лекарства по списку уже принимал? Точно? Не забыл? А то ведь и мне заодно от бабули попадет!

– А нам, Серёжа, как ни крутись, всё равно за что-нибудь достанется! Вот вернется она из своей поликлиники. Так что, не будем понапрасну суетиться.

– Ладно, дед! Хотя мы одну неприятную тему с тобой вроде закрыли, но очень уж хочется спросить, неужели ты не замечаешь, что прошедшая война не только молодежь, но даже старшие и мудрые поколения совершенно не трогает? Все вокруг лицемерят, будто интересно, будто уважают! И лишь потому, что пока не принято о нашей Победе открыто отзываться неуважительно.

По лицу Алексея Петровича опять пробежала тень неудовольствия.

– Ну, хорошо, хорошо! Не кривись, дед! Положим, кто-то всё-таки интересуется событиями той войны. Хотя бы потому, что на ней погибли их родные… Или кто-то вспоминает ее в связи с собственным горем… С тяжелым трудом в то время или в связи со своими бесконечными военными невзгодами. Но такие воспоминания, по большому счету, не о войне! Они – об этих людях! А всё, что их лично войной не тронуло, они в себя не впускают. Возьми даже маму мою или отца… Им это, думаешь, интересно? Да они только из уважения к тебе… А так, им важна лишь своя, ну и – в придачу – наша семейная жизнь. Или их работа. Посмотри сам, тем же футболом отец интересуется много больше, нежели обороной Москвы или Курской дугой, хотя эти сражения обеспечили ему сегодняшнее благополучие. О Сталине, Берии, Вышинском они вообще довольствуются лишь той ложью, которую выплеснул на несведущую страну Хрущев. Или я не прав?

– Есть темы, Сереженька, которые в обществе открыто обсуждать не принято. Хотя бы потому, что некоторые люди реагируют на них крайне болезненно. Они всех перессорят. Ты, как раз, одну из них задел.

– Случайно я, дед! Не хотел!

– Я даже рад! Рад, что ты сам кое-что разглядел. Значит, пытаешься в жизни разобраться. Меня, признаюсь тебе, тоже давно беспокоит неблагодарность многих, очень многих людей к подвигу тех, кто за их сегодняшнее благополучие проливал кровь на фронте или в невыносимых условиях трудился в тылу. Кто отдал свою жизнь, чтобы они теперь жили… Только неблагодарность эта, Серёжа, возникла не сегодня, как тебе показалось. У неё более глубокие корни. Эта неблагодарность закралась в людей сразу после войны. Тогда никому её, проклятую, вспоминать не хотелось. Да и объяснять тем людям, что такое война, было ни к чему. Они все её ужасы сами пережили. Но молодым о войне надо было рассказывать обязательно! Надо знать, кто её развязывает и зачем? Для кого она – мать родна? А для кого – страдания и погибель? Но старшие поколения молодых жалели, потому и ограждали… Скоро затушевывание ужасов войны стало хорошим тоном и даже государственной установкой.

И это явление, как его ни маскируй, конечно же, выявило моральную деградацию какой-то части нашего общества. Обидно это! И страшно! Потому что народ, не передающий опыт от поколения к поколению, как это произошло у нас, выжить не сможет! Это уже не народ! Это – дикие племена…

– Почему? Ведь можно всё начать сначала! Нашлись бы люди с мозгами, да с руками!

– Нет, Сережка! Этого недостаточно! Стебелек, оторванный от родных корней, погибнет вместе со своими мозгами и руками! Это касается и молодежи, не усвоившей нравственные заветы предков. Никакая молодежь, какой бы талантливой она ни была, не сможет выработать то, что веками накапливали многие поколения! Физически она, возможно, выживет, но единство страны, её независимость обязательно утратит. А тогда уж точно, враждебное окружение нас поглотит… Разве что, в качестве колонии останемся… В качестве рабов! Не хотел бы я вам такой участи! Тут, как говорится, живые позавидуют мертвым!

– Не паникуй, дед! Мы опять прорвемся! Кстати, а какие ещё есть темы не для открытого обсуждения?

– Ну, конечно! Мы их вдвоём разворошим, а расхлебывать-то тебе одному придется! Учитываешь?

– Это как же?

– Ох, Сережка! Вот проговоришься ты где-то о своих взглядах, а у кого-то возникнет шок или неприятие, и, как результат, враждебное отношение к тебе. Тебе это надо?

– И всё же, дед! Хотя бы намекни.

– Да что уж там! Я вообще сторонник говорить всё как есть, чтобы никого не запутывать. Редко ведь кто копает глубоко; большинству людей достаточно верхи срывать, чужие выводы использовать. Вот услышит он что-то впервые и запомнит, а сам уже считает, будто мнение своё имеет. А ведь оно, услышанное где-то, может быть далеким от истины! А, следовательно, и выводы, и решения человека станут ошибочными. А если от них вся его жизнь зависит?

– Ну, дед! Кончай, меня интриговать! Давай-ка ближе к самим темам!

– Как хочешь! Только об опасностях, от них исходящих, никогда не забывай. Иногда, знаешь ли, лучше промолчать, нежели показать, будто всё лучше других понимаешь… Впрочем, мы ходим вокруг да около, а я теперь даже не знаю, с чего начать, ведь запретных тем очень много! Дай-ка слегка подумать, – попросил Алексей Петрович и после долгой паузы продолжил совсем иным тоном. – Если эти темы не выстраивать по степени важности, а брать ту, которая первой пришла на ум, то сразу припоминается так называемый еврейский вопрос. И связанный с ним холокост. В нём много наворочано того, чего не было, но кому-то выгодно, чтобы так считали! Вот в приказном порядке всех и обязали верить и молчать в тряпочку!

– Очень интересно послушать подробнее! Но, лучше, потом! Ладно? А ещё запретные темы есть?

– Я же говорю тебе – сколько угодно! Например, мнимый культ личности Сталина. Его ведь никогда не было! И ещё напрашивается очень важный вопрос. Почему наше государство, которое якобы существует в интересах народа, так и в конституции записано, активно изводит этот народ алкоголем, табаком, прочими наркотиками, совсем беспомощным здравоохранением, мизерными зарплатами, оглупляющим людей образованием? Или вот ещё проблемка. По моим наблюдениям внутренняя и внешняя политика современной России давно свидетельствует об измене высшего руководства интересам нашего народа. Я не знаю, кто их инструктирует при вступлении в должность, и что их вдохновляет на подобные подвиги, но по результатам их деятельности я прихожу к выводу, что все они – вредители! Но об этом почему-то молчат все! Все!

– Ну, ты даешь, дед!

– Вот видишь… Я же предупреждал… А что получится, если ты подобные темы станешь обсуждать публично? Хотя, вроде бы, имеешь полное конституционное право задавать любые вопросы и иметь любое мнение о чём угодно! Да потому, что даже со своим небольшим опытом догадываешься, чем это для тебя обернется! А вот еще одна интересная темка! Ты не поверишь, но даже история Великой отечественной войны в значительной степени относится к запретным темам…

– Это как же? Ведь о войне столько говорят в открытую, пишут, снимают… Не пойму я что-то!

Дед молчал, смешливо поглядывая на внука.

– О чём много говорят, пишут и по телику показывают, это все и знают, а загадкой является многое из того, о чем никогда не говорят и никогда не показывают! А происходит так, как раз, из-за запрета.

– Например! – поторопил Сергей.

– Ну, вот! За счет чего нам удалось избежать разгрома в войне, в которой мы имели самую большую армию, с избытком оснащенную танками, самолетами и артиллерией армию, и всё же были многократно и катастрофически биты немцами, имеющими значительно меньшие силы? Значит ли это, что их генералы, офицеры и солдаты воевали лучше наших? А если так, то почему? Почему захватчики воевали лучше тех, кто защищал родную землю? Может, если разобраться в этом, мы чему-то важному у немцев научимся? Но об этом принято молчать! А ещё мне интересно, почему вооружение и техника именно у немцев, а не у нас, чтобы мы ни говорили после драки, оказались лучше приспособлены к войне? Почему у них на подходе были вообще фантастические для того времени реактивные самолеты и непостижимые ракеты ФАУ – а это тебе не наши «Катюши»! И ядерные бомбы почти готовы, и многое другое!

Или почему немецкие генералы и офицеры питались с солдатами из одного котла, а наши офицеры, которые вышли из народа, являлись белой костью? Им ведь особые пайки полагались – офицерские! А у полковников и выше вообще были прикрепленные повара! А не лучше ли им с оружием в руках, а не с поварёшкой, Родину защищать? В строю бойцов не хватало, а эти… с поварёшкой…

Или почему немецких офицеров даже в плену от их солдат было трудно отделить? Почему они считали своим долгом полностью разделить судьбу вверенных им солдат? Зато немало наших генералов свои дивизии, корпуса и армии легко бросали на произвол противника, лишь бы спасти свои шкуры!

Да много ещё подобных и весьма неудобных для кого-то вопросов!

На лице внука отразилось прогнозируемое дедом напряжение. Внук пока ничего не понимал. Он, как и все современники, ничего не знающие, но уверенные, что знают всё, полагал, будто нет нужды копаться в прошедшей войне. Если новая, не дай бог, случится, то она окажется непохожей на предыдущую. Потому не стоит на ее изучение тратить время и силы!

– Ты, Сережка, пойми меня правильно! – попросил дед, сознавая, что всё это и не может быть понято внуком. – Я ведь не собираюсь воспевать Германию, да ещё и побежденную нами. И не собираюсь очернять ни нашу армию, ни наш народ, ни руководство страны, ни отдельных прославившихся тогда людей. Но мне кажется, будто мои вопросы неспроста оказались запретными. Кажется, должных выводов из той войны у нас так и не сделали. Думаю, как раз из-за того не сделали, что многие страницы войны совсем не украшают наших генералов и маршалов! Возьми начало войны… Или тот же Севастополь! Там ведь было невиданное по масштабам предательство генералитетом наших войск, брошенных на погибель! И все они, конечно же, были немцами истреблены! Но политикам давно известно, что самый лучший способ скрыть большой позор – объявить его подвигом! И сделать это с помпой, с трескотнёй! Именно так оборона Севастополя стала считаться героической. Да! Героев там оказалось очень много! Но все они были брошены на верную гибель генералами и офицерами, потерявшими свою честь и позорно удравшими на большую землю! И всё же мой главный вопрос заключается в ином! Если многое тогда делалось через пень колоду, то кто-то же в том виноват? Надо точно знать, кто всё делал через пень колоду? И почему так делал? И зачем это ему понадобилось? Что это – обыкновенная глупость? Самонадеянность? Трусость? Неумение? Недостаточная оснащенность или плохое вооружение? Или предательство? Которое, скорее всего, и было главной причиной многих наших бед! А ведь обо всём рассказывается так, будто всё было замечательно! «Сплошной подвиг! Конечно, было очень трудно, очень опасно, тяжело, но замечательно! Сплошной героизм и победы!» И в качестве доказательства приводят неоспоримый аргумент: «Так ведь победили!» А мне кажется, доказательство это весьма странное! С ним ещё разобраться следует!

– Почему же, странное? – удивился Сергей. – Ведь, действительно! Победили же!

– Почему странное, спрашиваешь? Да потому, что цены побед разными бывают! Мы свою победу получили, но… Но заплатили за нее втридорога! А, может, и десятикратно переплатили! Миллионами человеческих жизней переплатили! Это оправдать никак нельзя! А виноваты во всём, долго я думал и пришел к выводу, генералы! Это сегодня вы все уже знаете, что тогда, в сорок пятом, мы в войне победили. Теперь, задним числом, все в этом уверены! А перед войной никто ведь не знал, чем она для нас закончится! Народ очень надеялся на Красную Армию, на Сталина. И не знал народ, что больше всего в победе сомневались наши генералы! Генералы вообще войны боятся больше всего на свете! В мирное время они – тузы! На козе к ним не подъедешь! Как сыр в масле катаются и, если хотят, ничего не делают и ни за что не отвечают! Одним словом, генералы! А если война начнется, то красивая жизнь их сразу прекратится. Тогда за всё придется самому отвечать. Глядишь, еще и расстреляют за то, что генерал ты лишь по форме своей, а не по своей сути! Но кое-что генералы, конечно же, понимали, потому-то они со страхом и поглядывали на немецкую мощь. Сравнивали ее с нашими возможностями и в победу совсем не верили! Многих генералов этот страх совсем парализовал! Они не воевать с немцами готовились, а сдаваться им при первой же возможности. А многие генералы тайно даже радовались, что появится, наконец, возможность отомстить большевикам за всё, что революция у них отняла. И не нужно будет прикидываться, будто они верно служат стране Советов. Потому такие генералы даже присказки прилипчивые придумали: «Любой ценой!» Или «Мы за ценой не постоим!» Я бы их и сегодня за эти присказки расстреливал! – разволновался Алексей Петрович.

– Всё равно, дед, не понимаю… Причем здесь присказки?

– «За ценой не постоим!» Так, Серёжа, мог некогда бахвалиться распоясавшийся купец, разбрасывая в кабаке свои нечистые деньги! Но не наши генералы! Ведь цена их купеческому куражу на фронте измерялась десятками и сотнями тысяч напрасно загубленных солдатских и матросских жизней! Да в тылу дополнительно к этому, ещё удвоенным и даже утроенным количеством безутешных вдов, матерей и сиротинок! А нас этой гаденькой фразой приучают не обращать внимания на загубленные генералами жизни! Главное – победа! А цена пусть будет любой! Нам своих людей не жалко! Пусть хоть всех генералы неумением, трусостью и подлостью угробят! Вот о чём я! Понял?

– Как будто… Вроде бы дошло! – задумчиво ответил Сергей. – Получается, что генералы наворочали кровавых дел, а теперь сами это и скрывают, да?

– Именно так и я думаю! Но не только они! Есть их единомышленники. Есть их дети и внуки, живущие за счет «героизма» своих «великих»…

– Но война без жертв не бывает! – вставил Сергей. – Выходит, все генералы заранее на любой войне виновны? И никогда не смогут оправдаться?

– Не так, Серёжа! Совсем не так! Любой бой, любое сражение можно потом проанализировать… Кощунственно так говорить, даже противно, но есть определенные допуски потерь… Это средние потери, которых невозможно избежать, поскольку враг тоже не лыком шит! Но как оправдать генералов, сдавших Крым? Противостоявший им Манштейн считал свои силы недостаточными даже для обороны! И тут он видит, что советские войска отступают… Как же ему, опытному генералу, не воспользоваться такой удачей! Как не добить деморализованные наши войска, почти лишившиеся управления? А сколько потом за Крым людей положили!

– Не знал…

– А кто теперь знает, Серёженька? Кому разбираться в этом хочется! Теперь всё, что связано с войной, покрыто забвением и славой! Славой, которая всех отупляет! И забвением! Забвением правды, забвением событий, забвением людей! Такое покрывало из славы и забвения очень трудно поднять, чтобы в истине разобраться! Да и не позволят!

– Кто не позволит? Ведь работают же военные историки… Исследователи всякие… Музеи… Искатели…

– Многие не позволят. Те же детки и внучки генералов-предателей. Многие из скрытых или не успевших состояться предателей к концу войны искоренили (надёжно запрятали) своё прошлое, кто как смог, и даже стали Героями Советского Союза. К концу войны для генералов в этом вопросе открылась «зеленая улица». Попробуй их со Звёздами в чём-то обвинить! Самого с чем угодно смешают! Но если бы по этому вопросу на Высшем суде спросили моё мнение, то начал бы я с маршала Жукова…

– Ну, дед! Ты сильно рискуешь! Тебя же просто запинают! И никто в нашей стране не поймёт! Даже если ты сто раз прав и все факты выложишь на блюдечке с каёмочкой! Оно и понятно! Жуков в сознании нашего народа – Герой из Героев! Маршал Победы! И если ты говоришь о нём плохо, то ты льёшь воду на мельницу наших врагов! Разве не так раньше клеймили тех, кто критиковал кумиров? Вот и ты, считают они, есть самый настоящий враг! Иначе тебя и воспринимать не станут… Ты же, как все теперь у нас понимают, на самое святое замахнулся! На самого Маршала Жукова! На Победу! Потому как желаешь всех «нас» ослабить! Хочешь раскачать, опрокинуть! Хочешь сделать со страной то, что не удалось сделать Гитлеру!

– Я понимаю, Сережа, что ты прав в своей реакции на мои слова! Но против истины идти не желаю!

– Дед! Я-то верю тебе абсолютно! Каждому твоему слову! Но если бы такое про Жукова сказал кто-то другой – я бы тоже не поверил. Так же не поверит и моё окружение, и кто угодно! Потому что у них уже своё засело в голове… Тут никакие аргументы не помогут!

– Да, шут с ними, Сережка! Я же тебе сейчас это, несмотря ни на что, рассказываю! Рассказываю честно, как сам этот вопрос понимаю. И шёл я к этому пониманию трудно и долго, потому что когда-то тоже верил в гений Жукова – в меня ведь то же самое вдавили! Но я сумел, кажется, разобраться…

Алексей Петрович какое-то время молчал, собираясь с мыслями. Внук ему не мешал.

– Наверное, возникает вопрос, почему один я считаю Жукова непорядочным человеком? Ведь я с ним лично не встречался! И делить мне с ним нечего! Просто стараюсь быть объективным. Кое-чего после войны накопал, кое-что обдумал, с кем-то посоветовался и к определенным выводам пришёл! Но не только я обвинял Жукова в искажении истории войны. Оказалось, так же поступили Конев и Рокоссовский! И сделали они это в порядке критики Жукова, как своего близкого товарища – такого же Маршала, как и они сами. Может, и другие при этом присутствовали! Жукова обвиняли в том, что он бессовестно приписывал себе те военные успехи, к которым вообще не имел никакого отношения! Он везде старался создать впечатление, будто единолично обеспечивал победу в войне! Мол, если бы не он… Бонопарт, одним словом! Никому это, разумеется, не нравилось!

– А разве Жуков не прав? Разве его роль была мала? Как-никак, представитель Ставки! Посланец Сталина… Его глаза и уши на фронтах!

– Это ты хорошо сказал – глаза и уши! Так многие и считают. И объяснить им истину, уже впитавшим такое мнение, почти невозможно! Им легче поверить, будто кроме Жукова на фронте вообще никто не воевал! Будто Жуков – всему голова! Мол, Сталин-то ничего в военных делах не понимал, потому Жукову внимал и выдавал за своё! Но в реальности всё было совсем не так! Обобщая многое, что я об этом знаю, скажу своё мнение, чтобы не затягивать наш с тобой разговор. Жуков для Сталина на фронтах был, скорее всего, не более чем злобным бульдогом! В самом начале войны, когда нужно было не только врага, но и свои войска остановить, чтобы не бежали, Жуков Сталину подходил. Он готов был каждого загрызть! Его боялись больше, чем врага! От врага, если погибнешь, то героем, а от Жукова – навеки останешься трусом или изменником, хотя и без вины виноватым, подчас! Ведь Жуков не терпел чужих мнений и, тем более, возражений! Он никогда ни к кому не прислушивался, всех презирал, выпячивая себя! Он был готов расстрелять любого, кто открыто не выражал ему своего почтения. Был чрезвычайно самолюбив и тщеславен. Потому, если уж отправлялся на фронт с каким-то заданием Сталина, то вождь мог быть уверен в том, что Жуков всех вывернет наизнанку, всех заставит работать, ибо Жуков считал, будто в этом и состоит роль настоящего полководца! А разглядел ли Сталин в Жукове другие достоинства, я не знаю! Может, и разглядел, если они были!

– На то Жуков и маршал, чтобы грозный вид иметь! – засмеялся внук.

– Хорошо бы кроме грозного вида, которым он пугал полностью зависимых от него подчиненных людей, ещё бы иметь такие качества, чтобы и противника насмерть напугать! Но этого, как раз, он не умел! Зато многих наших командиров дивизий, корпусов, даже командующих армиями Жуков отстранял от должностей, чуть что-то не по нему, и отдавал под трибунал. А трибунал жуковские расстрелы всякий раз отменял, как необоснованные, но не мог же он вообще не реагировать на требования разъяренного Жукова, не мог его игнорировать, потому всех обвиняемых понижал в должности и отправлял обратно на фронт.

– И что? – удивился внук.

– А ты как думаешь, что? – усмехнулся Алексей Петрович. – Пережив сильное психологическое потрясение, пострадавшие офицеры и генералы готовы были землю грызть! Потому многие становились героями, повышались в должностях и воинских званиях…

– Так выходит, что Жуков всё же помогал побеждать врага! – обрадовался Сергей.

– Ну, да! Как бульдог – он прекрасно помогал! А как представитель ставки – мало! Известно, что Сталин не однажды укорял его за элементарное незнание обстановки! Чем же Жуков на передовой занимался, если даже это упускал? Например, Гальдер, начальник штаба вермахта, который в своем дневнике записывал самые важные впечатления о ходе боевых действий, ни разу не встревожился из-за присутствия Жукова. Гальдер вообще Жукова в своём дневнике ни разу не упомянул! А это и есть объективная оценка противником Жукова как полководца! Оценка оказалась ни-ка-кой!

– А может, Гальдер только делал вид, будто Жукова ни во что не ставит? – засомневался Сергей.

– Возможно, но вряд ли! Слабость Жукова в оперативных вопросах была видна многим. Он ни разу не сумел окружить противника. И даже не пытался это сделать! Он лишь вытеснял захватчиков! А их войска следовало рассекать и уничтожать по частям! Уничтожать! Чтобы они уже не возвращались! Это же – азбука войны! Но великий Жуков, похоже, об этом не знал! Потому даже в своих мемуарах без стеснения хвалился, как умело вытеснял немцев из под Москвы и других советских территорий! Не уничтожал! Не ставил на них точку, а вытеснял! То есть, отгонял на время, чтобы они отдохнули, восстановились и вернулись, готовые опять крушить наши войска!

– Ясно!

– В общем, сам видишь, интересных тем, которых умышленно не касаются, достаточно много! Причём, дабы отвлечь от них наш народ, его регулярно и избыточно помпезными парадами потчуют! А чтобы никто не задумывался, насколько же те парады определяют безопасность родины, внушают всем подряд, будто мы великие победители! Словно былые победы способны и теперь защищать страну! Страну с полностью уничтоженной экономикой и морально искалеченным народом!

– Ты считаешь, будто наша современная армия ничего нам не гарантирует? – удивился Сергей.

– Господь с тобой, внучок! В это и самый наивный, пожалуй, не верит!

– Дед! Ты, разумеется, специалист в этих вопросах и вообще много знаешь, не буду спорить! Но ведь есть же ракетные войска стратегического назначения, есть самолёты-ракетоносцы, подводный флот! Ядерное оружие! Танки, наконец! – не сдержал своего удивления Сергей. – Неужели этого недостаточно, чтобы кто угодно остерегался нас трогать?

– Что осталось из того, что ты упомянул, и в каком оно состоянии – это особый разговор! – разочаровал внука Алексей Петрович. – Но безопасность страны определяется очень-очень многими факторами… Не только вооружениями! Нас можно не только военным путём победить! Перестанут, например, из-за рубежа поставлять сюда продовольствие, а своего-то почти ничего не производят, и на каких кладбищах будем искать свой народ и его вооруженные силы, даже если мы с тобой уцелеем? А ведь этот вариант уничтожения страны организовать проще простого!

– Неужели никто из руководства об этом не думает?

– Если и думает, то, как я понимаю, никаких мер не принимает! – ответил дед. – Да и бесполезно это на фоне остального завала по всем направлениям!

– Почему? Я правильно тебя понял, что бесполезно противостоять? Мол, всё равно, нас… Сдаваться теперь, что ли?

– Сдаваться нельзя! Погибать без борьбы – это позор! А всё остальное – это же не мой вымысел! Это – современная объективность! От нее можно отмахнуться, но она ведь этого не простит! Вспомни! Красная Армия была многократно сильнее вермахта! Самолётов и танков, которые считались главными компонентами силы, у нас было в десять или пятнадцать раз больше, чем у Германии. Ну и как нам это помогло? А никак! Более того, многократно увеличило наш ущерб от агрессии. Мы просто потеряли больше того, что народ напрасно многие годы создавал, отрывая от себя последний кусок! А почему так случилось? Потому что наша пятая колонна, которая и сильной-то не была, отлично помогала немцам! А сегодня она значительно сильнее всех тех, кто стремится сохранить нашу страну! Она – везде и всюду! Ведь даже ты, покупая американский компьютер или турецкие штаны, укрепляешь наших врагов, перечисляя им наш труд, и ослабляешь свою страну! Я уже не вспоминаю всех вредителей, которые вкладывают в наших врагов миллионы и миллиарды! Кто покупает иностранные машины, квартиры и замки за границей или ездит к ним отдыхать! Это ведь совсем другая финансовая помощь врагам, нежели от покупки штанов! Без штанов тебе ведь никуда, но и наших купить не сможешь, даже если очень захочешь!

– Выходит, и я стал частью пятой колонны? – поник внук.

– Ты-то что? Ты в этом деле – мошка! А ведь, сколько у нас огромных мамонтов-вредителей и китов-вредителей! Но даже если этих экономических врагов как-то изолировать, то вооруженные силы защищать страну всё равно не смогут!

– Это ещё почему? – всё более сникал внук.

– Мы же с тобой, Серёжа, о войне США и Ирака уже говорили однажды. Выходит, забыл ты те уроки! Но всё совсем просто! Американцы иракских генералов заранее подкупили, как немцы когда-то обработали нашего командующего Особым Западным военным округом Павлова! Потому иракские генералы по американской команде мгновенно разбежались, бросив свои войска на полное уничтожение! И у нас теперь будет не лучше, ибо наши генералы давно имеют счета в тамошних банках, дома, детишек, внучков и жен за границей… Не высекут же они сами себя! Им куда выгоднее, предав родину, переехать туда… Где давно всё подготовлено! Где давно их дожидаются, как того же изменника Горбачева! Мы в вопросах безопасности своей страны с головой зарылись в песок, словно страусы! Мы ничего правильно не понимаем! А американцы вполне уверены, что ни одна наша ракета в их сторону не стартует, ибо боевые расчеты команду на пуск никогда и ни за что не получат! Её просто никто не подаст! Вот и получается, что мы давно ничего собой не представляем, но абсолютно уверены, будто до сих пор очень великие и никто, и ничто с нами не сравнится! Всех мы, как когда-то уже бахвалились и добахвалились, шапками закидаем! А где же, Серёженька, столько шапок взять? У нас их теперь не шьют! Их спекулянты где-то в Китае закупают! Или в Турции!

– Так ты, дед, как оказалось, злостный пессимист!

– Э, нет, дорогой! Пессимист злостным не бывает по определению! Ведь для страны он очень даже полезный товарищ! Пессимисты в своей деятельности опираются на самые худшие прогнозы. Потому с перепуга делают много лишнего, но всё равно полезного. А оптимисты надеются, что им всегда выпадет миллион, потому ничем трудоёмким себя не утруждают! Чаще всего, они элементарные прожектёры, авантюристы и бездельники!

– А тебе не кажется, дед… Не знаю, как сказать… Ты вообще считаешь правильным, что мы столь не лестно судим о Жукове и прочих генералах? О современных проблемах армии… О безопасности страны? Там же столько секретного, о чём следует молчать в тряпочку!

– Ах, вон оно что! – воскликнул дед. – Ты полагаешь, будто мы с тобой не слишком патриотичны? Пятая колонна! Будто мы преступно раскрываем те секреты, которые и без нас американцам хорошо известны! Так, что ли?

– Ну, да! Примерно так! Ведь и наши враги наших генералов клеймили, что было сил… Теперь мы за них взялись! Им и без нас когда-то досталось выше крыши! А нынешних тем более рановато позором клеймить… Может, они все смертью храбрых за нас падут…

– А мы разве всех генералов позорим, Серёжка? Лишь предполагаемых изменников! Которые со счетами и родственниками за рубежом! А в остальном, дорогой мой внучок, всё обстоит так! Если бы мы с тобой подобные разговоры вели во время войны, то нас давно следовало расстрелять! За подрыв боевого духа наших войск! И я сказал бы: «Правильно сделали! Так нам и надо!» Но замалчивать серьёзные недостатки в мирное время, уже после войны и накануне очередной войны, значит мешать устранению этих недостатков! Мешать укреплению наших вооруженных сил, готовящихся к отражению агрессии! Это уже деятельность, за которую обязательно следует привлекать к ответственности! Это деятельность против нашего народа. Значит, мы с тобой пойдём другим путём, потому как эта страна нам дорога! Так ведь, внучок?

– Согласен! – засмеялся Сергей. – Теперь я понял, что мы с тобой нужную беседу ведём!

– Ну, что? Может, слегка передохнём?

– И с этим я согласен, дед! Давай-ка отдохни, а потом, если сможешь, расскажешь мне, о чём прошлый раз собирался, помнишь, когда нам врачи со «скорой» помешали? А я диктофон приготовлю, всё запишу, отредактирую и с этим материалом хочу участвовать в конкурсе! Ты не против плагиата?

– Если у тебя получится достойно, то я согласен! Но не вздумай упор делать на героизм! Героизация войны – это вредная стране деятельность!

– Героизация? Что-то я опять тебя не понимаю… А как же боевой дух поднимать, если не воспевать героев? – вконец запутался Сергей.

– Война, Сереженька, давно прошла! Она давно закончилась! Потому теперь не боевой дух следует поднимать! Теперь следует поднимать людей на другие подвиги – на трудовые! А героизация войны – это её прославление! Это – её воспевание! Мол, война – это самое лучшее время для великих подвигов! Война – это и самое лучшее место для совершения подвигов! Так, подайте же нам войну, и мы все, как один, станем героями! Нет, Серёженька! Нет и нет! Это всего лишь мерзкая, но умная обработка политически неустойчивых подростков! Потому что война – это самое грязное дело! И самое гадкое для мужчин и, тем более, для женщин! Самое жестокое, бесчеловечное, кровавое, подлое… И при этом, ещё и бессмысленное. Её воспевать недопустимо! Нужно делать так, чтобы все поколения это понимали и предотвращали войну, как самое ужасное, что только может случиться!

– Ох и трудный у нас сегодня разговор, дед! Но почему же «бессмысленное»? – так и не поставил точку Сергей.

– Ну, вот! Хоть всё сначала начинай! Смысл в любой войне, разумеется, есть! Конечно же, те, кто войну подталкивает или развязывает, всегда имеют некий свой замысел, очень и очень им выгодный! А те, кто непосредственно воюет и погибает, всегда воюет за чужой замысел и чужую выгоду! Они погибают, теряют свою жизнь, а те, чей замысел реализуется, при этом только наживаются! Не запутал я тебя окончательно?

– Как раз всё очень понятно, дед! – Сергей сделал паузу и произнёс тоном приказа. – Всё! От-ды-хай! Я ушёл на час или даже больше! Набирайся сил для своего рассказа!

*

Деду и внуку повезло, ибо к продолжению разговора никто из домашних ещё не объявился.

– Это не мой рассказ, Сережа. Но – интереснейшего человека, фронтовика! Мне его довелось послушать в середине семидесятых. Все события составили небольшой кусочек жизни моего фронтовика, но даже тот кусочек теперь трудно понять таким как ты, современным ребятам. Не возражай… Вижу, что обижаешься…

– Не до такой же степени не понимаем! – не выдержал Сергей.

– До такой, Серёженька! До такой… Даже я, хотя значительно старше тебя, не до конца понимаю глубину жизни наших фронтовиков, их чувств, страданий, их веры и ожиданий! Понимаешь, Серёжа, ведь не только события их жизни были иными, нежели у нас. Совсем иным было духовное наполнение их жизни. Они сильнее нас верили, смелее нас мечтали, ярче нас горели, больше нас создавали! А ваша нынешняя жизнь тем более на их жизнь мало похожа. И дело даже не в телевизорах и компьютерах, которых тогда вообще не было, – дело в их внутреннем мире… Они жили коллективно, дружно, по-семейному! Жили для блага страны, для вашего блага! И все вместе делали одно важное для них дело – самоотверженно строили новую и самую справедливую страну – страну рабочих и крестьян. Они знали, что всё осилят, всё сделают, всё построят, как и мечтают! Они были счастливыми людьми, хотя жили тяжело!

Сергей устроился у постели Алексея Петровича, на которой тот лежал поверх одеяла, включил крохотный диктофон и застыл.

– Не всё, как оказалось, уже я помню, Сережа! – взволнованно выдохнул Алексей Петрович от прилива заново переживаемых воспоминаний. – Но, уж как получится! Начну с мая… А он в семидесятом году в Ленинграде был прекрасен! На всех газонах – огненные тюльпаны, всюду благоухание сирени! Двадцать пятый праздник Победы. Счастливое время, Сережка! Не только для меня – из-за моей якобы молодости! А счастливое время для всех советских людей, вволю настрадавшихся за годы войны!

Ленинграду тогда досталось необычно много солнца и голубого неба! Старожилы охотно искали в своей памяти нечто подобное, везде и всюду обсуждали тему погоды, но каждый твердил нечто своё, не приходя к общему согласию. Я к тому это говорю, что люди друг друга тогда не сторонились. Они сходились без проблем! Всё между собой обсуждали, делились и радостью, и горем. Это сегодня чуть не каждый маску неприступности на себя напяливает, чтобы его не трогали! А уж, чтобы с незнакомым заговорить…

Так вот, накануне праздника в Неву вошли боевые корабли. Тебе знакома эта традиция… Но даже увешанные гирляндами из цветных флажков и весёлых лампочек, корабли представляли собой лишь угрожающую стальную строгость. И она не гармонировала с праздничным настроением веселящегося народа. Впрочем, веселых, нарядных и счастливых людей, толпящихся на Дворцовой набережной, ничуть не волновали причины появления этих могучих красавцев – наверное, для красоты, для торжественности момента… Зачем же ещё?

Нашего Медного всадника, который, между прочим, совсем не медный, и тогда, как и сегодня, ничего не волновало. Он не замечал ни боевых кораблей, ни праздничного настроения возбужденных людей. Можно подумать, он пытался угадать, какую часть тела в этом году натрут его коню до зеркального блеска ушлые выпускники многочисленных ленинградских вузов. Столь уж странны местные традиции! Сам знаешь!

Сергей засмеялся:

– Всё осталось по-прежнему! Живут традиции свободолюбия!

– А оно-то причём? Мальчишество это, переходящее в мелкое хулиганство! Впрочем, Петр, давно позеленевший своей бронзой от старости и безраздельной тоски, вполне возможно, уже и сам был не прочь блеснуть хоть чем-то. Однако рядом круглосуточно дежурила милиция! И Петр по-царски сносил своё нынешнее бесправие, ничего не предпринимая, а заодно и своему коню не разрешал переступать с давно окаменевшего шведского змея.

Всенародные торжества на улицах Ленинграда могли сравниться, разве что с самой Победой – ещё в том, уже далеком для подросших детей историческом сорок пятом году. По крайней мере, именно так мне тогда и представлялось. И, впрямь, когда ещё все люди вокруг так дружно смеются и радуются, когда плачут все подряд, куда ни глянь, и обнимаются даже незнакомые, когда ещё в плотной людской толпе можно услышать задорные крики «Ура!», свидетельствующие о переполнении души самыми светлыми чувствами. Когда ещё на ветру полощется множество кумачовых знамен? Когда из репродукторов разносятся любимые песни? И современные, и военных лет, и патриотические, и лирические! Другими словами, всё это и составляло чудесный, подлинно всенародный, ненадуманный праздник! Праздник радости и счастья сильного и свободного народа.

*

Помолчали. Потом Алексей Петрович продолжил:

– Вообще, те дни я помню хорошо. С лучшими друзьями, однокашниками по артиллерийской академии, Санькой и Димкой, я, как и все, предался праздничному ураганному веселью. И это, невзирая на трудности с дипломным проектом (не успевал закончить в срок).

Тот год для меня, Серёжа, считался годом важных перемен. Я с товарищами только вступал в самостоятельную жизнь! Заканчивались пять лет учебы в Военной Артиллерийской Академии. Как-то я рассказывал тебе. Обычно в ней учились бывалые офицеры. Причем, хорошо зарекомендовавшие себя, перспективные. Но для эксперимента пару раз набрали мальчишек, окончивших десять классов. Среди этих счастливцев оказались и мы. Прошло почти пять лет, и подошёл наш выпуск! Золотые офицерские погоны, назначение в неизвестность, героическое преодоление трудностей, наконец, женитьба (в моих планах уже тогда она занимала важное место).

Но в тот момент я ещё следил за вялыми набегами темных невских волн на вылизанные ими гранитные ступени набережной. Эти волны всегда действовали на меня магически – успокаивали и одновременно воодушевляли. И вот я слышу:

– Димку лучше за смертью посылать, а не за мороженым, – это Санька вернул меня в реальность, в которой упомянутый Димка уже приближался к нам с цветными упаковками вкуснейшего мороженого-эскимо на плоских палочках.

– Не злись! С такими усилиями я мог бы Зимний взять! Народу-то, море! Всё сметают, чуть ли не с колёс! Я, было, пристроился за бутербродами с красной рыбой, но очередь такая, что побоялся слюной подавиться!

– Ладно, уж! Давай хоть эскимо! Мой желудок теперь от чего угодно отказаться не в силах! Я и тебя бы слопал, но ты где-то задержался.

Все сосредоточились на подтекающем мороженом, но очень скоро Санька не выдержал затянувшегося молчания и прицельного чмокания вытянутыми губами:

– Ребята! А долго еще будут день Победы отмечать?

– Ты календарь когда-нибудь видел? – съехидничал Димка. – Ну, где месяцы, дни недели…

– Я – совсем не о том! В каком году перестанут?

Мы уставились на Саньку, а Димка не утерпел и отвесил ему:

– Всем известно, что кости у тебя без мозга, но полагали, что хоть мозг без костей! Нашел время свои глупые вопросы задавать! Фронтовики услышат – заодно и нас убьют!

– Да, вас-то, между прочим, не жалко, – ретировался Санька, – вы на меня, на лучшего и проверенного друга, как на врага народа напустились! А разве у нас на какие-то вопросы табу наложено? Или только на те, которые вам не по душе?

– Гляди ты, каких слов набрался, философ! Друг ты наш, якобы проверенный!

– Ребята, а если серьезно! Не вечно же будут эти праздники продолжаться… Куликовскую битву давно не отмечают… Даже забылась со временем. Смотрите, по всему Ленинграду памятники в честь 1812 года встречаются, но ведь и Бородино парадами, кажется, не отмечают. А тогда, сколько памятников в честь победы понастроили. Всякие Нарвские ворота, Казанский собор… Я мелочи даже не вспоминаю. Вон, как чтили, но успокоились же со временем! Привыкли! Вот и эта победа когда-нибудь забудется. Сами знаете – мальчишки в войну уже не играют, как мы когда-то. Теперь они – почти все космонавты! Другие времена – другие примеры перед глазами, другие ценности! Разве не так? Вот пройдет еще лет двадцать пять, уйдут последние фронтовики, уйдут блокадники, кто вспоминать-то станет? Только историки-специалисты. Ну, в самом деле, кому будет интересна давнишняя война, все её беды и страдания давно умерших людей? Каждому поколению для мучительных воспоминаний и душевных страданий собственного опыта предостаточно! Разве я не прав?

– Что-то в твоих словах, конечно, есть… Особенно про Куликовскую битву. Только, знаешь ли, очень хочется съездить тебе по морде лица! – не сдержался и я.

– Ребята! Давайте на эту тему больше не веселиться, – призвал товарищей Димка.

– Э! Нет! Теперь уже продолжим до конца! У меня, знаешь, столько родичей с фронта не вернулось… Для них твои прогнозы – настоящее оскорбление! И не иначе! Или ты полагаешь, будто я родных своих фронтовиков когда-нибудь забуду? Или моя мать своего погибшего отца перестанет вспоминать? Врешь!

Но Санька от моего напора не только не сдался, но стал защищаться ещё упорнее:

– Пусть так! Но тебя не станет когда-то, а твои дети будут вспоминать? А что вспоминать, если и мы ничего толком не знаем! А фронтовики о войне молчат, словно обет молчания приняли! Может, с них это забвение и начинается? Даже наград своих обычно стесняются! Хорошо, хоть сегодня надели! А внуки твои, откуда о войне будут знать? Из фильмов? Из книг? А разве их, хороших, настоящих, много? А потом станет ещё меньше! Ну, сам посуди, что получится, в конце концов! Или продолжаешь верить, будто и через сто лет везде будут военные парады устраивать? И будут всех вспоминать и, как обычно, награждать тех, кто поближе к главной трибуне пристроился!

Друзья молчали, отмечая в Санькиных словах горькую истину, и всё же не соглашались с ней, ощущая непроизвольный, но сильный внутренний протест. Они категорически не желали видеть истину именно такой и копили аргументы, чтобы под их тяжестью Санька не смог вывернуться. Но ничего не получалось. И оттого всем стало тошно, хотя праздник не только не утихал, но, без сомнения, только набирал обороты. И каждый из моих друзей надолго погрузился в себя, не обращая внимания на шум бурлящего от веселья Ленинграда и корректируя свои прежние, наверное, слишком упрощенные представления.

*

Дед и внук помолчали, каждый по-своему упорядочивая сказанное, и вдруг Алексей Петрович выдал совершенно неожиданное. Оно в корне противоречило тому, что он с таким воодушевлением рассказывал только что:

– Возможно, именно ввиду своей молодости, а не глупости, Серёжа, я, как и все, когда Брежнева затащили на вершину власти, сдался под напором официальной пропаганды. Тогда Брежнев, чтобы завоевать в народе хоть какой-то авторитет, стал ежегодно 9 мая проводить военные парады. Да и не только в Москве, но и в столицах союзных республик! И в городах-героях, и в некоторых других… А тут ещё юбилей ему помог! Двадцать лет без войны! С тех пор огромные деньги ежегодно улетали на ветер, а армия от парадного угара вообще обалдела! Будто ей больше и заниматься нечем! Каждые полгода она готовилась к ноябрьскому параду, а другие полгода – к параду в честь победы. И ведь никто вслух не возразил! Не настоял, что от ежегодного празднования давней победы попахивает маразмом!

Сергей одобрительно усмехнулся, а дед продолжил:

– Видимо, из-за столь напористой пропаганды этого «праздника» и я долго не понимал, что день победы был лишь однажды! В сорок пятом! И всё! А в последующие годы девятое мая – это уже не праздник, а только день скорби. Повод для традиционного почитания погибших! Да и более того! День чествования всех, кто воевал, кто трудился в тылу, и вообще, всех, кто попросту пережил войну!

– Я-то с тобой согласен, дед! Но знаю точно, что тебя в этом вопросе никто не поддержит… Все у нас давно привыкли к этим парадам! Привыкли к тому, что 9 мая – праздничный и выходной день. Привыкли, что это свободный день для выплёскивания накопившейся энергии, день публичных возлияний, день только радости и никакой грусти, день салютов, парадов и праздничных демонстраций… И всем теперь по фигу, что кто-то когда-то и что-то защищал, превозмогал, умирал и погибал!

– Знаю, что так! Иной раз, когда раньше я в окружении товарищей заявлял о своей «странной» позиции (а я не скрывал её никогда), мне высокомерно возражали, будто всё и без моих «указаний» давно делается! Мол, и героев чествуют! И о людях заботятся! И погибших чтут, возлагая венки на братские могилы… Потому я давно понял, что наш народ, в большинстве своём, ещё способен без команды соболезновать чужому горю, но думать самостоятельно – он не способен! Вот если поступит команда считать именно так, или иначе, то тогда он живо сориентируется и подстроится под мнение, угодное начальству. Но ведь это и есть самый настоящий стадно-животный уровень развития населения… Баран идёт вперед – все за ним! Баран идёт назад – опять все за ним! Других вариантов не бывает! Потому и с этим праздником, который по моральным соображениям ни за что не может считаться праздником, всё у нас выходит не по-людски! Но никого это, кажется, не волнует и, тем более, не тревожит! И только иностранцы удивляются… Они-то со скорбью вспоминают первый и последний день самой ужасной войны, а мы – с весельем, с военными парадами и праздничными демонстрациями!

*

– Возможно, это странно, но мне, Сережа, почему-то всегда казалось, будто я имею исключительное право считать день победы лично своим памятным днём, хотя родился я, как ты знаешь, уже после войны.

Особую причастность к этому дню, я заслужил, как сам был уверен, благодаря многим своим родственникам-фронтовикам.

Оба деда – оба звались Иванами – воевали. И оба, как официально сообщили нам только после войны, пропали без вести. Это значит, что ничего конкретного о них неизвестно. Понимаешь! Среди погибших не оказалось; среди живых не обнаружилось. Возможно, не нашли – там же ад кромешный был… Как разобраться, кто есть кто? Если по свежим следам не обнаружили веские приметы, будь то, солдатский медальон, подписанный конверт-треугольник или фотография… А неопознанных солдат безымянными и хоронили. Как говорится, в братской могиле. Конечно же, её обозначали на местности, фиксировали в донесениях и отмечали на топографических картах, но кто ж потом установит неопознанные личности, если это не смогли сделать даже по свежим следам? Так и возникали «без вести пропавшие». Похоронить в братской могиле смогли, а кого именно, не установили! Сколько за каждым пропавшим боли тянется, сколько выплакано слёз и какой глубины горькая неопределенность у родных и близких им людей? Эта боль – она же на всю жизнь!

Знаешь, один мой дед пропал ещё в сорок втором. Всего через полгода после призыва. Другой дед, молодец, уцелел! Воевал он долго и дослужился до высокого солдатского чина – старший сержант. Мать моя, его дочь, рассказывала, что любил он жену и детишек без памяти, да только за три своих военных года так и не узнал ничего о семье, находившейся тогда в оккупированной Одессе. И о себе по той же причине сообщить не мог. А после 10 апреля 1944 года, когда наши войска сняли с Одессы немецкую оккупацию, его, может, и в живых уже не оказалось, потому что в извещении, полученном после войны, имеется только короткая фраза – «пропал без вести в апреле 1944 года». И всё. Даже приблизительного места не сообщалось.

А ещё на фронте погиб брат моего отца, дядька мой Павел. Уже в победном мае сорок пятого, когда конец войны был не за горами! Он как мы был молодым – в свои-то неполные двадцать три года! Я уж, Серёжка, можно сказать, три их жизни прожил, а мне всё мало… А они рано ушли… Очень рано!

Да ведь и отец мой, сам знаешь, твой дед, воевал. Только оказался он на редкость везучим. Потому в пехоте прошёл «от» и «до»! И без единого ранения! В такую удачу бывалым фронтовикам сложно поверить! Даже переспрашивали его подчас, имея ввиду свои сомнения: «Кем, мол, воевал? Может, при каком-то штабе отсиживался? Или где-то на складах центрального подчинения?»

Так нет же! В пехоте служил! Сержантом был, командиром самого обычного стрелкового отделения. Куда уж опаснее! В такой должности все пули твои! В пехоте не отсидишься!

Так или иначе, уж не знаю, что и с чем в нашей жизни связано, но моей маме, стало быть, и мне, в ту пору не родившемуся, крупно повезло. Она же была в оккупированной Одессе. И каким-то чудом избежала отправки в Германию. Уже угодила в немецкие сети, когда румыны сгребали всю молодежь. Но воспользовалась неразберихой, непонятно из-за чего возникшей на станции, куда-то запряталась, затаилась, отсиделась и всё-таки не попалась, хотя облавы румыны устраивали со свирепыми немецкими овчарками. Те собаки для устрашения рвали пойманных девчонок на куски у всех на глазах.

Зато счастливейший для всех одесситов день освобождения их города, 10 апреля 1944 года, когда за три года впервые все жители смеялись и рыдали от счастья, встречая долгожданных своих освободителей, стал для моей матери вдвойне счастливым. Она, пятнадцатилетняя девчонка, от избытка чувств кинулась на грудь незнакомому пропыленному сержанту, проходившему в общем походном строю, да и стала его обнимать и целовать, рыдая от радости. Эта радость переполняла её еще больше от понимания простой истины – теперь в Одессе она может ничего не бояться и уже никогда не встретит ненавистных оккупантов, засадивших, между прочим, ее мать в уголовную тюрьму только за то, что она тихонько напевала какую-то песню на родном языке.

А сержант, меж тем, отстал от своих товарищей, махнув им рукой, со смехом приподнял девчонку словно пушинку (сколько в ней весу-то было, если одной мамалыгой питались все эти годы, и то впроголодь!), и тоже расцеловал:

– Вот это глазищи! – восхитился он. – Ты в них, милая девчушка, даже сквозь слезы вся насквозь видна и понятна! Знаю, что лучшей жены мне не сыскать! Если дождёшься меня, красавица глазастая, то обещаю тебя любить и на руках носить! – а сам смеется, ей слезы вытирает и кружит. Потом извлек заветный карандашик, которому по солдатским меркам, цены нет, и на своей же каске записал ее адрес.

– И заработала на них полевая почта – с фронта в тыл, с тыла на фронт, – заново утонул Алексей Петрович в воспоминаниях, навеянных давними рассказами матери. – Они переписывались и после Победы, потому как отца демобилизовали из армии лишь к концу 1946 года. Но к этому времени у моих родителей и сомнений не осталось, что всё у них сложится чудесно и только вдвоём, вместе.

Так и вышло однажды. Мой отец, не откладывая встречу ни на день, как на крыльях примчался в Одессу и увез семнадцатилетнюю жену в свой родной Ленинград. А в 1947 году на свет появился очередной ленинградец, их сын. Это уже я начинал свой путь.

Тогда все жили трудно, голодно, но отец мой оказался удивительно легким человеком. Всё, всегда и везде у него прекрасно ладилось, всему он искренне радовался, неизменно всем людям улыбался. Работал он строителем, в шутку убеждая мать, будто на ближайшие сто лет ему и этой профессии хватит, а после – посмотрит. Но скоро неугомонный наш отец поступил ещё и в институт! Работал и учился одновременно, то ли на вечернем отделении, то ли заочно, не разобрался я. И хотя было это невероятно трудно, но улыбку он никогда не терял. Это сегодня можно слышать, что ребятам после армии уже учиться сложно и поздно. Мол, тупеют они в армии. А нынешние академики, между прочим, только после фронта за вузовские парты сели! И война им не помешала принести большую пользу своему народу. Было бы желание и воля! Ну, а маму мою отец по-прежнему носил на руках, как и при их первой встрече. И меня любил, как никто, наверное:

– Жизнь-то, какая наступила, сынок! – говорил мне отец. – Гляди смело на белый свет, радуйся себе и всему живому! Не сгибайся никогда, никому не вреди и друзей своих не предавай! – смеясь, мудро напутствовал меня он.

Благодаря его удивительной неугомонности, мы всей семьей успевали гулять, хотя потом он ночами сидел за книгами! В субботу у родителей был короткий рабочий день, всего шесть часов, потому мы все вместе наваливались на хозяйственные дела, дожидавшиеся своей очереди всю неделю, – всякие там стирки, глажки, уборки. Зато в воскресенье нас принимали пригороды Ленинграда, в которых стремительно отстраивали и реставрировали некогда прекрасные дворцы и другие сокровища. Странно ведь, немцы строили всегда настолько интересно, добротно и красиво, что нам, как я думаю, и сейчас не по силам, а вот разрушали они у нас всё подряд, не останавливаясь ни перед чем. Не ценили, стало быть, чужое добро и красоту! С землей сравнивали, словно варвары, никогда творчески не работавшие, потому и не ценившие чужой труд. Странные метаморфозы!

Отца, как будущего архитектора, восстановительные работы очень занимали. Он потом и должность подыскал себе там же, по своему профилю! Ведь после окончания института осуществил фронтовые мечты, стал-таки настоящим архитектором.

А моя мама еще девочкой, как устроилась после освобождения родной Одессы на швейную фабрику, шившую обмундирование для фронта, так и продолжала всю жизнь в этом же направлении, даже после переезда с отцом в Ленинград.

Но в 1962 году нашего отца не стало. Подвело его сердце. Войну ведь прошёл, а в мирные дни, будто счастья своего не выдержал. Мама всё плакала, жалела, что отец так и не узнал отдыха, неугомонный ведь был в любом деле. А ему шёл всего-то сорок первый…

*

– Знаешь, Сережа, – после мучительной паузы возобновил воспоминания Алексей Петрович, – ещё ребенком, гуляя в праздничные дни с родителями по Ленинграду, я часто выбегал перед ними, чтобы взглянуть на сверкающие отцовские награды, и ревниво поглядывал по сторонам, замечая и подсчитывая знаки чужой доблести. Люди вокруг в такие дни буквально расцветали. А сколько среди них встречалось Героев Советского Союза и полных кавалеров ордена Славы! Ведь в будни редко кто из фронтовиков носил свои медали и ордена. Иной раз, правда, замечались на пиджаках разноцветные ленточки, собранные в пестрые колодки. Поэтому в праздники обилие наград всегда подогревало интерес мальчишек и усиливало общую торжественность.

Мой отец на фронте кровью заработал семь боевых наград. Правда, некоторые из них вручили ему уже после войны, в военкомате. Таков был порядок. Все его награды я знал наизусть, ведь в отсутствие отца часто их перебирал и разглядывал, затаив дыхание. Отец наградами не хвалился и закреплял их на единственном своем пиджаке только в этот святой день, приговаривая непонятные мне до сих пор слова: «Что ж! Поглядим, каков иконостас достался выжившим!»

Всегда заманчиво поблескивали его пять медалей: «За отвагу», «За оборону Одессы», «За оборону Сталинграда», «За взятие Будапешта» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 г.г.». Но больше всего мне нравились два выпуклых ордена, покрытые цветными полупрозрачными эмалями. Такие красивые и совсем разные по своему виду: орден Отечественной войны 3-й степени и орден Славы 3-й степени.

На всех наградах были мелкие гравировки, которые я с трепетом прочитывал и изучал тысячу раз, надеясь отыскать что-то новое. Потом, сообразив, наконец, что саму войну я на них не увижу, стал читать всё, что попадалось на полках нашей районной библиотеки. Читал всё! Читал без разбора, большей частью не понимая военной терминологии и скрытой сути событий. Но старался разобраться самостоятельно, не привлекая к этому отца.

Уже позже, заметив устойчивый мой интерес к военной тематике, свою помощь в подборе книг предложила Клавдия Ивановна, душа человек, женщина, которая до сей поры представляется мне эталоном ленинградской интеллигентности. Почему я тогда не расспрашивал о ней самой? Наверняка, тоже пережила блокаду, вот так же ежедневно продолжая работать в этой же библиотеке. Теперь мне стыдно своей былой черствости и недомыслия по отношению к ней. Жаль, что теперь ничего не вернуть!

А с отцом любые разговоры о войне вообще не клеились. Он и на мои вопросы отвечал всегда уклончиво, например, так:

– Знаешь, Лешка! Я и за тебя, и за маму нашу на двадцать лет вперед навоевал. Уже потому хватит нам разговоров о войне! Лучше давай с тобой решать, как бы нам без неё обойтись. Это сложнее! Да только она, будь трижды неладна, и сама нас найдет, опять всех в строй поставит!

Поглядывая на обложки моих книг, отец ничего не говорил, хотя я затылком воспринимал возрастающее к себе уважение. Это меня воодушевляло, ведь я страстно мечтал во всём разобраться и однажды удивить отца своими познаниями.

И, знаешь, Сережка, мне это удалось! Однажды я положил перед отцом карту Европы, на которой изобразил его боевой путь. Он чрезвычайно удивился и даже растрогался:

– Вот такой у меня вырос сын! Молодец, Лешка! Но откуда же ты про фронты узнал, на которых я воевал?

Я расплылся от счастья:

– Значит, угадал? Так и было? Правильно? Так я же по твоим наградам! По датам сражений! Ну и по книгам сравнивал, искал такой боевой путь, чтобы всё это объединял. Оборона Одессы, Сталинградская битва, оборонительная и наступательная операции на Днепре, Корсунь-Шевченская операция, потом Ясско-Кишинёвская, освобождение Венгрии, Будапешт…

– Удивил ты меня, сын. Горжусь! Это настоящая мужская работа! – он помолчал и добавил. – И всё же рассказывать о войне, ты уж прости меня, я не смогу. Давай-ка сын, смотреть в перспективу, а не назад! Извини… Когда-нибудь ты меня поймешь!

А я вспомнил как на праздничных улицах Ленинграда, когда мне было ещё лет шесть-семь, всё расспрашивал отца, за что его наградили, но он только смеялся и шутил, будто со страху ничего не запомнил. Я не верил ему и обижался, думая, будто отец не воспринимает меня всерьёз, и решился подойти к красивому фронтовику с Золотой Звездой Героя:

– А вы тоже не знаете, за что получили свои награды? – спросил я заносчиво.

Фронтовик заинтересованно, но весело и по-отечески поглядел на меня, потрепал по волосам:

– Ты, почему же такой злой на меня, малец?

– Ни на кого я не злой! Вон, сколько героев вокруг, а никто о войне не расскажет. Может и рассказать нечего?

– Вон в чем дело! У тебя, малец, непростой вопрос! – признался фронтовик. – Но я постараюсь тебе ответить! Давай присядем на парапет. Не беспокойся, он уже тёплый, хоть и каменный. А награды на фронте, малец, чаще всего давались за мгновения. Эти мгновения люди потом подвигами называли. Вот, например, Александр Матросов прикрыл своим телом амбразуру вражеского пулемёта! Этим он свою жизнь за товарищей отдал, чтобы они могли подняться. Раньше им пулемёт не давал это сделать! Как считаешь, это подвиг? Разумеется! Но – минутный! А есть на всякой войне ещё и большая работа. Она немудрёная, но долгая – годами. Тяжелая работа, очень грязная и некрасивая, а потому, совсем не похожа на подвиг. Но она-то и есть самый большой солдатский подвиг! Спросишь меня, что это за работа?

– Я головой кивнул, опасаясь, что фронтовик перестанет так серьёзно со мной разговаривать. Но он не замолчал:

– Да, малец, любая работа! Вот, идёт солдат пешком сто километров, несёт на себе всё, что ему положено, – это и есть его работа! Окапывается солдат сам или орудие своё окапывает, маскируется, таскает брёвна, землю роет, строит блиндажи, наводит переправы, ползает в грязи по уши, вовремя не ест, если спит, то где придется, мокнет до последней нитки, мёрзнет до костей, друзей хоронит – это тоже его работа. И сколько такой работы у каждого солдата?! Не сосчитать, не переделать ее никогда! Но без нее, такой вот, негероической работы, ни за что не победить! Возьми меня, к примеру. Воевал, как и все. Тыщи три вёрст пёхом отмерил. Сколько в сапогах, а сколько верст почти босяком прошагал, уж и не припомню! Перекопал, считай, всю землю – и нашу, и польскую – вдоль да поперёк, а звание героя за мою работу так и не заслужил! Зато, когда Днепр форсировал, перебрался на другой берег в числе первых, закрепился там, да стал своих товарищей огнем прикрывать, чтобы и они подтянулись, да живыми остались – за то и получил эту Звездочку. Но, сознаюсь тебе, малец, эту награду мне, да не только мне, следовало вручить совсем за другую работу, а не за Днепр. Там же всё на азарте держалось! Раз, два и готово, если по пути не убили! Да и отмылся я в Днепре заодно, что для солдата весьма важно! И вышло так, что работы-то немного, но вся она на виду, весьма эффектна, всегда будет, о чём потом рассказать! А кому будет интересна самая обычная, самая грязная солдатская работа, которая так сил лишает, что после неё и заснуть не удается? Никому она не интересна, малец, потому как скрытую суть ее, да настоящую цену ее знает лишь тот, кто сам всё сполна отведал! Теперь всем только о красивых подвигах знать хочется, а настоящий солдатский подвиг, он скромный, он особый. Потому и молчат фронтовики, поскольку знают истинную цену всякой работе и любым наградам. Ведь многие герои так и остались без наград! Живые они или мёртвые! Да ведь солдатскую работу, малец, и невозможно оценить наградами! Потому как не придумали ещё награды, достойные этой работы!

Герой затих, задумался, что-то вспоминая, потом спросил меня:

– Об этом ты хотел узнать, малец?

– Спасибо… только я… Мало! А можно Звездочку потрогать? – попросил я на прощание. – У моего папы тоже семь орденов и медалей! И он тоже Днепр форсировал. Может, вы его и встречали?

Герой с интересом взглянул на стоявших в стороне моих родителей, давно вычислив их по очевидной заинтересованности к нашей беседе:

– У твоего отца, парень, самые важные награды – они за отвагу, за мужество, за стойкость! – потом, уже обращаясь к моему отцу, спросил:

– Пехота?

Отец утвердительно кивнул.

– Хороший у вас сын растет! С таким парнем, хоть сейчас в разведку! Только обойтись бы им, мальцам нашим, без подобного доверия…

На прощание он подал мне руку:

– До свидания, будущий герой! Рад был познакомиться! – потом приветливо обратился и к моим родителям. – До свидания! – и, поднявшись с парапета, пошел к терпеливо дожидавшейся его пожилой женщине, видимо, супруге. У неё на груди тоже блестели две яркие медали.

*

– Между тем, дорогой мой внук Сережа! – продолжил Алексей Петрович. – Кончался октябрь семидесятого года. То есть, с памятного юбилейного дня Победы, о котором я тебе рассказывал, прошло почти полгода. За это время нас выпустили из академии, присвоили долгожданные звания «лейтенант» и отправили в первый офицерский отпуск. А после отпуска я вступил в должность в прославленной ракетной бригаде.


И вот, в составе одного из её дивизионов я уже две недели напряженно занимался, как в войсках говорят, специальной и боевой подготовкой. Происходило это в учебном центре с красивым названием Зелёный Бор. Такая уж у ракетчиков специфика – для плодотворной учебы им более всего нужен простор и отсутствие посторонних глаз. Но, то и другое организовать на зимних квартирах, как называют их артиллеристы и ракетчики, невозможно. Впрочем, от подобной терминологии может сложиться впечатление, будто палатка, в которой я тогда размещался вместе с коллегами по оружию, являлась нашей летней квартирой! И будто бы жили мы почти по-царски – вот вам летний дворец, а вот вам и зимний дворец!

Однако обычная человеческая квартира мне ещё долго не светила. И хотя в верности и стойкости своей боевой подруги, то есть, твоей бабушки, я не сомневался, но тревожные мысли иногда появлялись. А что у нас получится, если ей, выросшей в прекрасном Ленинграде, тревожная жизнь в захолустье надоест?


Заговорился я, Сережа! Много тебе второстепенного рассказал… Но самому, знаешь ли, стало интересно кое-что вспомнить! И всё же я добрался до того самого человека, ради которого и завёл этот разговор!

Так вот, однажды, выйдя из полевой солдатской столовой, расположившейся под высоченными, голыми на две трети соснами, я обогнул курилку. Есть такое место, где солдаты переводят дух до следующих изматывающих тренировок на технике. Уже собирался идти дальше, но заинтересовался увиденным.

Находившиеся в курилке ловили каждое слово прапорщика Потехина Василия Кузьмича. Его я знал и раньше – это старшина соседней батареи, – но случай не сводил нас в обстановке, пригодной для разговора по душам. И потому теперь я, себе на удивление, наблюдал не ранее знакомого мне прапорщика, а настоящего бывалого фронтовика! Он спокойно и внушительно повествовал о войне.

Не пойму, почему ранее я не обращал на него внимания. Ведь внешность Василия Кузьмича весьма колоритная. Мимо такого никакой кинорежиссер, снимающий фильмы о войне, пройти не сможет! Чего стоят одни лишь усы! Пышные, седые – они впечатляли огромными размерами и напоминали образ фронтовика с какой-то очень знаменитой фотографии военных лет. От глаз Василия Кузьмича лучиками расходились глубокие морщинки, характерные для людей, сильно прищуривающихся во время смеха. Но при мне он никогда не смеялся. Волосы у рассказчика были абсолютно седыми, совсем белыми. Такой белизны они достигают лишь у тех, кто поседел более двадцати лет назад.

Василий Кузьмич казался добротным и увесистым, хотя ростом не вышел. Зато ещё большей солидности ему добавляла манера повествования – неторопливая, без артистической игры голосом, но с долгими паузами, во время которых он не оглядывал своё окружение, не искал его поддержки, а задумчиво посматривал вниз или куда-то в сторону. Тихий баритон, казалось, менее всего был предназначен слушателям. Но они не смели даже шелохнуться, чтобы не пропустить ни одного слова. В желтых от никотина пальцах прапорщика, казалось, непрерывно дымилась легендарная «козья ножка», свернутая, видимо, из газеты. Точно так, как это делали на фронте! Изредка и с достоинством фронтовик подносил дымящийся аппарат к губам. При этом он слегка щурился, дабы уберечь глаза от едкого дыма, клубящегося из столь мощного приспособления.

Я остановился и прислушался к рассказу со стороны, не заходя в курилку, чтобы не вынуждать кого-то реагировать на своё появление, согласно уставу. Василий Кузьмич неспешно повествовал:

– Когда, сынки мои, и четвертая атака фрицев захлебнулась, а было это дотемна, я, верите, перекрестился, хотя раньше этим не грешил. Ну, думаю, устояла моя рота, хоть день выдался нелегкий! Понаблюдал я недолго, как немцы свою жиденькую пехоту отводят под прикрытием танков, также уползающих восвояси, да порадовался, что живой. Но изнутри меня что-то тряхануло, даже пот прошиб. И промеж лопаток потекло – ведь давненько не стреляют с нашей стороны… И бойцы не гогочут, как всегда, если фрицам жару зададут… Куда все подевались? И раненых не собирают… Неужели всех покосило? Всех? Меня стало трясти. Принялся я озираться, переходить туда-сюда, искать товарищей. Не нашел ни одного. Неужели, я теперь один?

Все неотрывно следили за каждым движением и вдохом старшины, который неторопливо потягивал свою цигарку, видимо, уходя при этом в себя.

– И знаете, сынки, явилась ко мне в ту минуту одна дурная, но важная мыслишка. Вот, думаю я… Ведь потом каждый сможет меня спросить, где отлеживался, пока товарищи погибали? Всем станет яснее ясного, что прятался я где-то! Кто не прятался, тот убит! А я-то – один живой! Даже не ранен, настолько мне не повезло! И как, думаю, со мной такая неудача приключилась? Убили бы меня – было бы всё легко и просто! А теперь как быть, раз до сих пор живой? Посидел я, подумал, да только ничего хорошего не надумал… А что надумаешь? Нечем мне доказать, что не струсил! Нечем мне доказать, что меня лишь случайно почему-то не убили! Нет свидетелей! И так меня моя безысходность придавила, что я и сам стал себе не верить! Может, и впрямь, где-то прятался? Между тем, стемнело, и стал я обходить наши ротные окопы… Везде нахожу своих товарищей в таком виде, что лучше бы мне так же лежать, только бы не видеть этой картины… Нашел и командира роты. Он ранен тяжело, двинуться не может, но в сознании. Громко стонет и шепотом, потому что обессилел, крепко ругается, что роту угробил. Я его перевязываю (ранение в грудь, трудно его переворачивать, бинт под спину пропускать, тяжёлый очень наш ротный), а он шепчет:

– Ушли?

Я ему с радостью:

– Ушли! Ушли, товарищ старший лейтенант! Сильно мы их… Два танка их остались! Чадят…

– Наших сколько… полегло? Сколько осталось? Сосчитал?

– Считать некого, товарищ старший лейтенант! Тяжелый вы и ещё трое. Может, кто-то и подтянется…

– Связь есть?

– Нет. Ни с батальоном, ни с соседями.

Ротный закрыл глаза, собираясь с мыслями и силами:

– Ты мертвых оставь… Живых перевяжи… и со старшиной их в медсанбат… А сам к бою готовься. Оружие, боеприпасы подтащи, чтобы потом без нужды… О связи не тревожься – батальон восстановит, если сможет. О подкреплении даже не думай! Наша дивизия на второстепенном направлении… Как, впрочем, и немцы, которые напротив. Потому ни им, ни нам подкрепления не будет. На нашем участке слабина давно… Немцы здесь легко бы прорвались, но боятся обхода с флангов. Они хоть и умные, но нашу обстановку пока не знают. Потому опасаются нарваться на резервы, которых давно нет! Но ночью жди! Придут на разведку. Не знают, конечно, что ты один остался! И обязан… Обязан немцев сдержать…

В курилке и рядом висело абсолютное молчание. Даже сосны перестали шуметь.

– Хотелось ротному возразить, – задумчиво произнес прапорщик, – но не смог я, видя, как тяжело ему даётся каждое слово. А он продолжил своё завещание.

– Молчи уж… Знаю, что это невозможно. Но надо! Иначе они днем тебя обойдут. Тогда и батальону, и обороне, и тебе конец. А потом…

Ротный не договорил, потерял сознание.

Подтянул я остальных раненных на плащ-палатке к ротному. Мне ещё повезло, что они наверху лежали, не в самом окопе. Перевязал всех. Много времени ушло. Лежу обессиленный, придумываю, как раненых защитить от осколков, дождя и мокрого снега. А он с утра не прекращается. Да только спрятать их негде – не обжились мы здесь. А обратно в окоп спустить – сил у меня таких нет. Вот тут самое время вас спросить, сынки, защитники отечества, – обратился фронтовик к солдатам дивизиона:

– Что для солдата страшнее всего на свете?

Бойцы неуверенно гадали – мины, танки, отсутствие боеприпасов, холод? – но фронтовик, выслушав всех, загадочно ухмыльнулся в усы:

– Привыкли вы, сынки, по хорошим дорогам колесить! Впрочем, пришлось и мне по отличной немецкой брусчатке пошагать. А самый страшный враг для пехоты есть грязь! Она через ноги солдату поперек горла встает. И не привыкнуть к ней, ибо везде она особенная – в Воронежской области, помню, так сапоги присасывает, что от её поцелуев подметки враз отлетают. Зато в Ростовской налипает на каждую ногу по пуду – ни поднять, ни стряхнуть! Ни идти, ни бежать! А путь у пехоты близким не бывает… Да разве ж только это? Даже поесть трудно, если весь в грязи! А каково носом в грязь плюхаться, когда пули к земле прижимают! Отмыться-то даже в перспективе не светит! Вы, сынки, ошибаетесь, если считаете, будто в грязи приятнее лежать, нежели по ней ногами шлёпать! Хотя скажу вам по секрету: «Жить захочешь – и грязь полюбишь!» Когда грязь на одёже коркой засохнет, да кожу в кровь изотрет, совсем невмоготу будет. Хуже всего поздней осенью бывает, в холода, когда лед хрустит, руки стынут… Да только всё равно стираться приходится! Ведь в грязи пехота долго жить не может! Не дай бог, ещё с вшами воевать придётся! Считай, на два фронта!


Знаешь, внучок, слушал я фронтовика в сторонке, да ликовал: нашёлся-таки человек, который ответит на мои вопросы о буднях простых людей на войне. Ещё бы! Всё сам испытал! Такие подробности нарочно не придумаешь! Их знает лишь тот, кто сам всё выстрадал. И хорошо бы с прапорщиком сойтись. Да поскорее, желательно. Любое важное дело, если отложишь его на короткое время под давлением иных забот, почти наверняка в долгом ящике так и останется!

А Василий Тимофеевич, тем временем, продолжал размеренно повествовать:

– Говорил уже я вам, сынки, дождь тогда шёл вперемежку со снегом. Всё вокруг раскисло. Я снаружи мокрый от дождя, а изнутри – мокрый от пота. Но окоп лопаткой всё-таки разворошил, сделал в него пологий спуск. Стянул раненых на дно. Тесно им там, вот и расположил всех в одну строчку – голова, ноги… Сверху карабинами окоп перекрыл (иного-то материала не нашлось, но этого добра – навалом). Вдоль и поперек лежат карабины, а навес из плащ-палаток соорудил. Если шибко лить не станет, то не протечёт. Только, думаю, товарищам моим совсем мало без медицины осталось. Смерть – она же на лице заранее написана. И в темноте заметно – не жильцы они. Да только солдат солдата и мертвого никогда не бросит, хотя бы о своём же будущем думая. Не бросил я, не бросят и меня в лихую минуту.

Подложил я под хлопцев шинели, снятые с мертвых ребят, – они меня простят – сверху шинелями и укрыл, да стал к своему бою готовиться. Один против нескольких танков и сотни фрицев – велика мне честь выпала! Потому не сомневался: пришла последняя моя ночь! Однако поспать не придётся! Очень немец близости жаждет. Да и мне уклоняться, устав не велит! Значит, быть тому! Переодеться бы в чистое, по русской традиции, только и в этом мне отказано.

Пулемёт я притащил. Пристроил на самом высоком месте, где меньше заливает. Хотя сомнения мучили – немцы тоже понимают, что эта высотка для стрельбы удобна, и ударят по ней от души. Противотанковое ружье рядом положил. Ствол у него столь длиннющий, что в окопе никак не развернуть. Карабины тоже разложил на бруствере, метров через пять каждый. Думаю, если буду стрелять с одного места, то фрицы меня быстро подстрелят. А если с перебежками, так немного повоюю. Карабин, он же для прицельной стрельбы хорош. Если целиться без суеты, то немцев можно щелкать за километр. Кстати, сынки, карабин и очередями стреляет. Например, симоновский СКС-45 делает сорок пять выстрелов в минуту! Хорошая штука! Только магазин маловат, всего десять патронов.

Разложил я и все ППД (пистолет-пулемет Дегтярева). Но толку от них маловато. Огня-то море – это верно! Но патроны пистолетные! Потому прицельная дальность – метров сто, не больше. Только если стенка на стенку! Но из меня какая стенка? Если фрицев я настолько близко подпущу, и минуты мне не жить!

Гранаты я долго в темноте искал, всё шарил по убитым товарищам. Набрал, кажись, восемь Ф-1. Они хороши для обороны. Осколки метров на триста разлетаются. А противотанковых всего пять. Маловато для хорошего сабантуя. Зато, думаю про себя, я их своим радушием удивлю!

Пока готовился, слышу, кто-то с тыла ко мне крадётся, поскрипывает. Я пулемёт, конечно, развернул. Окрикнул, больше для порядка, втайне ожидая помощь из батальона, а когда старшина наш отозвался, я от радости едва не заплакал:

– Петрович, – кричу ему охрипшим голосом. – Прячь кобылу за бугор, ведь убьют, проклятые, да ко мне поскорее топай. – А он мне в ответ:

– Молодой ещё командовать! Сперва покажи, где ротный сидит? Проголодались, небось, хлопцы наши? И где вы, окаянные, караулы свои выставили? Меня никто не остановил! Тылы не прикрыты… Куда подевались, черти ленивые!

– Некого, Петрович, больше выставлять! Только мы с тобой от роты и остались. Потому давай-ка тяжелых на Сивку погрузим, и вези их немедля в медсанбат, спасай ребят… А я тут порядок наведу… К приходу дорогих гостей. Подводу подгоняй… Они в окопе. И ротный там. Плохой он совсем, без сознания.

Петрович засуетился, сунул в мои грязные руки кусок хлеба, мол, поешь для начала. И вижу, слёзы у него по щекам… Роту жалко! Молодёжь ведь зелёная, по его меркам. Но не время плакать! И он это лучше меня понимал, махнул рукой в сердцах и заторопился к телеге, на которой для всей роты привёз обед и ужин. Вся еда в одном термосе. Другой ещё вчера осколком пробило, да замены пока не нашли. С утра числилось шестьдесят семь, так что еды теперь навалом… Вчера бы столько! Ребята голодными так и остались… Надо сказать, готовила для нас батальонная походная кухня. Она в батальонном тылу размещалась. Подальше, да поглубже. Потому как по дыму фрицы нам аппетит своей артиллерией портят. А наши артиллеристы за фрицами следят, что бы и те не жирели! Так что, иной раз, поесть весьма хотелось… Однако, предвидя бой, всегда специально голодали – на случай ранения в живот. Старшина за едой ещё утром уехал, а вернулся – есть-то некому. А мне так тошно на душе, что не только есть, а и жить не хочется! Знаете ли, очень стыдно одному в живых оставаться, словно обманул кого… Скверно это чувствовать, хотя любой в понятие войдет – судьба, значит, такая…

Решили мы со старшиной раненых на подводу уложить, не зная, правда, как их разместить – тесно очень – да только Петрович мне шепчет:

– Ротный-то отмучился. Двое ребят осталось… Подмоги мне их на палатку стянуть… Вот, так-то лучше. Ох, ребятки, наши горемычные! – всё причитал старшина.

Уложили мы оставшихся на подводу, укрыли любовно. Следовало бы поторопиться, но мы остро ощущали необычность и важность минуты расставания, оба время тянули. Но не бесконечно же! Принялись прощаться. Петрович не выдержал первым, обнял меня, крепче сына, потыкался мокрым носом в мои щеки, похлопал ладонями по спине, отвернулся, шмыгая носом:

– Ох, сынок! Досталось тебе не по чину… Надеюсь, свидимся. Не могу запретить тебе высовываться… Тут дело такое, можно сказать, верное… Впрочем, что я говорю, седой дурень?! Какие тут советы помогут! Ты только живи, сынок! Прошу тебя! Для себя прошу! Ведь не смогу я жить, похоронив всю роту… Какой я потом старшина! Молиться буду всем святым и всем чертям! Только живым останься… А то, может, выпьем на прощанье? А? Я полканистры привез. Куда теперь…

– Нет, Петрович, пить не стану! Мне твёрдая рука нужна. Уж очень она чешется! И вот ещё, Петрович, ты матери в Елабугу… Сам досмотри, как бы не послали бумагу, будто пропал сын без вести! Я-то не пропаду! Не тот у меня настрой! Да – мало ли! Ты сам отпиши, как я тут справлялся. Мама у меня. И четыре сестренки. И батя где-то воюет… А ребята наши сегодня геройски погибли… Фрицы не прошли. Ты каждому лично отпиши. Если похоронка придёт – то мать меня оплачет, сколько надо, да и успокоится. Ей так легче будет! А «без вести», так всю жизнь промучается. Ждать никогда не перестанет. Да на каждый стук выскакивать, да плакать и плакать. Уж лучше похоронка! Ты меня, Петрович, не перебивай – меня и фрицы перебьют. Жаль, конечно! Очень жаль! Такая жизнь после войны наступит! Поглядеть бы! Вот что, Петрович, давай-ка, ребят спасай поскорее, и сам поберегись. Ты теперь один всё знаешь: никто не струсил, никто не отступил; все ребята героями погибли! Так и отпиши! Прощай!

Петрович взял лошадь под уздцы и повёл её в тыловую темень. Лошадь натыкалась на мертвецов, шарахалась в стороны, громко фыркала, и Петрович её тихо уговаривал:

– Пошли уж, пошли Сивка! Всем теперь тяжко. Ты вот овса поела, меня поджидая, а к ребятам мы зря спешили… Пробирались с тобой по грязи, будь она неладна, а ведь зря торопились!


В это время, нарушая рассказ, к курилке приблизилась шумная группа солдат, однако слушатели так дружно зашикали, не позволив помешать рассказчику, что тишина быстро восстановилась. Но рассказчик, будто и не заметил ничего, продолжая свою историю:

– Потом и старшину стало не слышно. Приближался мой час. Прилёг я в удобном для обзора местечке, пару гранат приготовил. ППД держу в руках, два полных магазина рядом. Вот, думаю, мне бы сейчас, если по-хорошему, хватило бы нескольких пулеметов. Закрепил бы их на бруствере, да бечёвки к себе протянул. Лежал бы в укрытии, да верёвочки дёргал, а фрицы сами собой бы в штабеля укладывались. Голубая мечта! Жаль, теперь не получится! А ещё бы гранаты на нейтральной полосе разложить, как наши разведчики иногда делают. Они в последнее время над фрицами прямо-таки издеваются. Мало им языка взять, так ещё гранатами что-нибудь заминируют. То в топку полевой кухни засунут гранату вместе с дровами, приготовленными немцами к растопке поутру; то на тропинке к сортиру несколько гранат пристроят. Да так, что их только подпихнуть останется… Но у меня гранат маловато. И приготовил я их на особый случай, когда фрицы обниматься полезут!

Тишина в курилке никем не нарушалась. По сторонам стояли уже человек пятьдесят, и каждый старался не пропустить ни единого слова. Я с сожалением поглядел на часы, сознавая, как стремительно течет отпущенное мне время. Когда ещё придётся послушать Василия Кузьмича? Но так уж вышло! Дело – прежде всего! Ещё чуток, думаю, постою, послушаю. А он цигарку потягивает и продолжает:

– Понятно мне, что пехоту подпускать близко, как нас учили для меткости, мне не резон. Они меня вблизи быстро растерзают. Придётся мне пехоту отсекать издалека. Для этого карабины сгодятся! Да долго ли я меж ними побегаю? А коль не смогу фрицев попугать стрельбой, то они мою оборону враз порвут, чего ротный не простит. Стало быть, свою голову мне надобно беречь, коли она за всю роту осталась! Танки попробую из ружья остановить, а прорвутся, так гранатой… Хороший план! Жаль, с фрицами не согласован! Неровен час, напортят мне. Вслушался я! Вгляделся в темноту – не сойду ли за глухаря? Тот, когда токует, ничего не замечает, хоть в кастрюлю засовывай! Да вроде, пока спокойно. Даже чересчур. Раньше-то фрицы всю ночь ракетами нейтральную полосу освещали, а теперь такая темень, что глаза не нужны. Видимо, надумали что-то, стервятники. Может, своим разведчикам мешать не хотят. Что ж, тогда я им сам подсвечу. Взял я приготовленную заранее ракетницу ротного, несколько осветительных ракет к ней и, прихватив вооружение, метнулся по окопу на левый фланг, метров на сто.

Замер – тишина… Тогда выстрелил я первой ракетой и сам оробел. Слепящая вспышка в кромешной темноте и громкое шипение. А ракета всего несколько секунд освещала огненным хвостом округу, потом клюнула на предельной высоте и стала падать, разделяясь на тающие искорки. Я выстрелил опять, и пока ракета светила, всюду всматривался. Только ничего подозрительного на нейтралке не обнаружил. От немцев просвистело несколько мин. Они разорвались за моей спиной. В нашем тылу. Это показалось странным, ведь свои цели немцы давно пристреляли. Почему перелет? Наверное, гости уже где-то рядом, потому немецкая артиллерия и опасается накрыть их своим огнем. Если так, то меня они, как пить, уже засекли по траектории моих ракет. Надо удирать.

Поспешил я из окопа, стараясь не шуметь. Прислушиваясь, отполз метров на двадцать. Ползти стало легче, даже приятнее, потому как землю прихватило морозцем. Но очень уж громко тонкий лед хрустит, выдаёт!

Расположился я в воронке со всеми удобствами и затих. Даже дышу за ворот шинели, чтобы пар не поднимался, а сердце грохочет так, что ничего другого и не слышу. Думаю между тем, что теперь моя главная задача – «языком» не стать. Гости-то мои, пожалуй, сильно удивились, что никого на нашей стороне нет. Потому готовы схватить любого. Например, того, который из ракетницы палил. Он-то живой!

Но я решил их пересидеть. Теперь активность нужнее им, а я затаюсь, помечтаю о лучших временах! Долго я их ждал! Очень долго… Замёрз, как цуцик! И тело затекло. И мурашки в мокрых сапогах пощипывали.

Только вышло-то по-моему! Слышу крадущийся шумок – приближаются, голубчики, спешат ко мне на свидание. Двое поверху почти на корточках пробираются, а в окопе тоже кто-то спотыкается, даже фонариком изредка подсвечивает, поругивается.


Слушатели затаили дыхание в ожидании развязки, а фронтовик не торопится, сделал длительную паузу. Молча, отточенными движениями оторвал новый клочок газетки, сложил её желобком, сыпанул в него табак, послюнявил края, свернул большую «козью ножку», лихо её надломил. Потом заскорузлыми пальцами долго поддевал одинокую спичку в полупустом коробке, закурил, медленно всосал дым на полном вдохе, выдохнул его сквозь усы, ловко направляя вытянутой нижней губой вверх. Всё это он проделал весьма театрально, зная, что следят за каждым его движением, но так, словно рядом никого и не было. Затянулся разок, потом другой, зачем-то потёр пальцами свободной руки подбородок, посидел, покряхтел.

Присутствующие дожидались завершения магического ритуала. Наконец Василий Кузьмич продолжил так, будто его повествование и не прерывалось совсем.


– Когда гости приблизились ко мне, ещё незамеченному, метров на двадцать, я осторожно, чтобы не выдать себя и не получить пулю, выдернул кольцо из одной гранаты, потом из другой, придерживая обе так, чтобы их чеки раньше времени не отвалились. Вы должны это и без меня знать, сынки. Когда чека отвалится, удерживаемая до того ладонью, то сначала раздастся хлопок. Это замедлитель сработает. А спустя четыре секунды граната шарахнет уже по-настоящему! Но с первой гранатой я слегка задержался, всё боялся, что фрицы меня услышат, а соперничать с разведчиками в ловкости мне не хотелось! Когда метров десять осталось, бросил я первую гранату по навесной траектории, чтобы она в окоп упала сверху. Так и вышло! И сразу швырнул другую. Только она по земле покатилась. Фрицы, которые наверху остались, в землю вжались, но граната, подпрыгивая, подкатилась к ним в самый раз – рядом, но не дотянуться! Фрицы, больше не прячась, орали что-то по-немецки, но моя граната их не пожалела. После устроенного шума я и думаю: «Ничего, ребята! Теперь ваши головы вряд ли заболят».

Но я на фронте не новичок! Потому крепко усвоил, где-то в засаде осталось прикрытие этих фрицев. И поставленную задачу эти разведчики выполнить обязаны! Без языка они вернуться не могут! Стало быть, придётся мне воевать и с прикрытием. Жаль, что гранаты кончились. Вся надежда на ППД.

Ждать опять пришлось долго, но фрицев я заметил вовремя. Два! Очень осторожные. Меня, не шевелящегося, они в темноте не заметили. Потому короткая очередь всё решила. Немного погодя, я к ним подкрался, забрал автоматы, очень удобный нож с мощным лезвием, гранаты противопехотные с очень длинными ручками – такие удобно бросать – какие-то галеты и шоколад. А ещё снял для себя наручные часы. Тогда это была очень дорогая и редкая вещица. Часы только у нашего ротного имелись, офицерские, именные. Но вчера, говорили, будто он их нечаянно раздавил, и многие слышали, как он ругался, мол, не к добру! На своих новых часах я разглядел – два часа сорок минут, а я ещё живой! Неужели больше разведчиков не будет? Стал я перемещаться вдоль окопа и проверять приготовленное ранее оружие и боеприпасы. Вроде бы, всё в порядке. На всякий случай стволы продул. Фрицы могли специально песочку подсыпать.


Я, Сережа, часто на часы поглядывал, ибо время работало против меня. Больше, чем когда либо, мне не хотелось уходить! Впрочем, на некоторое время я всё-таки остался. А Василий Кузьмич всё вел свой рассказ, завораживая всех вокруг:

– Спать мне, конечно, не пришлось! Да больше и не хотелось! Во-первых, продрог я к утру, как осиновый лист, хотя и укрывался несколькими шинелями. Грыз солоноватые немецкие галеты вперемешку с их паршивым шоколадом (я шоколад до войны и не пробовал; хорошо, если по праздникам карамель в доме водилась!), и запивал холодным чаем, который залил в свою фляжку из термоса Петровича. Во-вторых, думал о доме, о несчастной моей матери, о девчонках, ни одну из которых не целовал по-хорошему. Думал о Москве, о Ленинграде, где мечтал побывать когда-то. Хотя бы в метро спуститься (интересно ведь под землей), по музеям походить. А какая красота, говорили, на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке в Москве, где снимали мой любимый фильм «Свинарка и пастух». Но чем глубже я возвращался в прошлое, перебирая несбыточное теперь будущее, тем больше жалел себя и свою несчастную судьбу, потому, в конце концов, прекратил это занятие, ослабляющее мой моральный дух. Стал я тихонько напевать те песни, которые приходили на ум. А в шесть тридцать утра, когда за спиной чуток просветлело, я увидел скрытно выдвигающихся ко мне фрицев. Для внезапности они даже танки придержали, чтобы меня не разбудить! Без танков хорошо бы обойтись, но и пехота уже спешила по нейтральной полосе.

Понятное дело, ночная сонливость с меня вмиг слетела. От мощного прилива крови к мышцам сделалось жарко. Сбросил я трехпалые армейские рукавицы, стрелять в них несподручно. Ползком занял позицию и заревел во весь свой голос, себя же им подбадривая: «Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой – с фашистской силой темною, с проклятою ордой! Пусть ярость благородная вскипает, как волна, – идет война народная, священная война!»

И заработали мои карабины поочередно. Стрелял я спокойно и тщательно, не для шума, для поражения. Очень уж много гостей ко мне наладилось! Всех не принять! Вот третий фриц уткнулся носом в землю, а другой дернулся и почему-то сел. Но в гости теперь вряд ли придет! Пару раз я коротко поработал из пулемета. Шуму от него много, а результата на такой дальности не заметил. Старался стрелять не по всему фронту, а в центральную группу фрицев. По себе знал, насколько пехоте хочется залечь, если рядом падает один товарищ, потом другой, третий. Вот и я задумал немцам испортить настроение. А если первый дрогнет, то нерешительность и страх по всей пехоте пронесётся, все залягут.

Танков на моем участке я насчитал три. Они уже выдвигались вперед, но не стремительно, чтобы пехота поспевала. Как я и предполагал, самую высокую точку моей обороны танки сразу обстреляли. Пришлось перетащить пулемет и противотанковое ружье ПТРД левее метров на пятьдесят. Стрелять из ружья дальше трехсот метров бесполезно. Вот и оставалось мне одно – пеших фрицев прореживать. За три минуты такой охоты, напоминавшей приятную стрельбу в тире, фрицы приблизились ко мне метров на двести, двести пятьдесят. Стало быть, ещё минут десять, и придется с ними обниматься-целоваться. Возможно, залягут недалеко, откроют ураганный прицельный огонь. Тогда мой конец и настанет. Но пока в запасе есть несколько минут! Пока фрицы бредут за танками вяло, пригнувшись! Постреливают играючи, силы берегут для рукопашной схватки в окопах. Встречу их, а потом вместе предстанем перед богом. Тогда и поглядим, кому куда положено.

Ого! Ещё один танк показался из-за бугра. Четвёртый! Почему отстал от остального железа? Прикрытие, что ли? Ладно, и до него очередь дойдет.

Вот! Ещё трех фрицев на свой счет записал, да только мне этот счёт ни к чему. Не придётся больше отчитываться! Да ладно! Я их теперь и без счёта постреляю! Для удовольствия. Уже накопилось семнадцать фрицев, которые никогда не узнают, что их наступление сдерживает не полнокровная рота, а один единственный красноармеец. Зато, значкист ГТО.

– А что такое ГТО? – впервые не выдержал кто-то в курилке. По лицам остальных можно было догадаться, что вопрос интересовал и их, хотя они предпочли не демонстрировать пробелы своей осведомленности.

– Так это же, сынки, основа! Основа подготовки гражданской молодежи к службе. До войны так было. А ГТО – это по первым буквам, готовность к труду и обороне. Мы с энтузиазмом все нормативы сдавали – по физической подготовке, стрелковой, инженерной, санитарной, прыгали с парашютом, настраивали радиостанции на нужную частоту… В общем, соревновались! Нам интересно, а народу полезно!

– Вроде нынешнего ДОСААФ?

– Ну, можно и так сказать. Только в наше время ГТО вся молодежь сдавала, а в ДОСААФ теперь ребят немного. Так или иначе, думал я тогда, наблюдая за нейтральной полосой, но танками мне пора заняться! Что-то они ко мне чересчур торопятся. Навёл я тяжеленное противотанковое ружье на тот танк, который шёл прямиком на меня, понимая, что его лобовую броню мне не пробить, и всё же выстрелил. Три раза. А что дальше случилось, самому понять сложно, и поверить трудно! Танк вдруг рванул, да так, что даже башню сорвало! Во все стороны огненные струи разлетаются! Грохот чудовищный. Красота, думаю! Неужели я ему в ствол попал! Разве такое возможно? Но не в поддавки же он играет?

Пока я своей работой любовался, другой танк ушёл на левый фланг моего участка и стал зигзагом елозить вдоль окопа, засыпая всех, кто в нём мог оказаться. А два других танка уже маневрируют на флангах и по фронту. И перед моим носом землю роют из пушек и крупнокалиберных пулеметов! Да так, что я и высунуться не рискнул. Одна надежда, что патронов у них надолго не хватит.

Один танк совсем близко подобрался. Страшно мне стало! Уже не знаю, куда прятаться. Судорожно подтянул две противотанковые гранаты поближе, да одну Ф-1 в карман шинели засунул. Самому пригодится, когда пехота приблизится. Жду. Хотя от напряжения всех нервов хочется выскочить и броситься под этот танк. А он, гадюка немецкая, ревет мотором от перенапряжения. Ну, сущий зверь! Старается! Весь окоп за собой разворотил, будто по душе моей стальными гусеницами елозит, всё ближе подбирается. Я прикидывал встретить его гранатами, а потом вижу, не успею. Он намного раньше меня в этом окопе похоронит. Вот и стану я без вести пропавшим, что казалось мне самым плохим концом. Схватился я за ружье… В нём, хорошо помню, ещё два патрона осталось! Но оно такое длиннющее, такое тяжеленное! Почти двадцать кило. Едва развернул его навесу, а удержать, чтобы прицелиться, уже сил нет. Сошки-то опереть не на что. И подниматься во весь рост страшно, выдать себя боюсь, чтобы он меня из пулемета не прикончил!

Ну, всё, подумал! Только ружьё в узком окопе всё же ворочал, хоть и из последних сил. Но поздно! Железное брюхо надо мной закрыло божий свет! Танк поверху всё давит, вертится на месте, рычит, обрушивая гусеницами глыбы моей могилы. Я со страха и пальнул, не целясь, куда пришлось. Зажмурился, съёжился весь! Жду конца. Только чудовищный рёв, который и сегодня не забыть, почему-то стал удаляться.

Я глаза открыл. Вижу, чудовище не горит, но ведёт себя странно. Не вальсирует вдоль окопов, а как-то пряменько-кривенько отползает к своим. Башней не ворочает, не ищет свою жертву как раньше. И стрелять перестало. Я ещё подумал, может, экипаж контужен, а то и погиб. Больше тот танк меня не интересовал!

Опять Василий Кузьмич театрально попыхтел «козьей ножкой», которая продолжала испускать синий дым веревочкой. На некоторое время он погрузился в себя, видимо, переживая острейший момент того боя, даже добродушие в тот миг покинуло его лицо, и неспешно продолжил.

– Пока я следил за вторым танком, словно кролик за удавом, обстановка на поле боя изменилась. Понятное дело, не в мою пользу! Я сразу это понял, едва глянул в сторону фрицев. Оба оставшихся танка устремились ко мне. Видимо, отомстить решили. И пехота – туда же! В той ситуации мне сначала следовало заняться танками, но они ведь не орехи! Два танка за три минуты не щёлкнешь! А тех минут немецкой пехоте хватит, чтобы ворваться в мой окоп. Тут-то я и понял, что мой час настал. Я не испугался, но захотелось, знаете ли, хоть на прощание спокойно, без суеты в небо поглядеть – солнце со мной прощаться не захотело, из-за непроницаемых туч оно так и не показалось – да вокруг оглядеться, не пригибаясь от пуль, о матери в последний раз подумать. Она в тот миг – мой последний миг – вздрогнет да заплачет, оставляя в закутках души вечную надежду на моё возвращение. Не может она не почувствовать гибель единственного сына! Хоть ты, батя, думаю я напоследок, вернулся бы домой! Поддержи наш тающий род!

Но недолгое моё прощание прервал свист снарядов. Перелетая надо мной, они аккуратно взрывались вдоль цепи немецкой пехоты. Она сразу залегла, что для меня – лучший подарок! Молодцы, артиллеристы, кричал я во весь голос, родные вы мои, не оставили на погибель! А они для порядка по той пехоте осколочно-фугасными снарядами ещё пару раз шарахнули. Это прижало фрицев к земле, а я сосредоточился на танках. Снова навёл ружьё на тот танк, который на левом фланге под углом устремился ко мне в тыл. Взял я упреждение в один корпус, как учили, и, провожая танк по ходу движения, выстрелил в моторный отсек. Попасть в таких условиях сложно, но чертова машина полыхнула пламенем и зачадила. Из башни показался один танкист, спрыгнул на землю, потом другой. Решил я расправиться с ними, но рёв мотора очередного танка заставил снова схватиться за ружье. Но я опоздал с подготовкой. Через мгновение танк перевалится через мою траншею и уйдет в тыл… Хотя без поддержки пехоты он вряд ли на это отважится! Тогда развернется и начнёт меня утюжить! Ружьё теперь не лучше оглобли! Осталось гранатой! И когда танк с красиво вырисованным белым крестом на боку перевалился через мой окоп, метнул я ему вслед, на моторный отсек, одну противотанковую гранату, а следом и другую. Вторая не долетела. Только гусеницу и разорвала… Но первая, голубушка, своё дело сделала!

– Все четыре танка подбили? – не сдержал кто-то удивления, смешанного с восхищением и недоверием одновременно.

– Да куда же мне, сынки, деваться было! Там ведь должен кто-то выжить! Огляделся я, вижу, пехота, лишившаяся брони, развернулась к дому. А ближе всего от меня, пригнувшись и петляя, тикают три немецких танкиста. В черных комбинезонах, а не в зеленых шинелях, как пехота. И проняла меня великая злость, до самых пяток:

– Куда же вы, говорю я им, гости дорогие? Ведь опять придете, так не лучше ли сразу остаться? Полежите, подумайте! Так, между разговорами с самим собой, я их по очереди и прореживал. Сначала чёрных перебил, потом за зеленых взялся. Ох, и прекрасный карабин из винтовки капитана Мосина сделали, скажу я вам, ребята! Сейчас не время для подробностей, только советую вам в этом вопросе разобраться. А то у вас всё автоматы да автоматы… Другого и не знаете! А жаль!

Так и стрелял бы я, пока в карабинах, которые на бруствере приготовил, патроны не закончились, но опять незадача вышла! Гляжу я, из нижнего люка горящего танка подряд два фрица выбрались, ловко проползли меж гусениц, да в окоп ко мне нырнули. Танкисты, они же мастера по щелям лазить. Метнул я в них ту Ф-1, которую для себя приберёг.

После взрыва установилась тишина. Чуть погодя, смотрю и глазам не верю, шлепает ко мне живой фриц с поднятыми руками… Оттуда, где граната рванула. Как уцелел, везунчик? Комбинезон местами в клочья, а кое-где тлеет… И лицо обгорелое, бормочет испуганно по-своему. Понял я, просит не стрелять, а сам трясётся весь. Пока я думал, что же с ним делать, заметил ещё одного. Тот умело прятался за первым фрицем, держа наготове автомат. Тогда саданул я по обоим из ППД, пока патроны не закончились. Приблизился к ним, проверил самочувствие и подвел итоги – всё, мой бой окончен. И, знаете, эта простая, элементарная мысль неожиданно меня так поразила, что даже голову расперла во все стороны, и тогда я заорал…

Я кричал что-то невнятное, выражающее в тот момент самое удивительное, самое невероятное, понятое мной, о чём ещё минуту назад не имел права даже мечтать:

– Я живой! Живой! Жи-вой! Выкусили, гады! Драпайте, если сможете? Всё равно, ещё встретимся! – Потом я сел, совершенно обессиленный, и почувствовал сильный озноб, который быстро перешел в настоящую лихорадку. Трясло меня тогда всего, зубы стучали, руки подергивались и слезы по щекам ручьями… Сдали мои нервишки! Понимаете, ребята, пока трудно было, я и умирать не боялся, а тут вот – от радости раскис.

Взобрался я на немецкий танк с не просматриваемой фрицами стороны, чтобы согреться от горячего моторного отсека. Посидел, постепенно успокоился, привел себя в порядок и ощутил в душе не радость, а такую пустоту, что ничего меня больше не волнует, не радует, ничего не хочется. Ну, думаю, возможно, я после этой передряги, как малое дитя стал… Будто с нуля жизнь начинаю. И ведь действительно, меня на свете уже быть не должно, если бы иначе вышло. Значит, будем считать, народился заново, да без помощи мамы. Стало быть, я сам себя народил! – хохотал я. – А может, фрицы слегка помогли?

Но с последней мыслью я не совладал и провалился в непробиваемое забытье.


Солдаты в курилке и те, которые плотным кольцом стояли вокруг, молчали. По-разному молчали. Кто-то улыбался, кто-то курил, низко наклонив лицо – может, слезы прятал, сопереживая? Кто-то окунулся в себя, наверное, и сам вспоминал что-то о войне, о своей семье, о погибших на фронте родственниках. Я же наблюдал за всеми с огромным интересом, хотя, как и все, испытывал что-то вроде потрясения. Но не менее важной казалась реакция на рассказ этих мальчишек в солдатской робе. Мне нравилась их теперешняя сосредоточенность, неподдельный интерес и отсутствие примитивных вопросов, охов и ахов. Их, как и меня, больше интересовал не сюжет рассказа, а подробности того боя, который каждый примерял на себя:

– А я бы смог? – спрашивал себя каждый, как мне казалось.


Неожиданно фронтовик возобновил рассказ, хотя все считали, будто потрясший их финал стал концом истории.

– Разбудили меня тогда два бойца из похоронной команды. Один не разобрался, что я живой, только сплю, как убитый. Вот и решил с меня часы снять. Те самые, трофейные. Но я зашевелился, а он, заметив это, ещё и возмутился:

– Гляди! Часы пожалел… От жадности даже воскрес! Ты, что – не убит? – выдавил он такую глупость, словно рассмешить меня собирался своим похоронным юмором. Я спросонок этого не понял, но заметил, что даже от каждого движения того странного киргиза веяло потрясающей тупостью. Пока я разбирался, кто он, и что ему нужно, к нам подтянулся ещё один похоронщик. В его глазах уже светилась какая-то мысль:

– Ты зачем, солдатик, здесь разлёгся? Мы едва тебя не оприходовали как немца. Туда… В братскую могилу. Здесь живых почему-то не видно. Стало быть, работы для нас много, а времени мало! Ты-то сам, не ранен, случаем? Можем пособить…

– Один я тут. И можете не беспокоиться, – ответил им с усмешкой, потому как разобрался в ситуации.

– Так это ты, чертяка, столько тут наворотил? – удивился похоронщик. – Или отсиделся где-то? – но, заметив мою реакцию на последние слова, я ведь за ППД схватился, он, как бы извиняясь, примирительно произнес. – Ладно уж, лежи, а мы тут сами приберёмся.

– Вижу, как вы прибираетесь. А ну, пошли отсюда, стервятники!

– Не шуми, солдатик! – с выработанным давно спокойствием произнёс похоронщик. – У тебя своя работа, а у нас – своя. И не думай, что она мне очень нравится. Когда меня миной покалечило, то после госпиталя в это подразделение и определили. И на товарища моего не серчай, – он мотнул головой в сторону киргиза, – ему тоже не сладко пришлось под Сталинградом. А что с товарищами твоими так обращаемся, так ведь привыкли мы, только мертвыми и занимаемся, обыскиваем, документы оформляем, хороним. От живых людей отвыкли, они нам редко попадаются… Не серчай, солдатик! И с днем рождения тебя! – он широко улыбался. – Может, выпить хочешь? Так у нас завсегда имеется!

– Я отрицательно мотнул головой, спустился с танка и поплёлся к тому месту, где ещё вчера располагался наш ротный и связист с телефоном. Связи по-прежнему не было. Да и откуда ей взяться? Но я заметил, что два связиста этим вопросом всё же озабочены. Выделив меня из среды похоронной команды, они ко мне и обратились:

– Ты здесь главным будешь?

– Не знаю, буду ли дальше, но пока, кроме меня никого не осталось!

– Тогда принимай работу! Вот тебе трубка, сообщи на КП, что связь восстановлена.

– Да, мне-то зачем? Я и позывных не знаю! Со вчерашнего дня, наверняка, всё сменилось?

– Это мы разом! У тебя «Клён», узел связи – «Береза», а у комбата позывной – «Пятый», – подсказали связисты. Взял я трубку полевого телефона и доложил «Пятому», что участок ротной обороны удержан, а немцы отошли, с большими потерями. Комбат как услышал меня, так сразу ротного затребовал. Растерялся я, не знаю, как отвечать, а он мне опять кричит:

– Давай ротного на связь! Где он там, …, сутки не слышал! Да поскорее!

– Так ротного ещё вчера… тяжело… Я со старшиной в медсанбат раненых отправил. А ротный тяжелый был, не выдержал. А я здесь один…

– Как фамилия и звание? Почему не представляетесь по форме?

– Виноват! Красноармеец Потехин я, товарищ «Пятый»!

– Что значит один!? А кто оборону удержал? Кто танковую атаку отбил? Какие потери? Сколько боеприпасов осталось? Докладывайте! Всё докладывайте! Готовы ли немцев встречать, или думаете, войне конец…? Бога за бороду взяли? – не унимался комбат.

– Да, не было здесь никого, товарищ «Пятый»! Не было! Вот и пришлось мне… – долго в трубке слышался только шум, похожий на морской прибой, потом прорезался голос комбата. – Потехин, так ты один остался? А до начала боя, сколько в строю было?

– Только я и был…

– Что? Против роты немцев и пяти танков? Да ещё и живой остался?! Ну, сынок! Ну, сынок! А ты не брешешь мне? Ты, часом, не контуженный? Нет? А я-то думал, что у вас людей достаточно! У меня ведь резервов нет… А ты, значит, «никого здесь не было», – уже со смехом передразнил он меня. – Дорогой ты мой! Удружил, лучше не бывает! Сейчас пришлю тебе замену. Отыщи документы ротного. Карту, прежде всего, и немедленно дуй ко мне! Всё, конец связи! Жду тебя!

– Доплёлся я до КП батальона, выворачивая ноги, едва не на своих четырех. Ведь только солнышко блеснуло, морозец отпустил, и грязь такая сделалась, что вам и не представить! А комбат и внимания не обратил, что я весь в грязи, обнял, расцеловал:

– Выручил ты, Потехин, наш батальон! А я тебя, ты уж прости, раньше и не замечал… Никак не припомню что-то… В батальоне поначалу-то более шестисот человек числилось, а сейчас и двести не наберется! – Ротный рубанул воздух рукой. – Если так воевать и дальше будем, то нам народа всей России не хватит, чтобы ее отстоять! Вот бы каждый как ты, один против сотни фрицев… и выстоял! Кто бы мне сказал такое – я бы ещё и не поверил! Ну, да ладно! Сейчас пообедаем, и со мной к командиру полка поедешь. Вызывает! Велел и тебя привезти! Захотел лично поглядеть.

– Петр Степанович, – обратился комбат к немолодому офицеру, – ты нашего героя отмой до обеда, да переодень в исправное. И сапоги не пожалей… Новые выдай! Заслужил!

– А под вечер, сынки, – продолжил Василий Кузьмич, – приехали мы на КП полка. Комбат велел у входа дожидаться. Всюду народ военный куда-то торопится, все суетятся, только я и сижу без дела, да на женщин из санитарного батальона поглядываю. Забыл уже, какие они из себя. А они все красавицы, чистюли. Поглядели бы на меня утром, засмеяли бы, пожалуй. Потом меня в блиндаж позвали. Вошёл я, представился, как положено, а командир полка – он до того стоял у стола и что-то офицерам объяснял – сразу ко мне направился. А руки у него распахнуты для объятия, обращается к присутствующим:

– Вот, товарищи, полюбуйтесь на нашего героя-богатыря! – обнял он меня, словно сына, поцеловал, а мне неловко даже сделалось за подобную встречу. Только он опять меня обнял, потом взял за плечи и усадил как дорогого гостя за стол, на котором большая карта разложена. Говорит мне командир полка:

– В общих чертах я ситуацию уяснил, но подробности крайне интересны. Как же вы, Василий Кузьмич, в одиночку, да так грамотно оборону выстроили?

– Сам не знаю, товарищ полковник! Только показалось мне, будто всё в том бою было неправильным, что ли. Немцы почему-то обошлись без артиллерии. Да и танки погнали все легкие: броня у них худая и пушка слабовата. Вот мне и повезло.

– Видели? – повернулся командир полка к своим офицерам. – Василий Кузьмич тоже не лыком шит! Сам разобрался! Всё так и есть! Потому мы предполагаем, что немцы где-то концентрируют силы для прорыва. Но раз вы настолько везучий, то, может быть, и впредь вас одного вместо роты будем выставлять? Ведь пять танков подбили!

– Нет, товарищ полковник! Их всего четыре было. – Все засмеялись, а командир полка весело добавил. – Выходит, жалеете, что не все пять?

– Не успел я пожалеть! Немцы помешали! И убитых мне командир батальона лишних приписал. Я их около сорока настрелял. Остальных ещё до меня мои товарищи уложили. День был тяжелый… Четыре атаки. Хорошо, что артиллерия помогла. Просьба у меня, товарищ полковник, я же о многих товарищах своих знаю. Ну, как воевали, как погибали… Ротного теперь нет, чтобы родным отписать… Я много знаю. Мне надо…

– Не волнуйтесь, Василий Кузьмич! Эту печальную работу сделаем. И ваша помощь будет в самый раз. Мы же знаем, рота держалась геройски, и погибла вся тоже геройски; хорошо хоть ты, сынок, остался…

– Еще старшина наш, Петрович, остался! И два бойца из второго взвода, оба тяжелые. Я их перед боем в тыл отправил.

– Их тоже нет! – ответил командир полка. – Старшина Каленчук погиб от немецкой мины, выпущенной по нашей артиллерийской батарее. Это она вам помогала, пехоту отсекала. А к остальным раненым слишком поздно помощь пришла. Вечная им память, нашим героям! А вас я сейчас обрадую. Во-первых, с этой минуты вы – не красноармеец, а старший сержант, поскольку уже проявили себя хорошим младшим командиром. А во-вторых, мы тут представление подготовили о присвоении вам, Василий Кузьмич, звания Героя Советского Союза! Сегодня же и отправим. Вы только проверьте. Всяко случается, год или место рождения неточны, или… В общем, проверить надо! Исторические бумаги не должны содержать ошибок. Но почему не вижу радости, Василий Кузьмич!

– Служу Советскому Союзу! Только… я же… не Валерий Чкалов, не Александр Матросов, а я кто… И вдруг – Герой… Боязно мне это очень…

– Нет, вы поглядите! Боязно ему! Вот он – русский солдат! С танками воевать один на один не страшится, а награды получать ему боязно! Сразу видно, что не за награды воюет! Но вы не волнуйтесь, Василий Кузьмич, мы лишнего не припишем! Стыдиться вам не придётся! Четыре танка лично подбили в неравном бою с помощью противотанкового ружья и гранат. Уничтожили в бою сорок пехотинцев. И самое главное, всё это совершили в отрыве от основных наших сил! С особой отвагой! Бой вели с целой ротой немецкой пехоты, усиленной танками, но не допустили прорыва участка обороны! Именно так в представлении мы и указали. Так что, не тревожьтесь! Или у вас иная причина имеется, чтобы от награды отказываться? Всякое ведь бывает! Слушаем вас!

– Уважительных причин не имею! Только, знаете, товарищ полковник, с такой наградой мне очень выжить захочется… Чтобы домой героем вернуться! У нас же никто и не поверит, что Васька Потехин настоящий Герой со Звездой! Да только, есть скверная примета – если станет красноармеец щадить себя в бою, то недолго ему осталось! Потому-то мне не до веселья, товарищ полковник…

– Теперь понятно! – командир полка от смеха схватился за живот, апеллируя к присутствующим. – Вы, Василий Кузьмич, ещё и философ! Я вас уверяю, что не встречал ни одного героя, который бы награды ценил больше, чем свою честь. И вам, надеюсь, это не грозит! Впрочем, может, я рано вас уговариваю, ведь награды пока нет! – командир полка развел руками. – Но я верю, что будет. Подвиг-то – налицо! И будет в нашей дивизии шестой Герой! Желаю вам удачи. Возвращайтесь в батальон с вашим комбатом, а прочие указания по службе лично от Дмитрия Степановича и получите. Ещё раз – спасибо за стойкость и отвагу! За то, что не сдали ротный участок обороны, не подвели родной полк. Иначе обошли бы нас немцы… И было бы тогда нам забот! До свидания, Василий Кузьмич! – командир полка двумя руками пожал мне руку, потом обнял. – Вопросы есть?


Фронтовик, видимо, окунувшись в прошлое, улыбался:

– Теперь всё это приятно вспоминать, но тогда впереди ещё целых два года ужасной войны… Хотя об этом тоже никто не мог знать и, тем более, не мог ничего знать о своей судьбе!

– Товарищ прапорщик, – нарушил паузу кто-то из солдат. – А обещанную Звезду Героя вам вручили или нет?

– Вручили, сынки. Очень скоро вручили, 12 января сорок четвёртого года. Командир дивизии вручил в присутствии других командиров и начальников. И весь номер нашей дивизионной газеты мне посвятили. Потому все в дивизии обо мне узнали. Помню, как корреспонденты обо всём расспрашивали, одни и те же вопросы мне задавали, словно на допросе, будто запутать хотели. Будто, ждали от меня более интересной истории, чем я мог им рассказать! Смешно мне стало! Пишите, говорю я им, что пожелаете, если мои рассказы вам не подходят! Так и сказал! А они так и сделали! Потом перед ребятами было стыдно. Смотрят на меня они и смеются! Мол, герой-то ты настоящий, Кузьмич, это мы понимаем, но врать – непревзойдённый мастак! Но как-то всё по-доброму происходило… Потому что уважали! Уважали не за мои заслуги – там каждый такой, – а за то, что не зазнался я со столь высокой наградой. Но всё это, уже другая история.

– Товарищ прапорщик! А почему вы не носите награды? Даже колодок медалей и орденов у вас не видно!

– Тут двумя словами не обойдешься… Целая история с моей Звездой потом приключилось. Да не всяк в неё поверит… Ведь нет у меня ни той Звезды, ни ордена Ленина, сынки.

Посыпались заинтересованные вопросы, которые сводились, в общем-то, к желанию немедленно услышать версию пропажи наград и продолжение истории. Но старшина поднялся со скамейки и даже в лице преобразился, сбросив с него печать воспоминаний.

– На сегодня – всё, товарищи солдаты! Тайн у меня от вас нет, но сейчас – все бегом на построение! Мне сегодня ещё в наряд на кухню заступать. Как-нибудь потом расскажу…

Василий Кузьмич выбросил истлевшую в пальцах «козью ножку», одернул полевой китель и направился к лагерной линейке, располагавшейся перед палаточным городком.


В тот момент, – продолжил Алексей Петрович, – кто-то сжал мой локоть. Я обернулся. Это командир батареи приглашал с ним пройтись к месту построения дивизиона.

– Ну, что, Алексей Петрович? Завораживает наш фронтовичок? – спросил комбат.

Продолжая идти рядом, я скосил свой взгляд, стараясь заглянуть в его лицо так, чтобы не выдать своего удивления. Потому и ответил вопросом:

– В ваших словах, товарищ майор, прозвучало неуважение к фронтовику, странное для меня после услышанного. Или мне показалось?

– Разумеется, показалось! Это слово, обидное, на первый взгляд, вызывает совсем другие чувства и вопросы! Знаешь, Потехин, конечно, человек удивительной судьбы, если его послушать… И интереснейший рассказчик! Более того, скажу! Трудно отыскать фронтовика, который бы так точно и в деталях описывал события тех лет. Вот только в сорок пятом, когда страна закончила воевать, нашему Василию Кузьмичу было всего тринадцать лет!

– Как… Как это? Значит… – совсем потерялся я в догадках. – Нет! Не может быть! Не может… Неужели сплошной вымысел?

– Не сказал бы, что так! Всё сложнее. Не только ты, Алексей Петрович, задавался этим вопросом. Поначалу все мы недоумевали. Понимали же, что с нашим товарищем-фронтовичком того, о чём он повествует, быть не могло, хотя бы по возрасту! Но высказывать свои сомнения в лоб не считали возможным. Недопустимо обижать человека подобными подозрениями! Потому кое-кто подтрунивал, но Василий Кузьмич обычно не отвечал, лишь пожимал плечами. Мол, думайте, как хотите! Причем делал он это весьма убедительно! Очень солидно получалось!

– И что же? – перебил я. – Все так и поверили не фактам, а солидности?

– Не спеши! – остудил меня комбат. – Мы, конечно же, со временем проверили некоторые его байки. И, знаешь, с удивлением обнаружили, что все даты, вся география событий, нумерация армий, дивизий и полков, даже фамилии командиров – всё до мелочей совпадает с официальной информацией! И огромное впечатление производили его рассказы…

– Это я на себе уже почувствовал! – сознался я, хотя это было ни к чему, ведь именно с моих восторгов этот разговор и начался.

– Вот и я… – продолжил комбат. – Если бы я не знал, что в годы войны он был мальчишкой, то не усомнился бы ни в едином слове! У меня даже закралось сомнение. Может, он умышленно мошенничает. Просто изучил несколько реальных историй и судеб и, опираясь на свои фантазии и уникальный талант рассказчика, повествует от первого лица. Ведь вполне такое возможно! Вообще-то, ему бы книги писать! Зачитывались бы все, как сейчас все заслушиваются! Но это всё, Алексей Петрович, что я могу тебе сообщить! Как понимаешь, полной ясности ни у кого нет! Вроде бы мальчишкой был, но с другой стороны, откуда столь глубокие познания? Ни в какой книжке такого не прочитаешь! Потому никто выдумщиком его так и не называет, но и верить до конца никто, в общем-то, не собирается! Наступило некоторое равновесие – он не трогает своими рассказами нас, офицеров, а мы – не трогаем его, когда он делится своими воспоминаниями с солдатами! На мой взгляд, он, скорее всего, историк, артист или популярист. Вот, какое я слово придумал! Смысл его понятен?

Я утвердительно кивнул.

– А если ещё оценить морально-воспитательный аспект бесед Василия Кузьмича с нашей молодежью, то ему и вовсе цены нет! Наши мальчишки воспринимают его, старшину батареи, исключительно, как отца. Они же к нему тянутся всей душой… А он для них и есть отец – строгий, умный, справедливый. Вот так-то, Алексей Петрович! Побольше бы нам таких выдумщиков, тогда все солдаты героями бы становились. Он же воспитателем работает эффективнее любого замполита!

– Но должен же он как-то объяснить отсутствие тех самых наград? И странное несоответствие своего возраста! Есть же личное дело, послужной список, документы о рождении и образовании, представления к наградам, наконец! Неужели в документах ничего нет? Неужели официально его самого об этом не спрашивали? Можно ведь, как-нибудь тактичнее?

– От чего же! Конечно, спрашивали! И ответ получили! Вполне определённый! Только этим ответом он нас совсем в тупик загнал. Обосновал все ответы настолько убедительно, что мы не могли не поверить. Хотя какие-то сомнения, конечно же, остались. Но о них – как-нибудь в другой раз! А ты, Алексей Петрович, обязательно послушай его рассказ о наградах! Очень рекомендую! Весьма занятная история выходит!

– А если коротко, то в чём же её суть? А то у меня теперь только этим голова будет занята.

– Ну, ладно! Сколько успею… В марте сорок четвёртого года их дивизия прорывала оборону немцев на главном направлении удара тридцать седьмой общевойсковой армии. Прорвала успешно. Стала развивать наступление. И надо же, в силу не выясненных тогда обстоятельств, армия не дождалась поддержки от соседних дивизий. Ни с левого, ни с правого флангов! Немцы как будто этого и ждали. Они двумя отсекающими ударами с флангов окружили наступающую дивизию. И, разумеется, отрезали ее от основных сил армии и собственных резервов. Надеюсь, после академии ты понимаешь, что должно случиться дальше?

– Понятно! Дальше должно начаться последовательное истребление. Но почему соседние дивизии тогда не помогли? Ведь на ком-то была за это ответственность!

– И это понять, в общем-то, можно, – подтвердил комбат. – Армия уже не могла противопоставить немецким танковым дивизиям достаточно сил и средств, а наносить артиллерийские удары пришлось бы вообще вслепую. В том числе, по нашим окруженцам. Вот и осторожничали все, что немцам только на руку.

– Без риска не бывает побед! – решил я показаться мудрым полководцем с лейтенантскими погонами. Комбат лишь усмехнулся:

– Немцы действительно сразу приступили к последовательному уничтожению окруженной дивизии. Как раз в это время, по рассказу Василия Кузьмича, комбат сам предложил ему закопать все их ордена. То есть, награды Василия Кузьмича и свои. К немцам с такими наградами попадать не резон. Кроме того, на фронте все орденоносцы были обязаны предотвращать попадание своих наград в руки противника. И они это хорошо знали. Таким образом, комбат вполне разумно предложил всё запрятать в одном месте на случай, если при прорыве из окружения что-то с одним из них случится. Ведь других орденов в их батальоне на тот момент не было, ну, а медали – у них другой вес и достоинство. Вот и закопали они свои награды и документы в хорошем месте, как им тогда показалось. Запомнили всё наверняка! Сделали отметки на деревьях, нанесли условные знаки на карту. В общем, все меры, вроде бы, приняли, чтобы потом заслуженные награды себе вернуть. И, такая возможность, как о том поведал наш фронтовик, им представилась совсем скоро – недели три прошло – да только места того они не узнали! Можно сказать, не нашли. Точных координат, чтобы до метра, у них не было, только приметы многочисленные, но после того, как в этих местах поработала наша и немецкая артиллерия, и танки с обеих сторон покуролесили, вся местность, весь лесок этот несчастный, стал неузнаваемым. Словно специально вся оружейная мощь на него обрушилась, чтобы всё перемешалось – деревья, грунт, тропинки, рельеф. Даже ручья, на который оба надеялись, как не бывало! Одни рытвины, окопы, наполовину засыпанные землей, деревья, вывернутые с корнями, и воронки! В общем, типичная картина после отчаянного боя с применением мощной техники и разрушительного вооружения! Потому и не вышло у них ничего. А потом их армия покатилась на Запад. Некогда им стало возвращаться, не отпускало командование, вот и отложили поиски до Победы.

– Но ведь можно как-то восстановить и награды, и документы на них! И должны же документы остаться у самих награжденных, в конце концов, и в архивах! Неужели они не обращались?

– Пытались, конечно! Как теперь утверждает прапорщик Потехин, сделали они с комбатом тогда всё, что могли в тех условиях. Буквально землю рыли вокруг, но так и не обнаружили заветного местечка и той гильзы от 57-миллиметрового снаряда. В неё когда-то они своё добро упаковали. И потом ещё восстановить свои награды пытались… Да только награды не восстанавливают! И с документами не так всё просто оказалось. Комбат ведь в том окружении собрал все личные документы и у красноармейцев, и командиров, в том числе и наградные, – не по собственной инициативе, так было положено! И тщательно захоронил их, чтобы немцы не смогли воспользоваться всем этим против нас. Но награды-то свои комбат с Потехиным запрятали отдельно, опасаясь, что свои же бойцы на них позарятся. Людей-то в батальоне больше пятисот человек. За каждого ручаться не станешь! Случались и предательства, и перебежчики, и диверсанты, внедренные немцами. Многим из них пригодились бы высшие награды нашей страны, даже без документов, даже на чужое имя. Оно и понятно – орден Ленина и Золотая Звезда Потехина, а ещё и ордена комбата, я не знаю, какие у него были! Но, кроме тех наград у Василия Кузьмича ещё имелась именная грамота Президиума Верховного Совета СССР. Она-то и является основным доказательством того, что он Герой! Но размеры грамоты настолько велики, что Василий Кузьмич, когда ему её вручали, даже растерялся. И понять его можно. Как красноармейцу в полевых условиях сохранить такой неудобный документ, не измять, не испачкать? Да, мало ли что с той грамотой произойдет? Не носить же её, как икону?

– Можно было в штаб отдать! Там ведь много всяких документов хранилось… – подсказал внук.

– Верно, Серёжа. Комдив сам и предложил Василию Кузьмичу сдать грамоту начальнику штаба дивизии на хранение. Так, кстати, и другие Герои его дивизии поступили. Ну, и сдал, конечно! И голова не болела. А когда дивизия оказалась в окружении, то от многих документов штабу пришлось поспешно избавляться, чтобы немцам не достались. Заодно и те грамоты сожгли. Потому их потом и не отыскали. И не мудрено! Документов много пропало или пострадало. Война! Но Василий Кузьмич после выхода из окружения со своим батальоном не сразу об этом узнал. Ему и в голову не приходило, будто в надежных сейфах штаба дивизии с грамотой могло что-то случиться. И узнавать об этом было неловко. Ещё посмеются, будто соскучился или полюбоваться пожелал! Нечего, мол, занятых людей от дела отвлекать, даже если Герой!

– А личные документы? – не выдержал я. – Как же офицеры обходились без удостоверений личности?

– Формально это невозможно! Но обоим орденоносцам удостоверения не очень и нужны были, пока среди своих, практически родных, воевали. По правде, говоря, для порядка они пытались всё восстановить, но в особом отделе что-то тогда замутили. Мол, когда из окружения вышли, проверке тщательной не подвергались, потому, как всего три дня окружение продолжалось и, якобы, при многочисленных свидетелях всё происходило, однако сомнения закрались? Ну, знаешь, как у нас любое дело могут, даже простое и понятное, превратить в неразрешимую проблему! Вот командир батальона, пока был жив – позже он погиб – и посоветовал подождать до лучших времен. А лучшими они для наших героев так и не стали!


Мой командир батареи приостановил свой рассказ, а я испугался, что он больше ничего не знает. Но нет, опять заговорил:

– После войны у Василия Кузьмича только справка какая-то, выданная в родной дивизии, и осталась. Потому всяких проблем оказалось много. И в первую очередь следовало восстановить личные документы, поскольку без них – никуда! А это восстановление, сам представляешь, какая морока! К тому же, как я полагаю, сразу после войны обращений по поводу восстановления паспортов были миллионы и больше! От пленных, интернированных, оккупированных, потерявшихся, попавших в чужую часть после госпиталя, раненых и убитых, убитых, но «воскресших». Все конторы работали с предельными перегрузками. Ведь не просто же выдавали, а тщательно проверяли обстоятельства утраты прежних документов и характеристики самих заявителей. Потому и запутали дело, замутили его и попросили Василия Кузьмича с его непростым вопросом обратиться несколько позже, если можно, да ещё самому отыскать какие-нибудь подтверждения. Вот и ждал Потехин, сколько жизнь позволяла. И дважды начинал всё заново.

– Да! Безнадёга… В такое нам, ко всему привычным, поверить легко! – подтвердил я.

– Вот именно! – продолжил комбат. – Но в архивах опять что-то неделями искали, не находили, проверяли, уточняли и выдали однажды новый паспорт и дубликат свидетельства о рождении. И уже это хорошо! Но по новым документам оказалось, будто рождён Василий Кузьмич не в 1922 году, а на десять лет позже! Пытался Потехин эту ошибку оспаривать, мол, откуда взялась такая дата, но канцелярская система своих ошибок признать, разумеется, не пожелала. Мол, документ не нами выдан, а вышестоящими организациями! На основе тщательных проверок! И мы не имеет права приписать вам ещё десять лет, даже не просите! Обращайтесь в вышестоящие инстанции для перепроверки!

Он им в ответ:

– Да вы на меня поглядите, уважаемые! Сколько мне лет, по-вашему! Неужели шестнадцать? Вы своим бумажкам верите, больше чем глазам?! А ему в ответ: «Ничего не знаем, товарищ! Не имеем права своим глазам верить! На фронте все быстро старели! Нам для внесения изменений документальные подтверждения и указания нужны!»

Смотрю, смеется мой командир батареи. С удовольствием смеётся над этой ситуацией и всей канцелярской системой. Может, и сам вспоминает о своих злоключениях, либо что-то прокручивает, но, в общем, вполне справедливо:

– Эта система самого стойкого мужика доведет до инфаркта, но только не до естественного и разумного разрешения! Исправили бы документы, только и всего. Так нет же, опять растянули свои проверки на несколько лет. А он, бедный, когда жениться надумал, рассказал невесте некоторые подробности своих злоключений. Ну и что? Она сначала посмеялась, а потом, осознав всю сложность и запутанность его ситуации, спрашивает Василия Кузьмича уже серьезно, чей же он, всё-таки, шпион! Боязно мне, говорит она жениху, теперь за тебя выходить, если ты такой ненадёжный! В любой момент можно вдовой остаться!

– Вот же, стерва! – среагировал я.

– Ну да! Вроде бы шутка, да только, по словам нашего Героя, не только его женитьба из-за тех документов сорвалась… В наградном отделе нашего министерства и в Верховном Совете его заявления рассмотрели… Всё, как положено! В указанные сроки ответили, что не признали обоснованными заявления Кузьмича, поскольку такие награды действительно были в своё время выданы, но выданы они человеку с другими паспортными данными. Он на десять лет старше! Стало быть, другой человек! Однофамильцев-то в стране много! Даже с полным совпадением имени и отчества. Потому важны дополнительные сведения – место рождения, дата рождения, место призыва и прочее. А если уж даты рождения не совпадают, то система и шевелиться не станет! Им сразу несоответствие понятно! И ведь формально-то все правы! Но могли же задницами своими пошевелить, глубже архивы копнуть! Нет! Решили формально отписаться! Мол, дата рождения не совпадает, значит, свободен! Но что ему-то прикажете делать? Решил Василий Кузьмич опять подождать. Может, кто-то у них уволится, кто-то новый придёт, более добросовестный и понятливый! Да только со временем, натерпевшись, плюнул Василий Кузьмич на всё! Как ни жаль наград, решил прекратить бесполезную волокиту! Вот так он свою историю нам объяснил. А теперь у него опять несоответствие наклёвывается! Скоро ведь на пенсию увольняться по возрасту, а по документам он совсем молодой! И все годы фронтовые…

– Так можно однополчан отыскать… Свидетелей-то много! Герой – он ведь на виду был!

– И мы ему так советовали. Только он, говорит, что много раз пробовал. Война всё сильно усложнила. Командир батальона погиб на его глазах ещё в ходе наступления на Запад. Следы командира полка отыскал уже после войны, но, приехав за поддержкой по своему делу, оказался на его похоронах. А начальник штаба тоже погиб. Командир дивизии оказался недоступен. Он теперь большой начальник! Все пути к нему обрублены, чтобы смертные зря не беспокоили. Да и другие однополчане не живут, а мучаются в городах и весях! У всех своих забот – выше крыши, а крыша та давно течёт. Вот и делай выводы. Но знаю, значительно позже, уже когда у нас служил, Василий Кузьмич сделал ещё одну попытку… Только и она ничего не дала. Впрочем, может, я что-то напутал во всей этой кутерьме… Ты его сам расспроси. Может, что-нибудь дельное посоветуешь. Вот так-то, Алексей наш Петрович, дело было! Теперь будешь спать спокойно?

– Как бы ни так! – разуверил я комбата. – Вопросов появилось ещё больше!

*

– Вот такая история необычная, Сережа! С тех пор прошло сорок лет! А после боев, о которых рассказывал сам Василий Кузьмич, вообще утекло – представить трудно – шестьдесят пять лет! Давно нет моих друзей-однокашников. Сашка дослужился до больших звезд, стал генерал-лейтенантом в Управлении Министерства обороны. Но, чудак-человек, так и не перестал задавать неприятные вопросы. Нельзя сказать, что этим он многое изменил в нашей дряхлеющей армии, но вода и камень точит. Служил он Родине, себя не щадя! И след оставил, за который ему, последнему из могикан, надо всем большое спасибо сказать. Но не сказали! А нынешние деятели уже ни за что не скажут! Наградой Сашке стали только два инфаркта.

Алексей Петрович сделал долгую паузу.

– А Димка мой погиб в Афганистане… В самом начале… Ничего не успев… Такова его офицерская судьба. Потому-то, наверное, для современных мальчишек она и перестала быть привлекательной. Зато даже дезертиры или, как их называют ласково, уклонисты, с удовольствием отмечают день защитника отечества, словно свой праздник! Парадоксы нынешней власти! А защищать отечество даже при крайней необходимости теперь намерены почему-то не многие! Болен народ наш! Тяжело и безнадёжно! Совесть он утратил…

– Не надо дед! Во мне-то ты уверен? И среди других ребят много нормальных, на кого нынешнее разложение почти не повлияло! Я-то знаю! Я – среди них!

– Ты, Серёжа, начало нашего разговора вспомни… Ты-то сам как о своих одногруппниках отзывался? А с Димкой, не досказал я тебе, встречался я накануне его убытия… Он был, как всегда, откровенен и уверенно заявлял, будто иначе нам нельзя. Мол, войти в Афганистан нас вынудили американцы. И сделали это совсем неглупо, что с ними редко бывает. Они поставили руководство Советского Союза перед труднейшим выбором. По большому счёту этот выбор сводился к одному – входить в Афганистан в сложившейся ситуации или не входить? Причем любое решение для нашей страны в перспективе оказывалось очень плохим! Всё же решили войти, откликнувшись на мольбу законного афганского правительства. Только вышло так, что за счет нашей военной поддержки это правительство стало поддерживаться лишь меньшинством местного населения. Стало быть, для большинства афганского населения советские войска оказались уже не защитниками, а агрессорами. Вне закона! Американцы это большинство ловко направили, поддержали, снабдили… Ну и началось на долгих десять лет…

– Тихо, дед! Кажется, бабушка из дневного стационара вернулась… – Сергей взглянул на часы. – Ну, да! Мы с тобой основательно заговорились!

Через некоторое время, достаточное чтобы снять верхнюю одежду, в дверях показалась бабушка:

– Ну что, старый? – обратилась она к мужу. – Опять тревогой за весь мир объят? И опять Сергею жизнь своими байками усложняешь? Будто ему своих забот не достаточно!

Алексей Петрович усмехнулся:

– И как мы, Серёжа, столько времени без нашего старшины обходились? Теперь, внучок, нам построение устроят! С полной выкладкой!

– Ну, давай, давай! – вставила жена. – Только не делай вид, будто ничего плохого тут не происходит! Я обратное уже по твоему лицу вижу… Раскраснелся-то весь! А ты, Сергей! Марш отсюда! Не мешай деду отдыхать! Как маленькие оба? Хоть силой вас по разным углам разводи!

*

После ужина, воспользовавшись семейной неразберихой в кухне, Сергей дождался, когда дед останется в одиночестве, имея ввиду возобновление прерванного разговора:

– Дед! Я не перестаю думать о том бое Василия Кузьмича… И, знаешь, всё равно не верится, что его рассказ не является вымыслом! Ты сам разве не сомневался в этом?

– Я и не удивлюсь твоим сомнениям… Вы, совсем молодые ребята, о войне знаете лишь по кинофильмам. Оно и хорошо! Только большинство из них являются лишь вымыслами о войне. Разумеется, с пальбой и эффектными вспышками и прочей ерундой! И вся эта киномишура нужна не для того, чтобы зрители почувствовали, что представляет собой реальная война, а как раз, наоборот – чтобы сформировать совершенно неправильное представление о ней! Вот эта цель обычно достигается очень хорошо! Ты заметил, что на экране люди жизни лишаются, а в зале или перед телеэкраном редко кому от этого страшно? А если показать не мишуру, а настоящую войну, то люди надолго покоя и сна лишатся!

– Дед! Я рад тебе поверить… Наверное, так всё и есть в действительности! Но, знаешь, не верится как-то, будто я совсем уж бестолковый! Будто сам ничего не понимаю! У меня ведь тоже сложились некоторые представления…

– Так и я об этом говорю! Твои представления не соответствуют действительности, так как сложились они, большей частью, на основе именно таких фильмов, далёких от реальности! Уж не скажу тебе наверняка, специально всё в них вывернуто наизнанку или по неумению и недомыслию! Не знаю, с какой целью! Но вывернуто! Это – абсолютно точно!

– Дед, ты так и не ответил… Ты сам разве не сомневался в том, что тот бой был настоящим?

– Нет! В этом я никогда не сомневался! Я сомневался лишь в том, участвовал ли в нём Василий Кузьмич лично или же там был кто-то другой? А Василий Кузьмич в рассказе всё перевёл на себя.

– Ты меня, дед, не слышишь! Один солдат против сотни… Против стольких танков! Разве это реально? Разве это не вымысел? Разве правда может быть такой, будто в боевике? Будто враги ненастоящие или все как один поддаются! Разве это не банальная героизация войны, против которой ты и выступаешь?

– Потому-то тот бой Василия Кузьмича как подвиг и оценён, Серёжа! Настоящий подвиг всегда людей потрясает своей невозможностью! Все его на себя примеряют – смог бы я такое повторить или кишка тонка! Себя в той ситуации представляют и содрогаются от ужаса! А герой, защищая Родину, ломает обывательскую логику! Потому он и герой! Например, что ты знаешь о Николае Сиротинине?

– Фамилия вроде бы знакомая…

– То-то и оно! Ничего не знаешь! А ты узнай! Узнай, Сережа! Загляни в свой любимый интернет… Наверное там о нём люди пишут…

– Хорошо! Я обязательно поищу! – пообещал Сергей. – Но мы же не о нём речь ведём! Разве пример докажет, был ли тот бой в действительности…

– Ещё как докажет! – уже успокаиваясь от излишнего возбуждения, вызванного непониманием внука, подтвердил Алексей Петрович. – Николай Сиротинин в сорок первом один со своей пушкой более двух часов сдерживал целую дивизию немцев! Повторяю! Он был один! И с пушкой управлялся один, и со всеми немцами! Однако немецкая дивизия его усилиями и мужеством потеряла одиннадцать танков! И десяток бронемашин! И десятки захватчиков были убиты… Тем не менее, немцы хоронили его с воинскими почестями, признавая его солдатский подвиг достойным самого высокого уважения! Они были потрясены внутренней силой этого советского человека. Но, судя по твоей реакции, в эту историю ты вообще не поверишь! Так ведь? А о ней никто не спорит, как о невозможной… Ведь были живые свидетели! Остались и немецкие дневники с описанием тех событий!

– Я обязательно поищу и обязательно почитаю! – опять пообещал Сергей.

– Раз уж так у нас с тобой пошло, то поищи сведения и о лейтенанте Колобанове. В августе сорок первого ему, командиру танка КВ, приказали остановить немцев на Лужском направлении. Они рвались к Ленинграду. И он врага остановил! За полчаса боя подбил двадцать два танка! Немцы надолго прекратили попытки прорваться там, где встретили убийственный для них отпор. А другой дороги там не было…

– Тоже поищу, дед! Можешь не сомневаться!

– Поищи, поищи… Но в этих историях, кроме ответа на твои сомнения – мол, возможно такое или нет – меня, когда сам эти истории узнал, больше взволновало другое. Понимаешь, Сиротинин-то погиб, и много-много лет потом энтузиасты и свидетели его подвига взывали к властям, чтобы увековечить и этот подвиг, и самого героя. К этому делу почти безнадежно подключился даже Константин Симонов. Как-никак – председатель союза писателей. Но на каком-то уровне власти всему упорно препятствовали! Их упорство можно сравнить только с тем, которое проявил сам сержант Сиротинин, сражаясь в одиночку с дивизией немцев! Но теперь с ним, даже мертвым, сражались уже советские чиновники! На мой взгляд, отъявленные негодяи! Лишь спустя много лет борьбы, они снизошли, наградив героя, перед которым склоняли голову даже фашисты, всего-то орденом Отечественной войны первой степени! Разве это соразмерно его подвигу?

Сергей растерянно поглядел на деда: «Неужели и в этой истории случилось что-то совершенно непонятное! Как же так? Почему противодействовали награждению? Зачем? Исходя, из каких соображений? Они ведь тоже советские люди! Казалось бы, должны, как и все, гордиться, почитать, восхищаться! Значит, воздавать должное! Как и все! А они – стремятся скрыть… Почему так трудно было кому-то из чиновников назвать героем истинного героя? Что это, если не самая настоящая антисоветская деятельность, направленная против самых достойных представителей нашего народа?»

– Но и это не всё, что меня до сих пор возмущает! – продолжил дед. – Лейтенант Колобанов после того боя остался жив. И после войны долго жил, весь израненный. Вот ведь как повезло! Но не повезло ему в другом! Его самого и весь экипаж танка после боя совершенно заслуженно представляли к званию Героя Советского Союза, но…

– Что? Неужели опять отказали? И это – за двадцать два подбитых в одиночку танка? За выполнение с честью важнейшей задачи, выполнить которую они в принципе не могли своими силами? – не сдержал своего удивления Сергей. – Не может быть!

– Может, Серёжа! По крайней мере, лейтенанта Колобанова наградили всего-то орденом Красного Знамени… Тоже внушительный орден… Но подвиг-то вполне заслуживает высшей награды – ордена Ленина и Золотой Звезды. А, может, даже не одной!

– Пожалуй! – согласился внук. – К твоим героям я могу добавить командира подводной лодки Александра Маринеско! Он стал настоящим рекордсменом по тоннажу потопленных вражеских судов, но звания героя также не дождался. Там какие-то местнические соображения преобладали, кажется… Или зависть! А вообще-то – подлость!

– Да, да! И Александра Маринеско я помню! – подтвердил Алексей Петрович. – Но опять кто-то бессовестный, но с решающим голосом, упёрся! Хотя звания героя тогда давали и за значительно меньшие по своей значимости подвиги! Так у нас и воевали – одни подвиги совершали, а другие прикладывали усилия, чтобы о них не узнал народ! И я не верю, что все гадости делались случайно! Кому-то это было очень нужно! Такое впечатление возникает, будто на многих важных должностях сидели скрытые враги, которые тайно, но эффективно подгрызали корни нашего народа! Мы же все, в отличие от них, были обычными советскими людьми и наивно полагали, будто вокруг нас такие же советские люди-патриоты! Но, видимо, и впрямь, куда ни глянь, всюду ловко пристроились умело маскирующиеся враги! Подтачивали они советскую власть, подтачивали, а когда мы все спохватились, когда додумались до той простой мысли, что они – враги, оказалось поздно. Они уже сожрали нашу страну! Сожрали с потрохами, хотя мы, как будто, и живы до сих пор, но кто мы, если страна теперь не нам принадлежит! Всюду закрепился на самых грязных человеческих пороках звериный капитализм. Попробуй его выкорчевать! Не дадут! Теперь даже армия легко будет направлена против народа!

– Ты, дед, никак не успокоишься из-за поражения своего социализма? Привыкнуть пора! Да и не так уж нынешний капитализм плох… Погляди вокруг – купить можно всё, что угодно! Ни очередей, ни дефицитов! Зайдешь в любой магазин, так там не ты в очереди ждешь, а тебя ждут, лишь бы только хоть что-нибудь купил!

Алексей Петрович не ответил. Он пытался понять, каким образом дал такого маху, если даже у его родного внука, который всегда под крылом деда, вырываются столь невежественные по своей сути обобщения. Многое, выходит, старый дед не доглядел. Но теперь переубеждать внука почти бесполезно! Зараза обычно крепко въедается – ей аргументы никакие не страшны.

– Разве ты с этим не согласен? – удивленно уточнил Сергей. – И правда ведь, теперь всё есть! Поскольку производительность труда при капитализме выше! А еще и стремление всем угодить работает… Понятное дело, для своего же блага угождают, но при социализме и такого не наблюдалось! Я не прав, дед? Почему ты так странно замолчал?

– Устал я, Серёжа. Условимся так: я немного отдохну, а ты за это время сам попробуешь разобраться в том, что теперь мне сказал. Лады?

– Ага! Значит, не согласен! И считаешь, будто в любом случае неправым должен оказаться я! Так? – догадался Сергей.

– Так, Серёженька! Именно так! Раньше в подобных случаях говорили – жизнь покажет! Но в нашем случае она уже всё что могла, показала! Тебе осталось только внимательно это подмечать и делать правильные выводы!

– Ладно, ладно! Но последний вопрос… Так ты после того знакомства с Василием Кузьмичом ещё встречался? – поинтересовался Сергей.

– Конечно! Мы не однажды с ним беседовали. И, знаешь, всякий раз он меня удивлял реалистичностью своих историй. В ту пору таких совершенных диктофонов не было, как у тебя. Записать всё, как есть, не представлялось возможным. Потому все рассказы Кузьмича остались только в памяти людей. Если помнят, конечно!

– Ещё бы, не жаль! Мне уже не придётся его послушать! – подтвердил Сергей.

– Да! Даже в нашем дивизионе не все знали… Позже я выяснил, что Василий Кузьмич вообще не любил вспоминать о войне, потому делал это редко. Так, – иногда! Если нахлынут воспоминания! Или надумает молодежь уму-разуму поучить. Представляешь, как мне повезло! Чистая случайность! И жаль мне, что наши судьбы разошлись. Скоро я уехал на Дальний Восток, а уже там из письма узнал, что и Кузьмич вскоре уволился из армии. Подался он на родину, в Чувашию или Татарию, где его следы для нас окончательно затерялись.

– Так ты выяснил всё-таки, дед, воевал он или нет?

– В лоб спросить об этом я не решился. Опасался оскорбить. Только, знаешь ли, мне кажется, будто в его судьбе не это главное! Воевал, не воевал… Какая разница, если всегда, когда речь заходит о войне, у меня обязательно всплывает именно его образ. Образ того самого фронтовика с дивными пшеничными усами, с козьей ножкой и неповторяющимися рассказами, потрясающими своей достоверностью. И я абсолютно уверен, как бы там ни было, что его рассказы содержали военной правды значительно больше, нежели каких-то выдумок. Знаешь ведь, опытные рассказчики всегда используют для подогревания интереса свои особые приёмчики. Наверное, и Кузьмич что-то себе позволял, но не в ущерб достоверности.

Алексей Петрович надолго замолчал. Может, он переводил дух, может, вспоминал удалившиеся годы. А, может, просто не знал, чем закончить свой рассказ. Наконец, он произнес с дрожью в голосе:

– И трудно мне даже теперь, Сережа, хотя повидал я немало, представить, сколько он пропустил сквозь свою душу и сердце человеческой беды! И своей, и чужой… К скольким реальным судьбам и трагедиям той ужасной войны прикоснулся своей душой, чтобы рассказывать свои истории с осведомленностью очевидца. Может, Василий Кузьмич и есть один из тех русских героев-богатырей, талантами и подвигами которых некогда блистал наш русский народ! Потому-то его великим весь мир и признавал! Вот, пожалуй, и вся история, и всё, что я о ней думаю!

*

На следующий день внук атаковал деда лишь ближе к вечеру, когда сам вернулся после занятий, и дед не оказался занят. Сергея переполняло желание поделиться тем, что он вычитал за день о Сиротинине и Колобанове, но дед удивил:

– Я, Сергей, итак о них помню… Понимаешь ли, для меня слишком расточительно стало второй раз идти по своим же следам. Более интересно узнать, сможешь ли ты хоть сегодня обосновать свои вчерашние заблуждения по поводу совершенства капитализма или так и не сдвинулся с места?

– Ты со мной прямо-таки в два счёта расправился! – вместо ответа восхитился внук. – Прямо-таки – пригвоздил! Разговор потерял смысл – ты ведь все точки расставил! Мол, я не прав, но так ничего и не понял! Мол, полная безнадёга! Верно?

– Примерно так! – согласился дед. – Но тема-то действительно принципиальная! Вот только важна она не для меня – для тебя! Это тебе ведь дальше жить! Жить, либо понимая, в какой ты среде оказался, либо, блуждая в специально навязанных тебе иллюзиях. И всё же, несмотря на важность темы, не стоит нам ее сегодня поднимать. Ты, как мне кажется, еще не созрел!

– И когда же я, по-твоему, созрею? – обидчиво ухмыльнулся Сергей.

– Это будет зависеть только от тебя. Многое тебе ещё следует прочитать, обдумать, сделать выводы. Они вполне могут стать основой твоих убеждений… Это огромная творческая работа. Она не каждому по плечу. Я же ничего тебе объяснять не стану – нужный для этого момент я как-то проморгал. Жаль! Но очень уж быстро ты перестал быть ребёнком! А теперь, когда тебя уже наполнили ядом бессовестной лжи, ты сам должен во всём разобраться и сам обезвредить… Ведь этот яд теперь формирует твои убеждения. Вырывать же их, даже самые абсурдные, больно так же, как вырывать зубы! Если я за это возьмусь, то за свою боль ты возненавидишь меня, но в сути всё равно не разберёшься!

– Серьёзно-то как, дед, ты вопрос поставил! – восхитился и одновременно озаботился внук. – Остаётся лишь подчиниться! Хотя ещё надеюсь на что-то! Может, хоть основное направление работы укажешь… Хоть с чего начать? – внук помолчал, собираясь выйти из комнаты, но остановился и добавил. – Знаешь дед, чтобы мне не было особенно обидно за свою бестолковость, хочу и тебе задать несколько проблемных вопросиков… На них никто ответа не даёт! Вполне возможно, все мудрецы лишь лукавят, хотя всё понимают… Может, чего-то боятся… А, скорее всего, верно служат тем, кто их кормит!

– Давай, давай свои вопросы! Не жмись! – подбодрил Алексей Петрович.

– Прежде всего хочу узнать именно твоё мнение и твои оценки… Во-первых, как ты оцениваешь современную ситуацию в нашей стране? В самом широком смысле. В общем, что она собой представляет в действительности, а не по художествам наших абстракционистских СМИ? Во-вторых, какие перспективы у нашей страны… Нет! Лучше так! Что ее ждёт в близком и в отдалённом будущем? И в третьих, каким ты, как человек, много повидавший, воспринимаешь наш нынешний народ? Отличается ли он от советского народа? Стал ли он более похож на европейцев или американцев? Выиграла ли страна от этих изменений… Ну, ты меня понял?

– Ничего себе! Нагрузил! Значит, если никто ответа тебе не даёт, то за всех я должен отдуваться? – усмехнулся дед. – Ладно! Мы с тобой и это обсудим. Но потом! А сейчас, ты уж извини, мне тоже нужно кое-что упорядочить. Договорились?

*

На следующий день, примчавшись домой, Сергей деда не застал. Бабушка неподвижно сгорбилась у окна с заплаканными глазами. По комнате в беспорядке валялось бельё и одежда деда. Видимо, куда-то его в спешке собирали.

– Бабуль! Что у нас стряслось? Где дед?

– Забрали деда в больницу… Сердце! – ответила она, а после паузы добавила. – Твои родители тоже там… В реанимации. Может, что-то прояснится… Или понадобится… Так ты позвони хотя бы! – она опять тихо заплакала. – Может, поешь?

– Ничего себе! Выходит, это уже не желчный! Целый букет формируется? – заново одеваясь, ответил Сергей. – Тогда и я к деду! А обедать пока не хочу! Скажи только, какая больница?

*

– Видишь, как бывает, сынок? – скорбно сказала мать Сергею. – Раз – и всё! А мы тут сидим, сидим… К деду твоему нас не пускают… Реанимация! Обещали сообщить, если что-то изменится…

– Рано, мама, нам подводить итоги! Даже инфаркты у всех проходят по-разному! Дед у нас крепкий – выдержит!

– Конечно, конечно! – сразу согласилась мать.

По настроению отца Сергей догадался, что состояние деда именно такое, как сообщили в справочном, то есть, крайне тяжелое.

– Бабушка пожаловалась, что ты деда вчера утомил своими разговорами… – слегка упрекнул отец.

– Ну, вот! Я во всём и виноват! – ехидно произнёс Сергей. – Дед наоборот радовался, что его хоть кто-то слушает! Вы-то на работе постоянно! А если и дома, то поговорить вам с ним никогда не хочется! Всегда ограничиваетесь формальностью: «Как дела, папа?» Вот он мне о фронтовичке и рассказывал. И о своей службе…

– Странно ты как-то о фронтовиках отзываешься… – удивилась мать. – С каким-то высокомерием, что ли? Фронтовичок… Недомерок какой-то!

– Мамуль! – остановил ее Сергей. – Только ничего не выдумывай! Я использую терминологию своего деда. Она из его вчерашнего рассказа…

– Всё равно, странно это слышать! – поддержал жену отец.

– Ну, что тут странного? – зашипел Сергей. – Служил с дедом один фронтовик, Герой Советского Союза. Но во время войны, в окружении, он утратил свои награды и все документы. А потом, уже когда он с дедом служил, выяснилось, будто он тогда еще мальчишкой был. То есть, воевать-то он еще не мог! Все запутались! И никто так и не смог разобраться, наворачивает он или всё действительно было, как он говорит? Ведь о своей солдатской доле тот фронтовик рассказывал в таких подробностях, которые выдумать никто не сможет! Это нужно прожить самому, чтобы знать! Потому в дивизионе его иронично и прозвали фронтовичком, подразумевая некоторые свои сомнения! А сомнения-то были, хотя уличить его во лжи никто оснований не имел. Но и официальных документов для подтверждения столь высоких наград он тоже не имел. Зато имеющиеся документы, выданные уже после войны, делали его в глазах людей обманщиком. По этим документам он был тогда мальчишкой. Вот и вся история. Что тут скажешь?

– А как же паспорт или удостоверение личности? Личное дело. Там же истинный год рождения указан! – недоверчиво спросил отец. – Несложно ведь разобраться… Запрос о наградах можно было сделать…

– Ну, да! И тогда все такими же умными были! – подколол Сергей. – Да только и бюрократия была не дурнее нынешней! Возраст в новом паспорте на десять лет перепутали, а остальные документы под него подогнали… А многие попытки и многие годы, потерянные впустую, начисто отбили у фронтовичка всякую охоту добиваться правды! Действительно – сколько же можно! Сплошное издевательство!

– Да! Тяжёлый случай… – промолвил отец, видимо, соглашаясь, что с нашей бюрократией во все времена воевать почти безнадёжно. – Знаете, пока мы сидим здесь, ничем не занимаясь, могу рассказать один почти военный случай из жизни моего отца и, значит, твоего, сын, деда.

– Интересно послушать! – поддержал Сергей.

– Когда мне было лет десять или около того, отец иногда брал меня на стрельбище. Там его батарея выполняла учебные стрельбы, а я, по мнению отца, набирался ума и опыта! Особенно нравилось мне, когда после подведения итогов отец строил в одну шеренгу солдат, получивших за стрельбу двойки. Он говорил им примерно так:

– Товарищи солдаты! Если вы выполните всё, чему вас учили, то без труда поразите все цели. Если же вы не попали, то что-то забыли сделать. Прежде чем снова стрелять, постарайтесь выяснить, что вы забыли: затаить дыхание; или вывести на одну прямую глаз, прицельную планку, мушку и цель; или резко нажали на спусковой крючок… Потом отец подзывал меня к себе поближе и говорил: «Поглядите, с вашей задачей легко справляются даже дети!» Я подбегал к отцу, а он опять обращался к солдатам: «У кого самый плохой автомат? У кого что-то заедает, прицел сбит или ещё что-то плохо работает?»

Сергей усмехнулся, видимо, догадавшись, куда ведёт рассказчик, а тот продолжил:

– Кто-то в этом обязательно сознавался. Тогда отец передавал его автомат мне. Выдавал десять патронов, как положено любому человеку, выполняющему данное упражнение, и командовал всё по-настоящему: «Заряжай!» Потом «На огневой рубеж, шагом марш!», когда я докладывал, что «К стрельбе готов!», то получал разрешение – «Огонь!» Далее я действовал самостоятельно – обнаруживал цели и поражал их!

– Ну и… – наконец вышла из транса мать Сергея. – Мазал, конечно? Или сплошное «молоко»?

– Не было там молока! Там, главное попасть хоть куда! Три мишени появлялись поочередно на десять секунд… А я лёжа вертелся, как волк «Ну, погоди» со своим ружьём, чтобы прицелиться в мишень, которая всякий раз оказывается в незнакомом месте. То слева, то справа. Но я так лихо всё делал, что то был мой звёздный час! Любую мишень я поражал очередью всего из двух выстрелов! Это – высший шик! Ведь стрелять нужно только очередями, а очередь – это не менее двух выстрелов. Иначе оценка снижается. А патроны нужно беречь! Для меня это было особенно важно, поскольку оставшимися четырьмя патронами я успевал поразить еще две цели на соседнем, то есть, на чужом направлении. На двоечников мои результаты стрельбы производили особо сильное впечатление! Они-то и со своими целями не справлялись, а тут – мальчишка поражает даже не три, а все пять целей! Фантастика!

– Ну, ты и хвастун, как оказалось! А рассказываешь так, будто настоящий снайпер! – засмеялась жена.

– Таким я и был! Но разговор-то не обо мне! После успеха моего аттракциона батя обычно давал возможность двоечникам попробовать себя ещё раз. И, знаете, мой пример действовал! У многих получалось уже лучше. А потом для всех начиналось другое упражнение – метание гранат. Именно к этому эпизоду я и подбираюсь!

– Долго подбираешься! Больше себя самого нахваливаешь! – не сдержалась супруга.

– Так есть ведь, за что нахваливать! Или совсем уж ничего не заслужил? – с усмешкой отбивался муж.

– Ладно, ладно! Конечно, есть! Ты у нас до сих пор – молодец! Но только, от слова огурец! – хихикала уже супруга.

– Гранаты боевые? – заинтересовался Сергей.

– Разумеется! Но, в какой-то мере, всё-таки учебные. Они взрывались, но не так уж сильно, как показывают в кино! – проинформировал отец. – Однако любому, кто зазевается, могли оторвать что угодно, только подставь!

– Так зачем же подставлять? – не удержалась от комментария супруга.

– Подожди, Светлана! Ты как всегда – к ерунде цепляешься! Главное – впереди! Солдаты, ранее обученные метанию и уже проинструктированные, выходили по два на огневой рубеж, потом по команде спрыгивали в окоп и только из него метали гранату в проходящий мимо них макет танка… Потом они покидали окоп, а новая пара солдат повторяла их подвиг. Так всё и шло в заранее спланированном порядке. Пока одна граната почему-то не разорвалась! Это сразу заметили многие, находившиеся далеко за огневым рубежом, но с интересом наблюдавшие за разрывами. Ещё бы! Если кто-то в танк не попадал, то получал двойку. Потому все переживали… Теперь наблюдали за шальной гранатой. Она откатилась далеко от окопа, повертелась и замерла.

– Подождать? – спросил Сергей.

– Бесполезно! Замедлитель уже сработал – это все слышали! Но не было через четыре секунды срабатывания взрывателя, как не было и основного взрыва. Оставлять такой сюрприз на полосе нельзя ни в коем случае. Но что с ним делать? Просто так ведь не подойдешь, не разглядишь вблизи, зачем эта голубушка здесь разлеглась… И не подтолкнёшь ее! А если рванёт? Беды не избежать!

Все это понимали, потому на стрельбище установилась затянувшаяся тишина. Все смотрели в одну сторону, на гранату. Все молчали. И никто не знал, как и что будет дальше, но все вдруг почувствовали личную ответственность за происходящее и испуг: «Надо что-то делать! А что?»

Но никто ничего делал. Все оцепенели, будто забыв незыблемое армейское правило – всегда и за всё отвечает старший начальник! Именно он принимает все решения, отдаёт приказания другим и руководит всем и вся. Остальные должны лишь повиноваться и выполнять! Помнил это лишь командир батареи, майор Шелестов Алексей Петрович. Поразмышляв, он оглянулся на своих подчиненных и показал взмахом руки: «Всем стоять!» А сам направился к гранате.

Сейчас Сергей ясно представил себе ту ситуацию и напрягся, а его мать даже вскрикнула. Но отец продолжил рассказ подчёркнуто спокойным голосом:

– В то время я, мальчишка, сын, вышел из оцепенения и стал понимать происходящее. Оно было ужасно. Мой отец приближался к гранате, а в моей голове поспешно возникали различные способы её нейтрализации. Только бы он остановился! Только не приближался бы к ней! Лучше бы вызвать сапёров. Они – мастера в этих делах! Но это долго! Время занятий на стрельбище заканчивается, а затягивать возвращение в часть нельзя. Там начнутся другие занятия. Но можно взять армейскую лопату – она прочная – и вертикально вбить ее в виде небольшого щита рядом с гранатой. Хоть как-то, но защитит! А уж потом… Или построить кирпичную стенку, чтобы сдержать взрывную волну и осколки… Можно попробовать вызвать детонацию другой гранатой… Всё – не то! Отца уже не остановить. До гранаты ему осталось метров пять… Боже мой! Только не надо! Только не надо взрыва!

– Вот уж нашёл тему! – пробурчала жена. – Успокоил, называется!

– Не волнуйся! Ты ведь знаешь, что всё обошлось! Ведь потом отец всегда был с нами! – успокоил жену рассказчик. – А дальше всё происходило на моих глазах и выглядело весьма буднично. Отец достаточно быстро подошёл к гранате и тут же поднял её, потом вернулся к окопу и осторожно положил свою добычу на бруствер. Затем привычно спрыгнул в окоп, опять взял гранату в руку, замахнулся, как положено… Все по-прежнему молчали. И понимали, что на их глазах совершается подвиг, но командир всё проделал настолько спокойно и уверенно, ни разу не застопорившись, что всем казалось, будто именно так и должно всё происходить. Конечно же! Командир должен был подойти к гранате. Командир должен был принять ее в крепко сжатую ладонь!

– Не тяни же! – не выдержала жена.

– Я не тяну… Я лишь вспоминаю то, что и теперь перед моими глазами видится чётко, будто кино… А отец замахнулся точно так, как сам учил подчиненных, и забросил гранату далеко вперёд. Она взорвалась в полёте, не долетев до земли! И оттого стало понятно, что точно так же, без удара, она могла взорваться и в его руке… Все оцепенели, не зная, как быть дальше. Казалось, что-то должно свершиться… Может, гром небесный! Или солнечное затмение… И только мой отец спокойно выбрался из окопа и так же спокойно, подойдя к батарее поближе, скомандовал: «Батарея! В две шеренги становись! Продолжаем занятие! Те, кто пока не выполнял метание гранаты, выйти из строя на два шага…»

– Как будто ничего не бывало? – восхитился Сергей. – Ну и дед у меня! Случилось бы и ему воевать, я бы ему во всём доверял!

Отец тихо засмеялся и потрепал сына по волосам:

– Это – ты точно подметил!

В это время из отделения с его широченной и всегда прикрытой дверью, через которую свободно проходят больничные каталки, вышла женщина-врач и уточнила:

– Вы, товарищи, к больному Шелестову отношение имеете?

– Да, да! – ответили сразу все. – Как он?

– Начальник отделения уполномочил меня сообщить, что сердечный ритм и давление крайне тяжёлого больного удалось выровнять! – хорошо поставленным голосом сообщила женщина-врач. – Его нынешнее состояние можно считать тяжелым, но стабильным.

– Но он выздоровеет? – с надеждой спросила мать Сергея. – Поднимется?

– Строить прогнозы преждевременно! – женщина-врач вдохнула в ожидавших тяжелую неопределённость. – Других новостей у меня нет! Если в состоянии больного произойдут изменения, мы сообщим в справочное бюро или лично, если кто-то будет здесь! – она повернулась и исчезла за той дверью реанимации, которая внушала ужас каждому человеку, не имеющему права через нее проходить.

– Ладно, родители! – взял на себя инициативу Сергей. – Я здесь ещё подежурю по праву самого молодого, а вы отправляйтесь-ка домой! Отдохните сами и бабушку успокойте. Ей теперь тяжелее нас всех! А за деда не волнуйтесь – он у нас крепкий!

2005 год. Редакция 2020-го.

При оформлении обложки использовано фото Анатолия Архипова, сделанное в августе 1943 года. На снимке изображен участник боев на Курской дуге – разведчик 325-й «Двинской» стрелковой дивизии, гвардии старший сержант Алексей Григорьевич Фролченко (1905–1967). Белгородское направление.