Самым наблюдательным читателям повести "Батайск – город Богов" посвящается.

Как говорят в Голливуде: "кадры, не вошедшие в фильм".

32

Во дворе просто великолепно. Раннее низкое солнце прописывает на стволе старой огромной груши резкие черные, извивающиеся по коре тени. Небо еще не голубое, а глубокое, темно-синее и не жаркое. Хочется просто остановиться и пялиться в эту утреннюю красоту несколько часов подряд. Только знаю этот прикол. Остановишься, а через десять минут просто привыкнешь, и пропадет мистика. Начнутся обычные реакции. То шея затекла, то ноги устали…

Потому просто зашел в хату, оделся и пошел к дому Иваныча.

Во дворе на лавочке дремал Ариф или Селим. Наверняка тоже наслаждался пробуждением природы.

– Братуха! – сразу же заметил меня, подскочил и пожал руку. – Я помню. Ты не подумай. Двадцать. Да?

– Да ладно, чего там…

– Нет. Селим помнит. Двадцать значит двадцать. Я если занял, обязательно отдам. Спроси любого, кого Селим обманывал? Никого! Я же не алкаш какой-нибудь! Я культурно! У Валентина Ивановича пью!

«Значит Селим…» – подумал я с некоторым расслаблением. – «Получается, что тот парень со шрамом Ариф.»

– Ты не обижайся, – продолжал между тем Селим. – Но я по-дружески тебе скажу, ты все-таки сволочь!

Передернуло от таких его слов. Вот и занимай людям…

Однако нашлось объяснение:

– Почему не выставился, когда у жены день рождения был?

Этот человек знал то, о чем я давно уже не помнил. Ведь точно, вчера у моей Тамары был праздник. Как же я мог забыть такое про родного человечка!

– Да не женаты мы вроде… уже…

– Какая разница!!! Ребятам было бы приятно, если б вспомнил!

– Наверное…

Тут я увидел Иваныча.

Мой тренер сидел на своем обычном месте – на лавочке у гаража. Я пошел поближе, когда вдруг заметил что он не один. За кустом шиповника горячо махал руками и чем-то возмущался какой-то огромный странный мужик:

– Нахваль! Пусть сами разбираются в этом, Флорида все равно лучше…

Дядька Валька заметил мое приближение и приветственно помахал рукой. То же самое сделал и незнакомец.

Я присел на лавочку. Мужик был одет в кирзовые сапоги и синие штаны с красными лампасами. Просто казак! Разве шашки не хватало на боку.

– Вот, мой Андрюша! – представил меня дядька Валька. – И он больше не хочет меня слушать! Только не говори, что он решил уйти в тибетские монахи.

Не успел я и слова сказать, как эти двое заржали и я, наконец, понял, что странный мужик был моим соседом дядькой Сашкой.

– Не узнал меня? – спросил он, все еще смеясь. – Видишь, Нахваль! Что одежда предков с людьми делает.

– Да, согласился Валентин Иванович. Страшно далеки мы от своих корней. Вот если бы ты в каком-нибудь мексиканском сомбреро пришел, он бы тебя сразу узнал!

И они рассмеялись еще сильнее. Честно говоря, я не понял причины их веселья и потому хмуро поинтересовался:

– Дядя Саша, а почему вы не на работе?

– Да ну, Нахндрей! Какая работа в такую жару!

После этих слов веселье переросло в какое-то безумие. Дядька Сашка даже упал на траву и начал кататься по ней в истерике. Дядька Валька смахнул слезы, выступившие от хохота, и примирительно сказал:

– Как спалось, Андрюша? Что видел?

– Нормально спал, – начал я, пытаясь скрыть проснувшуюся внутри обиду. – Воевал.

– С кем воевал? – поинтересовался дядька Сашка.

– С фашистами.

– А! А я думал с союзниками!

Я увидел, с каким трудом они сдерживают смех, и от этого почему-то стало немножко легче дышать.

– И что? – продолжил интересоваться Дядька Сашка. – Победил фашистов?

– Да ну! Их толпа. А нас всего ничего. Свалили мы конечно оттуда

– Вот это воин! – вроде как похвалил дядька Сашка. – Нормальная реакция. И в штаны не напудил и жив остался.

– Точно! – подхватил дядька Валька. – Настоящий индеец!

– Ну… – дядька Сашка нахмурился. Но потом опять ухмыльнулся во все лицо. – Индейцы, они конечно только с союзниками воевать могут. Не дай Бог им фашистов встретить!

Чуждо было мне их веселье, и я решил просто молчать и не отвечать на дурацкие вопросы. В тот самый момент я услышал сильный грохот. Словно взорвалась граната где-то недалеко. Я вскочил и оглянулся по сторонам. Ничего странного не происходило.

Дядька Валька посмотрел на меня, потом на дядьку Сашку с какой-то, я бы даже сказал укоризной и почему-то пожелал ему:

– Будь здоров!

На что дядька Сашка широко улыбнулся:

– Да ладно, Валь! В войну еще и не такое случается. Лишь бы индейцы не подвели!

Они похохотали еще минут пять, пока дядька Валька окончательно не успокоился и не выдал еще одну загадочную фразу:

– Сегодня вечером разберемся с твоими индейцами.

33

Я подошел к гаражу, как и было оговорено в семь часов вечера. На лавочке вместе с Валентином Ивановичем сидели еще пять мужчин, среди которых узнал только Леху Гапея и Саню Чистякова. Я поздоровался и опустился рядом на корточки. Все как-то сосредоточенно молчали. Еще подумал, что ждут кого-то, но никто не подходил. А где-то в половину восьмого по знаку дядьки Вальки народ резко поднялся и направился в сторону котельной.

Батайская архитектура приедается местным жителям, но приезжего некоторые детали могут повергнуть в тяжелое изумление. Котельная с ее огромной кирпичной трубой заметное архитектурное произведение в моем микрорайоне, но то, что ее окружает, не поддается никакому рациональному объяснению. Со всех сторон этот источник коммунального тепла окружен гаражами и гаражиками, сараями и сарайчиками, толпящимися без всякого порядка хаотичной массой на многие сотни метров, перекрывая не только подъезды, но и подходы друг к другу, образуя лабиринты, которые почище любого леса сбивают с толку и долго не выпускают из своих узеньких проходов неместных путников осмелившихся войти в это контейнеро-фанерное безумие.

Дядька Валька в отличие от нас хорошо ориентировался в этом «лесу». Мы, молодые парни все время спотыкались и отставали от пожилого учителя. Он же шел легко и спокойно, явно наслаждаясь смыслом разнообразных надписей украшавших бесконечные стены. Я не знал тогда еще, что большая часть этих надписей имела эзотерическое значение. Меня мучила одышка. Правой рукой пытался успокоить невыносимую боль в боку, левую держал перед собой, чтобы в случае падения опереться и не порезать лицо об осколки бутылок, разбитых миллионами в этих металлических джунглях.

Мы шли должно быть не меньше часа, пока не остановились на относительно чистой и просторной поляне, безнадежно затерянной где-то в самом центре гаражного мира. Всего два узких прохода вели в этот уютный оазис. По одному из них на мягкую вьющуюся травку выползли мы. По-другому, совершенно синхронно, вышли шестеро незнакомых молодых мужчин во главе с моим соседом дядькой Сашкой.

Кое-как кивнув друг другу и пробурчав нечленораздельные приветствия, обе команды повалились на траву и организовали перекрестное болезненное постанывание. И только Валентин Иванович с дядькой Сашкой, словно не было никаких переходов, сели за длинный узкий столик посреди поляны, и стали весело болтать о каких-то кактусах, что показалось мне вполне логичным, в свете утреннего разговора об индейцах, стремящихся попасть в Красную армию.

Стемнело. Где-то за гаражами, казалось в другом мире, одинокая женщина громко ругала скулящую собаку. Здесь, на поляне было как-то по-домашнему уютно. Зажегся яркий фонарь на столбе. На быстро чернеющем небе прорисовались новые звездные миры. Люди постепенно рассаживались по обе стороны стола, причем с одной стороны садились ученики Валентина Ивановича, с другой ребята дядьки Сашки.

Когда все расселись, слово взял дядька Сашка:

– Уважаемые индейцы и красноармейцы. По доброй традиции я приветствую вас на ежемесячном товарищеском матче наших команд. Надеюсь, что банальная фраза «победила дружба» сможет, наконец, достучаться до сознания некоторых из наших членов. Может Валь, ты хочешь чего сказать?

Поднялся Валентин Иванович:

– Леша! – обратился он к Гапею. – Начинай!

Леша кивнул, вскочил из-за стола, причем синхронно ему вскочил паренек из команды противников. Дядька Сашка уже зажег лампу на отдельно стоящем на краю поляны столе, взявшемся непонятно откуда. Опытные бойцы радостно загудели, предвкушая то ли запах битвы, то ли что-то еще. А перед нами вдруг образовались запотевшие ряды полуторалитровых пластмассовых бутылок с пивом «Дон». Это Леха с напарником подтащили из ближайшего, распахнутого сейчас настежь гаража огромные багажные сумки, набитые как оказалось не только пивом, но и разнообразнейшей закуской. Все зашевелились, расставляя, наливая, накладывая, и я со странным чувством обнаружил некое скрытое единение, охватившее вдруг этих загадочных людей. Я вообще-то никогда не был сторонником авторитарных методов и жесткой централизации. Наоборот, всегда сочувствовал восстаниям Спартака и Савмака. Мне и фильмы нравились такие, где кто-то маленький восстает против гнета кого-то большого и бьется до смерти. А тут чуть ли слезу не вышибло, когда обнаружил прямо противоположную картину. Ощущение было, будто не отдельные люди вокруг, а загадочный единый организм. Каждый знал, что делают в одно мгновение все остальные. Я видел, как Санек Чистяков, не глядя, протягивал руку, а паренек из соперников вкладывал ему в ладонь вяленого чебака. Как совершенно непостижимым образом сидящий напротив меня сухой невысокий паренек открутив крышку начинал наливать пиво прямо на стол передо мной, но жидкость попадала уже в одноразовый стаканчик ловко подставленный соседом слева… И все это при полном молчании, безо всякого видимого управления… Не знаю, что произошло во мне в те невероятные мгновения, но по мозгам ударило крепко. Даже ощутил непонятную мощную боль в области сердца, как будто перестало работать или умерло внутри что-то. Все тело и сознание прошило невероятное благоговение и восторг. Если бы сейчас Спаситель лично явился и зашлепал по морской глади, эффект бы не был таким мощным. В будничном приготовлении к трапезе открылось вдруг нечто гораздо более сильное и чудесное всего описанного во всех священных писаниях вместе взятых.

– Друзья! – дядька Валька уже поднял первый стакан. – За то, как оно есть!

Я поспешно схватил свою посуду и осушил вместе с остальными.

Мы выпили уже достаточно, чтобы почувствовать, что пили не воду, когда Валентин Иванович протянул мне сушеную красноперку или окуня, я не мог разобрать в полутьме. Я сказал, что не хочу есть.

– Это не еда, – сказал он твердо. – Это закуска. Жуй медленно вместе со всем, что вокруг.

Честно говоря, не понял последней фразы, но стал жевать потихоньку, тем более, что читал когда-то на эту тему советы йогов в газете «Комсомольская правда», будто тщательно пережеванная 33 раза пища не может быть вредной для человеческого организма. Заодно стал тщательнее смотреть по сторонам и вдруг заметил, что время перестало существовать. В голове не было оформленного понимания этого факта. Это уже после понял про время. А тогда странная эйфория охватила меня. Словно все было закончено и достигнуто. Мир стал настолько правильным и наполненным смыслом, что не было в душе никаких сомнений, беспокойств или недовольства. Что это было? Хорошее пиво? Какая-нибудь химия в закуске? Не знаю. Только долго я еще сидел с открытым ртом в этом своем параличе, пока Леха Гапей не дернул меня со всей дури за руку.

– Ты чо, спишь? – Наша очередь!

Оказалось полным ходом шли соревнования между двумя командами: дядьки Валькиными «Красноармейцами» и дядьки Сашкиными «Индейцами». За квадратный столик с лампой по очереди подсаживались пары от каждой команды. И рубились в неожиданного будничного «Козла». На момент нашего с Лехой выхода счет оказался равным один-один. То есть получалось так, что пребывая в своем трансе, я почти пропустил мероприятие и нечаянно оказался в финале.

Наша игра решала все. Если мы с Лехой побеждаем, «Красноармейцы» получают приз месяца, если проиграем – все достается «Индейцам».

Обалдевший, я сел на свою, по жребию северную сторону и взял в руки семь черных камней. Насколько понимал смысл игры в домино, важно было владеть монополией на какую-нибудь цифру. Иметь семь или около того троек, пятерок или единиц. Но никаких монополий на своих костяшках не наблюдал. Всего было гадко поровну. Две шестерки, две пятерки, три… Постойте. Целых три четверки! Значит, нужно было играть четверками. Опять же, не поймите меня неправильно. Я не был специалистом в этой игре. Последний раз играл в домино еще в детстве, на каком-то из семейных праздников, при большом скоплении родственников и в паре с отцом. Помню, он еще жутко возмущался, что я хожу не тем, что ему надо, как будто я знал, чем «надо» ходить. Просочились из черноты подсознания смутные сомнения, что после возможного проигрыша не забьется в восторге и не забросает меня лепестками роз моя армейская команда. Я даже прижал задрожавшие вдруг руки к столу, чтобы волнения не заметили соперники.

Первым с камня 1:1 зашел мой восточный соперник с папиросой «Прима» в зубах.

Леха, не долго думая, взметнул над головой руку с костяшкой и со словами:

– На Сельмаше ставку бьют!!!

Обрушил ее на вздрогнувший стол.

– А мы отойдем! – как-то буднично буркнул западный сосед. И рубанул своим 4:4 выставленный Лехой край.

Я замешкался. У меня была и единица и целых три четверки. Рассудив здраво, что единица всего одна, а на четверках можно не экономить, пошел 4:3.

Если бы вы видели лицо Лехи.

– Ты чо? – вытаращился он на меня. – Не местный? Я ж по-русски сказал: «НА СЕЛЬМАШЕ СТАВКУ БЬЮТ»!

– Я не понял, Леха! Я не работал на Сельмаше!

– Прекратить разговоры! – вмешался дядька Сашка. Он судил нашу встречу с обрывком белой бумаги в клеточку и простым карандашом. – Если команда будет переговариваться, засчитаю поражение. Ясно?

Мы с Лехой удрученно кивнули. Еще через минуту восточный соперник громко объявил «рыбу» и после подсчета мы оказались проигрывающими целых пятьдесят три очка. До полного поражения, как я понял, оставалось всего сорок восемь.

Вторая раздача оказалась повеселее предыдущей. Я держал в руках шесть троек, и уже через несколько ходов все мои соседи спасовали первый раз, еще не зная, что пропустят так же и следующий кружок. Гордо взмахнув своим кулаком я с грохотом обрушил на стол камень 3:3 и торжественно объявил:

– Дубль!

По обрушившейся тишине я вдруг понял, что вокруг были люди. Просто они болели за меня, переживали и шумели, но тут словно вымерли после хода. В испуге, осмотрелся по сторонам. Все были на месте и были живы. Только на лицах испуг не меньше моего. Даже дядька Сашка напряженно вглядывался в темноту у себя за спиной, пытаясь увидеть там нечто страшное.

Первым очнулся Саня Чистяков:

– Где дубль? – осторожно спросил он у меня.

– Да вот же, – показал я на 3:3.

– Ты чо, дурак? – Я никогда еще не видел такого изумления на лице Санька. – Какой же это дубль? Это ж домино!

Со всех сторон послышались нервные смешки, быстро переросшие в истеричный хохот.

– Вот так простые индейцы, – философски заметил отошедший от стресса дядька Сашка. – Становятся бойцами Красной армии.

Дядька Валька вытер рукой со лба капельки пота и предложил играть дальше.

Даже сейчас, спустя много лет я так и не понял причины странной реакции ребят на мой достаточно удачный доминошный ход. Но игра продолжилась, и мы с Лехой выиграли целых восемнадцать очков, сократив разрыв между нами и противниками до 35. В глазах Лехи промелькнула радость и я почувствовал, что он меня зауважал, несмотря на все косяки предыдущей партии. Дальше игра шла относительно ровно. Я старался не комментировать свои ходы, чтобы опять кого не шокировать. Разрыв то уменьшался, то увеличивался, но вперед вырваться так и не удалось, слишком уж сильно нарушил я в первой партии загадочное правило Сельмаша. Общий счет был печален 103:87, хотя и не катастрофичен. «Индейцы» о чем-то радостно орали, прыгали и шутили. Мы же грустно посасывали пиво растерявшись кто где на площади поляны.

Я ушел в самый темный угол, под засохшую жерделу, сел на землю и уткнулся в ладони. На глаза накатилась предательская влага. Я понял, что не гожусь в такую мощную и слаженную команду как «Красная армия». Да и «Индейцы» в общем-то, были ничуть не хуже. Один я – недоразумение, странным образом затесавшееся в тайный круг посвященных. Какие там деньги! Какие там выгоды! Жалость! Вот причина, по которой дядька Валька взял меня в команду этих выдающихся людей! Я просто растрогал его своими разговорами о поисках реальности. На самом деле никакого проку от меня ему нет и не будет. Я слишком примитивен и беспомощен. Честно было бы просто уйти и никогда не надоедать этим замечательным искателям истины. Я почувствовал твердую уверенность в своем выводе и решительно поднялся на ноги.

– Подожди. – Дядька Валька оказывается все это время стоял в двух шагах и задумчиво ковырялся веточкой в зубах. – Ты на самом деле думаешь, что мы хотели победить?

До меня не сразу дошел смысл вопроса. А чего же они тогда хотели? Это же соревнования? Разве не смысл любого соревнования победить?

– Победы и поражения сами по себе – абсурд, – продолжил Валентин Иванович. – Мы создаем их вместе. Без поражения ни одна победа не имеет смысла. Без победы не имеет смысла любое поражение. Мир неразделим, как эти победы и поражения. Я радуюсь целому. Зачем ты делишь мое целое на две иллюзорные половинки?

Я осознал, что не на шутку озадачен.

– Так что? Я должен радоваться, что ли?

– А тебе нравится радоваться?

– Ну наверное…

– Так радуйся! Как, кстати твой пузырь?

– Пузырь восприятия? – вспомнил я какой-то эзотерический термин.

– Ага. Пузырь восприятия пива.

– Мочевой пузырь, что ли?!

– А ты быстро соображаешь!

На этот раз мы засмеялись одновременно и в один голос. Это было великолепно.

48

День был такой хороший, что дядька Валька не выдержал и потащил меня в Ростовский зоопарк.

В принципе, я обеими руками «за». Детство мое не было таким уж трудным. Я бывал и в зоопарке и в цирке и даже во Дворце спорта на новогодних елках. И из всех этих детских воспоминаний – зоопарк был по любому самым приятным местом. В цирке меня всегда мучили приступы тошноты от невыносимого запаха лошадиной мочи. Во Дворце спорта всегда тосковал, наблюдая банальную сцену спасения Снегурочки от Бабы Яги, из года в год отличавшуюся только составом спасательной команды. Так что зоопарк казался лучшим вариантом.

Было солнечно, но не жарко. Облака и ветерок уменьшали нагрев до приятных порций. Народу по зоопарку бродило невероятно много. Люди ели мороженое, шутили, толпились у вольеров и кидали животным все, что просовывалось сквозь решетку. Дядя Валя сразу потащил меня в сторону огромной площадки с оленями. У железной сетки средних лет мамаша подняв на руки маленькую дочь, объясняла ей, как правильно давать олешке хлебушек. Иваныч стал рядом и засмотрелся, как олень одними губами аккуратно кушал с детской ладошки. Такие они – Бодхисаттвы. Нравится им гармония в животном мире.

Выцыганив у мамочки кусочек хлеба, дядька Валька приобщился к кормлению млекопитающих, после чего неожиданно спросил:

– Хочешь загадку, Андрюша?

– Ну… – насторожился я.

– Я загадал название цветка.

– Гвоздика?

– Нет.

– Ландыш?

– Нет.

– Тюльпан?

– Хочешь подсказку?

– Ну…

– Это не роза.

Я задумался.

– Хочешь еще подсказку?

– Давайте.

– Этот цветок не растет на Луне.

Я начал закипать. Но дядька Валька не дал мне высказаться по этому поводу.

– Еще подсказать? – поинтересовался он.

– Ну… Хорошо.

– У этого цветка запах – обалденный!

Тут моего учителя пробило на хохот. До меня дошло, что он просто издевается. Но всплывшую было обиду, заглушила другая мысль. Ведь эти гуры никогда не делают что-то без скрытого смысла… Что он имел в виду? Что он пытался донести со своих высот до такого примитивного идиота как я?

– Может, к хищникам двинемся? – забеспокоился вдруг дядька Валька, вновь став серьезным и даже слегка печальным.

– Можно. Только я сейчас это… По быстрому…

– Конечно. Это святое. Тогда подходи прямо ко львам. Я там буду.

Я пошел между орлами и фазанами в сторону похожего на искомое помещение кирпичного домика. Только подвели меня детские воспоминания. Домик оказался комнатой смеха. Смеяться хотелось меньше всего. Я огляделся по сторонам. Хоть бы кустики какие что ли. Но, увы – открытое место. За большим деревом не спрячешься – вокруг него пони ездит, деньги зашибает… Хотя не ездит. Какой-то идиот пытается вместе с ним тянуть тележку полную ребятишек, а ишак упирается изо всех сил. Я потер глаза. Нет, не сон. Откуда здесь? Не может быть!

С ишаком вместе упирался и пыхтел… Серега Цой.

Слегка ошарашенный таким открытием, я не сразу понял, что Цой тоже заметил меня и прокричал какое-то приветствие. Как-то неудобно было просто уйти. Я подошел и протянул руку:

– Здравствуй, Сергей!

– Извините! – прокряхтел он в ответ. – При всем моем к вам понимании, сейчас не могу. Видите, мы пытаемся помочь детям.

Я видел.

– И как?

– Оччень ттяжело! Наверное, мы плохо питались. Или не выспались…

– Мы?!!

– Ну да, мы с Борисом.

Я понял, как зовут животное.

– Но почему вместе с ним, а не на нем?

– А вы попробуйте? – Кореец остановился, снял с себя кожаные ремни конской упряжи и протянул мне.

Я понял, что втягиваюсь в какую-то нелепую аферу, но сдавать назад было уже поздно.

Залез на бедного ишака и, как учили на конной подготовке, долбанул пятками. Борис легко двинулся вперед, будто все это время только и делал, что ожидал моего прихода. Я глянул на Цоя, отчего чуть не упал со своей «лошади». Кореец стоял в сторонке и хохотал, держась за живот, совсем как пять минут назад дядька Валька. Мелькнула даже мысль, что они братья… Близнецы…

Смешно, наверное, выглядели со стороны и дальнейшие мои действия. Соскакивает такой немолодой человек с ишака и бегом куда-то вдаль. Остается только упавший на траву в полной истерике кореец и группа гогочущих детей начального школьного возраста.

В этот раз я не промазал. Заветный домик нашелся неожиданно сразу, и детские воспоминания всплыли во всей своей невинности и абсолютной достоверности. Уже выйдя из прекрасного здания с необыкновенной легкостью в теле, я осознал одну странную для меня истину: Нас подводят вовсе не детские воспоминания, а нечто совершенно другое, большее и невероятное. И можете называть это как хотите.

Транс мой перешел в клиническую форму, когда подойдя к клеткам со львами, я увидел двух громко рычащих друг на друга хищников: старого матерого льва и вцепившегося в чугунные прутья Валентина Ивановича.

Первым заметил мое появление лев. Он завилял хвостом, словно ничего такого не было, быстренько метнулся в угол, упал и притворился спящим. Заулыбался добродушно и дядька Валька:

– Ну, как Андрюшенька? Удачно?

Я молчал. Насколько помню тогдашнее свое состояние, я вообще забыл, что умею разговаривать.