# В прифронтовом поселке Куриная лапка

Валерий Иванов

Повесть о том, как красноармеец Прокопенко застиг последние дни Великой Отечественной войны в одном из пригородных поселений Германии. О взаимоотношениях между немецким поселением и русскими солдатами.

На пороге к Берлину. Весна 1945-го года. Последние дни войны. Вдалеке, за лесной грядой и темным, почерневшим от огня полем, раздавались едва различимые взрывы. Только что перестал моросить первый весенний дождик.

По разрыхленному от взрывов бомб полю четыре человека в военной форме, оглядываясь по сторонам, осматривали немецкие хижины. Другие вальяжно переставляли свои уставшие ноги, шагая по безжизненной улице маленького немецкого поселения. У одного из солдат ненавязчиво бренчали привязанные к походному рюкзаку кухонные принадлежности.

Военнослужащие направлялись к дому, расположенному чуть дальше от других. Лес, из которого появились солдаты, рос примерно в двухстах метрах от деревни. И первый дом, который оказался на их пути, был в большой запущенности. От разорвавшейся в палисаднике бомбы на жилище остались большие трещины, расходящиеся паутиной по стенам. Выбитые стекла, покосившаяся от ударной волны верхняя часть трубы, выползшие кирпичи – все это говорило о заброшенности дома. Предположение, что, скорей всего, там никто больше не живет, оставляло надежду найти кого-либо из живых или съестное.

Поле, по которому они прошли, когда-то покрывала ранняя трава, сейчас наполовину выгорело. Почерневшие соломины колосьев представляли всю ту неотвратимую гибель и необратимый урон, который причинила война населению.

– Алле, хозяюшка! – один из солдат, приблизившись к другому дому, постучал по стеклу, дотянувшись до окошка. – Отворяй ворота! Солдаты голодные и хотели бы перекусить чего-нибудь…

Не надеясь получить ответа, солдат, постучав еще несколько раз и уверившись, что его старания тщетны, опустил руку, дружелюбная улыбка сошла с лица.

– Да че ты тут раздалбываешь немецкие веники, Панкрат. Все равно тебя тут никто не ждет, и никто не откроет.

– Приступом надо брать, товарищ старшина! – другой солдат в потрепанной и испачканной пилотке крепко держался за лямку походного мешка. По всей видимости, у него было особое отношение к немецкому народу.

– Как над полесьем у Дона в сорок третьем: аж сразу всю стаю голубанчиков тогда, я помню, погнали по степи. Вот это был улов! Что тут теребениться, сходу… – дополнил он.

– Отставить, Захвалов! – скомандовал старшина.

Солдат, предложивший о приступе дома, уже успел завернуть за его угол, но, услышав приказ командира, не решился штурмовать дверь. Однако он уже успел вскочить на ступени крыльца и на влажных досках едва удержался на ногах.

Ефрейтор Прокопенко стряхнул с края бушлата кусок грязи, пока он не въелся в ткань. Никто не знает, как придется встречать местных жителей. Возможно, там засада из выживших из ума немецких солдат, никак не принимавших поражение Германии, и вновь придется принимать бой. Так лучше, подумал он, встретить его в опрятном состоянии. Кто знает, быть может, этот бой для него окажется последним. Подумав об этом, солдат отправился к старшине, но не успел набить трубку табаком, как изнутри послышались звуки отпиравшегося засова. Солдаты зашли внутрь. В избе было свежо и уютно, словно война и не коснулась домашней обстановки. И только взгляд строгой, но вместе с тем казавшейся напуганной хозяйки выдавал неприязненное отношение.

– Ты, женщина, – обратился Прокопенко (за годы войны он забыл, как обращаться и разговаривать с женским полом) к хозяйке, – мм… сорри, фрау, – стараясь умилостивить разными иностранными словами, какие только знал, спешно уплетал ложкой горячий суп. – Вот ты, наверное, думаешь, фрау… простите, как по батюшке? Ага, не понимает, номен, номен зух, кажется.

Женщина стояла возле печи и боялась шелохнуться. Вдруг русские солдаты, думала она, вздумают сделать что-нибудь с ней.

В сорок третьим году ей пришло известие, что ее сын – Гейнц Вильгенцштаус – геройски погиб на войне во имя своего фюрера, там же была приписка, что немецкий народ отомстит за Гейнца и за многих солдат нации, с призывом не принимать у себя в домах русских солдат.

– Ладно. Ты вот, наверное, думаешь, к тебе пришли захватчики. Рожь всю вашу тут поперевытоптали, дома снарядами поразбросали, – скорее, размышлял вслух Прокопенко, чем обращался к хозяйке дома, – а вот вы… – в его глазах внезапно блеснула искра ненависти, и он сам не заметил, как повысил голос. Солдат стиснул зубы и словно застыл, его будто не стало. Казалось, Прокопенко забыл о еде. Забыл о том, что он находится в гостях у совершенно незнакомого ему человека. В данный момент для него все, кто говорил на немецком языке, считались его личным врагом.

– …Фрицы недорезанные! Всю землю русскую нашу перетоптали! Людей наших… Детей наших сиротами оставили! Что прижимаешься тут к углу? Сама тут своих гадов вот хлебом прикармливала, а вот тут пустой похлебкой нас затравить решила? Соли и то нет. Ух, ведьма! – разошелся солдат.

– Успокойся, Панкрат, что ты взбеленился? Она же все равно не понимает, – рядом сидевший красноармеец, в отличие от Прокопенко, без полосок на погонах, попытался успокоить товарища.

– А хоть и не понимает, все равно чувствует. Вон как прижалась в углу! Щас запустит чем-нибудь… – продолжил ефрейтор.

За всю войну Панкрат Прокопенко повидал много гибели своих друзей и однополчан и к концу войны стал плохо сдерживать свою ярость к противнику. Как только заслышит немецкую речь, будь то молод или стар, ненависть руководила его разумом.

Вдруг послышалось, как в коридоре закрылась дверь. Прокопенко едва успел доесть оставшиеся две ложки супа, как в проеме кухни появилась фигура старшины Малышева, сворачивавшего папироску.

– Верден нихт саген, се хейбт, дас дорт, унд об виел, дайе лютее хир лебт? – обратился он на ломаном немецком языке к женщине, стоявшей спиной к печи. Но та продолжала молчать, не отвечая даже на понятный ей ломаный немецкий язык старшины.

Женщине было около пятидесяти лет. Она была одета в традиционную немецкую одежду, кудрявые волосы забраны в пучок. Затаив дыхание, сжимая руки в кулаки, она была готова ко всему, что скажет ей гер солдат. Однако она всецело отказывалась разговаривать с этими чужаками.

– Sagen sie was es fur die Stelle?

– Хэх, – ухмыльнулся кто-то из-за стола, – ничего она не скажет, гляди – она язык проглотила.

Малышев выждал немного времени, но ответа не последовало.

– Ладно, ребята, – повернулся он к солдатам, – сегодня переночуем здесь. А завтра двинемся. Наши ребята, наверное, уже давно на станциях Берлин по кускам растаскивают.

– Да, Мирон, утро вечера мудренее. Айда, парни, на немецких пожитках разлягать, – раздался голос одного из солдат.

Два красноармейца двадцати трех и двадцати четырех лет ничем не отличались от других. Они были обычными рядовыми. Не проронив ни слова, словно по команде, доев, они встали из-за стола и скрылись в маленькой комнате. Один из них, чуть слышно поскрипывая пружинами, разлегся на кровати, другой, разложив на полу большой матрац, моментально заснул на нем. Остальные, разложив диван в комнате для гостей, отличавшейся от других комнат немного большим размером, улеглись на нем, укрывшись мягким покрывалом.

Спустя час Прокопенко, проснувшись, понял, что не сможет снова заснуть. Встал, направился к выходу покурить. Приоткрыв дверь, ведущую в сени, он внезапно остановился, услышав во дворе чьи-то голоса.

– … Und sagen, Frau Erna. Lassen Sie können. Lassen Sie sich die russische zu graben die Gräber werden. Nicht knechten, sie Niemandsland. Weder das Glück, sie werden nicht auf sich allein gestellt.[1]

В сенях Прокопенко услышал, как там что-то прогремело. Хозяйка дома Ундина обернулась и прислушалась. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился ефрейтор.

– Это что же, вражья твоя сила?! Значит, лазутчиков отправляем, чтобы нас тут всех порубали?! – возмутился, было, Панкрат, но подавил в себе желание высказаться перед и так напуганной женщиной.

Он понимал: перед ним стоит беззащитный человек. Девочка, которую он узнал по детскому голосу, уже успела убежать. Она скрылась через скрипучую калитку и направилась к стоящим поодаль домам.

– Ты пойми, женщина, – солдат спустился со ступенек крыльца, кособоко надев затасканную пилотку.

– Коммунист – он же не враг, не злой, он ведь добра желает всему человечеству, порядка, – Прокопенко старался выделять каждое слово, – ведь мы, русские, тоже землю свою защищаем, русскую, а вы вот со всем вашим, простите…

Он не мог найти подходящего слова.

– Отребьем, фюрером бестолковым только краски сгущаете. Ты пойми, женщина, фрау, как вас там… что война это не есть гут, это есть плох, – с сарказмом передразнил он одного из пленных немецких солдат, который согласился однажды в том, что война – это плохо, когда с ним один из военных решил провести нравоучительную беседу.

Встретив безучастный взгляд немки, Панкрат понял, что продолжать разговор было бессмысленно. Он сплюнул, без ненависти, положил в рот закрученную в бумагу махорку и, отведя взгляд от иноземки, решил прогуляться по двору.

Несмотря на темнеющие небеса, погода налаживалась. Влажный воздух становился теплее, и Прокопенко не жалел, что оставил бушлат в доме.

С запада едва были слышны ставшие уже редкими раскаты разрывающихся снарядов. Солдат заметил, что женщина продолжала стоять неподалеку от дома и, по всей видимости, не собиралась входить внутрь. Отойдя от нее на два метра, он вновь обратил на нее внимание. Женщина казалась постаревшей и жалкой.

– Саму-то, мать, как звать? – спросил он более спокойным голосом.

Он не знал, как умилостивить напуганную женщину.

Она продолжала молча стоять, не шелохнувшись. Казалось, она онемела и готова была простоять во дворе в таком состоянии всю ночь.

– Ну, ладно, – солдат бросил окурок в сторону, – ты, мать, не обижайся, что я тогда… это я сгоряча… война. Сама понимаешь.

Панкрат, продолжая не замечать скованность женщины, говорил как можно спокойнее, чтобы она не боялась его.

– А если кто и погиб у тебя на войне-то, – продолжал он, – так это война, сама понимать должна…

Он не стал рассказывать, как в поле ему и его товарищам приходилось спасаться от разрывающихся рядом снарядов под Горячевкой, как на его глазах разлетались в стороны куски тел однополчан. Война принесла много потерь как фашистским оккупантам, так и советским солдатам. Еще раз он посмотрел на зарево, опускающееся на горизонте, и приоткрыл дверь.

– Даа… – задумался он, глядя вдаль. – Наши, наверно, уже до Берлина доскакали, молодцы, парни! Интересно, сколько нам теперь еще до Берлина осталось…

Одной ногой он был уж в сенях.

– А? Сколько километров до Берлина?.. – спросил он женщину, понимая, что, если она и знает, все равно ничего не скажет. – Ладно, можете не отвечать мне, фрау.

Он хотел отвлечь ее, чтобы она немного задумалась над иностранной речью, но она по-прежнему оставалась молчаливой.

– Спокойной ночи, фрау, – сказал он, отправляясь спать, не придерживая дверь.

Дверь со скрипом закрылась.

Солдату было неизвестно, что происходило в душе женщины, потерявшей на войне сына. Он не видел, что после того, как он исчез с крыльца, по ее щекам побежала тонкая обжигающая струйка слез.

Утром прибежала Кристен, девочка одиннадцати лет. Они еще раз о чем-то переговорили с хозяйкой дома. Военные уже успели перекурить, позавтракать кашей с луком и собирались в путь. Ундина еще раз бросила на ефрейтора взгляд, который тот не заметил.

В глазах женщины в этот момент угадывалось разочарование. Некоторая растерянность, с некоторой ноткой сожаления.

Солдаты завернули за угол дома, чтобы продолжить путь, когда до них донесся крик девочки. Старшина Малышев среагировал моментально.

– За мной! – отдал он приказ.

Военные тут же двинулись за ним. Девочка стояла, наклонившись над краем колодца, кричала в темный проем:

– …Undina, Fray Undina, die Тante… warum sie haben es gemacht?!

В ней ощущалось беспокойство, детские слезы текли по щекам маленькой Кристен.

– …Undina, die Тante Undina… – надрывалась она, словно ей не хватало воздуха.

Малышев схватил рукоять подъемника, подоспевший ему на помощь солдат-татарин старался оттащить растерянную Кристен. Отведя ее подальше от колодца, старался успокоить девочку.

Через полчаса спасение женщины прекратилось.

Безжизненное тело немки покоилось возле злополучного колодца.

– Вот так победа над немецким народом, Панкрат, – обратился, скорей, к самому себе, чем к ефрейтору, старшина Малышев. Его взор сник. В нем не угадывалось теперь той старой задоринки, беспечности, при которой он еще несколько минут назад двинулся в путь со своими товарищами.

– Чё бум делать? – кратко спросил, скорей, самого себя старшина.

– Что делать, что делать? – передразнил его Прокопенко, размышляя.

Захоронили женщину возле лиственницы, чьи пушистые ветки безмятежно ворошил майский теплый ветерок.

– Ладно, ребята, надо двигаться дальше, – сказал Малышев, – мы пойдем вдоль поля напротив того места, откуда вышли. В поселок дальше не пойдем, резону нет. К нашим по кратчайшему пути можно попасть, только если идти на юго-запад.

Солдаты, постояв немного в шепоте пахучих деревьев, возле наскоро сооруженного ими могильного холма, двинулись в путь. Пройдя через остатки забора, часть которого выкорчевана ударом взрывной волны, солдаты направились через выжженное поле.

Оставшись одна, Кристен опустилась на коленки возле свежего бугорка, обняла его, приподняв головку, заметила у крыльца догоравший окурок, оставленный Прокопенко. Встав, она еще могла видеть удаляющиеся фигуры людей в военно-полевой форме. Взглянув краем глаза на наскоро смастеренный крест из тугих березовых веток, бережно установленный у края могилы, она прошептала:

– Leben Sie wohl lab Her Prokopenko Ihnen immer an es begleitet der Erfolg.[2]

Военные, пройдя небольшой участок обожженной земли, вновь скрылись в лесу, откуда и появились.

***

1993-й год. 6:38. В проходе квартиры Панкрата Семеновича, связывающем комнату и кухню, раздалась громкая трель телефона.

– Алло? Да, Филимоныч, конечно. Ну, сам понимаешь… Ну, как же, ты же знаешь, что я никогда не пропускаю этот день, даже если у меня голова будет болеть, а?! Ха-ха.

Панкрат Семенович положил черную трубку на рычаг аппарата.

Панкрат Семенович – пенсионер семидесяти лет, который живет теперь строго на одну пенсию. Пять лет назад он похоронил вторую жену – Лидию. Первую жену звали Людмила, с ней они познакомились в 1947-м году. Тогда красноармейцу Прокопенко исполнилось только двадцать четыре года. Последние пять лет он уже живет один, и пять лет его уже никто не навещает. Когда Панкрату Семеновичу исполнилось семьдесят лет, ему даровали однокомнатную квартиру на четвертом этаже хрущёвки, с этого момента и начались разногласия с сыном. Быть может, по этой причине, или же, возможно, причина ссоры была другая, никто не помнит.

С Петром Филимоновичем Кутаниным они сдружились по дороге из Берлина, возвращаясь домой. Два фронтовика оказались из одного и того же города, и до своего товарища Панкрату Семеновичу – две остановки трамваем. Транспорт останавливался прямо у дома Петра Филимоновича.

Прошел час. До Парада Победы оставалось менее полутора часов.

Пройдя к трюмо в коридоре, Панкрат Семенович еще раз проверил пуговицы-запонки на рубашке. На левой стороне груди красовались две медали «За мужество». С правой стороны – выделялись яркие, в четыре ряда, разноцветные полоски, устроившись бок о бок, они означали боевые ранения. Вновь раздался телефонный звонок.

– Да. Да, Филимоныч, как всегда, через четверть часа, да.

Панкрат Семенович, не отходя от зеркала, закурил найденную в уличном ларьке махорку, быстро соорудив из папиросной бумаги фронтовую цигарку. Со времен окончания войны Панкрат Семенович никогда больше не пользовался самокрутками. Направился к окну. Солнце уже находилось на выходе из-за горизонта и вот-вот полностью заполнит своим ярким блеском всю комнату. Часы на стене с бегающими кошачьими глазами показывали без пяти минут восемь утра.

Развернувшись, Панкрат Семенович направился из квартиры, чтобы пойти на парад. Внезапно его охватил приступ удушья, прочь полетели пуговицы. Попытка открыть окно уже не представлялась возможной. Он упал на пол. Последний, еще живой, угасающий взгляд его глаз навсегда оставил в зрачках бледно-тусклый расплывшийся солнечный свет, полностью заполнивший комнату, на пять минут скрывший всю нищету где-то ободранных и пожелтевших от времени обоев и отброшенный возле стены недокуренный остаток цигарки.

Последними словами Панкрата Семеновича Прокопенко, младшего сержанта запаса, было название немецкого поселения – Huhn Bein.[3]

# Примечания

1

Так и скажи госпоже Эрне. Пусть сделает, что сможет. Пусть русские сами себе могилы рыть будут. Да не властвовать им ни на чьей земле. Ни счастья им не будет и на своей.

2

Живите, пожалуйста, гер Прокопенко, пусть вам всегда сопутствует удача.

3

Куриная лапка.