Глава 1

– И за какие это мне грехи? Неужели подарочек ко дню рождения? – усмехнулся Алексей, балансируя на заснеженном тротуаре.

Сегодня он проснулся рано, но не вскочил с постели, как всегда, по-солдатски, а лежал ещё долго и неподвижно, выясняя причину смутного беспокойства. Помнится, ночью его терзали немыслимые кошмары; от пережитого ужаса он часто просыпался в липком поту, потом опять оказывался в тех же тревожащих снах, испытывая щемящую боль от их потрясающей реальности.

В полудрёме всё казалось чрезвычайно важным, логичным, требующим немедленных и решительных действий, вот только все те сны, как никогда, почему-то оказывались жуткими и кровавыми, словно предупреждали о чем-то. Но это же мистика!

– Говорят, кровь – к родственникам, – проснувшись, успокоил себя Алексей. Но удивительная складность и логичность странных сновидений из памяти улетучилась. Осталось от неё лишь что-то непонятное и непрерывно беспокоящее.

– Ведь ничего от тех снов не помню, а тревога, лишающая уверенности, где-то внутри крепко зацепилась. Может, – предположил Алексей, – ночные кошмары затем и являлись, чтобы посеять это беспокойство, ослабляющее свою жертву? То есть, меня! Но нападать в день рождения – это уже подлинный садизм! И вообще, чушь какая-то! Отмахнуться бы, да забыть? Однако крепко она зацепилась. Царапает душу на самом дне.

Пока он разбирался в себе и своих снах, в комнату тенью, чтобы ненароком не разбудить сына, вошла мать. Обнаружив Алексея бодрствующим, она склонилась над ним, нежно и торжественно поцеловала в лоб и сдержанно всхлипнула. От этого звука у Алексея запершило в горле: мало было мне недоброго сна, так матушка добавила.

– Поздравляю, сынок. Вот тебе и тридцать два… А ты всё…

Голос матери сорвался и она, отвернувшись и утираясь приподнятым передником, перекрестила сына – на всякий случай, словно верующая, а затем удалилась, лишь бы не портить ему слезами сегодняшний праздник.

Впрочем, незавершенную материнскую фразу Алексей и сам продолжил без труда:

– Не состоялся. Без жены, без квартиры, без надежной работы, без детей. Да! Такова уж ситуация. И когда выплыву, сам не знаю. И никто не знает, никто не поможет разобраться, не предостережет от ошибок. До чего же невыносима тоска в эти «радостные» дни рождения! Неутешительные итоги сами собой подводятся!

«Хорошо хоть работа от неприятных мыслей спасает! – подумал Алексей, торопясь на рабочее место. – Не опоздать бы! Что-то распустился я сегодня от всех этих итогов да анализа снов!»

Балансируя на льду в поисках равновесия, он коснулся огромной машины, нагло забравшейся на тротуар, и сразу отшатнулся, ожидая злобного завывания сигнализации. Но машина, сияющая лаково-хромовой белизной – дорогая, конечно, – солидно промолчала. Тогда Алексей с игривой благодарностью погладил ее по широченному капоту и проронил, словно красивой кошке, успокаиваясь от этого и сам:

– Не волнуйся, хорошая. Больше я тебя не потревожу!

И стал ускоряться на пути к автобусной остановке, но взгляд непроизвольно зацепился за лист бумаги под ветровым стеклом всё той же машины. Это яркий белый лист, конечно же, умышленно оставили на виду. Крупный принтерный заголовок завладел вниманием:

– Задержись, не пожалеешь!

Призыв показался неожиданным до странности. Он удивил и задержал внимание настолько, что Алексей притормозил и, напрягая глаза, дочитал остальной текст, весьма мелкий:

«Дружан! Будь добёр! Помоги мне, и тачка – твоя. Надеюсь, что за столь мелкую услугу, вознаграждение вполне приличное. Теперь – к делу! В течение недели сними эту тачку с учета, поменяй номера и зарегистрируй на себя. Ты должен это выполнить, несмотря ни на какие препятствия, от кого бы они не исходили. Но не робей, в течение недели всё будет тихо. Затем с тачкой поступай, как захочешь. Если не проколешься, то я не вернусь, хотя легко всё проконтролирую издалека. Никому не задавай лишних вопросов. Не предпринимай расследований. И не трясись! Тачка и документы на нее чистые во всех отношениях. Доверенности сделаны на предъявителя. Секрет твоей удачи связан не с машиной, но это тебя не касается. Пользуйся моментом! Ключи в багажнике – он не заперт – в секции огнетушителя. Все документы – в сейфе салона. Удачи тебе, но знай, даже удачных шуток в свой адрес я не переношу!»

Алексей оторопел, подозревая подвох. Что это? Розыгрыш в связи с днем рождения? Но среди его друзей не могло быть обладателей столь дорогой вещицы.

– Вообще-то, у хороших людей хороших машин не может быть по определению, – безапелляционно сформулировал он мимоходом. – А подобная прелесть, пожалуй, потянет на десятки тысяч долларов! – прикинул Алексей возможные варианты.

Отдышавшись от нахлынувшего волнения и оглядевшись, он постарался вообразить ситуацию, в которой неизвестный, но сумасшедший миллионер презентует ему, первому встречному, такую вот штучку, но ничего путного не складывалось. Ни одного варианта, который мог бы оказаться близким к реальности, мозги Алексея не предложили. Оно и понятно! Такого подарка себе в день рождения он не мог представить даже во сне. Да, и кому, в конце концов, такое может понадобиться? Для чего?

«Секрет твоей удачи связан не с машиной, но это тебя не касается. Пользуйся моментом!» – вспомнилась фраза с листка, так же ничего не объясняющая.

И всё-таки, раз уж таинственные наблюдатели, готовые торжествовать над простотой Алексея, по-прежнему не обнаруживали себя, он рискнул заглянуть в багажник. В нем на указанном месте действительно обнаружил ключи от машины. Впрочем, ключей в привычном понимании не было. Вместо них лежал солидный фирменный брелок, и Алексей, прячась на всякий случай от взглядов безразлично спешащих прохожих, переложил брелок в карман своей куртки. Теперь он, даже отлеживаясь в кармане, позволит открыть машину и завести движок. С такими премудростями дорогих авто Алексей уже встречался.

Он опять осмотрелся, но, не выявив признаков наблюдения, аккуратно, готовый в любой миг отпрянуть в сторону, открыл массивную дверь иномарки. В первую очередь заглянул за сидение – глубоко, до самого пола. Но и там шутники не прятались. Тогда он, по-прежнему не чувствуя себя хозяином ситуации, с опаской устроился за рулем и напряженно замер, ожидая внезапной для себя смены декораций. Ещё бы, ведь забрался в чужую машину. Объясняй потом, будто замышлялась безобидная шутка – пусть даже не совсем удачная! Но над ним никто не хохотал, не заглядывал во все окна, дурашливо крутя пальцем у виска. Никто не обращал внимания ни на него, ни на огромную машину!

«Пусть так! – решил Алексей. – Ваша шутка, ребята, удалась, но затянулась! А посмеюсь над нею только я! Конечно, если действительно, черт возьми, стану хозяином такой прелести! Хотя бы простофилей в чужих глазах не окажусь!»

В какой-то степени Алексей уже знал особенности дорогих автомобилей, поскольку не раз ремонтировал их ходовую часть в «Сервисе для иномарок», где давненько слесарил. Потому он без труда запустил мощный движок, восхитившись поразительной тишиной в салоне, и, надеясь, что всё случившееся с ним не обернется злым розыгрышем, боязливо скатился с тротуара.

Машина покатилась настолько плавно и мягко, так неслышно и величественно, что перехватило дух. В салоне установилась поразительная тишина, а начавшую что-то бормотать систему информирования водителя, Алексей сразу отключил, ибо быстро догадался, как это сделать! И хотя он слегка опаздывал, но быстро наверстал упущенное время и, незамеченный знакомыми, остановил машину в дальнем углу стоянки своей фирмы.

Оглянувшись напоследок, он увидел, что его белолицая красавица не смогла затеряться среди прочих автомобилей, элегантно демонстрируя царственную породу.

Алексей восхищенно присвистнул от ощущения причастности к этой дивной красоте и торопливо вбежал в здание своей фирмы.

Глава 2

Ещё в школьные годы среди одногодков Алексей считался надежным и обстоятельным товарищем, но когда отдал Родине свой солдатский долг, сам ощутил свою солидность. Ему и впрямь было чем гордиться. Ещё бы – ракетчик, механик-водитель могучей пусковой установки. Силища невообразимая, а он, когда требовалось, с легкостью вел устрашающе рычащую, но послушную махину по шоссе, по бездорожью, вброд. Иной раз, уже после демобилизации, Алексей жалел, что с той поры не осталось ни одной фотографии, где он запечатлен со своей грозной машиной, но снимать запрещалось категорически. А запретов тогда не нарушали!

На гражданке армейская специальность помогла Алексею устроиться водителем большегрузного грузовика на междугородние перевозки. Работа оказалась на удивление хлопотной, прямо-таки выматывающей и душу, и тело, хотя вполне денежной. Но Алексею по душе она не пришлась. Он не мог это объяснить, только до чертиков надоело пропускать под свой КамАЗ бесконечную, изрядно побитую дорогу. Зато дружеское окружение Алексея, словно сговорившись, нахваливало его работу – мол, романтично же, когда города вокруг да веси, люди хороводом разные, природа замечательная, до начальства далеко. «Вот сами бы и попробовали», – отвечал он каждому мысленно, чтобы не ввязываться в бесполезные споры. Кто из них поймет, не испытав на себе, как досаждает пресловутое постоянство перемен? Ну, не по нутру оказалась Алексею дорожная маята!

Впрочем, из-за внутреннего несогласия с существом своей работы он не задурил, не стал халтурить или волынить. Вкалывал на совесть, себя не жалел, за чужие спины не прятался, но внутренне с этой работой так и не смирился, и однажды напарник не выдержал:

– Да брось ты это дело, Лёха, если не срослось! Вижу ведь, маешься, всё не привыкнешь! Так и не обязан ты лямку здесь тянуть. И вот что скажу я тебе, как другу: «Пусть парень ты и надежный, и расставаться с тобой мне не резон, но отпускаю! Уходи, Леха! Решайся, наконец! И не переживай! Не пропадешь ты нигде, если сам не задуришь. А всего лучше, пока бездетный, перебирайся-ка ты куда-нибудь за границу».

– Нет! Не по мне это.

– Может, денег не хватает? Так для хорошей жизни их никогда не хватит, но хорошему товарищу я всегда помогу. Сам, знаешь, и я мечтал, да как-то не срослось…

– Спасибо, дружище, но нет! Знаешь, чем человек от животного отличается? Животное к любой среде приспосабливается! И не выражает, так сказать, своего недовольства различными неудобствами, а человек любую среду под себя сам и своим трудом должен приспосабливать! Я так полагаю! А иммигранты со своей родины только от работы и удирают. Причём обязательно в ту страну, где другие люди за них всё наладили, где не надо напрягаться. Это не про меня!

– Ну, ты и строгий, Лёха. Идейный! Я бы даже сказал, Человечище! Да только и сам ты ищешь место, где тебе будет лучше! Что скажешь, а? Впрочем, это я так, для красного словца. Не слушай никого! Смело уходи! Ты ведь не иммигрируешь, потому на свою страну везде пахать станешь, где бы ни прижился.

Алексей так и поступил. Без особых хлопот подыскал работу автомеханика и электрика одновременно. Всего-то в двадцати минутах от дома на автобусе. Справлялся прекрасно, но от прежней зарплаты осталась половина. Он-то не особенно переживал, потому что и раньше, зарабатывая много больше, позволял себе с женой (год назад он женился) и то, и сё, но ведь квартиру всё равно не купить, хоть пуп порви. Машинёшку какую-никакую – это можно, да зачем она, если дачи нет? Иной раз бывает недурно просто так прокатиться, для настроения, но в остальное время от своей машины лишь головная боль. И по всему выходит, что денег у него вполне достаточно для той жизни, которую они с женой ведут, но в то же время денег вроде, как и нет, если замахнуться на что-то стоящее. Тем не менее, супруга Ленка смену работы приняла в штыки, и Алексею чуть не каждый день приходилось слышать о её загубленной молодости и беспросветной жизни, о вечной нищете и муках совместного существования в одной квартире со свекровью.

«И как язык повернулся сказать такое о матери? Да она тебе всё отдать готова! Всё вместо тебя по дому делает!»

Даже узнав о несправедливых словах невестки, мать Ленку не упрекнула, лишь много дней ходила с красными глазами, – вспомнил Алексей свою давнюю обиду на жену.

А дальше отношения супругов пошли под откос без дополнительных причин, сами собой. Удивительно, но у Алексея тоже накапливалось раздражение на Ленку. Он терзался, бичевал себя за это, но злился и не понимал, почему она, войдя в их дружную с матерью семью, не желает стать родным человеком. Могла бы, не хочет! Ведь ее приняли с открытой душой, и постоянно опасались, особенно поначалу, как бы ни обидеть даже взглядом. Алексей, так тот вообще не дышал от счастья на свою Елену Прекрасную, как ее называл. И мать поступала очень мудро, в их жизнь «не лезла», хотя за них очень переживала. И Ленку с первой минуты полюбила, будто родную дочь. Но почему-то всё рассыпалось, так и не собравшись воедино.

Когда из суда они вышли бывшими супругами, Ленка расплакалась и принялась жалостливо причитать, будто Алексей ей даже ребеночка не оставил, потому что по-настоящему не любил. Она казалась жалким, несправедливо обиженным ребенком, и Алексей всерьёз опасался смалодушничать, отступить от принятого в душевных муках решения. И потом переживал днем и ночью. И винил себя в том, что оказался неспособным сохранить столь желанную семью.

А Ленка утешилась, как ему показалось, довольно скоро. Алексей встретил ее как-то с местным воротилой, но спустя месяц-другой, тот смылся, а у Ленки обозначился живот, а потом появилась дочка. Уже после ее рождения Ленка явилась к Алексею домой, слезно жаловалась на жизнь, называла себя беспросветной дурой, причитала, что поздно всё поняла, что сама во всём виновата – только прости, только бы начать всё заново. Алексей крепился, как мог – он жалел Ленку. Ведь не чужой человек, – вместе жили, вместе мечтали, даже были счастливы. Только возвращаться в уже познанное им прошлое, где на душе всякий день так тяжело и противно, что домой после работы не тянет, он не желал ни при каких условиях. Да! Ленку он жалел, но повторять всё заново, опять ошибаться и пожинать те же самые последствия он совершенно не хотел. Он отдал ей все свои деньги, тысяч двадцать пять (тогда эта сумма считалась весьма значительной), и попросил твердо, как смог, впредь его не беспокоить. Ленка ушла зареванной и без обещаний.

Но спустя два или три месяца Ленка опять появилась у Алексея, уже на работе. Она жаловалась как-то устало, будто извиняясь, что дочку совсем кормить нечем. Алексей тут же выгреб из карманов, своих и напарника, все деньги – получилось чуть больше четырех тысяч – и отдал их Ленке со словами, что и у него скоро будет ребенок (зачем соврал?). Она затравлено поздравила, поблагодарила за поддержку и тихо удалилась.

А Алексей, представив, что ее девочке нечего есть, готов был вернуть Ленку, всё простить, только бы не мучилась безвинная малышка, еще не научившаяся ходить, а уже столь несчастная. Ведь она могла стать его дочкой. И уже после, когда в очередной раз уговаривал себя не принимать Ленкины слезы близко к сердцу, привирает ведь, сознавал, что в этой стране, не имея основательной поддержки, даже очень сильный человек может сгинуть, не то что, скомканная жизнью Ленка.

«Не вечно же мне её спасать?» – оправдывался Алексей перед собой, хотя покой не обретал. Ещё бы! Всякому нищему хоть рубль, но он всегда протягивал, а бывшей жене отказал в самое трудное для нее время. После того он надолго стал себе противен. Однако время катилось, и постепенно эта рана затянулась.

Глава 3

После Ленки Алексей встречался со многими девчатами, но в озабоченного кобеля, как большинство знакомых ребят, не превратился. Оно и понятно! Он искал не плотские утехи, а надежную подругу, настраиваясь на прочный брак. Не полностью залечив раны от первой неудачи, он стал еще требовательнее к претенденткам на своё сердце. Мечтал найти свою единственную любимую, чтобы на всю жизнь. Верную, нежную, хозяйственную девушку или женщину, пусть даже с чужим ребенком. Лишь бы каждую минуту с нежностью ее вспоминать, лишь бы всегда тянуло домой. Разукрашенная мартышка с сигаретой и голым животом ему не пара! Таких девиц Алексей жалел, не приближаясь к ним, но и презирал.

– Запутались девчонки! Разукрашены словно папуаски. Какой-то гламур все мозги им отшиб. Жизненное кредо упрятано в эгоистичное и примитивное: «всё им подай, сполна и разом!» Низкопробных фильмецов понасмотрелись, книг стоящих в руках не держали. Пошлостью и вульгарностью демонстрируют свою аморальность и недалекость. Потому и не разберутся, что мужикам, которые без привета, не оригинальность их нужна, а неподдельная женственность, нежность и верность. И, конечно, всякая там хозяйственность, чистоплотность и прочее, без чего Алексею не мыслится ни одна женщина.

Казалось бы, трудностей в поиске подруги у Алексея быть не должно, девчат вокруг-то сколько, однако ему не хронически везло. Мало кто выдерживал даже предварительный его отбор.

Надо сказать, Алексей и себя не считал безупречной партией, допуская, что его так же должны строго оценивать. Тем не менее, он никогда не рисовался, но и не прибеднялся. Полагал, что имеет право на уважение женщин уже потому, что живет в ладу со своей совестью и нормами морали, приносит обществу конкретную пользу, выполняя реальную работу, а не просиживает день-деньской в какой-нибудь конторе-офисе или, того хуже, в банке, присвоившим чужие деньги. Ну, да! Своей квартиры пока не нажил, но в остальном-то, полный порядок! Алиментов не платит, долгов не делает, убийственных кредитов не берет. Не курит, даже в праздники не бывает пьяным. Высшего образования, правда, из-за призыва в армию получить не успел, но русскую и советскую классику знает неплохо. Слегка разбирается в живописи. В общем, знает, как разговор при случае поддержать!

Случалось, Алексея цепляли на улице. Есть такие места! Но там всегда были разбитные, дорого разодетые девицы. По их напору он догадывался, что интересен им в качестве источника финансов, не более того. Да и сами подруги быстро делали правильные выводы и отваливали – что с него возьмешь!

Встречались, конечно, девушки и иного рода. Одна из них, давно знакомая Алексею по дому, ему нравилась и подходила, казалось, по всем статьям. Как-то вдвоём они надумали погулять у Невы в районе Дворцовой набережной. Для этого очень подходил автобус-экспресс, известный ленинградцам как «сотка». Подруга Алексея проворно расположилась на освободившемся двойном сиденье, несмотря на стоявших рядом женщин в годах. Ещё и Алексея к себе зазывала, но он пригласил присесть обеих женщин. Подруга поняла, сразу поднялась, но Алексей уже сделал свои выводы. «Моя мадам, похоже, себе на уме! А это никак не переделать!». Больше Алексей ее не приглашал, хотя еще пару раз сама при случайных встречах напрашивалась.

От другой подруги столь остро пахло дорогими (сама похвалилась), возможно, очень хорошими духами, что у Алексея в мозгу образовалась доминанта, как ее врачи называют. Вроде бы, пустяк, но долго терпеть подобную атмосферу Алексею показалось трудно.

Очередная особа, весьма яркая во всем, занятно щебетала на любую тему, весело и мило, но бездумно похвасталась Алексею полным неумением и, главное, нежеланием кухарничать. Зато рассказывала, как удобно, быстро и вкусно можно использовать полуфабрикаты из ближайшего супермаркета. В глазах Алексея подобные откровения быстро нейтрализовали остальные ее достоинства.

Но опаснее всего, полагал Алексей, нарваться на коварную проходимку. Есть такие особы, себе на уме, которые мастерски обольщают мужчин и легко их бросают, лишь подвернется более выгодный вариант. Они безжалостно предают тех, кто обеспечил им первую стартовую площадку для очередного прыжка вверх. И чем больше таких предательств они совершают, тем выше оказывается их общественный статус! К этому, собственно, они и стремятся! И не могут они, нравственно убогие, не сознавать значимость своих антиобщественных поступков, полагал Алексей, сколь уж скоро весь их успех покоится на коварстве и цинизме высшей степени. Но это их не волнует – был бы успех!

– Уж для меня, простака, знакомство с такой леди, – думал Алексей, – закончится как для карася со щукой! Ленка, моя бывшая, против них – овечка невинная.

А ещё Алексея раздражало, что среди современной молодежи, к которой себя он теперь не причислял, утвердилось мнение, пусть оно и бравада, будто теперь супружеская неверность вовсе не порок. Она во многих случаях лишь укрепляет семью! Просто, следует изменять умнее и осторожнее. А без измен семейная жизнь очень скоро опостылеет!

– Глупые вы, если на такой основе свои семьи построите, – не сомневался Алексей. – Измена – это всегда подлость по отношению к любому человеку, тем более, к любимому! А подлость во всех случаях подлостью и остаётся, в сколь бы привлекательной упаковке ее не подавали!

Глава 4

Последние полгода он встречался с Юлькой. С ней было спокойно и интересно. Настолько хорошо, что пару месяцев назад Алексей представил ее матери, полагая, что со временем у него с Юлькой всё образуется, как надо. Понятно, он поторопил события, но не для себя, больше для матери, – очень уж хотелось укрепить ее надежду на скорое появление внуков.

Рано овдовев, мать свою жизнь посвятила Алексею и его младшей сестре, Варе. Теперь они выросли, а долгожданных внуков так и нет. Потому-то она, добрая и бескорыстная душа, томится, не зная, кому отдать накопленный за многие годы запас своей нежности, в которой ее взрослые дети давно не нуждаются. Алексей не забыл, как после его развода мать скорбно причитала, что не видать уж им с отцом своих внучат. (Она и теперь не отделяла себя от давно умершего мужа, отца Алексея и Вари).

Но делать Юльке официальное предложение Алексей не спешил – всем она хороша, да чересчур бедовая. И к тому же образованнее Алексея. В прошлом году окончила юридический, и хотя устроиться по специальности не получилось, до лучшей поры подрабатывает каким-то менеджером. Родители живы, ладит с ними во всём, единственная дочь. Они основательно тянули ее при поступлении, да и во время учебы, а потом, как туманно выразилась Юлька, их источник внезапно иссяк. Не жадная, не заносчивая. И всё же удивляет иной раз странными разговорами, в которых Алексей иногда подозревал его психологическую обработку и даже криминальную ориентацию.

– Одарен ты от природы, Алешка, слов нет, а естественного для людей стремления получить от жизни что-нибудь вкусненькое у тебя не отмечается! А зря! Плохо это, не по-нашему, – насмехалась Юлька.

– Этому тебя на юридическом факультете научили или ты в порядке личной инициативы меня в тюрьму подталкиваешь?

– Фу ты, дурачок, какой! – она хохотала и нежно чмокала его в щеку. – Я думаю, как бы нам с тобой понадежнее в этой жизни устроиться, если вынуждены рассчитывать на самих себя, слабых и беззащитных. Квартиру нам снять, что ли? Не знаешь, цены теперь упали? Ведь кризис, говорят!

Алексей понимал, что все цены, причем, на что угодно, она и без него прекрасно знает. Следовательно, и впрямь к чему-то подталкивает. А после свадьбы, того гляди, вообще станет им коварно управлять? И как выведать ее истинные намерения? Что в них? Естественное стремление любой женщины к прочному материальному положению своей семьи или что-то иное – алчное, неуёмное, преступное?

Глава 5

Сердце Алексея неистово колотилось от той невообразимой радости, которую он, не в силах забыть о машине, не испытывал, пожалуй, с детства. И скрыть своё состояние от товарищей оказалось непросто, хотя они-то всё отнесли на счёт его дня рождения, заодно намекнув, что неплохо бы вечерком задержаться. Однако Алексей увильнул, сославшись на гостей, которых заранее пригласила мать.

Во время обеда с грохочущим от волнения сердцем Алексей выглянул на стоянку, заранее примиряясь с мыслью, что шутка, так взволновавшая душу, уже исчерпала себя, и машина улетучилась. Но нет – белая красавица его послушно дожидалась.

– Такое счастье мне в одиночку не вынести! Ведь настоящее сокровище! Да-да, сокровище. Звучит-то как зловеще! Раньше и в голову не приходило: со-кровища! Кровища! Нет! Что-то не то! Просто это – божий дар!

Алексей возбудился настолько, что фальшиво запел, чего ранее с ним не бывало. Он едва сдерживался, чтобы не привлекать к себе внимания, поскольку твердо решил в происшедшее никого не посвящать. Никого! Да и машину не следует засвечивать, особенно, для товарищей по работе – иначе не отобьешься от их вопросов. Скажешь правду – не поверят! Зато сами всё домыслят! И неизвестно, что! Лучше бы её продать по-тихому, потом купить квартиры себе и Варьке. Мать в Европу на экскурсию свозить… Радостная дрожь уже не покидала его. Душа и сердце счастливо пели!

Наконец, Алексей сдался и позвонил Юльке, пообещав после работы покатать её на тачке (Юлькина терминология).

– На чьей тачке? На какой? – радостно завизжала Юлька. – Ты машину купил? Белый ландо, как у твоего Высоцкого? Или развалюху? Ну и пусть, ты же починишь, да? Ура! Я очень люблю кататься!

– Машина хорошая. Даже очень! Но не совсем моя. Не всё сразу.

– Ну и хорошо, потерпим сколько надо! Сделаем! А что там надо?

– Деньги на оформление потребуются… Не знаю, сколько… Не меньше тридцатника, пожалуй, улетит. И само оформление пропихнуть бы поскорее. Там проблемки могут быть, поскольку я сам всё должен сделать… Без участия хозяина. Он мне все доверенности оставил, а сам срочно уехал. Вот так-то.

– Да сколько же ты отдал за неё?

– Юлька! Ты любопытна не в меру! Знаешь ведь, каждому – своё! Остальное – людям! Мне платить, тебе кататься!

– Нет, нет! Спасибо за почетную роль, но я тебе обязательно помогу! У меня знакомый «мент». У него три звездочки. Он для меня всё сделает.

– Приехали! Что-то я о нём не слыхивал. Да и братию я эту не уважаю. Менты – они ж, как дети – убьют и не заметят!

– Алешка, милый мой, не смеши! Придумал же – убьет! Он ведь совсем ручной, всегда в нашем дворе жил, всегда на виду. Обычный парень. Сначала, правда, рэкетом занимался, даже бандитом слыл, но потом одумался и в юридический подался. На два года раньше меня окончил. Да и не нравился он мне никогда! А уже после выпуска в милицию пошёл. Нам он поможет, не сомневайся даже! Я с ним сегодня же свяжусь и тебе позвоню. Там ведь криминала нет?

– Не надо! Я сам всё решу. И вообще, побежал я, поработать ещё надо. Целую тебя, и до вечера!

Глава 6

Сообщив матери, что после работы немного задержится, Алексей опять позвонил Юльке. Отработав и торопливо приняв душ, он с поющей душой метнулся к своей белоликой красавице.

Заметив Юльку издалека на привычном для них месте встречи, Алексей не доехал метров сто. Постоял, понаблюдал и набрал Юлькин номер:

– Ну, и как вам белое ландо?

Юлька, издали приметившая роскошную машину, не могла рассчитывать на своё право хотя бы посидеть в столь «крутой тачке». Алексей мигнул фарами, а когда Юлька застыла во внимании, дополнительно включил «аварийку». Машина замигала многими огоньками как новогодняя ёлка.

Юлька восторженно завертела в воздухе руками и вприпрыжку ринулась навстречу. Тогда Алексей беззвучно поплыл ей навстречу. Переполненная восторгом Юлька преградила дорогу, широко расставив руки, облетела застывшую машину, плюхнулась в переднее сидение и запищала высоким тоном, дурашливо болтая ногами.

– Вот это фишка! Супер! Совсем другая жизнь. Ой, извини, Лешенька! – опомнилась она. – Не хотела по телефону, а теперь я с удовольствием поздравляю тебя с днём рождения! И очень люблю! Даже без такой роскошной тачки. Всё равно люблю! А теперь скажи, куда мы сейчас поедем? Я тебе и подарочек приготовила, но он не при мне. Может, для разминки по Невскому прокатимся, а потом заедем на наше место? Добро?

Алексей чувствовал прилив блаженства. Не возражая Юльке, он стал неспешно выбираться на шумную и хорошо освещенную магистраль. Юлька без спроса ощупывала в салоне всё подряд и реагировала на это томными стонами.

– Ты будь осторожнее, а то взлетим! Она всё умеет! – предостерег Юльку Алексей.

– Так ведь нам оно и нужно! Будем летать! – визжала Юлька, не зная, что ещё потрогать и в какую укромную шкатулочку заглянуть. – О! Это же холодильник? А это подстаканники, смотри, Лешка, сами выскочили! А почему же пустые, зараза? Останови-ка рядом с подвальчиком, ну, с «Севером», я тортик куплю. У тебя же день рождения! Мне здешние пирожные снятся с тех пор, как меня сюда родители впервые привели. На свою голову! Я на всю жизнь здесь свои мозги оставила! Такие вкусненькие! Ну, не мозги, конечно! Сегодня пирожными нам можно подавиться! Важный повод имеется!

На тротуар Невского проспекта Юлька вступила театрально, конечно же, рассчитывая произвести на окружающих незабываемое впечатление. Глядя ей вослед, Алексей усмехнулся:

– А ведь понимает, что сейчас ей не столько завидуют, сколько проклинают, однако не может удержаться, всё играет! Женщина!

Когда Юлька вернулась, не упустив возможность повторно сыграть на публике желанную роль, Алексей не выдержал:

– Смотри, как дорогие вещи на поведение некоторых девушек влияют!

– Ну, и что же, если влияют? Так и должно быть! Наши вещи – это тоже окружающая среда, а мы обязательно отражаем эту среду своими эмоциями. Пока живые, будем отражать! Так Павлов учил! А ты, Лёшенька, с Павловым не согласен?

– Хорошо вас, видимо, Павлов учил, но что-то раньше ты окружающую среду иначе отражала, до этой поездки! – съехидничал Алексей. – А зачем сигареты купила?

– Тоненькая дымящаяся сигарета почти идеально соответствует моему нынешнему образу, – смеялась над ним Юлька.

– Юль! Давай серьезно! Ты же моё отвращение знаешь… Если когда-нибудь закуришь, то…, – Алексей подбирал слова, чтобы они не прозвучали высокопарно, не обидели подругу, но и не были ею проигнорированы.

Однако Юлька разговор не поддержала, а пачку даже не распечатала.

– Я не позвонила тебе сразу… Но с «ментом» договорилась… Полчаса назад, по мобильнику. Он всё бегает где-то, не застать на месте. Работа, говорит, такая! Я на нашем месте ему и назначила, около восьми. Он сам подъедет. Поздно? Но раньше он не сможет! А там его никто и не увидит. Он советует, не надо светиться, если вместе дело проворачивать. Но я ему пообещала, что наша машина в самом лучшем виде, никакого криминала! Нам просто без проволочек хочется, только и всего! Я правильно сказала?

Алексей помрачнел и долго не отвечал.

– Ты о «менте» своём беспокоишься? Я же просил тебя не вмешиваться… Теперь и ему платить…

– Да не беспокойся! И платить не придется! Он по-свойски всё сделает. Зато в очередях стоять не будешь, и придираться не станут. И номер красивый выдадут! Впрочем, как хочешь! Можешь, и сам… Я же хотела чем-нибудь помочь…

– Ладно, уж! Погляжу на твоего прежнего ухажера!

– Болван ты всё-таки, Лешка, хоть и на хорошей машине! – Юлька нежно к нему прижалась.

Глава 7

Совершив бесцельный вояж по хорошо освещенным и убранным центральным проспектам города, они вырвались на заснеженную окраину. Машина, оснащенная полным приводом и многими электронными системами, непрерывно следящими за безопасностью движения, всюду катилась легко, бесшумно подминая рыхлый, пока неглубокий снег. Потому Алексей, опасавшийся поначалу за проходимость машины, решительно устремился по ровной целине к их любимому месту. Не подъезжая к обрыву полста метров, он остановился среди редких, живописно заснеженных сосен, огляделся, оценивая угрозы для машины, на всякий случай включил сигнализацию, и направился к давно зовущей Юльке. А она театрально размахивала вскинутыми вверх руками, давно находясь у края обрыва.

– Воспарить бы сейчас! Прямо отсюда! Вот, где красотища неземная! Даже в темноте ее воспринимаю! И снег такой пушистый! Лети, лети, белый снежок! И всё засыпай! Только не нас! И не нашу машину! – Юлька продолжала мило дурачиться, а Алексей любовался ею со стороны. В эти мгновения он не хотел в чём-то ограничивать Юльку, такую счастливую, не хотел ей мешать.

«Красивая она, веселая, но что-то в ней роковое проскакивает. Или все женщины такие, или я теперь всех буду подозревать в неискренности? Не зря же говорят, будто психология женщины для мужика всегда загадка! То ли логика у них иная, то ли полушария не на своих местах. Ладно, об этом, – так замечательно всё складывается! Лишь поскорее бы домой вернуться, мать-то ждет, волнуется. А день этот именно для неё более всего особенный и праздничный. И для отца, о котором она не забывает, словно он по-прежнему с нами. Вот поговорю сейчас с «ментом», и сразу к ней, домой. С Юлькой, конечно! Мать обрадуется!»

Алексей рассчитывал вовремя услышать шум подъезжающей сзади машины, но только не шаги, которые едва не пропустил. А, услышав их в последний момент, стал неторопливо, с достоинством, разворачиваться навстречу «менту», вспомнив, что даже имя его у Юльки не узнал – теперь уж неудобно спрашивать, – но онемел от болевого шока, который оказался не в силах вынести. Всё, что он видел и понимал до этого момента, как-то странно вздернулось и, закручиваясь с ускорением, упало вместе с ним в белый снег.

Только и услышал он протяжный Юлькин вопль и, падая, догадался, что почему-то умер.

«Мент» выдернул из тела Алексея длинную заточку, вытер её о его же куртку и неспешно направился к Юльке, бившейся в истерике:

– Ты же обещал поговорить… Ты – убийца! Ты же – мразь! Обманул…

– Тихо, дурочка, не ори так! Никто тебя не обманывал, ты сама этого хотела, хотя и не признавалась. А если с юмором у кого-то плохо, то это негативно отражается и на его здоровье. С этим ты хоть согласна?

Он демонстративно, театрально приподнял руки, рассчитывая на производимый эффект. Потом, не глядя, отбросил заточку назад и, скорее всего, подражая доктору Мориарти, стал медленно приближаться к присевшей от страха Юльке. Она продолжала сидеть на корточках, перебирая ладонями снег, и тряслась всем телом.

Мент угрожающе усмехнулся и резко дернулся в её сторону. От ужаса Юлька отпрянула, вскрикнула, попыталась вскочить, убежать, но подвернулась нога. Юлька упала на спину и, барахтаясь в рыхлом снегу, стала сползать с края заснеженного обрыва. Через миг ее протяжный крик оборвался.

– Молодец! Без моей помощи обошлась, без пальчиков и признаков борьбы. Поглядеть бы, как ей там теперь, да бог с ней, лучше здесь не следить. Настал всё-таки мой звездный час! И это уже не опостылевшая повседневная мелочевка!

Он спокойно оглядел всё вокруг и устремился к машине, которую теперь считал своей. Она оказалась запертой. Пришлось возвращаться за ключом к лежавшему на спине мальчишке. «Мент» склонился над телом Алексея, широко расставив свои ноги, так как зимняя милицейская куртка сковывала движения, и принялся привычно шарить по чужим карманам. В этот миг непонятная и нестерпимая боль в паху свалила его с ног. Он навалился на Алексея, который успел выполнить то, о чём мечтал, погибая, – предсмертным движением руки, в которой оказалась отброшенная «ментом» заточка, отомстил за себя, за Юльку и многих других, невинно пострадавших. С каким-то неземным выражением лица Алексей коротко захрипел и успокоился.

А «мент» откатился в сторону, попытался подняться, но, перегнувшись пополам, опять свалился плашмя. Чуть погодя, напрягая последние силы и волю, он издал рев обреченного зверя, приподнял голову, и ведомый невидящими от слез и боли глазами, пополз к обрыву. Все движения давались настолько тяжело, что со стороны могло показаться, будто сил на последний путь, длиной в каких-то в два шага, у него не хватит. Но именно о такой развязке, наверняка, денно и нощно молили неотомщенные его жертвы. И вняв им всем, невидимый рок завершил свою справедливую кару! Даже не сообразив, что оказался у опасной кромки, «мент» скатился вниз.

Глава 8

Снег приятно скрипел под лыжами, отчего настроение у Сергея Федоровича после досадного разговора с сыном мало-помалу восстанавливалось. Следуя по трассе, он старался поддерживать напряжение, способствующее сохранению приличной физической формы, и не опускаться в собственных глазах до темпа праздного лыжника. Хотя и меру стремился соблюдать, чтобы не переусердствовать, ведь восемь лет назад едва оправился после инфаркта головного мозга. Через год удалили желчный пузырь, ставший непроходимым после месяца, проведенного под капельницами и дозаторами в реанимации. До сих пор несуществующий пузырь провоцирует сильнейшие болевые приступы. И, наконец, три года назад постучался в дверь верный друг российских мужиков – инфаркт миокарда. Теперь весь этот комплекс нешуточных недугов постоянно давит на психику. К тому же мешают, да еще как, давно якобы зажившие афганские дырки. Внутренние органы тогда от осколков не пострадали, но мышцы… Мышцы и кости побаливают до сих пор.

В этот час Сергей Федорович представлял себя сильным и стремительным лыжником, но наблюдатель со стороны узрел бы в нем обычного пенсионера, суетливо топающего по лыжне на полусогнутых ногах. Впрочем, свидетелей не было. Да и темно стало, хотя окрестности слабо подсвечены блеском снежной целины и луной, нечетким пятном расплывшейся в кутерьме миллионов танцующих в воздухе снежинок.

Бегать здесь он стал недавно, после переезда с семьей в новую квартиру. Их типовая многоэтажка всего полгода, как возведена на окраине Ленинграда. Новые соседи сопутствующую удаленность от Дворцовой площади восприняли как несправедливую ссылку, и мучились, и портили настроение себе и другим, а Сергею Федоровичу настолько по душе пришёлся естественный вид ещё не изуродованной северной природы, что новому месту жительства он только радовался.

В этих же краях, между прочим, когда-то воевал его отец. Сергей Федорович не знал точного места, потому что отец о войне не рассказывал, как и всякий фронтовик, но происходило это, пожалуй, достаточно близко, возможно даже, рядом с этой лыжней.

Сергей Федорович часто представлял отца в далекие военные годы и понимал, с какими чувствами и мечтами он воевал, а значит и жил – только бы выжить, только бы вернуться. Но вокруг него настолько часто и буднично погибали такие же, как и он, бойцы, завершая свои личные трагедии, что мечтать вслух о подобном счастье считалось неприличным. Но и запретить подобные мечты не смог бы никто.

В подобные мгновения каждый боец, даже не верующий, обращался к Богу. Сергей Федорович по своему военному опыту хорошо представлял гамму переживаний и надежд, изматывающих и одновременно придающих людям силы на войне. Потому он ещё больше жалел отца, который тогда, при прорыве блокады, был в клочья разорван немецкой миной. Его как-то собрали, сшили полевые хирурги, а потом выходили такие же милые, как его жена, самоотверженные медицинские сестрички. В январе 1945-го, почти через год после ранения и госпиталей, отца сняли с воинского учета, и он живым вернулся к своей Катюше, потерявшей от счастья сознание при их первой встрече. В физических мучениях отец протянул свои последние годы и умер в 1954-м, оставив жену с послевоенными детьми – сыном Сережей (это и есть Сергей Федорович), достигшим восьми лет, и дочкой Светой двух лет от роду.

Время тогда было тяжелое, но при этом какое-то светлое, озаренное чем-то высоким, великим, неподдельным. А ещё в памяти Сергея Федоровича то время связалось с искренностью и взаимной помощью всех людей вокруг него. Будто все родственниками тогда оказались, и всех связали общие задачи и дела их любимой страны, да и свои собственные, непростые заботы, которые, впрочем, никто не считал более важными, нежели судьба родины, судьба всего народа. Но те люди, как ни странно может показаться теперь, были самыми обыкновенными гражданами нашей страны…

Впрочем, нет! От нынешних людей они отличались принципиально. Хотя бы тем, что не стремились что-то заиметь, что-то заполучить, а напротив, старались каждый день работать изо всех сил, чтобы без остатка отдать себя Родине. И подобные слова никому тогда не казались притворными. Такое было время! Или не время, пожалуй, а такими были те люди! Они творили чудеса, за что не брались – всё им становилось по плечу! Потому через пять лет в наших городах уже редко встречались материальные приметы прошедшей войны. И своими производственными успехами страна поражала весь мир. Именно с тех пор всем своим существом Сергей Федорович впитал главный жизненный принцип – раньше думай о Родине, а потом о себе. С этим принципом он живет и сегодня, и детям своим так жить завещает! Хотя сознает, что во многом времена изменись. Точнее, не времена, – опять же, люди изменились. Они испортились. Любые их порывы направлены на обогащение, а не на грандиозное созидание во благо своего народа и своей страны!

Глава 9

Утром, столкнувшись в кухне с сыном, Сергей Федорович насмешливой интонацией упрекнул его за позднее возвращение вечером:

– Как жизнь с утра, Дмитрий?

И неожиданно получил ответ взвинченного чем-то сына:

– А какой она может быть в этом многосемейном общежитии? Конечно же, прекрасной!

Сергей Федорович догадался, что душевные муки, которые сын испытывает после развода, его не оставили, хотя истёк почти год. И вряд ли сын успокоится в ближайшем будущем, ведь по-прежнему любит только ее, свою бывшую жену – однолюб. Его счастье рухнуло, когда Дмитрий застал супругу, светящуюся от счастья, в объятиях незнакомого ему мужчины, а ему, даже не прикрывшись одеялом, она выпалила:

– А ты, идиот, надеялся, что я в съемной квартирке с тобой, твоими принципами и тараканами всю жизнь стану от счастья млеть? Гордишься своей честностью? Пожалуйста, гордись! Только без меня! Ты, кажется, один во всей стране теперь такой честный, принципиальный, правильный во всём. Потому и нищий! И не пялься на меня! И не смотри с дурацким удивлением! Мог бы и раньше догадаться!

Подобный удар по самолюбию невозможно пережить никому. Для Дмитрия он оказался ещё больнее, поскольку исходил от бесконечно любимой женщины! От той, которая ещё вчера казалась счастливой и признавалась, будто не может им, своим Димкой, надышаться… Выходит, лгала!

Глава 10

Сергею Федоровичу захотелось смягчить боль, нечаянно причиненную сыну, хотя подробности его семейной истории они с матерью так и не узнали. Дмитрий за год не проговорился ни разу, и плохого слова о своей Тоньке не сказал.

– Всё у тебя, сын, со временем образуется. Только не упусти того, что уже имеешь, дров ещё больше не наломай. Ведь кипишь с самого утра, да всё на тех, кто тебя больше всех любит. Забываешь сгоряча, что голова у мужика должна оставаться холодной, трезвой и светлой. Судьба, она ведь с двумя руками. Одна её рука добрая, другая злая. Какой рукой коснется, так нам и обернется! Потому, ты не зевай, не подставляйся, выворачивайся. На то голова и нужна, чтобы соображать, как от злой руки увернуться!

– Батя, ты извини, но тебя опять на странную философию потянуло, а мне уже, поверь, жить тошно. И не обижайся, в самом деле, не в тебе же причина! Меня часто теперь заносит. Сам знаю, а остановиться не могу. Вы с мамой даже больше сделали, чем полагалось родителям. А только я не знаю, чем и перед кем провинился? А если не провинился, то почему тогда по всей строгости наказан? Что я делал не так?

Глава 11

Скользя по лыжне, присыпанной свежим снежком, Сергей Федорович, как всегда, о чем-то размышлял. Сейчас он вспоминал, что от родителей ему не досталось ничего, что называют материальными благами. Да и понятно, отец умер от фронтовых ран молодым и немощным, а мать мечтала только о еде, стараясь накормить детей, да так, чтобы подольше не просили. Даже их две комнаты в коммуналке на Васильевском острове он оставил своей сестре Светлане, но в семидесятые она по недомыслию утратила их, укатив с мужем на БАМ. Там, в Тайшете, навсегда и осела. Сергей Федорович, когда ещё носил погоны, заезжал к ним пару раз, благо билеты для него были бесплатными. Радовался за сестру, повезло ей. Все в семье дружны и благополучны – и супруг заботливый и толковый, и каждый из троих детей по-своему молодец.

А Сергей Федорович после седьмого класса, чтобы не быть обузой для матери, устроился учеником токаря на завод. Потом работал самостоятельно. Но недолго. Когда в вечерней школе получил аттестат, подался в Ленинградское артиллерийское училище, ЛАУ. Спустя три года стал лейтенантом, служил в Забайкалье. Потом четыре года академия в родном Ленинграде. И опять в войска. Уже Литва, Шяуляй. Там дослужился до заместителя командира полка. Успел побывать в длительной афганской командировке, и подполковником вышел в запас. Вернулся в родной город, где ещё три года перебивался с женой и двумя детишками по частным квартирам, пока не получил свою, двухкомнатную, в Купчино. Конечно, по составу семьи полагалась трехкомнатная, но ждать ее не осталось сил. Посовещались с женой Верашей, да и вселились в эту.

И только тогда, как показалось обоим, они и зажили, словно нормальные люди, даже, несмотря на тесноту. Но в их устоявшуюся судьбу некстати вмешались болезни жены. Они прилипали одна за другой.

К этому времени Сергея Федоровича взяли преподавателем на военную кафедру университета. Он и там не успокоился, проявил характер, поднажал ночами, и спустя три напряженных года защитил диссертацию. Получив диплом кандидата технических наук, перебрался на другую кафедру, занялся электрическими машинами, к которым всегда тяготел, стал доцентом. Работа со студентами пришлась по душе – сразу заметны конкретные результаты его усилий. Да и студенты, по выражению коллеги-балагура, любят Сергея Федоровича как туземцы Бонифация. После каждой лекции окружают, поджидают, чтобы сообщить что-то, как им кажется, важное из мира науки, или узнать мнение о научной статье, книге или технической идее. Иной раз подходят лишь за тем, чтобы поблагодарить за удовольствие, которое испытали, слушая обычную, с его точки зрения, лекцию.

А уж в городе его узнавали всегда и везде. В какой магазин не зайдет, везде здороваются, везде радуются встрече. Поначалу жена даже ревновала, если замечала лица молодых женщин, озаряющихся радостной улыбкой при встрече с Сергеем Федоровичем. Уж не свихнулся ли супруг на старости лет, да среди своих хорошеньких студенток?

– Чем же ты их обаял? Рассказывают, будто двойки ставишь безжалостно, а они тебя откровенно любят. Так же не бывает! А ну-ка, «докладай без всяких врак, почему на сердце мрак, – я желаю знать подробно, кто, куда, чаво и как!» И зачем вокруг тебя столько молоденьких студенточек?

– Любовь моя, а почему ты парней не замечаешь? Впрочем, конечно, мне так много их и не нужно! «Мне бы саблю, да коня, да на линию огня!» Вот только не они мне, а я им нужен, потому как чувствуют они заботу, улавливают искреннее желание не только научить, но и предостеречь. Ну, и справедлив я о-о-о-чень! Этого-то у меня не отнять?

– Понятно объясняешь! Хотя хвастун ты выдающийся, а потому веры тебе нет, – счастливо хохотнула Вераша, всегда считавшая своего супруга самым-самым.

– Как же нет веры? Разве ты, уважаемая Вера Павловна, надумала меня покинуть?

Находясь среди студентов большую часть рабочего времени, Сергей Федорович хорошо знал проблемы современной молодежи. Ее социальное положение представлялось ему безрадостным. Конечно же, даже теперь встречаются ребята и девчата, которые, можно сказать, остаются на требуемом уровне. Но их всё меньше. Остальные совсем не научены учиться! И даже не обладают для этого ни способностями, ни начальными знаниями. Больно, но это – факт! Деградация по всем направлениям явно прогрессирует!

Тем не менее, по этому поводу Сергей Федорович особенно не сетовал, не опускал беспомощно руки, а пытался вызвать у студентов подлинный интерес к учебе, как к процессу постижения всех достижений человечества. Упор обычно делал на необходимость самостоятельного чтения. Не только учебной, но, непременно, и русской классической литературы, или иных, давно проверенных и любимых книг. И это удивительным образом ему удавалось. Возможно, студенты с первых дней чувствовали, что он и сам работает на совесть, как учит работать других. Потому-то возникло и доверие, и уважение.

На лекциях у Сергея Федоровича студенты скуки не знали. Самые обычные истины он преподносил с «подходами», подбрасывал головокружительные идеи, рисовал технические перспективы, почти фантазии, без сомнения, давая и всё то, что положено по программе. И, конечно, располагал ровным и уважительным отношением к любому обучаемому, что к отличнику, что к двоечнику. Ведь оценки – дело наживное. Случается так, что даже круглые пятёрки некого студенту уважения ни товарищей, ни преподавателей не доставляют, если за всем этим угадывается некоторая внутренняя гниль. Бывает!

Заработав безусловное доверие студентов, Сергей Федорович нередко получал от них вопросы, весьма далекие от темы занятия. Недавно, например, выпускной курс прямо-таки пристал, в общем-то, с самым важным для пятикурсников вопросом: «Какие у нас перспективы по своей специальности на производстве, в науке, да и вообще – в нашей загибающейся экономике и в современной жизни? Ведь почти никаких? А вы как думаете?»

Обычно Сергей Федорович от подобных вопросов уклонялся, отшучивался или ссылался на дефицит учебного времени, но теперь чувствовал, не ответив предельно откровенно, рухнет в их глазах. Он понимал это по напряжению лиц, по вопрошающим глазам: «Значит, и ты лицемеришь, не меньше остальных! Значит, и ты считаешь, будто честным, конечно, быть нужно, но не всегда, не во всём и не со всеми?»

Он так не считал, а потому решительно отступил от темы лекции.

– Я, ребята, абсолютно уверен, что никто не сможет исчерпывающе ответить на ваш вопрос. Очень правильный и важный вопрос! И, пожалуйста, не кривитесь! Никакой ответ на этот вопрос вас не устроит! Я не выкручиваюсь, но ведь известно ещё и такое понятие, как судьба. Для кого-то она станет горькой, хотя вокруг всё медом будет покрыто! Кого-то, напротив, ждет триумф среди вселенского потопа. Уже это обстоятельство делает мои прогнозы для каждого из вас бесполезными! Но свой совет я вам всё-таки дам. Возможно, кому-то он и пригодится! Он очень прост, как вам сейчас покажется. Даже наивен. Но не пренебрегайте им, потому что в нём заключен огромный опыт множества людей. Людей, немало достигших в жизни. Его суть в том, чтобы всегда, даже при самых тяжелых неудачах, верить, что именно у вас, у вас, всё, в конце концов, получится и всё образуется. Если же вы поддадитесь сомнениям, то сразу потеряете уверенность, решительность, лишитесь жизненной силы и до цели не дойдете. Ну, а конечная цель, она есть венец не только любого устремления, но и всякого достижения. Конечно же, это касается человека, живущего осмысленно, творчески, а не непрерывно дрейфующего.

– Сергей Федорович, – услышал он ехидное замечание какого-то студента. – Не иначе, вы нас в оптимизм обращаете? Но он хорош лишь для тех, кто не в состоянии постичь реальную действительность, либо очень боится её и питает себя, лежа на печи, сказочками про светлое будущее. Разве не так?

– В общем-то, вполне согласен! Но ведь сейчас я об ином. Не о достоверности и смелости в оценке любой, самой страшной для вас ситуации, а о том, чтобы вы, даже сознавая её безнадежность, продолжали верить в себя. Не в чудо, не в случай, не в судьбу, ни в бога или фортуну. Всегда сами думайте, сами напрягайтесь, сами рискуйте, сами ищите союзников и единомышленников. Не скисайте от поражений! Не зря говорят, за одного битого, двух небитых… Не сдавайтесь ни при каких обстоятельствах! И лишь победив, вы разгадаете удивительный парадокс бытия: чем в начале было хуже, тем счастливее вы окажетесь в конце пути. Легкие победы радости не приносят! Не опускайте руки и навсегда забудьте липучую и ослабляющую вас фразу «А что я могу?». Коль всерьез захотите, то сможете очень многое! Я, конечно, не о личной наживе, а о полезных для общества делах – усмехнулся Сергей Федорович.

Если со студентами отношения складывались достаточно успешно, то с коллегами всё происходило сложнее, хотя Сергей Федорович всегда уклонялся от конфликтов. Конечно, пока они не касались его принципов. Такое здесь тоже случалось.

«Трещинки в системе, в организации нашего высшего образования,– объяснял он себе причины некоторых трений. – То же в войсках всё было целесообразно. Там каждый офицер зависит от подчиненных ему солдат. А каждый генерал зависит от каждого офицера. И ни одна боевая задача не может решиться одним человеком. Всегда нужен коллективный труд. И оценивается он четкими и объективными критериями. Там не подтасуешь результаты – они конкретны и у всех на виду! Потому-то в войсках люди мало говорят, но многое успешно делают. Притом, делают без раскачки, напряженно, на пределе человеческих возможностей. Потому и отношения там складываются на товарищеской основе. Ты зависишь от коллектива, но и сам влияешь на коллектив. И если кто-то не дорабатывает, то страдают все, и каждый знает, кто малину испортил! В такой среде дурака не поваляешь! В такой среде каждый выкладывается полностью!»

На гражданке, особенно в вузе всё получается иначе. Здесь лишь формально, лишь на первый взгляд, все работают на общий результат, а в действительности каждый заботится о себе и о своих интересах.

И вся система образования такое поведение вполне позволяет. Студенты в вузах, как активные участники процесса, вообще никем в расчет не принимаются – они же молчат, приспосабливаются, следовательно, ни на что не влияют. А после выпуска они тем паче никому не нужны! Получили они хорошее образование или только заветную справку в форме диплома – кому до этого есть дело? И ведь всё прокатывает, поскольку вся экономика нынешней страны держится на банальной спекуляции, купи-продай, – для такой деятельности образование вообще не требуется! Потому качество подготовки выпускников никого не заботит. И потому все безропотно принимают правила нелепой и бесстыжей игры в учёбу. Преподаватели, не опасаясь ничего, ставят, пишут и приписывают, что им выгодно для их же пользы – проверять всё равно не станут! И хотя современные выпускники, даже не историки или ботаники, а подлинные инженеры, всегда отличавшиеся разносторонней эрудицией, уже читают по слогам, но система этим нисколько не озабочена, даже более того – благоденствует! Именно это незаслуженное никак благоденствие для неё и является конечной целью! Она прекрасно существует сама для себя, и активно противится, если кто-то заставляет ее работать по-настоящему.

В столь лицемерной обстановке легко уживаются всякого рода проходимцы, бездари, неумехи, лентяи и мздоимцы. Но в ней и они со временем за свою лояльность и бесконфликтность к руководству вуза получат якобы заслуженные ими степени, звания и награды. И никого не задевает, что для страны проку от этих деятелей и их выпускников, буквально, никакого! А вред-то огромен!

На прошлой неделе коллега, с которым отношения всегда складывались достаточно дружелюбно, походя, завел разговор:

– Сергей Федорович, как вы, дорогой, можете объяснить такой феномен? Студенты вас любят, вы любите студентов, а начальство остается в стороне от этой всеобщей любви. Выходит, начальство вы почему-то не любите!

Сергей Федорович, легко втягиваясь в якобы ничего не значащую словесную перепалку, доброжелательно откликнулся:

– Михаил Аркадьевич, начальство-то любить – аморально! Помогать ему в работе и только в работе, мы, как сотрудники, обязаны. Но не более того! Вы согласны?

– В общем-то, да. Но ведь помогать, а не покусывать! Вы же обостряете все вопросы – не спорю, всегда важные вопросы – и полагаете, будто в этом и заключается ваша помощь? Зачем несчастного заведующего кафедрой и декана держите в постоянном напряжении?

– И, тем самым, – перехватил инициативу Сергей Федорович, уже догадавшись о скрытой цели разговора, – Помогаю их внутреннее напряжение преобразовать в общественно полезные дела! Впрочем, я согласен с вами, – он усмехнулся, – Что постоянное напряжение пора заменить переменным. Но очень высокой частоты!

– До чего же замечательно у вас получается! Даже завидно! Меня, знаете ли, частенько тоже мутит от их бюрократической активности, но вы-то, уважаемый Сергей Федорович, через наше начальство и нам, несчастным работникам просвещения, забот добавляете!

– Ах, вон, в чём дело! Вы о моём выступлении насчет учебной документации? Так это же входит в ваши непосредственные обязанности. И мои! Я и стараюсь выполнять их на совесть, и вас к тому призываю. Только и всего! Как можно обижаться?

– А ваши несчастные коллеги полагают, будто за такие деньги мы и без того существенно перерабатываем. Ах, вы так не считаете! – постарался он не дать вскинувшемуся Сергею Федоровичу ответить. – Оно и понятно! У вас военная пенсия – неплохой козырь. А у нас-то, её нет! Нам приходится думать не о том, как бы что-нибудь великое сотворить, а как бы урвать где-нибудь съестное! Дети, видите ли, есть просят! Потому мои запросы столь непомерны. Хочу, знаете ли, носки без дыр, а на завтрак сыр! Но не получается! Ибо со словом доцент рифмуется только слово нищета!

– По-вашему, прослужив Родине тридцать лет, и потеряв от усердия здоровье, я виновен в том, что у вас маленькая зарплата? Но, знаете ли, и я недоволен своей пенсией – если её рассчитывать эквивалентно вашему вкладу в общее дело, то мне следует платить раза в три больше, нежели платят теперь!

– Помилуйте, Сергей Федорович, разве я вас упрекаю! Не приписывайте мне такой грех! Вы же у нас герой, борец и образец! – с ехидцей оправдался Михаил Аркадиевич.

– Так оно и есть! И впредь так будет! Хорошо, что сами понимаете! – резко оборвал его Сергей Федорович, не реагируя на провокацию. – Вы ещё молоды и, если станете более активно решать насущные проблемы, а не шептаться с шефом в его кабинете, то сможете поправить и свои дела.

На том и разошлись. Всё же разговор Сергею Федоровичу настроение подпортил, хотя понятно, – глубже копать не стоит, ведь в словах коллеги некоторая правда содержалась. Однако поздно ему слезы лить – свой выбор он давно сделал. Не пошел же в армию пупок надрывать, да Родине служить, а постарался устроиться поспокойнее да посытнее. Кто же виноват, если прогадал, как выяснилось уже через много-много лет! Поделом ему!

Глава 12

Сергей Федорович с досадой вспомнил, как утром взбудоражил свою Верашу.

– Совсем становлюсь неуправляемым! Завожусь мгновенно и долго не могу остановиться.

Теперь причина утреннего раздражения показалась никчемной. Подумаешь, дикторша по радио объявила о начале нового дня «в нашем родном Санкт-Петербурге», а он дернулся как от укуса змеи, и не дослушал городские вести, которых специально дожидался.

– Сереженька, ну ты же обещал! – нежно тронула его жена. – Пропускай мимо ушей, то что тебе так не нравится.

– Обещал! – проворчал Сергей Федорович, смягчаясь от прикосновения жены, и подумал, что обещал лишь ради нее, чтобы не нервничала. В нынешнем состоянии жены любое волнение опасно. После такого вывода ему следовало бы сменить не только тему разговора, но и направление мыслей. Однако Сергея Федоровича понесло. «Задним» умом он сознавал, что следует молчать, но тормоза не работали. А от «переднего» ума, если таковой имеется, нужная команда не прошла, и он вывалил на супругу всё то, что сверлило его душу всякий раз, когда слышал фиглярское название родного города.

– Мечтают закопать славу наших отцов и матерей! Весь мир чтил заслуженное величие Ленинграда! Он пострадал, но выстоял, не сдался под чудовищным натиском врага, голода и холода, а нынешние шуты вмиг с ним расправились. Гитлер не сумел, так эти оборотни его дело до победного конца довели! Перед врагом Ленинград устоял, но уничтожен местными изменниками дерьмократами, всякими собчаками да басилашвилами, заискивающими перед американскими хозяевами… Без блокады расправились, негодяи! Скоро и из памяти Ленинград сотрут. Чтобы молодежь героической истории отцов и матерей не знала! Вон, она уже ерничает… Им даже нравится этот санный Петербург! А мне стыдно за всё это, за себя… И противно, будто об меня лично ноги вытирают!

– Сереженька! Ты опять заводишься из-за ерунды.

– Ерунда! Да здесь мой отец воевал! Меня же защищал! Ещё до моего рождения. Как я в глаза бы ему посмотрел, как оправдался? Знаешь, батя, ерундой ты занимался, не стоило защищать город, названный в честь Ленина. Так, что ли? Нельзя позволять им нашу землю оттяпывать! Они ведь того и добиваются, чтобы мы все молчали, глядя на их делишки! Под общее молчание проще историю извращать. Ленин, видите ли, злодей; Сталин – изверг. А вот Петр – великий реформатор! И Екатерина у нас великая! Штампы в мозги одноклеточным людишкам вбивают! А им недосуг разобраться, что обожаемый ими Петр, как и Екатерина, даже не русские, а заурядные немцы. Но такие патриоты! Петр этот пролил крови русской больше любого царя, но не за величие России, как дурням теперь впаривают, а собственной корысти ради! Он же хозяином страны был, и очень она ему не нравилась. Голландия нравилась, а Россия – нет! Вот и задумал он всё русское извести, а заморское, угодное ему, всюду насадить! Кафтаны запрещал, порядки западные вводил, бороды стриг. Да кто же из нынешних поймёт, что борода на Руси – не пустяк! Она честью считалась! Представляешь, как он втаптывал народ в грязь? Да, разве же только это! Насаждал курение, модное в Голландии, да к кабакам приучал, запрещенным ранее на Руси. А денежки, собранные с одуревшего от пьянства народа, тратил на строительство флота! С его помощью он, видите ли, окно в Европу прорубал! Это вместо того, чтобы ходить в нее, как все полноценные люди, через дверь, если невтерпёж! Дикость тех порядков меня удивляет! Ведь, прежде всего, унижали-то самых богатеньких, а они, трижды обесчещенные, ещё и раболепствовали! А теперь нам рассказывают, будто станем мы скоро богатыми, и сразу у всех честь и гордость появится! И ответственность за судьбу своей страны! Какая чушь, а они верят! На историю свою оглянулись бы! Деньги честь никогда не делают! Деньги только беспринципность способны сотворить!

– Да ну их всех, Сереженька! Уймись, наконец-то! – супруга опять попробовала его остановить, но неожиданно заинтересовалась и словно масла в огонь подлила. – Кстати, Катерина-то тебе, чем не угодила?

– Ты словно сама не знаешь! Во всём ярко выражена уголовщина! Всё на крови! Впрочем, нашему народу это не интересно! И прославлять он ее никогда не перестанет! Чтобы свои представления вспять повернуть, нужно голову иметь. Причем, трезвую! Этого и нет! Зато к бандитам, ворам, мошенникам и убийцам у нас всегда особо теплое отношение! Как же! Они несчастные, они подневольные, они репрессированные…

– Всё-всё! Мне вполне достаточно! Принеси-ка мне тонометр, Серёженька. Я его в спальне… Давление скачет, чувствую.

Сергей Федорович сходил за прибором, приладил его, куда следует и, успокоившись, поцеловал Верашу.

– И что там? – спросила она.

– Как обычно… Чуток выше, чем в молодости, но не волнуйся! Близко к норме. Приляжешь? Я сам всё приберу. Сегодня не тороплюсь.

Глава 13

Детально вспомнив, как это было, Сергей Федорович дважды себя ругнул. Ко всему он ещё и мобильник в лыжную куртку не переложил. В общем-то, особо волноваться не стоит, жена перед уходом была почти в порядке.

Много лет подряд она разделяла трудности его службы. Да и потом, когда он подряд «выдавал» свои инсульты да инфаркты, мужественно и заботливо оберегала супруга, но постепенно ей самой становилось всё труднее удерживать прежние позиции. Появился диабет, потом гипертония, стенокардия. Оставлять жену дома становилось всё тревожнее. Но он ходил в университет, закупал продукты (так уж в семье сложилось, что эта миссия закрепилась за ним), платил за квартиру, телефон, собирал всякие справки и прочую дребедень, а супруга оставалась без присмотра. Правда, в последнее время дети помогают, браки которых, на беду родителей, распались, вот и живут с родителями. И хотя Вераша никогда не жаловалась на одиночество, Сергея Федоровича всё чаще пугал звук «скорой помощи», к кому-то мчащейся, ибо сирена заставляла отчаянно беспокоиться о супруге.

Сейчас, перебирая палками, он вспоминал, что любил ее всегда. И сегодня любит не меньше, чем сорок лет назад, юную и обворожительную, когда лишь от ее прикосновения у него возникали неведомые ранее ощущения. Вераша была такой нежной, такой доверчивой во всём… А он любил её, свою верную подругу, именно той заботливой любовью, которой бы гордилась любая женщина, но редко говорил о своих чувствах напрямую, потому что слово любовь, как он считал, безнадежно опошлили. Уже веками морочат людям головы с этой пресловутой любовью. Потому-то теперь молодежь не в состоянии разобраться, что ей требуется для собственного счастья. О принцах мечтают, о королевах красоты, а через год – «не сошлись характерами». И беда их, извините, не в характерах, а в собственных мозгах. Как иначе думать, если семья создается молодыми наскоком, в условиях полной неопределенности (завтра разберемся!), с неконкретными целями (хотим жить вместе), с туманными критериями (она же красивая! Он же такой сильный). При таком подходе ошибок не избежать. Неудивительно, что более половины браков сразу распадается, а остальные, чуть погодя. И такая ерунда происходит при решении самого важного для всякого человека вопроса! Вопроса, от которого зависит вся жизнь, зависит земное счастье! Что за вирус недомыслия поразил нашу легкомысленную молодежь, что за наваждение? Я-то знаю! Это наваждение называется жаждой любви! Всем внушили, будто она и есть смысл жизни, самое главное в ней! А ведь всё не так… Всё значительно разумнее, насыщеннее, интереснее… Для прочности семьи куда важнее, не эта самая любовь, а честь, верность, ответственность, взаимопонимание, общность интересов. А они, глупцы, надеются на постель, которая якобы всё компенсирует, всё наладит! «Не сошлись…»

Крупный снег густо валил с черного неба, не унимаясь.

– А ведь всё не так уж сложно, – продолжал Сергей Федорович. – Во-первых, не надо дожидаться, когда на вас свалится чудо под названием любовь! Если будете сидеть у оконца, подпирая голову руками, скорее сами с него свалитесь! Вам сильно повезет, если свободный принц живет по соседству. В остальных случаях, его следует искать самостоятельно! Искать там, где женихи и невесты обычно водятся! На работе, в театрах, если театры вам по душе, в клубах, на пляже или рынке. Во-вторых, искать следует не сказочного принца или королеву красоты, а верного друга. Такого, чтобы на всю жизнь. Потому что любовь не есть половое влечение, как всем внушили, а ответственность за любимого человека! В любой ситуации и навсегда. Ответственность с обеих сторон. Чтобы не предал, не изменил, не струсил, не смылся, когда в кармане – ни гроша. Нужен надежный, верный, заботливый друг, без тени эгоизма и нелепых притязаний. Ведь только такой друг станет мечтать, чтобы осчастливить вас, а не себя. Но помните, – ничего не получится, если вы сами не соответствуете своим же требованиям. И ещё одна истина, неприятная для многих. Если ищете большую и красивую любовь, то знайте, – и сила, и красота вашей любви зависит не от того, кого вы любите, а от того, как способны любить вы сами. Стало быть, всё зависит от богатства именно вашего внутреннего мира, именно от вашей порядочности, именно от вашей моральной чистоты. Вот и совершенствуйтесь! И не надо красивых и возвышенных речей, ухаживаний, вздохов, томлений, романсов, пламенных обещаний, букетов из эдельвейсов, клятв на крови, свидетелей и поручителей, коль внутри пустота! Не надо тумана в отношениях, который зовётся красивой любовью! Оказавшись, не дай бог, недостойным большой любви, вы ее никогда и не испытаете. Даже в том случае, если вас полюбит самый достойнейший человек на Земле, себе же на беду.

Увлекшись своими рассуждениями, Сергей Федорович сбился с темпа, но теперь это не казалось важным.

– Есть ещё одно обстоятельство, которое от молодежи нельзя скрывать. Оно связано с тем, что во все времена щелкоперы писали только о ярком, неординарном, завораживающем, сенсационном. И именно в любви, как явлении человеческой жизни, они нашли столь желанные для творчества бури чувств, моря эмоций и шквалы страстей. Крепко они ухватились за эту тему, а в результате, основательно сместили все ее акценты. Теперь молодежь истинной считает лишь ту любовь, которая, как они выражаются, крышу сносит. Представьте! Если человек перестает здраво мыслить, если веселится без причины или плачет, словно, сумасшедший, если игнорирует права других людей, если разрушает чужую или свою же, но «прежнюю» семью, если готов предать всех и вся, даже преступление совершить любое, то это, оказывается, и есть Оно – великое человеческое чувство под названием настоящая любовь! Бред какой-то! Уже потому, что точно такая же любовь регулярно случается у мартовских котов. Да и у людей всё происходит как у тех котов, по звонку природы, потому как люди тоже часть фауны, какой бы короной сдуру они себя не украшали!

Сергей Федорович опять шёл хорошим темпом, который, впрочем, не мешал ему развивать подобные идеи.

– Настало время подвести итоги. Молодежи нашей следует шарахаться от «высокой любви», которая понуждает её совершать глупости и преступления. Шарахаться, как от опасной болезни, как от страшной заразы! Ибо, всё это – есть самая обычная страсть, то есть, животная любовь! И она обязательно улетучивается, как только снижается уровень гормонов в крови. И потом влюбленные «не сходятся характерами» и становятся лютыми врагами! Разыгрываются социальные драмы.

Лыжная палка зацепилась за невидимую корягу, и Сергей Федорович не удержался на ногах. Он долго не поднимался, борясь с судорогой в ноге. Всё получилось бы проще, сними он лыжу, но из-за правой руки, которая после пулевого ранения полностью не разгибалась, и эта задача оказалась непростой. В конце концов, уже поднявшись, Сергей Федорович посетовал лишь на то, что сбил дыхание, но порадовался, что сохранил мысль:

– Настоящая любовь, которой можно гордиться, не доводит людей до глупости, бесчестия или преступлений, а вдохновляет на подвиги и великие свершения! Её олицетворяет верность на всю жизнь, честность даже в мелочах, трогательная забота и взаимное уважение. Но всё же, любая любовь остается мишурой, поскольку не она является фундаментом семьи, а взаимное уважение супругов. А потом уже и самих супругов, и их детей. Такую семью всякий человек посчитает идеальной. Совет в ней да любовь! К тому и следует стремиться, а не ждать у окошка пресловутую кошачью любовь, от которой у молодежи так мозги отшибает, что ей в пору с воплями на крышу лезть или с неё бросаться! Зараза это психологическая, а не любовь!

Глава 14

Сергей Федорович ощутил усталость, но без остановки двигался к жиденькому перелеску, на выходе из которого его ждал любимый пейзаж, сотворенный природой в какой-нибудь палеозой. Там и передохнуть можно. Жаль, что темно, да и снежок идет, видимость ограничена. И всё же, так приятно постоять у обрыва. И опять погадать, каким образом он образовался на столь равнинной местности, опоясав собой в виде глубокой чаши низменность? Всё гладенько и чинно, и вдруг, на тебе, – столь крутой обрыв! Сергей Федорович всякий раз с опаской подходил к его краю, ведь вестибулярный аппарат давно чудит. Можно и не заметить, как вниз полетишь!

Поздней осенью здесь наиболее красиво. Когда березки и осинки, сплошь низкорослые, покрываются желтой и оранжевой листвой. Такие пятнышки – привлекательные, яркие. Прелесть! И чёрные сосны с голыми до верхушек стволами, причудливо искривленными, и корявыми корнями, будто из последних сил цепляются за землю, за жизнь. Зеленые холмики, мелкие овражки… Там укоренилась травка, там разметалась тусклая желтизна песков…

Постоишь здесь, и неприятности покидают душу. И грудь вздымается, и задыхаешься от неосознанного восторга. И непроизвольно смеешься от ощущения необъяснимого счастья. А всё нерадостное, что вспомнится ещё не раз, тут кажется не столь уж безнадежным. Мол, ничего! Всё, что не успеем уладить сами, кто-то сделает за нас. Ничего… Успокойся!

Вот и оно – любимое место. Но странно… Поперек затоптанной лыжни неестественно замер человек… Парень. Пожалуй, неживой, раз уж снег на лице не тает. Без лыж, одет простовато, кроссовки не по сезону. Сквозь присыпанную снегом куртку проступила кровь. Совсем немного. В другое время Сергей Федорович и не заметил бы. Но теперь именно она объяснила, почему он здесь.

На лице парня застыло выражение, странное для подобной ситуации. Он улыбался! Нечто подобное Сергей Федорович встречал в Афгане. У погибших. Такая улыбка означала удовлетворение, осознанное героем в предсмертный миг. Радовался, что успел с возмездием. За себя или за товарищей. Но здесь не Афган, что случилось с парнем?

Сергей Федорович, слегка растерявшись, решал, как теперь поступить. Его помощь парню опоздала. Звонить в милицию – только подозрения на себя навлекать. Станешь единственным свидетелем, пришьют убийство. Мол, неприязненные отношения, конфликт поколений или ещё что-либо, более изощренное. Они же мастера!

Сергей Федорович повторно огляделся. И опять – никого в пределах видимости. Сегодня люди почти не встречались; трудовые будни. Да и по выходным лыжников наверху бывает мало; обычно катаются внизу. Там ветер никогда не сдувает, как здесь случается.

– Что же делать? – нерешительно озираясь и туго соображая (последствия инфаркта головного мозга), в стороне от обрыва он заметил стоящую меж деревьев большую белую машину. – Ну, вот! Теперь я не единственный подозреваемый! – утешился Сергей Федорович. – Но почему не убрались? Не причастны? Не видели меня или до сих пор не знают, что рядом лежит убитый? Или меня в капкан подталкивают? В наше-то время: вляпаешься – потом не открутишься! Пойду-ка я отсюда, пока из машины не подтянулись…

Несколько удалившись от злополучного места, Сергей Федорович сообразил, что препятствий в этом ему никто не чинил, следовательно, некому! Значит, в машине пусто! Без свидетелей? Пожалуй! Иначе, уже проявились бы.

– Парня жалко! Позвонить бы в МВД, да телефон оставил, – подумал он. – И подфарники у машины не горели, и двигатель не заведен – никаких признаков присутствия. Ладно, погляжу, что там. Возможно, для такого случая у бедолаги телефон обнаружится. Не лежать же ему здесь ночь! Может, и не бандит, а безвинно пострадавший.

Сергей Федорович вернулся к телу, наклонился с лыж, шлепнул перчаткой по ближнему карману в поисках мобильника. Не найдя, полез во внутренний карман куртки, откуда извлек помятый листок бумаги.

– Странно, столь небрежно носить листы большого формата… помнутся же! Может, записка всё разъяснит! – подумал Сергей Федорович и, не снимая перчаток, развернул листок. Содержание записки его заинтриговало: «Задержись, не пожалеешь!». Как же не дочитать до конца? Но основной шрифт оказался настолько мелким, что в темноте и без очков Сергей Федорович долго вертел бумагу, подставляя ее под слабый свет, идущий от расплывшейся луны.

Читатель знаком с содержанием сего послания, потому может представить бурю чувств и мыслей, которые овладели Сергеем Федоровичем, когда он разобрался в содержании записки.

– Почему никого не видно? Ведь парня явно убили из-за этой машины, однако не завладели ею? Их спугнули? Тогда вернулись бы позже. Не вернулись! Стало быть, рядом их теперь нет. И машина им не нужна. Возможно, не в ней их интерес! Или «засвечена». Только зачем убивать? Расплата? По записке не похоже! Зачем здесь этот листок? Кому он предназначен? Очень всё странно!

И тут его осенила мысль, которая к кому угодно пришла бы в первую очередь, но только не к Сергею Федоровичу.

– Стоп! А ведь наиболее неожиданным образом это происшествие обернулось именно для меня! Это же мне! Мне подарок сделали! Листок у меня на предъявителя! А я – тот самый предъявитель! Видно, судьба моя засовестилась, позаботилась, наконец-то! За терпение, за стойкость, за то, что не предавал, жил по совести! Теперь куплю квартиру сыну! И дочери! Они, несчастные, хоть крылышки расправят. И Вераше на лечение в Германии останется. Врачам-то легко советовать, куда ехать. А на какие шиши? Какой-то подполковник в отставке, какой-то кандидат технических наук, какой-то доцент госуниверситета! Разве в этой стране он может жить по-человечески? Если не бандит, не чиновник, не взяточник! Благодетели о нас позаботились, медицинские полисы вручили! Красивые бумажки, с водяными знаками, чтобы не подделали! Но кто их подделывать станет, если цена им грош в базарный день! А коль понадобится сложная операция, так ступай по миру с протянутой рукой! Честные люди в неразрешимых проблемах барахтаются, чтобы выжить, а жулью – почет, уважение и наслаждения. Весьма странное устройство нашего государства, в котором по Конституции власть якобы принадлежит народу!

Сергей Федорович какое-то время размышлял о моральной стороне несовершенного им действия, всё сомневался, но решил, что совесть его останется чиста.

– Никого я не грабил, не убивал, даже не обижал. А листок и авто могли каждому встречному достаться. Тот же следователь, к примеру, придет сюда, да всё и присвоит. Ведь в записке не указано ни имя, ни фамилия счастливца. Почему им не могу стать я? В конце концов, моральным считается любое действие, которое помогает человеку выжить, помогает его семье, помогает народу. При условии, конечно, что никому жить не мешает. Стало быть, мой случай! Потому и действия мои неподсудны. Видит бог, нет на мне вины, боярин! Значит, вперед! За орденами!

Впрочем, в глубине души сомнения Сергея Федоровича окончательно не рассосались. Мораль – моралью, но есть еще и уголовный кодекс! Следователи и судьи такое понятие как справедливость во внимание не принимают! Говорят, будто служат только закону, а он категориями справедливости не оперирует! Будь иначе, не оказывались бы равными пред тем законом мучитель-убийца и его невинные жертвы! Впрочем, сейчас не до юридических тонкостей.

Глава 15

Наверное, читатель, ознакомившись с ходом мыслей Сергея Федоровича, не удивится тому, что в следующее мгновение наш герой решительно пошарил по карманам несчастного, извлек телефон, красивый брелок с фирменным значком и, наконец, техпаспорт на автомобиль. Телефон он сунул в свой карман, а из документов прихватил доверенности, заверенные нотариально, решив разобраться с ними позже. Подводя итоги, Сергей Федорович подбодрил себя:

– Теперь этот подарок на законном основании принадлежит мне. Все документы в порядке!

Остальное, включая какие-то денежные купюры из портмоне, кредитную карточку, водительское удостоверение и еще что-то, он не взял.

Фамилию и имя парня Сергей Федорович выяснять по его документам не стал умышленно – в последствие меньше будет душевных терзаний.

После проделанной работы он решительно развернул лыжи в сторону машины с пониманием, что чересчур наследил, но падающий снег всё исправит. К машине ее новый обладатель приблизился уже без опаски – ведь ключи и документы в кармане. Но опять засомневался в своей безопасности – для милиции нет лучшего момента для задержания. Вот, мол, смотрите – убил и завладел! А листок могут уничтожить, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. Тогда точно не оправдаться!

Даже издалека автомобиль производил сильное впечатление. Раньше Сергей Федорович не проявлял к дорогим авто интереса, чтобы не раздражаться. Ещё бы, он за год работы доцентом получал каких-то сто тысяч. Конечно же, рублей. Так что на подобную машину работать ему лет эдак сорок или сто, позабыв о семье и пропитании. Он и не прикидывал, сколько это техническое чудо может стоить. Тем не менее, автомобили его привлекали с детских лет, как дизайном, так и удачными техническими решениями. И в войсках освоил он их немало, разве что специальных, большегрузных, огромных и без удобств.

Но теперь он приближался к собственному автомобилю, который выглядел прекрасно. Огромный капот присыпало снежинками, блестящая решетка радиатора сверкает даже в темноте. Эффектно вывернутые колеса поражают шириной узорчатых шин.

– Спокойно, вояка! Здесь немало интересного, но следует немедленно покинуть позицию.

Сергей Федорович смёл с левой двери снег, с удивлением не обнаружив на ней ручки, тем не менее, машина и на столь мелкую заботу благодарно отреагировала. Она подмигнула фарами и приоткрыла дверь. Сергей Федорович удовлетворенно хмыкнул, но проследовал к багажнику. Он снял лыжи, обстоятельно их обстучал и долго пристраивал, частично просунув в салон. Оказалось, что и это предусмотрено – когда нажал широкую заметную кнопку, часть спинки сложилась вперед, мягко пожужжав электроприводом.

Простроченное красиво двухцветное кожаное кресло полностью поглотило Сергея Федоровича, не позволив обстучать прилипший к ногам снег. Из-за больших размеров машины до широченной и, должно быть, очень тяжелой двери, оказалось слишком далеко, чтобы ее закрыть, но стоило коснуться подлокотника, как что-то застрекотало, и дверь плавно и плотно вошла в проём, обеспечив космическую тишину в салоне. Эта осязаемая тишина поразила Сергея Федоровича не меньше, нежели сумел бы гром небесный, раздавшийся теперь же. Одновременно к груди выдвинулся руль, ранее убиравшийся, чтобы не мешать посадке. Приятно цокали изящные часики, отделяя каждую секунду прошлой жизни от счастливого будущего.

– Ну, и дела! Теперь мне и швейцар положен? – удивился Сергей Федорович.

Даже при тусклом свете нескольких плафонов замечалась роскошь отделки, но на панели не оказалось ни единого прибора. Она чернела матовой пустотой. Руль приятен на ощупь. На его спице поместилось множество клавиш непонятного назначения, но всё это – потом. Сергей Федорович торопился завести двигатель, чтобы, разобравшись с диковинной коробкой передач (с автоматом он пока не встречался), рвануть подальше. Но долго искал личинку для ключа зажигания, забыв, что его, в общем-то, нет! Почти случайно запустил двигатель, слегка прижав выпуклую декоративную клавишу.

Далее всё происходило в занятной последовательности. На панели вдруг возникли приборы, таинственно нарисовавшись на своих местах изящными лучами внутреннего света. Шума или вибрации от мощного двигателя не чувствовалось. На консоли привлекательно мерцали лампочки, светодиоды и цветные дисплеи. В какой-то момент сами собой зажглись фары. Откуда-то вынырнула и бесшумно взмахнула огромная щетка, без команды очистившая ветровое стекло настолько, что сквозь него падающие снежинки смотрелись диковинными рыбами из фантастического аквариума – крупные и ослепительные на фоне темного неба в свете мощных ксеноновых фар.

Не успевая реагировать на звуковую и световую информацию, ежесекундно выдаваемую машиной, Сергей Федорович испугался механической руки, которая услужливо протянула ему сзади ремень безопасности, а когда Сергей Федорович приспособил его в нужном месте, беззвучно убралась.

– Хорошо, что за горло не ухватила, – нервно пошутил Сергей Федорович. – Вы меня, ребята, не отвлекайте! – взмолился он, обращаясь к непонятным механизмам. – Удивлять будете дома!

Постепенно усиливаясь, включилась прекрасная музыка (странно, ни к чему не прикасался).

– Фаусто Папетти! Неземное звучание! Послушать бы несколько минут! – но следующее мгновение опять испугало. Это заговорил синтезатор! Приятным женским голосом он известил, что все системы автомобиля протестированы и безопасность движения обеспечена. Потом добавил, что температура воздуха вне машины минус семь градусов, а в салоне через две минуты установится микроклимат, рекомендованный для езды на короткие расстояния в верхней одежде, и пожелал приятного пути. Сергей Федорович удовлетворенно крякнул – ему всё больше нравилась эта машина!

Разобравшись с премудростями автоматической коробки передач, Сергей Федорович с муками снял машину со стояночного тормоза, непривычно выключаемого не рукояткой, а широкой клавишей на панели приборов, и стал сдавать назад. Повернувшись назад, и изрядно напрягая поврежденные шейные позвонки, он ничего не разглядел, но наружные зеркала заднего вида уже подстроились так, что он безбоязненно надавил на акселератор, хорошо различая дорогу за багажником машины. Он с опозданием обнаружил большой дисплей, который указывал ему на все препятствия сзади. Впрочем, без очков подробности ему всё равно оказались недоступны.

По колее машина легко докатилась до дороги, где Сергей Федорович, не чувствуя привычного сопротивления руля, крутанул его весьма лихо, тем не менее, машина с ювелирной точностью отработала небезопасный маневр. Тогда водитель заглушил двигатель, выключил музыку и набрал на телефоне «112». Почти сразу отозвался женский голос, попросивший назвать себя и причину обращения в службу спасения. Сергей Федорович сообщил, что на лыжной трассе, проходящей … (он назвал место), случайно обнаружил труп молодого мужчины, но дожидаться милицию не будет, так как боится, и сильно замерз. Потом извлек из телефона аккумулятор, протер его перчаткой и отбросил подальше от дороги.

– Теперь, парень, я сделал для тебя всё, что мог. Прости, если что-то не так!

Сергей Федорович захотел уничтожить и лист бумаги, знакомый читателю, но, неопределенно повертев его в воздухе, сунул обратно в карман, завел двигатель, восхищаясь постепенным появлением приборов, и, слегка успокоившись, двинулся домой. Где-то по дороге он опустил дверное стекло, дивясь мягкой работе электропривода, и отбросил телефон подальше.

Через несколько минут Сергей Федорович подъехал к цели и, чтобы не привлекать внимания соседей, оставил машину у дальней парадной, извлек лыжи из багажника, скользнул взглядом по сторонам и решительно вошел в дом. Его душа пела и светилась. Он несся к любимой супруге, надеясь обрадовать, хотя еще не решил, о чем рассказать, чтобы не взволновалась. От нетерпения не стал доставать ключи, глубоко запрятанные в лыжных брюках, а придавил ладонью кнопку звонка, рассчитывая на расторопность дочери или сына.

Дверь мгновенно распахнула Настенька, будто его караулила. Папина любимица – милейшее и безобиднейшее создание – с детства осталась хрупкой девочкой, хотя два года работает учителем в гимназии, что всегда составляло ее заветную мечту – очень уж любит с детьми возиться. Но своих не нажила, уже развелась и теперь живет у родителей. С той самой поры, как нашла в себе силы убежать от обезумевшего супруга. С самого начала он представлялся ей идеальным парнем, да скоро Настенька выявила его пристрастие к наркотикам. От своих родителей этот позор она некоторое время скрывала. А родители мужа и раньше всё знали, потому и умоляли её не бросать сына, давили на жалость, предсказывая, что без нее он пропадет. Только всему когда-то наступает конец, в том числе, и такому ужасу! И она решилась. А муж действительно скоро умер от передозировки, и Настенька стала молодой вдовой.

Сергей Федорович, обрадовавшийся дочке, собирался её поцеловать, как всегда, но заплаканные глаза предвещали беду, а губы шептали:

– Где ты опять… без телефона…, – в ее интонации не было вопроса, лишь слезы, бесконечная обида и отчаяние.

– Доченька… Мама? – выдохнул Сергей Федорович и бросился в комнату, почти теряя самообладание, уронил на пол лыжи, по ходу сбрасывал куда-то верхнюю одежду. Он не реагировал на сильную боль в левом плече, в руке, в груди, которая, появившись в этот миг, пыталась свалить его с ног. – Где Димка?

– Навстречу… навстречу «скорой» побежал. Чтобы не блудили … в темноте…, – захлёбывалась слезами Настенька.

Сергей Федорович опустился у кровати жены на колени и застонал, понимая, что никогда не простит себя за потерянное время. Его любимая Вераша в страшном и мучительном забытье металась по подушке, с трудом дышала, хрипела и задыхалась. Сергей Федорович непрерывно гладил ее руку и нежно уговаривал:

– Всё, всё, родная моя, – я вернулся. Не волнуйся, сейчас прилетит «скорая». Она поможет. Будет хорошо…

Жена его не слышала, она надрывно хрипела, и Сергей Федорович впервые за много лет ее болезни по-настоящему испугался за исход тяжелого, как никогда приступа. Почему-то перед ним, а не перед его любимой Верашей, пролетала как в кино вся их долгая и непростая жизнь. Он, наконец-то, ощутил сильную боль в своей груди, но теперь вообще оказалось не до неё.

– Доченька, ну сделай же маме укол! Ты ведь умница! Это я ничего не понимаю в лекарствах, всегда за маминой спиной, она всё знает, всё умеет! – но Настенька бессильно рыдала рядом, совершенно растерявшись.

Сергей Федорович от плеча поглаживал голую руку жены, что-то ей наговаривал, потом и сам со стоном попробовал как-то распрямиться. Он всё ещё сидел на полу рядом с кроватью, сгорбившись. Очень уж болело левое плечо и сводило челюсти!

– Вот и настало время объяснений, – вдруг с кем-то невидимым заговорил он. – Но, если ты существуешь в реальности, то почему, ни во что не вникаешь? Почему допускаешь такое? Разве ты, ко всему равнодушный, сколько тебя не проси, не виноват в том, что всегда страдают только хорошие люди? Да и со мной ты обошелся непорядочно. Предупредил бы, что не подарок это, я машину бы не тронул. А теперь взамен этой железяки самое дорогое у меня забираешь? Давай всё переиграем, давай вернем обратно! Пусть всё останется как было вчера!

Не воспринимая странный разговор затуманенным от горя сознанием, Настенька тенью вышла из комнаты, чтобы заранее открыть дверь в парадную. Потом выглянула в окно в ожидании «скорой» и вернулась назад с полными глазами слез. Может, потому она не сразу заметила, как затихли её родители. Но несколько погодя, уже осознав случившееся, она с рыданием бросилась к ним, чтобы заглянуть в глаза, чтобы растормошить, но и сама соскользнула на пол.

Из лифта выскочил Дмитрий, брат Настеньки, и торопливо повел врачей к открытой двери. В комнате, прижавшись к косяку, полусидела Настенька с повисшей головой, на кровати лежала бездыханная мать, а рядом застыл странно согнувшийся отец. В глазах Дмитрия потемнело, хотя он не разобрался в случившемся. В голове пульсировала кровь, ноги стали ватными, к горлу подкатил ком…

Немолодая врач «скорой» ситуацию оценила раньше остальных:

– Машенька, – негромко обратилась она к медсестре. – У девушки обморок, займитесь ею. Возможно, будет достаточно нашатыря. Молодой человек! – она повернулась к Дмитрию. – Ваша сестра до сегодняшнего дня была здорова? Ранее обмороки случались? – и, получив неопределенно отрицательный ответ, кивнула в сторону лежащей на кровати матери. – Вы нас к ней вызывали?

Обходя лежащих, врач профессионально проверила пульс и зрачки, уточнила у Дмитрия, где присесть для оформления документов, и посоветовала увести плачущую Настеньку в другую комнату.

– Похоже, мы с вами немного опоздали, – сказала врач Дмитрию, а затем, обращаясь к своему сотруднику, негромко распорядилась. – Тимофей Петрович, переложите-ка с молодым человеком мужчину на диван. Похоже, обширный инфаркт, а пульса уже нет. Слишком поздно. Родители? – спросила она у Дмитрия, лишившегося голоса. С сочувствием покачала головой и принялась бегло писать. – Не уходите, молодой человек. У меня будут вопросы.

Но Дмитрий и не мог подняться со стула. Он не смог бы это сделать, даже, если бы знал, как сейчас следует поступить. Такого удара судьбы он не ждал. Он, конечно же, понимал, что родители не молоды, знал о многочисленных болезнях, видел усиливающиеся страдания матери, но не представлял, что всё случится вот так, в один момент. Случится не через годы, на которые он бездумно надеялся, а сегодня. И сразу… Без возможности бороться, что-то делать, спасать их с помощью каких-то сложных операций, больших денег… Больше родителей у них с Настей нет. Его опять стал душить комок в горле.

Глава 16

Три мучительных дня прошли как в тумане, а, может, в страшном сне. В сознание врезались сцены из жуткого морга, куда увезли родителей, – появившемуся откуда-то следователю потребовалось уточнить причину смерти обоих собственников квартиры. Потом были похороны, много знакомых и незнакомых людей, соболезнования, которые не утешали. Были визитки с просьбами обращаться в любое время. Всё это переносилось тяжело. А ведь закончилась только первая часть страшного действа, которое им придется переживать поэтапно – девять дней, потом сорок, год…

– Димка, как же мы теперь? – прошептала Настенька, измученная последними событиями. – Как же теперь?

– Ты только не плачь. Родителям уже неплохо. По крайней мере, ничего не болит, ничего не волнует. Пусть им и впредь будет спокойно, но для этого и мы не должны их огорчать. Ты когда замуж-то выйдешь? – спросил Дмитрий, чтобы вывести сестру из полусонного от горя состояния.

Настенька перевела на него взгляд, всё ли в порядке с братом, и покачала головой:

– О том ли теперь думать?

– Настюха! О том! Именно теперь следует жить еще с большей оглядкой на родителей, надо их радовать. Внуков им надо, – вот что! Потому решай свои дела. Во-первых, пока будем жить здесь, вдвоем – так легче. Потом купим трехкомнатную квартиру в хорошем районе, всё в ней устроим, мебель там и прочее, но жить станем здесь. Или там. Как решим! С условием, что отдельную квартиру себе будет выбирать тот, кто раньше вздумает отделиться. Или, нет! Ты сама выбирай, где будешь жить с мужем. Выбирай, на правах любимой сестры!

– Димка! Какая квартира? Ты спятил, родной мой? Какой муж? – она робко засмеялась, впервые за эти дни, но на глаза накатили слезы. – Мамочка…

– Ты не удивляйся! Просто батя и после смерти продолжает выполнять свои обещания. Накануне того страшного дня он мне намекнул, что скоро будет у меня квартира. Я ещё подумал, что успокаивает, но, помнишь, когда нас попросили забрать все украшения, документы проверить, карманы и прочее, я у него в куртке нашел непонятный листок. И, прежде чем выбросить, просмотрел. Так вот, первая строка в нем оказалась настолько необычной, что я всё прочитал залпом. И ничего не понял, глупость какая-то! Подумал даже этот листок следователю отдать, но что-то меня тогда отвлекло. А потом перечитал, уже после того, как обнаружил возле дома то, о чём написано в листке. Так вот, готовься! У нас теперь есть очень дорогая машина, которую мы продадим и купим квартиру. И еще что-нибудь купим! Такая красавица в автосалонах стоит пять миллионов, а то и больше!

– Долларов? – удивилась Настенька.

– Ну, ты совсем не ориентируешься. Не долларов, но и не тугриков – обычных российских рублей.

– Всё равно, ты с ума сошел! Какая машина, да еще очень дорогая? У нас ведь не было машины! Папа всегда был против «проблемы на колесах». Или ты считаешь его Корейкой? Фу ты, как тебе такое в голову пришло, Димка? Ведь наши родители и эту квартиру никогда бы не получили, если бы прежний дом в плановом порядке не снесли. Кстати, ты хоть немного поешь. Я сейчас посижу немного и займусь, надо ведь как-то жизнь налаживать. За последние дни на твоем лице только глаза и остались, а ты ещё шутишь.

– Послушай же меня, Настя! Я с ума не сошел, не беспокойся! Все эти дни я тоже не верил, всех подозревал, пытался понять, кто и зачем так странно над нами теперь шутит? Но мало-помалу разобрался. Машина действительно существует. И документы на нее имеются, я их у отца из кармана взял. Правда, оформлены они на другого человека, но всё предусмотрено – можно переоформить и на меня.

Настя смотрела на брата внимательно, даже с некоторой опаской, словно боялась в следующее мгновение обнаружить перед собой совсем иного человека, но уже не в маске брата. О чем он говорит? Так не бывает, потому что это никому и в голову не придет! Впрочем, догадалась она:

– Может, нам с тобой кто-то наследство оставил? Правда, не знаю, кто? Тоже чушь какая-то!

– Хорошо! – Дмитрий согласился на этот вариант. – Считай, что наследство!

– Ну, и чему ты радуешься? – заговорила вдруг Настенька каким-то странным голосом. – Мне кажется, будто от этого наследства нас ждут большие неприятности. Ведь богатыми становятся только самые пропащие люди, плохие люди. Богатство до добра никого не доводит, оно превращает людей в чудовища. Не сразу, конечно. Не по мановению волшебной палочки, но обязательно превращает.

Теперь уже Дмитрий смотрел на сестру с опаской, не понимая сказанного ею. О чём она? И кто сможет её образумить – психолог или психиатр? Но голос сестры звучал настолько необычно, и так глубоко проникал в сердце Дмитрия, что стал магически воздействовать на его сознание и волю. А Настенька всё продолжала вещать, не обращая внимания на брата.

– И эти чудовища день ото дня становятся ненасытнее. Они съедают всех подряд, а имущество своих жертв присваивают. Но и тогда не останавливаются, а непрерывно ищут, кого бы ещё им сожрать. И остановить их способно только другое чудовище, более сильное и более алчное. Оно-то всех, в итоге, и сожрет! И только когда на планете никого не останется, это огромное животное само сдохнет от голода и досады. И никого-никого на Земле не останется. И можно будет думать, будто это оно, чудовище поганое, во всех бедах нашей Земли виновато. Но это не так! Беда пришла не от чудовища! Она пришла от человека, от его жадности!

Дмитрий вдруг затрясся в ознобе. Стуча зубами, он едва смог спросить:

– Что ты… Что мне сейчас рассказала… Откуда … ты это взяла?

Дрожь не проходила, но Настенька, всегда внимательная и заботливая, смотрела мимо брата, не замечая его. Потом ответила, но как-то отрешенно, заоблачным голосом, лишенным привычной интонации:

– На меня, Димка, что-то нашло… Я и о машине тогда не знала. Такое уже бывало, когда я с родителями сидела… Ну, тогда… Ты знаешь когда, – она, видимо, боялась произносить некоторые слова, связанные с происшедшим, и потому испытывала затруднение.

Но Дмитрий догадался:

– Это случилось в ту ночь, когда ты впала в забытье рядом с двумя родительскими гробами?

В той ситуации на подобные странности человека, находящегося в горе, никто, конечно, и не обратил бы внимания, но что с сестрой происходит теперь? И почему и его так колотит? Откуда появилась тревога? Сущая мистика! Может, они оба в бреду? Или так и должно происходить с теми, кто внезапно лишился обоих родителей, своих любимых родителей.

– Так ты будешь есть? А у меня голова гудит что-то… Прилягу я… Ты не обижайся.

Дмитрий, проводил Настеньку к кровати, бережно поддерживая ее, а когда сестра легла, нежно укрыл одеялом и вернулся в кухню. Теперь ему действительно захотелось что-нибудь съесть, но нашёлся лишь кусочек несвежего хлеба. Дмитрий съел его автоматически до последней крошки.

Глава 17

Утром следующего дня Настенька направилась на свою работу, а Дмитрий организовал себе еще один выходной день, чтобы переоформить машину. И ещё, кое-что.

По свежему снегу он пробежался до платной стоянки, где позавчера оставил машину, заплатил сторожам, расписался и хотел уже двинуться к ней, но был задержан причитаниями охранника:

– Уж, думал, не дождусь тебя, парень – меняться мне в девять. Хотел напарнику передать – колесо-то у тебя переднее того… Сам погляди.

Дмитрий обошел машину. Действительно, правое колесо спущено. Как же его подкачать, как добраться до шиномонтажа? Пошарил в багажнике, насос не обнаружился. Стоит ли удивляться? Вернулся к охраннику. Тот принялся что-то рассказывать о своем древнем и неисправном насосе, который давно валяется под кушеткой, и вряд ли Дмитрий до обеда накачает им своё большое колесо. Дмитрий подумал, что охранник ждет денег, возможно и шину сам спустил, но тот протянул ему насос.

Когда парень вышел из будки, охранник, выполняя приказ «оперов», данный ему накануне, набрал нужный номер. И когда шина округлилась, к стоянке подрулила милицейская машина. Из нее вывалились двое в штатском и прямиком направились к Дмитрию.

– Вы владелец этой машины? – спросил один из них, держа руки за спиной.

– Пока нет… Её перерегистрировать ещё надо! Но все документы у меня есть.

– Вот и предъявите ваши документы и документы на машину! – потребовал незнакомец, развернув перед глазами Дмитрия удостоверение сотрудника МВД.

Дмитрий только и успел удивиться, насколько же точно Настенька предвидела их будущее. А ещё подумал, что отпираться теперь или объясняться уже бесполезно – отпускать его эти типы не намерены. По их лицам видно, как довольны они собой. Свою наживку, то есть, Дмитрия, они не выпустят, будь он трижды невиновен. Впрочем, он ведь действительно чист. Но они станут еще больше над ним измываться, если узнают историю о странном листке и этой машине, полученной якобы в подарок ни от кого. Впрочем, такому объяснению любой не поверит!

– Ведь предупреждала же! – простонал Дмитрий в сердцах.

– Вы задержаны и подозреваетесь в убийстве трех человек, в том числе, работника правоохранительных органов. Протяните руки вперед! – на них защелкнулись наручники. – А теперь отвечайте: «Кто вас предупреждал и о чем?»

– Сестра предупреждала. Как чувствовала, что с этой машиной мы хлебнем горюшка. Но об убийствах я ничего не знаю. А сестра, и подавно!

– Разберемся! Кстати, она откуда об этой истории узнала? И где она сейчас?

В наручниках Дмитрия втолкнули в зарешеченный милицейский «Уазик», который сразу нарушил покой резко затарахтевшим стартером, словно предрекавшим кому-то такие же резкие перемены. Потом «Уазик» дернулся, лихо развернулся на белоснежной целине и помчал притихшего парня в чёрную полосу его судьбы.

2010 г.

Обложка: pink-2937979_1920. Pixabay License. Бесплатно.