# Повесть о «царском друге». Распутин

Валерий Иванов

Художественный исторический очерк о мужике Г. Е. Новых, родом из тобольской губернии, владеющим парапсихологическими способностями и ставшим царским любимцем последних правителей Российской империи и фаворитом ее величества А. Ф. Романовой как Г. Е. Распутин, и его увлечениях.

# Валерий Иванов. Повесть о "царском друге". Распутин

Минуло много дней и прошло несколько лет, с тех пор как тобольский житель Григорий Новых покинул свои родные места и поселился в столице даже не по своей воле, в самом деле, когда ему хотелось бы, проживая в столице, бросить всё и вернуться на родину. На не скошенные поля, которые ожидали своего покоса. Колыхающиеся от лёгкого ветра и чем-то манящие своей простотой и беззаботностью, но перед предстоящей косьбой, казалось бы, отнимавшие большую часть сил. Но вот ему просто необходимо было оставаться в Петрограде, как считал именно он. Интуиция необходимости в нём царскому престолу просто необходима. Да и возвращаться от сытой, богато уложенной жизни, которую он проводил в последнее время, покинув семью, удерживала его от возвращения на родину. Да и Прасковья, его жена, «уже, чай, не та…», считал про себя «старец», Распутин[1] сильно оброс в столице, так прозывали его в столичном свете Петрограда.

Однажды получил известие от его земляков в виде государственной бумаги – копию документов о том, что дом его заложен. Жена переехала к сестре, и из уст соплеменников, побывавших в столице, узнал весть о том, что его жена неважно себя чувствует, руки огрубели, сама осунулась, но дочь в расцвете, как личность себя проявляет. Тогда Распутин отдал устный указ, утвердительную просьбу одному из этих приятелей-соотечественников о том, чтобы поспешно по приезде в Тобольск направить свою единственную дочь к нему в Петроград. На том и расстались, и более известий с родины Григорий Распутин не получал.

К нему на обжитое дочь Распутина прибыла во время весны уже следующего года. В совершеннолетии оставив мать и отчима и распутного старшего брата, который женившись рано, но то ли о том слухи и по влиянию неудавшейся его женитьбы, то ли увязавшись с теми личностями деревни, которые имели противоречие к Григорию Новых во время его там проживания в отношениях к своему земляку: увязав его сына в свое общество, привели парня к оставлению желать лучшего. Митрофан[2] Григорьевич спился, потеряв доверие к своей семье. Лишь со временем который, прознав о делах своего отца, растеряв часть своих дружков, взялся за своё жалкое поведение.

Однажды принимая хмельного напитка, так как оно есть случилось в кабаке, расположенном у берегов Покровского села.

– Что ты знаешь о моем отце?! – заявил Дмитрий расположившемуся напротив одному крепостному указчику, который также употреблял за засаленном столе «разливной».

Внутри кабака было не тесно, но из-за скудности запаха и темноватого пространства даже днём не было уютно даже завсегдатаям, общающимся давно знакомым людям, поэтому здесь обычно было мало народу. Митрофан Григорьевич был знаком с Павлом по службе у барина, ныне его приятелем. Так однажды расставшись на том, что новость облетела Тобольскую губернию о старце из Петрограда, повлияла на сына Григория, тот взялся за ум, уйдя в своё время от не понимавшей его жены, взял в жёны другую, моложе, у них родилось двое детей. Но сам Дмитрий, бывало, любил по-прежнему пригубить горячительных, но лёгких напитков по лояльности к его привычкам новой жены. Ныне, встретив бывшего душеприказчика, разговаривали с ним об отце Дмитрия.

– Что ты говоришь? Учиться?! – спросил Дмитрия удивлённо Павел, когда ему принесли кружку пива.

Дмитрий достал завёрнутую махорку, сунул её в рот, жестом попросил друга дать ему прикурить. Павел зажёг спичку, протянул огонь к скрутке товарища.

– Да, Павлуша, – произнёс, затянувшись, его друг, – ибо ныне ощущение у меня, что все сейчас не на своём месте и надо-ть что-то менять. А менять, дорогой, надо-ть, бы быть учёному.

Слова Дмитрия Новых душеприказчика удивляли. Он сделал два глотка, освежившись, продолжил слушать сына Григория Ефимовича Новых, ныне Распутина.

– А знаком ли тебе, Павел, наш такой земляк Дмитрий Менделеев? Тёзка, стало быть, мой.

Дмитрия уже в действительности охватило опьянение. Павел не знал о таком человеке.

– О! Друг мой, это знаменитой на весь Пентярьбург учёный муж! Он изобрёл… – Дмитрий не знал, чем прославился Менделеев, но точно знал: чем-то важным для Отечества.

– Много чего полезного, вот как то, например, что ты поджигаешь мне скрутку спичкой… Само загорается.

Павел его внимательно слушал.

– Очень важно!.. – подытожил Дмитрий.

Его напарник серьёзным лицом подтвердил его слова.

– А то, что ты про отца маго говоришь, будь то говорят, он сам с императрицей роман крутит – то не верь тому, – Дмитрий указательным пальцем повёл перед лицом Павла.

– Враки всё энто! Батя – он знаешь какой?!.

Павел был во всём внимании, ему не терпелось сообщить что-то новое о Распутине своим домочадцам и владельцам имения бывшего хозяина Дмитрия, части знакомых, которые уже именовали его по новой фамилией его отца.

– Он… добрый. Руки не поднимет, а сам работать будет и другим пособлять… А матушка, будь ей здоровие, – перекрестился Дмитрий, – кричала, бывало, на нас детишек, а отец никогда. Выведет, бывало, в холодную или сени там: мол, сиди и подумай. Так было со мной. Я нашкодничал один раз, – Дмитрий сделал большой глоток. – И всё… Всё молча… всё любя… На той весне Матрёна к нему направилась, жить там будет, – дополнил Дмитрий.

– Ну дай ей Бог здоровья, – подытожил Павел, – и матушке твоей! – уточнил друг Дмитрия, он выпил кружку на пару со своим бывшим подчинённым Дмитрием Новых, крестьянским ремесленником.

Поздняя осень нисколько не давала пониманию того, что по всей стране шли перестроения. Запоздалая осень начала столетия обрушилась резким снегопадом только под самый Покров день. Григорий Ефимович Распутин, некогда Новых, житель Тобольской губернии, села Покровское, выпивший, шаткой походкой вышел из дома, принадлежавшего древнему роду Юсуповых, исходившему со времён до образования нового рода царенаследия Романовых, ныне владеющему этой дворцовой усадьбой в Петрограде. Расположенного у реки Мойки, под управлением Феликса Сумарокова-Эльстона. Женившегося на потомственной уроженке дочери князя Юсупова.

Григорий, казалось, не обращал никакого внимания на раболепные ухаживания за ним привратника.

– Оденьтесь, Григорий Ефимович, простудитесь, чай к зиме-с дело… – дворецкий пытался укрыть его же шубой.

– Прочь, лакей! – беззлобно крикнул на него Распутин. – Не стоит мне, лакею Господа, в овечьи шубы выряжаться. Буду гол как сокол! И чтоб ваши морды лакейские… – обратился он к мужчине являвшимся, как и управляющим имением. – Не смей в зад смотреть мне, как собаке. У-у, придворные халдеи! Всех вас вот так держу!..

Распутин сжал кулак перед лицом дворецкого.

Мужчина, завидев кулак, не смел более что-либо ещё говорить. Все же, отрезвив обстановку, едва пошатнувшись от чрезмерно выпитого алкоголя, Григорий, успокоившись, принял покорность со стороны главного лакея, позволив надеть на себя уличную одежду – шубу. Тут же, ощутив тепло, почувствовав бурлящий алкоголь, он вновь едва не взорвался, пожалев про себя привратника от того, что тот не был низкочинным собеседником, но и на всё согласным – просил лишь вызвать карету.

– Всё учтено-с, Григорий Ефимович. Дарья дала, посыльного запрягают. Вы уже не серчайте Григорий Ефимович, – урядник поймал его осознанную выдержанность, – мы никак не знали-с, что вы вот так сидели-с, сидели и…

Урядник не договорил, получив удар в лицо.

– Учить меня вздумал, собака!.. – произнёс Распутин стоявшему у дверей лакею.

Но тут же, пока тот не очнулся и не оброс злобой, к нему спешил успокоить упавшего от его кулака мужчину.

– Завтра, Никодим! Завтра прибудешь ко мне, и мы с тобой, словно лучшие друзья, по чарке красного выпьем, – произнёс Григорий.

Он хотел помочь бедолаге привстать, но от подоспевшей кареты к Никодиму поспешил каретный, приоткрыв дверь для гостя, тот спешил уладить и к управляющему дома Юсуповых, в указание которого и входил извозчик. Распутин сожалел, что так поступил, но теперь от продолжения гуляний его сдерживала его совесть, он спешил сесть в тарантас.

Время уже было позднее. Первый час ночи. Муж Зинаиды Юсуповой, истинной последовательницы рода Юсуповых, что проводила последней из хозяев дома буйного гостя, Сумароков-Эльстон относился к крестьянскому сыну Покровского села неоднозначно, с уважением, но тот быстро ему надоел, как не под стать его противоречивости. Супруга же не имела против к нему интерес и даже, по тайному её женскому естеству, желание сближения со «старцем», более как с мужчиной, чем правоверным, и склонности, в отличие от других женщин, к религиозному наставлению.

Распутин не раз бывал на набережной Мойки, 94, где располагался дворец Юсуповых, в частности, чтобы поговорить о высшем духовном поведении, а также при возможности употребить чарку с уважаемыми людьми, что было и крайне редко, при таких встречах Феликс Феликсович, глава семейства Юсуповых, редко употреблял алкоголь.

Но день рождения князя 17 октября являлся юбилейным годом его рождения. Тут и был отличный повод для Распутина сверх употребить, отвести свою незыблемость, поделиться с наивысшими представителями света России, равными, как представлял по себе крестьянский сын, с которыми он мог выпивать и спорить, как и с самим государем правления страной. К царю Николаю II он имел прохладу с тем, что тот всегда посмеивался над его убеждениями и не признавал его мнение, но лишь как жизненный лакей «простолюдина», как считал супротив большему числу света он царя российского государства.

Итак, на этот день в пятницу 1916 года Григорий закрылся от выпадения снега, по приметам который должен был выпасть ещё 1 октября на Покров день. И от того ли, что почувствовал он на себе лёгкий пух снежинок, Распутин поспешил в карету домой отсыпаться.

Прозорливый старец, как называли его в царских кругах знати и светского общества, которому на тот момент, несмотря на обросшее его лицо, было более лишь 45 лет. По своим меркам жизнедеятельности он ощущал себя юношей. Но у «юноши» этого было много опыта за плечами. Который и толкал его, словно наружу из некоего бытия, который его обременял и сжимал, как ощущал на своей родине Григорий Ефимович Распутин, сын крестьянина Новых по кличке «распутин»[3], лучшего косаря Покровского села.

Но в эти года всевластный, казалось, он и вседозволенный «старец», как называли его в свете, не имел Распутин Григорий внутри себя полного упокоения домашнего очага и приюта, который он принимал на съёмной квартире, на Гороховой, 64. Это небольшая комната, схожая с подвальной кельей, находилась на углу дома. Принимая женщин, отчасти распускаясь, проводить такие приёмы в свете, как ни желалось бы ему, он не мог по статусу, собирая гостей в квартире, и иметь с ними лично что-то, кроме общений. Отчего у которого, если не у каждого горожанина она была на слуху. Единственное его упоение было – это углубиться в алкоголь и отлежаться, отстранив тем самым навязчивых посетителей – тем, что не в здравии, что было правдой, считая выпивку за недуг, а лгать Григорий Ефимович не то что не мог – не желал.

Праздничный день по поводу юбилея Феликса Сумарокова-Эльстона был обозначен лампадами проведённого в доме внедрения цивилизации электричества – освещением ламп накаливания. В сознании человек, сидевших за столом, кроме развлечений, принимая увлечения к самоанализу, кто более увлечённые прагматизмом, тем являл для себя новым прагматизмом бытия, как и развлечения в новом Санкт-Петербурге[4] того времени, Распутин. Ярый противник всего новоявленного и желающий этим поделиться с друзьями.

За столом были богатые закуски, вина, настойки. Что влияли на «царского друга», располагая к фривольности.

– Кто бы мог подумать, Россия! – с возмущением сетовал гость.

Время близилось к полуночи. Распутин был изрядно выпивший.

– Страна немытых и рабов крестьянам отдана! Кто бы мог подумать!

– О чём вы, Григорий Ефимович? – спросил его сосед за столом напротив.

Тут Григорий Ефимович расширил взгляд. Слова ярости от недопонимания овладели им.

– О том! Мой дорогой друг, что земли и пашни, и реки скоро заполнятся кровью, на пастбищах пойдёт и полянах чуждая нам техника! Колосья хлебов будут гореть и полыхать! Народ взбунтуется от голода, наша пища превратится в ржаной затвердевший хлеб!

Тут кто-то едва слышно промолвил, сетуя своей жене:

– Слушай старика-то, когда ещё придется слушать откровения, чай и взаправду говорит, настанут лихие времена, – сказал один из гостей и перекрестился.

Это был каким-то образом попавший в общество начальника Московского военного округа коллежский асессор. Жена другого гостя, одна среднего достатка фрейлина при царском дворце, почитавшая Распутина как праведника, желала каждым днём бывать в его квартире. Побывав однажды там за советом, женщине на ту пору было 27 лет, замужем она состояла только первый год за офицером кавалергардского полка, которому на время их сватовства было уже 57 лет. Успокоив неровности брака, она продолжала облегчения морального состояния искать в «старце», и находила, и желала бы ещё, но страсть к вину «учителя» ограничивала их отношения.

Присутствующие снова припали к его изречению. Пугавшие высказывания «старца» отчетливо олицетворяли нынешние обстановки. Сопротивления городских жителей, тайности обществ коммунаров, явственнее становившиеся и всё больше не поддающиеся влиянию городской управы.

Вскоре слышимые голоса оставшихся гостей, становившихся реже к полуночи, выделяли своих ораторов.

– Да кто же осмелится угрожать России, Григорий Ефимович? – спросил голос.

Распутин в это время выбирал за столом закуски, вновь выделил свой образ ликованием под разросшейся бородой и, у подпоённого алкоголем, никто не знал, как заходили под ней желваки.

– Немцы! Эти рыцари-прохиндеи источают наше государство… подтачивают! Плетут сети заговоров!.. – едва Распутин не проговорился о недавнем разговоре его с одним из представителей германской элитной службы. – Губят Россию. Неужель не знаете?! Клеветники, обжоры! Прохиндеи разные! Один только Бог ведает, что может произойти, но я вам верою своей и знаниями Высшего говорю: народ бунтует. Царь спит!

Вдруг Распутин замолк. Как ни был он цареугодным подданым, но оставался всё же мужиком, крестьянским сыном. Предназначение в царской России класса, которым являлось только холопство. Своя, но неподневольная жизнь. Многие бы желали слушать «старца», что являлись из женского общества, но большинство из мужей не желали вслушиваться в патриотизм царского прозорливца. Часть из которых знали, какое влияние он имел на царицу и тем, что имел власть над недугом цесаревича Алексея Романова, имея статус целителя. Как сам Григорий, принимая такой статус, всё же не придавал этому значения публике, своим обществом имея другие интересы, продолжая жить насыщенной жизнью, установившейся в царской России с начала правления дочери Петра Елизаветы Романовой: балы, карточные игры, увеселения не замечала, растлевая чиновничье окружение, спад нравственности, соединение с новодумающим тайными обществами. На то забвение и увлечение коммуной и намекал Распутин. Однако сам не понимал в этом течении, как и не желая втягиваться в него, он ограничивался только самодостаточностью, лестью и расслаблением от алкоголя да яствами, больше всего он любил хорошо поесть и сладкое.

– Не будем сейчас к высказыванию, уважаемый Григорий Ефимович. Столь истинные высказывания по поводу монархии вам сейчас не к лицу, – высказался один из оставшихся гостей.

Распутин заходил желваками, он готовил ответ своему собеседнику, явно понимая, на что намекает гость. О лишних словах.

– Мир вам да благодать, – наконец высказал охмелевший разум «царского друга».

Тут оживились разговоры ещё стойких гостей, понемногу переходившие в споры с деловым переходом к вечерним играм. Распутин, также охладевший к политическим разговорам, почувствовав изрядно выпившим, решил собираться. Направленные духовные разговоры ввели его в транс праведности, захотелось отоспаться. «Умного понемножку», – посчитал он. Тут же встав, изрекши несколько слов, чтоб его не забыли, в довольствие и здравие царя, опустошив целиком рюмку, поспешил из-за стола. Явно демонстрируя неприязнь к тому, кто перечит его словам. Кто-то из дам просил его остаться, тот категорически отказывал, скрывая свою обиду в непонимании его. Игнорируя лица, высказывавшие против него, вышел из стола. Нечаянно задев скатерть, опрокинув оставленную кем-то рюмку красного вина. Остановившись, посчитав это за недобрый знак, суровым взглядом выискивая своего потенциального обидчика, посчитав за примету. Так его коренной недоброжелатель, которого Распутин так и не выискал среди поздних лиц торжества, член правой фракции, приписанный к довольствию московского чиновничьего аппарата, лизоблюд и пройдоха, ставленник Иосифа Морозовского Владимир Пуришкевич как ни в чём не бывало уже веселился в окружении собеседников. Никто бы и не заметил удаляющегося «царского друга», если бы не встретивший его дворецкий у дверей зала. И мимолётный взгляд отца юного Феликса Юсупова, не отыскав, словно успокаивающий лик, юного князя, Распутин решил, что завтрашний день он проведёт дома, завтра он позвонит маленькому.


Утро похмелья сдерживало в Григории Распутине желание что-либо делать, он, как обычно, попросил у горничной служанки, с которой имел обыкновение кокетничать, но более чего-либо из сношений далее не пользовал, уносясь мыслями иных деяний.

Так шли дни за днями. Подходили последние дни к концу 1916 года. За то время, что Распутин пытался воссоздать свое имя, его почти никто не слушал, не прислушивался. Его имя всё больше сочеталось с олицетворением пшеницы, что собирают и оставляют в амбарах. Те представители дворянства, что с появлением его в царском окружении шли его повидать, как чудо новоявленное, разбивались на отдельные секции или кружки. Его никто не приглашал. Редкие обращения в дом Юсуповых связывал лишь телефон, всё чаще с юным князем Феликсом Юсуповым. В речах с ним по телефону, которые сходили к подъёму от упадочного настроения князя, к проявлению других интересов, отговаривая от которых, Распутин не замечал, как сам желал быть их сторонником – в частности, ему нравилась жена Юсупова-младшего Ирина Александровна, «неистового дитя». Говорил Распутин при встречах с ней, с которой, зная об отношениях между супругами, желал если без тайных встреч, то приблизить её к себе. Но супружеское ложе для «старца» было больше всего, Распутин гнал такие мысли.

Она не желала ни слухов, ни сплетен, ни интриг. Довольствуясь общением с её мужем, вёл с ним дружбу, стараясь помочь, извлекая из него постыдный грех влечения юного князя к пассивности перед мужчинами. Навеянное склонение к тому от западной культуры тайных обществ. В самом деле, юный князь имел лишь лояльное к тому своё мнение, однако, не замечая, что ведёт к тому склонению сам.

15 декабря 1916 года Распутин набрал номер на телефонном аппарате в своей комнате. Телефонная связь была проведена не во всём доходном доме, но царская милость в лице императрицы Александры Фёдоровны считала это необходимостью для соединений царской четы с «царским другом».

– Алло, попросите к телефону князя Феликса Феликсовича, – говорил в трубку аппарата Распутин.

Три дня назад он прибыл из Старого Петергофа в городе Сарове. Ранее именно там предсказали Николаю II рождение престолонаследника. Чувствуя усиление смуты, Распутин вскоре в срочном порядке возвращается в Петроград.

Родовая болезнь Алексея Николаевича, перешедшая от связей древних родственников его матери Виктории Алисы фон Гессен Дармштадтской, в свете жены Николая II. Её бабка была инфицирована однажды при гулянии в саду, что повлияло на иммунную систему, изменив генную структуру, со временем явившись родовым проклятием, о котором узнал сам Николай лишь позже.

Роковая болезнь, ушедшая на три ветви поколений, тем самым создавая свою цепь генной мутации, из которой, вытекая из любви, далее по времени никак не сладившие с той любовью, которая была бы естественна для любого обывателя и патриота своей родины. Царь Николай Романов находился в разделении с самим собой, так и в заблуждении от патриотической любви и заботе о своей семье, что в итоге потерял свою корону.

Но у политиков свои планы, дела, и у горожан свои, патриоты свои. Те, кто относился к образу Распутина мыслями и действиями, имели лишь моменты, когда в их жизни происходили ярчайшие дни, запоминающиеся. Но так как это проявление жизни являло в себе осторожность, дабы не оступиться и пойти по направлению или, наоборот, войти в величайший образ общества, то Распутин Григорий Ефимович обладал огромным потенциалом власти над характерами людей. Однако, имея к сему и небольшой недостаток, полученный в обществе, где патриотизм, высокомерие и любовь к людям соединились в один клубок, Распутин был расточен в понимании доказательства о добродетели. Всё, что осталось у него, – это мысли, уединения и думы о сокровенном и, конечно, молитва. Покаяние о содеянном том или ином.

Однако ошибок характерному воли человека не суждено контролировать ни царю, ставшему обыденным потребителем, ни паломникам, превратившимся в скитальцев. Впрочем, это, быть может, обычный ход истории.

Распутин ждал ответа из телефонной трубки, проводивший неделю в отдалении от светского общества.

Всё чаще Григорий, укреплялся своим сознанием в том, что он не делает похожее на бутыль без дна, когда льют воду. Вернувшись из Петергофа в свою комнату на Гороховую, это было под вечер 12 декабря, весь последующий день, находясь в уединении, созерцал прошлые свои дела в просьбе о милости всевышнего. Даже не задумываясь, как он будет проводить близыдущее Рождество. Все последующие дни он потратил на общение с царицей, где на первый же день появления «старца» Александра Федоровна стала чувствовать в дворовом месте поддержку. Не раз предлагала Распутину отправиться в царскую ставку. По явлению гемофилии кожный покров цесаревича трудно залечивался при ранениях, как и при артериальном давлении кровотечение из носа не останавливалось. Она волновалась за сына, находившегося вместе с отцом в Могилёве. В зимние дни декабря условие тому состоянию могло бы последовать от передержания на морозном воздухе мальчика.

Но у царицы, умилённой письмами Николая и поддержкой их друга, приступ опасений за Алексея Романова снижался. Цесаревич был лёгким по здоровью и часто подвержен болезням. Но, получая энергетику тобольского крестьянина, которая перемешиваясь с мальчиком; получая как бы питание биологическим клеткам юного организма, выводя к потенциалу однообразности, тем самым надолго действуя на раны или приступы затяжного кровотечения.

Энергия тела Распутина, которую он обычно отдавал в работу в поле, по хозяйству, шла на мышление и борьбу с не понимающими его людьми. Женщины, которые любили его, были отвергнуты им, оставляя свободное время Григорию на осмысление положений видов природы, моления, понятие разделения отношений между людьми. Когда-то была включена в этот круг и Анна Вырубова, приславшая ему записку по просьбе царицы вернуться ему в столицу, фрейлина царицы, желавшая получить взаимность, никогда так и не вышедшая замуж, новая пассия для Распутина, где судьба в столице подарила ему со временем, так до конца своих дней и не осознавшему свою ошибку. Что, впрочем, была отодвинута на другой план, найдя он в другой своё желание из светских женщин, жены сына Феликса Юсупова, «милого создания», как отмечал он о ней, вполне охотно встречаемого его обществом Ирины.

Он познакомился с Ириной Юсуповой в день женитьбы юного князя. Особа сама обратилась к Григорию Распутину. Яркий добрый взгляд пронзил «старца», причём Распутин знал, что сам юный князь Феликс Юсупов был склонен к самому Распутину и видел в нём скорей не друга семьи Юсуповых, но чего-то большее, ,личного друга с которым можно было поговорить о многом и даже принять какой-либо совет, в то время когда окружающие относились к Распутину не более как к яркому моменту, обузданные личной будничной жизнью света. Князю не было заметно ответной искры тобольского крестьянина к своей жене, но кто-то из современников это подметил.

– Вы сегодня не в духе, Григорий Ефимович? – спросила его Ирина после прибытия новой четы из Исаакиевского собора после венчания во дворец.

В этот день Распутин желал только употребить, отправиться домой, не задерживаясь.

– Нет такого во мне сожаления, Ирина Александровна, как образ безнравственности и окаяния безличности в окружающих, – сказал Распутин.

Они стояли возле столика напитков и еды, часть штор сдерживала солнечный свет окна, присутствующие гости были заняты друг другом, едва ли обращали внимание на пару из молодой женщины и царского выдающегося знахаря, если кто и заметил, то посчитал, что их встреча только на пользу жене Юсупова. По их пониманию, общение «старца» благоприятно, возможно, здоровью будущей матери. И в действительности никто не мог знать, что в мыслях у Распутина. Кроме новонавеянных сплетен о распутстве «царского друга», могло лишь будоражить её молодого мужа.

– Ах, вы всё о той же суете, Григорий Ефимович. Забудьте на миг о проблемах, будьте откровенны перед самим собой, расслабьтесь, – посоветовала молодая особа.

Её голос был так мягок и ласков, что хотелось взять её под руки и вести под мелодию какого-нибудь медленного танго, чтобы, не отрывая взгляд от неё, пригласить на вечер в одну из пусть не богатых бакалей, отпить с ней вина, дружески поговорить и отправить к мужу. Впрочем, блеснула мысль у прозорливого «старца»: если бы эта особа не была замужем и была свободна, Распутин не считал бы оправдывающим ни перед собой, ни перед святым писанием, что уводить жену от мужа бы было не то что постыдным, но и мерзким, и последним делом, как вроде бы просить женщину сесть в грязную лужу, но, также считал Распутин, отношения бы сошлись по его желанию с этой красавицей и по другому поводу: Ирина Александровна была заметной фигурой в свете, и его возраст со столь юной девицей посчитался бы делом распутным, так полагал Григорий. И его личность бы пала в авторитете у царицы, пусть молодая особа будет счастлива с юным князем, а он будет наблюдать за ней издалека и заботиться при первом необходимом случае.

Яркий цвет губ юной женщины нежил сорокалетнего мужчину, но лишь как благодетель простоты и независимости, попеняло ему лишь в том, что Распутин и так пользуется возможностями с многими женщинами, был распространён однажды в одной из массовых газет Петрограда. Тиражом публицистики, не имевшей большого спроса. В самом деле Распутин был одинок, его радовал только ненавистный ему алкоголь да желание о прощении грехов своих в делах, в которых он видел отступление своё. Молился по-своему, в обычной церкви посчитали бы его за еретика. Распутин, довольствуясь, принимал слова замужней девушки на свой счёт. Они бы ещё вели своё общение но девушка уже явно торопилась от него, тут же в их поле появился князь, и заприметив их, спешно двигался к ним.

– Ирина, дорогая, вы с нашим монахом праведным? – Юсупов был чуть ниже «старца», едва возвеличиваясь в росте с женой. – О чём толкуете? – поинтересовался князь.

Во взгляде Распутина он пытался уловить такт их разговора. Отчего-то (хотя Феликс Юсупов не мог представить, отчего) у него могло бы быть такое чувство, ведь Ирину он не любил, но лишь статус величественного рода требовал по возрасту и статусу вступления в брак и создания семьи волей-неволей, такая потребность шла от беспокойного времени, проступавшего на Руси. Сам Феликс Юсупов в своём роде был суров к себе и был дисциплинирован в отношении каких-либо обязательств, требующих порядка и правил, такие порядки требовал свет Отечества, но некая ревность подступила в его сознании, он хотел как можно быстрее оторвать свою супругу от общества знаменитого человека. Но скорее как от мужчины. Слух о том, что «старец» – блудник, сплетни внушали в юного столичного франта.

– Григорий Ефимович, покорнейше прошу внимания к себе, – намекнул франт, – и к нашей чете. Прошу присоединиться к столу и гостям.

Князь Юсупов делал вид добродетели, отчасти уже испытывая к Распутину поверхностное мнение о нём во внезапном проявлении в нём. Распутин прочитал его мнение, ошибочно закрыв его оскорбление, переведя на дружелюбие, посчитав скрытую наглость необузданностью молодости. Вот здесь, казалось бы, и пришёл его перелом, связанный с семьёй Юсуповых.

Минули дни. Распутина манила даль, но далее, как обычно, она заканчивалась в кругу мимолётных друзей и выпивок. Поездка из Петергофа удаляла его от мест, где находилась женщина, которая была в величайшей благосклонности к нему, сама царица Александра. Желание уединиться на сочельник уводило Распутина в Петроград. Скорее прихоть, но скорее обида и желание, так пугающее его самого, от которого он никак не мог избавиться: о встрече с юным князем Юсуповым, больше чем с его женой. Распутин любил князя как сына и друга, питавшего в нём отчасти поддержку на будущее. К поддержанию его личности в час, когда на престол взойдёт Алексей Николаевич Романов. Впрочем, ломая в себе подозрения о несовершении того. Распутин предчувствовал ранний его уход, но в точности не знал, каким он будет. Предчувствовал он и изменения по самой стране, но что произойдёт – в точности мог предположить лишь по настрою общества. А настрой общества был против монархии. И там, и там слышались подталкивания к смене власти, народ желал власть иметь народную.

Разговор его однажды с царём ни о чём в итоге не был укреплен. Николай был занят своим семейством и тому, что было снаружи, отводил роль для слежения своим лакеям и родственникам, служителям царского двора. Война 1914 года показала царю: на всё воля всевышнего, и тот, кто на небе, никогда не оставит империю, считал государь. На то есть примеры: татаро-монгольский хомут, разбитый на Мамаевом поле, Куликовская битва, оставление французами страны во время морозов, а также прекращение военных действий к 1916 году успокаивали царя. Лозунги «долой монархию» возбуждали в нём протест против крестьян не больше, чем от надоедливой осы. Хлоп – и никто не мешает. Распутин же предвидел будущее, он был далёк от политики и всё же предполагал тому, что все зависели от своего состояния. Борьбы между теми, кто выбрал его и тех, кто его не поддерживает.

Так, однажды пребывая во время отъезда царя в Могилёв в Царском Селе, в комнате приёма личного для гостей царя. Было уютно, светло, мягкая обивка мебели и узорчатых спинок располагала к безмятежности и благорастворению.

Алексей уснул в своей спальне. Ему пришлось вернуться к матери из-за болезни. Распутин отпивал чай из маленькой кружки рядом с ним, напротив сидела безмятежно царица.

– Всё станет на свои места, Григорий Ефимович? – интересовалась она всё с тем же акцентом, который она старалась скрывать, будучи императрицей России, долгое время живя в России, прибыв из Австрии.

– О! Всё будет даже отлично, дорогая госпожа, – Распутин старался всегда говорить правду людям, от этого он ощущал в себе облегчение. – Сейчас Алёшенька поспит. Не забудьте ему только компресс на голове сменить.

– Конечно, конечно. Я лично это сделаю! – сказала царица, успокоенная светским знахарем. Отлила себе чай в кружечку. Она пила напиток без сахара. Распутин клал в миниатюрную кружку, не стесняясь, в зависимости от состояния хозяев по две или три куска сахара.

В своём доме в Подольске он использовал один кусок рафинада. Даже при состоятельном хозяйском довольствии в экономии средств.

– А что, Григорий Ефимович, вы считаете о происходящем сегодня в мире?

Царица и Распутин общались между собой легче, нежели она с супругом, с царём Николаем, в самом деле их объединяло два дела – трон и дети. В суете мирской они давно бы разошлись, только в обществе этого мужчины царица как женщина ощущала себя свободной.

– Я без увлечения, государыня… – безмятежность этого человека словно заставляла задумываться над существующим положением и самой принимать свои решения. – Меня волнует только мой распорядок дня да ваш Алёшенька и вы… – обратился с явным обращением к царице, но продолжил. – Царские наследники престола.

У Распутина в отношениях с Николаем были натянутые разговоры. Под него всегда приходилось подстраиваться, когда Распутин считал, что в том или этом, даже если не он сам считал правоту какого-либо суждения, то есть был факт, отвечавший самостоятельно за действительное проявление того или иного действия. В этом Распутин и расходился с царём, он ему если и не казался упрямым, то удовлетворял его тем, что царь был всегда прав, хотя бы потому, что сам Распутин был не конфликтный человек. Его удовлетворяло вполне общение и с его супругой.

Безмятежный ответ порадовал Александру Фёдоровну.

– Мне вот из родины пришло письмо от Виктории[5], – говорила она с акцентом – единственное, что напоминало, что она не русских родов, – пишет, что Германия торжествует от того, что закончилась война между ней и Россией, и предполагает сотрудничество с Францией и Англией по поставке сухого льна и партиями другого снабжения между государствами.

– Бог им судия, Александра Фёдоровна, но мне-то нет никаких желаний воевать, да и узнавать, как их там житьё-прожитьё.

Откровенность в «старце» увлекала царицу, в нём она находила большее понимание, чем в супруге с натурой ранимости и обидчивости.

Распутин поставил на стол чашку, хотел ещё налить, но протянул руку до очередного куска торта с клубникой. Он любил сладкое. Сладкое располагало его к внутренней добродетели. Этим он дополнял свои лучшие взгляды на жизнь. На понимание это его поддерживало взаимопонимания. Царица знала, что он любил сладкое.

– Меня же, больше сказать, Александра Фёдоровна, волнует общество, заговоры, политиканы, партии и взгляды, называемые большевиками. Вот чего они просят – в толк того не приму. Но хотел бы высказать своё мнение о том…

Распутин был в первую очередь гость, которому необходимо было поддерживать разговор, по своему мнению, Григорий испытывал некоторую неуверенность в доверительном отношении от царской семьи к нему, не считая самой императрицы, о том, что его легко могут стать игнорировать, хотя и понимал, что мнение его ошибочно. Сам царь Николай встречал в Распутине если не друга, то вполне приятного собеседника как человека, но не более. Сам Распутин из-за своей скромности в обществе навевал в себе, что станет неинтересен, его не будут приглашать. Алексей под воздействием его папаши, несведущего в проблемах здоровья своего сына, наймёт других лекарей, и царство пойдет сикось-накось, рассуждал «старец».

Как он не ошибался! Александра Фёдоровна была во всём внимании к другу. Распутин воспринимал это как вызов к высказыванию таившегося в нём своего мнения.

– О волнении, государыня, говорю я. Чай, люди поднимут бунт, столько волнений-то… – сетовал «знахарь».

Николай II знал об этом негодовании народной волны. Но не желал принимать всю проблему, как в действительности бы она могла выйти из-под контроля. Отчасти скрываясь в ставке, продолжал руководить военными действиями, лишь иногда обращая внимание на замечания в письмах своей жены к нему о вероятном перевороте в Думе и вероятном восстании народных масс. Распутин, зная со своей стороны, наблюдая за семейной идиллией, внутри себя выдавал личное предположение, что супруги скорей недоброжелали друг другу, чем любили, или это была странная любовь, как дружба разных полов. С виду в этой идиллии во мнении Распутина предполагалось так то, что царь был относителен от жены, она могла повелевать им.

Он подставил чашку Александре Фёдоровне, разливавшей напиток. Сам кинул в чашку один сахарок. Вода в заварочном чайнике уже остыла. Распутин был, однако, приласкан четой престолонаследия и вёл с царицей разговоры о внутренних делах лишь для довольствия её царственной особы, где, собственно, царица многое вносила для себя, принимая «старца» больше как друга для неё, чем друга её мужа. Причём, не забывая о царе как военачальнике, настоятельно пыталась напоминать ему о внутренних делах империи. Шедшие, как по её мнению и по мнению Распутина, не весьма обеспокоенным значением. Где царь, в своей очереди принимая письма жены, по своему нежеланию отступавший от её предложений, романтичный и как семейно любимый человек, пытался воспрепятствовать её убеждениям, высказываясь ей о любви и успокоении, в самом деле обращаясь время от времени на ставке главного командования в лёгком проведении там времени. Любил негорячий чай, когда вода в чайнике остывала, и кавказское вино. Обо всех делах в Петрограде Александра Фёдоровна сообщала мужу в письмах.

– Вероятно, им виднее всё же, государыня Александра Фёдоровна, – с почтительным уважением симпатизирующей ему женщине произнёс Распутин.

Отвечая на мнение царицы о принципиальности её мужа присмотреться к членам Государственной Думы где, по её мнению и мнению её гостя-друга, некоторая часть из них хитроваты и оставляли желать лучшего.

– Николай, Александра Фёдоровна, – Григорий пожал плечами и незаметно прикоснулся к бороде, так он делал, когда уходил глубоко в свои мысли, прежде чем поделиться ими, при этом волнуясь перед собеседником, – желающий дискуссии, спора, и при отсутствии такого не спешит вслушиваться в разговоры между гостями, если не касается речь о его детях, – поделился с ней Распутин.

Царица, не скрывая волнение о правильном замечании Распутина, подошла к окну. По площади ходили люди, пробегали мальчишки, отчего, интуитивно вызвав в ней подозрение в критичном отношении народа к их семье, ей вспомнились слова мужа в один из дней в присутствии того же друга семьи.

– Слово communion означает «общее». В России невозможен слой общества по строению, на общем слоении каждый будет иметь свои интересы, – говорил Николай.

Избегание волнений в народе настораживало её. В комнате появилась София, она поздоровалась с «царским другом» с беспечным видом, не взглянув на него, принцесса взяла несколько печений из плетёной тарелки на столе и так же скрылась из комнаты. Как вдруг Распутин, обратив внимание на её жизнерадостный нрав, вдруг проявил в своём сознании какую-то скорбь и уныние, а также скорое прекращение этого настроя в этой задорной девушке. Не зная, что будет, он, однако, желал подыскать слова и в будущем поделился бы о судьбе дочери царя по-дружески, о своей интуиции по его возвращении из Могилёва, как и зная о том, что подобные высказывания государю были бы делом пустым и необоснованным. В том же одном из разговоров при посещении Распутина с их четой Николай продолжал, как царица вспоминала, высказываться по поводу естества населения.

– Политика – жажда для крестьян, – продолжал Николай, – им лишь бы напиться, отодрать на сеновале девку…

– Николя… – перебила его царица.

– Что? Это правда, дорогая, в каждом посёлке каждой, деревне положение тому. Это быт. Жизнь, если хотите, могу, так сказать, – дополнил царь.

Николай Романов не знал, как ещё проявлять себя, чтобы проявить интерес к общению своего гостя, в самом деле, такой отвлечённый человек не сведущ в таинствах управлению царством, как Распутин был ему нужен. И, как всегда, «царский друг» сохранял равнодушие, у него были свои мысли.

– Не стоит думать о тех, кто живёт только бытом или простым мнением. Сам мир держится на «трёх китах», – продолжил царь.

Высказав своё мнениё, не встретив всё же словесный отпор, он поставил на стол допитую кружку и направился к выходу.

– Я в свою комнату, всем приятного дня, дорогие, – сказал и вышел.

В этот раз Распутин также задерживаться долго не стал, хотя ему было приятно в обществе императрицы. По возрастному соответствию она младше его на три года, и, если бы их положение было уравнено и если не замужний статус женщины, они могли стать идеальной парой. Он довольствовался тем, что бывал в их доме. Царица же довольствовалась тем, что он бывал у них. И то гостеприимство Александры, что тянуло его в царский двор, было, по светским предположениям и сплетням, намёком на их близость, в действительности состояла у них лишь в их привязанности. В мыслях же самого Распутина царица увлекала его как приятный, интересный собеседник. Другой вопрос состоял в том, тянулся ли бы он к цесаревичу без такого желаемого отношения Александры Федоровны, даже при натянутых, какие у него были с Николаем в царском дворе, общениях. Как то, если не желание обладать уже не юной Викторией Алекс[6], у Григория Распутина были мысли вполне искренны, находиться рядом с этой женщиной, лишь в ней он чувствовал упоение наилучшего собеседника и в действительности тем самым влекущей его женщины.

Вскоре, возвращаясь в свою обитель в дни, предшествующие Рождеству, Распутин желал уединиться на своей съёмной квартире. Прибыв в Петроград, Григорий в первую же очередь решил отвести свой покой в причитании о пресвятых, как и не мог он отрешиться от книг по фантастике. Выходившие небольшим тиражом книги писателя Жюля Верна, которые быстро раскупались. Подаренной однажды кем-то из друзей, Распутин увлёкся историей под названием «20 тысяч лье под водой».

На неделе к выходным заходили к нему городские люди, наслышанные о праведнике и лечащем знахаре из глубинки, приносили кто круглую корзину хлеба или яиц. Несли меда, бутыли вина красного, сетуя о лечении кого-либо из захворавших близких им людей. Обещая мольбу о заболевшем, а зачастую лечение путём своего тепла ладоней и сосредоточивания энергии, настраивая на излечение того или иного недуга, Распутин также обещал навестить кого-либо из более тяжких больных к ним после рождества.

Под вечер на 15 декабря 1916 года Григорий Распутин, всё больше сожалея, что не мог присутствовать на день Николая Чудотворца, как всегда бы пожелавший по тезоименитству царя на проповеди в церкви упомянуть о государе, в тот день 6 декабря он испарился из Исаакиевского собора, поспешив в питейное место и укутавшись, вспоминая речь с Феликсом Сумароковым-Эльстоном, в тот день Распутин был раздосадован отказом графа во дворце, направился до своей квартиры. И только новое пребывание его после Петергофа как-то уровняло их отношения не без помощи Александры Фёдоровны.

Было темно, мороз стоял в ночь крепкий, однако отсутствующий ветер облегчал путь пешего, мимо проехала ночная повозка, везшая откуда-то задержавшегося позднего гостя. Однако, проходя по мосту Мойки, сквознувший в лицо Григория речной ветерок пронёсся вдоль мостовой дороги от тёмного автомобиля, осветив фарами Григория. В автомобиле также ощутилась у Распутина некая насторожённость к сидящим внутри. Однако, не задерживаясь на этом, он спешил в свою кровать и, быть может, употребить немного вина, что недавно ему подарили посетители. Мысленно пожелав им здоровья, Распутин уже планировал на завтра побывать в доме ростовщика, узнать о здоровье брата его жены. Но новый день после вечернего звонка в дом Юсуповых обошёлся иначе. К двум часам следующего дня, без предупреждения приехав в двуколке, в его квартире появился юный князь Феликс Юсупов.

– А-а! Маленький… – обрадовался ему Распутин. Он обнял молодого человека. – Ну, любезный мой друг, раздевайся, проходи. Винцо откушаем? А то шампанского?.. – затейливо намекнул ему «старец», глядя на молодое лицо знакомого ему офицера лейб-гвардии.

«Маленьким» Григорий Распутин называл князя из-за любви к нему, шутя в сочетании с тем, что отца князя звали так же, и, чтобы иметь различие для себя, игриво Распутин обращался к князю с таким отличием в том, что юноша выглядел весьма юным, но ярким должностным своим одеянием был уравнен с командующим чином гвардейского полка. Юсупов-младший, однако, не принимал к себе такого прозвища, но лишь терпел от того, что тот был знаток лечения просящих его прихожан и знаком с его родителями, которых очень почитал. Женитьба с Ириной, казалось, объединяла его с этим старцем. Жена Ирина не могла забеременеть, Распутин был нужен князю Юсупову и этим. И всё же частое уединение Распутина от общества Юсупова вело характерный повод подтрунить князем над Распутиным, «связать» его, ввести в свое общество, которому Распутин так противоречил, а именно – новое перестроение монархии. Свержение царя с трона и утверждение Государственной Думы. Правление капиталистов в Российской империи.

Но лишь пока с отдалённой целью личной деталью Юсупов желал поделиться по совету его матери, по вопросу своей супруги. Без откровенного желания он пришёл в обитель друга царствующей семьи.

– Есть конфеты, Григорий Ефимович, – показал гость коробку.

Он обрадовал хозяина квартиры. Распутин призвал прислужника, находившегося в другой комнате, принять гостя. На звук в прихожую вышла Матрёна, она поздоровалась с князем. Феликс Юсупов только сейчас узнал, что есть настоящая деревенская деваха, здорова, кругла лицом и в теле, и с говором, в отличие от городской речи. Феликс позже не раз делился мнением со своими друзьями о встреченной им девице. В комнате, где спал и принимал гостей Распутин, было обыденно, не богато и не бедно, но витал запах какой-то тоски, и здесь хотелось скорей напиться, чем вести разговоры и распивать чай, что располагало к общению по поводу его личности.

Юсупов присел на указанный стул, кося взгляд на не застланную одеялом кровать и мятую подушку. Он почувствовал неудобность, что отнял человека от его отдыха мыслей.

– Матрёна, голубушка, будешь с нами чайку? – выкрикнул Распутин в открытую дверь, обращаясь к дочери.

С той стороны отказали, Распутин закрыл дверь и накинулся на коробку с конфетами.

– С ликёром аль так? Просто начинка? – спросил он с улыбкой в лицо князя.

– С ликёром, как вы любите. Матушка прикупила, – сказал Юсупов.

– О! Будь здорова, барыня-матушка Зинаида Николаевна, – так ласково Распутин называл мать князя.

– Передам.

Распутин, заглотнув конфету, раскинулся на кровати, словно постороннего и не было.

– Ирина, жена моя, после рождения первенца стала жаловаться на здоровье да второй раз не беременеет, – начал издали Юсупов.

– Хм, – задумался Распутин, глядя в потолок, сейчас в нём не угадывалось той суровости во взгляде осмысленного паломника.

– По совету матушки прибыл я сюда. Григорий Ефимович, говорит, поможет, – сказал князь.

Распутин молчал, но молчание длилось недолго. Он вскочил с кровати. Подошёл к юноше, провёл ладонью по его голове.

– Печалишься, маленький? – с улыбкой во взгляде спросил мужчина.

Князь не знал, что ответить: бестактность, необоснованность поведения Распутина вызывала в нём неопределённость. Распутин выпрямился.

– Будет всё хорошо, мой дорогой. Но… надо повидаться с Ириной, – квартиросъёмщик подошёл, словно его мысли были совсем о другом, к комоду, на верху которого был заварной чайник.

– Чайку? – спросил он.

Юсупов отказался. В этот момент Григорий оценил ситуацию, стал вдруг серьёзен.

– Ты, мой хороший, иди к маме, скажи: я буду на днях там, и посмотрим на твою Ирину.

Юсупов глядел на него опечаленным взглядом, даже жалким. Ему как никогда нужно было рождение второго ребенка, наследника Юсуповых. Перед приворожником он ощущал себя как на ладони. Слух о его желании быть в женском белье и подчинённым грубым мужиком, тайном желании юноши, о котором мог узнать Распутин, беспокоил его об этой страсти, он точно знал, не знает ни его мать, ни отец. Но догадывался лишь только если князь Дмитрий Павлович, двоюродный брат царя.

– Ну а всё же, мой милый, чайку заварного? Вчера вот заваривали, сама Матрёна хлопотала. Ох уж она у меня и хозяйственна, прямо куда ни придёт – приберёт, уложит, только спрашивать надо, где что лежит, прибрано, – улыбался сквозь заросли лица Распутин. – А так всё равно, но, что где-то лежит, положит – так там и остальное найдёшь.

Юсупов не осознавал, к чему всё говорит их друг семьи. Быть может, сватает за него свою дочь, так она хоть и юна, но необразованна, да и не чета его княжескому роду, гадал князь, и женат он. Он очередной раз отказался от чая. Да и в его планах не было засиживаться у этого бородача, в чём интерес был только в его общении, в познаниях какой-то учёности в философии.

«Ведь что есть мир, – говорил как-то Распутин на одном из вечеров в доме Юсуповых, на котором присутствовал юный князь, – негодование. Негодование в том, как мы его понимаем. У каждого своя речь, у каждого своё мнение, оттуда свои причины, оттуда же свой вывод. Иногда который выводится как заблуждение».

И ещё что-то о религии, как её понимают. Об историях, связанных с его паломничеством. Ему наливали, он безутешно рассказывал и делился своим опытом или историями, в основном рассказами об Иерусалиме. Но сколько раз из его уст пробегала тема, относящаяся к мировой войне и новому возможному перевороту в стране российского населения, о котором никто не желал слушать, лишь только юный князь Феликс Феликсович вслушивался в речи опытного и мудрого по своему существу человека. Делясь впоследствии о нём со своими друзьями как по отечественным курсам, так и зарубежным старым, давним связям.

Наконец, продолжая находиться в комнате Распутина, Юсупов-младший проник в теории «старца», как и относился он с уважением, рьяно, не только как к приближённому к царскому двору, но и питал уважение и интерес к самому взлохмаченному и, по одной стороне его мнения, странному, но интересному человеку, чьи речи вроде как давали некое познание, но и частично удручали молодого человека. Распутин мог говорить без умолку, даже перебить собеседника, но так, что никто этого не заметит.

В один из тех же вечеров посещения Распутиным дома Юсуповых на Мойке. Это было два года назад, юный князь Феликс Феликсович стал свидетелем, однажды приняв от него некое высказывание, Распутин, как отметил для себя князь, находился в тот раз в каком-то нервозном состоянии, с виду это было определено как обеспокоенность на лице человека.

Повод был приглашение Распутина по поводу Пасхи. Не раз проводившего таинства церковной традиции, городские люди как никогда искали Распутина в помощь для уклада этого святого праздника.

– Ежели повернуть яйцо другой стороной в чашечку, – говорил Распутин, – не острой, так, ваше благополучие, и останется вам вот этой стороной, ежели острием – то порядок, и быт будет сам стремиться к благополучию.

– Ох, и умны вы, Григорий Ефимович, – отметила на это высказывание Зинаида Николаевна, – вам бы в божием храме службы нести, читай, до самого владыки на верх встанете…

В комнате для гостей было несколько приглашённых человек, двое из них – офицер станичного уезда, который вёл тайное наблюдение за Распутиным. Он поглаживал короткую бородку, внимая словам «царского друга». Распутин не стал открывать то, что владыка и ряд епископского сана не благоволят житию Распутина. Не приемля его в церковном уряде. Где, впрочем, был лишь один в метрополии церковный урядник завсегда рад появлению Распутина в храме. Где сам Григорий бывал редко. Как и редко появлялся в гостях у Юсуповых, выпивая там чай горячий и мятный, как любил Григорий в своём селении, такой лад напитку по поселениям его губернии был редким, но не худшим из обилия местных других сортов со вкусом лаванды и бергамота.

– Григорий Ефимович терпеть не может томительные служебные упоения, – добавил её муж генерал-лейтенант.

На что Распутин промолчал, он не желал спорить с упрямством как казавшееся для него графа.

В комнате появился младший Юсупов, его скорая женитьба определялась неким сообщением через Распутина, брак, которого Григорий Ефимович не желал, считая юношу не подготовленным к серьёзным отношениям, но не был противником, когда венчание уже было назначено.

– А-а, юный князь, – обрадовался вошедшему Распутин, – ну как, всё готово к венчанию-то? Чай, невеста-то уже заждалась?

Князю всегда были лестны слова «старца», но по обыкновению молодости лет слова жившего по своим законам человека, все любимого мужика, и его разными существующими положениями были бесчувственные к пониманию. Ему нечем было изменить принять желание о женитьбе сына Юсуповых.

– К вам, Григорий Ефимович, думаю, это дело не относится, – с нежелаемой грубостью сказал юный князь.

Но в словах князя состояла скорее надменностью. Конечно, Распутина это зацепило. Но он, как всегда, скрыл это в себе, а ведь Григория Новых никогда не стоило бы обижать, ни в коем из случаев.

Так, был пример.

Люди из купеческого строя обвинили в конокрадстве Григория Новых уже как петербургского Распутина сообща с его неприятелями и выпивохами. Сам Григорий выбирал, с кем кутить, а кутить хотел с ним в Покровском если не каждый, но каждый знакомый ему был рад его общению с ним. Спустя годы после побоев ими Распутина один из клеветников в войне между Германией и Россией 1914 года потерял сына, его дочь вышла замуж за хлыста-сектанта, в скором времени разошлась с ним и уехала при неведении своих родителей. Для купца и ростовщика из команды обвинителей Куприянова было также неутешным делом, младший сын умер в болезни. Распутин узнал про эти дела, позже заметив в этом своё проявление, решение суда небесного как не распределителя человеческих судеб, но проявление как примеру в другом. Однажды он излечил маленького малыша от хвори по приглашению в еще по названию Санкт-Петербурге из обжитых слоёв населения, перебравшихся в столицу односельчан. Тогда целитель бывал едва ли не в каждом доме, и вот попросил он воды для паренька, и тут к нему подбежали бесноватые юные девушки и выбили из рук кружку. Тогда Новых, недолго думая, схватил за шею одну из девиц и, взглядом своим проникая в её очи, с присталью произнёс молитву. Как вдруг девицу затрясло, но не от удушья – Новых контролировал ухват, – а от нечто другого. Тут же она поникла, у неё потекли слёзы, девица заплакала. Григорий прижал её к себе.

– Ничего, девонька, – сказал он, – ушло из тебя лихо. Не зайдёт снова. Я помолюсь, и не зайдёт, – говорил он тихо.

Весть об избавлении Лукерьи Никитичны от беса пронеслось по проулкам Санкт -Петербурга. Но и о том всё же позабыли. А о малыше, которому со временем уже 14 лет исполнилось. О таких моментах Распутин молчал в барских местах, да и о том, что его дети остались на попечении жены Прасковьи, тоже не хвастал. Рассказывал лишь однажды в одном из посещений дома Юсуповых, как в посёлке боролся однажды с мужиком.

– Так тот мужик меня стороной дальше всё обходил, я же его на лопатки-то положил, а сам и не знаю как. Думаю, тогда случай был. Зима-то короткая оказалась. Снег-то подтаивал, вот он соскользнул обувкой-то, а всё считает, что я его сглазил. Эко што вот народ что не придумает, – весело подытожил Распутин, уже целясь на бутерброд с колбасой.

– Икорки, икорки, Григорий Ефимович, кладите, – сказала радостная его появлением к выходным и уже под хмелем Зинаида Николаевна, урождённая Юсупова. – Неделю на рынке не было, совсем ловля застоялась, говорят, – произнесла хозяйка дома Юсуповых.

Распутин поблагодарил Зинаиду Николаевну, окинув незаметно ласковым взглядом. В его развратных мыслях она уже предстояла в его объятиях и готова была бы на всё.

– Да… – протянул, задумчиво дополнив жену, в тот же один из пасхальных дней Сумароков-Эльстон. – Забастовки участились. Во многих корпусах появились какие-то болезни, приходится увеличивать места в лазаретах…

– Ой, ой, что ты такое говоришь?! – откликнулась Зинаида Николаевна на слова мужа.

– Часто изолирующие, правда, не доживают. Но это редко. За месяц только один скончался, – признался генерал.

– Что за болезни такие? – поинтересовалась его жена, глядя в поисках ответа то на мужа, то на Распутина, словно лучшего знатока, как человека из народа, будто он знал ответ.

Конечно, Распутин если не знал, то догадывался о происходившем в стране. Но всю правду сказать о том не решался, считал, что будет мешать его жизни радости, упоённой царскими вельможами.

– Так лихорадка какая-то, наверное, после последствий в Восточной Пруссии. Сами же знаете, какое-то было снабжение.

Признавал провал русской армии командующий кавалергардским корпусом генерал-лейтенант Сумароков-Эльстон, считая, что находившиеся в этой комнате были свои, собственно, никакой тайной для россиян не было и то, что лишь случай вернул солдат на родину. Смена канцлера Германии.

– Да это кошмар, – дополнила его жена.

Но дальше мысль развивать она не стала, посчитав это за дело мужской стороны. Распутин же преспокойно допивал свой чай, не желая более касаться ни политики, ни милитаризованных структур.

– А вы что по этому поводу думаете? – спросил его юнец.

Надменный голос вновь укорил крестьянина из Тобольской губернии. Но тот не подал тому виду.

«Опять ты мне тычешь пальцем, щенок», – подумал про себя Распутин, и только. Видное высокомерие раздражало «старца». Однако Распутин считал всё это за баловство возраста.

– Не моё это дело, маленький, – съязвил для себя Григорий, – моё дело правое – помогать людям, молиться за их покой да помогать нашему цесаревичу, чтобы ему было легче, – Распутин перекрестился.

Юного Юсупова вполне удовлетворил ответ. Всё же, перемешиваясь с некой куклой и зависимым человеком, Феликс Юсупов-младший питал к Распутину дружеские желания отношений. Где Распутин, понимая ему в ответ незрелость князя, но его положение считал, не давали бы повод для него к такому обвинению человеком старше его, годившимся ему в отцы. И в этом самопознании принимал ту мысль, что князь всегда искал в нем дружелюбие.

Его отец граф Феликс Сумароков-Эльстон рассчитывал на кадетское образование сына и не замечал в нём надменности. Дальнейшие их разговоры были о простых гражданах, литературе, о правдолюбии Максима Пешкова, Лермонтове, чьи стихи любила читать жена генерал-лейтенанта. Князь Юсупов также случайно задел разговор о мировой индустрии, где Распутин на удивление всех отметил в отличном состоянии германскую технику.

– Да, на ткацкую фабрику, я слышал, были ввезены новые немецкие станки. Вот ведь как разыгрывается их страна, – подметил Григорий.

– А как же электричество?.. Не немцы же придумали, – возмутилась женщина.

– Нет, конечно, дорогая, это выдумки американцев, – пояснил Сумароков-Эльстон.

Распутин не возражал, но на тот ответ у него было своё мнение.

Он посчитал ненужным мировой спор, его тянуло на дерзость между поколениями. Ещё бы, возбудившись этим, ему был повод пойти в кабак и спустить там часть данного ему в довольствие царственным наместникам государства.

– Князь Феликс, ваша свадьба, полагаю, будет успешна, – произнёс в напутствие Юсупову-младшему Распутин, когда тот собирался покинуть гостиную комнату, не найдя повода для своей вставки юношеского взгляда и охладев к разговорам, разочаровавшись в неудавшейся беседе с Распутиным.

– Благодарствую, – сказал Юсупов-младший, развернувшись.

– Ваши слова меня успокоили, Григорий Ефимович. Я не вижу в вас порока и лицемерия, прошу вас, звоните в любое время, – сказал юноша и удалился.

Подействовав тем самым на гостя из Тобольской губернии, как бы успокоившись, Григорий всё же не передумал идти в кабак, искал в голове уже другой повод. «Главное, чтобы там встретились цыгане, – размышлял он. – Это… у Апраксова[7] двора где-то… Там их больше вероятностей, что впустят. А! Да будет так!»

Бросив взгляд на часы на камине, на светящуюся электричеством люстру в потолке, Григорий, впечатлившись разгулом, искал повод отпустить себя и уйти из дворца. А повод был, как всегда, тот и подпитывающий. Небесный взгляд и нежность Зинаиды Николаевны сокрушали в этом мужике, что эта женщина не его, а его друга. И большого в свете человека, а скандал с изменами Распутину был не нужен. Еще, насколько мог, задержавшись до обеда, отобедав, как всегда, скромно за гостеприимным столом, Распутин, подкрепившись с некоторой грустью, направился в обитель веселья – таверну «Две бочки».


Итак, князь Феликс Юсупов-младший в комнате Распутина, договорившись о скорой встрече Распутина с его женой, улучил момент, попав в его объятия, как только тот похлопал юнца по плечу.

– Всё будет хорошо, дорогой Феликс, – по-отечески сказал Распутин.

Сторонников бы это удивило: вместо недоиспечённого бойца любитель царской семьи отнёсся к юноше весьма по-взрослому. Впрочем, для Юсупова этот момент лишь удовлетворил его горделивость. В мыслях бы, наверное, его пробежало: «А… Старик-то учится… Глядишь, нашим человеком будет…» С тем и покинул его покои.

Григорий Распутин с задумчивым лицом внезапно ощутил какое-то осадочное беспокойство, пытался внимать тому, как за князем закрылась дверь. Отчего-то в его понимании его будущее связано с этим юнцом, как ощутил Распутин, если не какая-то беда, то очень близкое расстояние произойдёт у него с ним, приведшее к пустоте. Интуитивно Распутин мог предположить, что следовало бы сделать в одной из ситуаций, дабы не допустить неприятных событий в последующем, но в этот раз последующие события никак не проявлялись, но Григория, сына лучшего вольнонаёмного по всякую работу косаря, в последнее время проявляло на бездумные и, как бы то в том он желал в обществе, рьяные дела.

Наступило 16 декабря[8]. С утра на окнах появились изморози, воздух проморозился с ночи и стал крепче. Проснувшись наутро, Григорий Ефимович, помолившись, произнеся небольшую молитву, уже хлопотал на кухне. Кухня включала в себя маленькое отделение квартиры, вмещала в себя новомодную печь-духовку на газу. Такие печи индустриализации могли использовать разве что в более зажиточных домах, или ставились в домах для квартиросъемщиков. Он, открыв газ, зажёг конфорку. Квартиранты ещё спали. Распутин уже думал о звонке телефона, когда позвонит ему юный князь.

Весь день в ожидании Распутин никого не принимал. Ответил на пару телефонных звонков причём, когда заслышал звонок, не спеша подходил к аппарату и не спеша, словно заунывно, говорил:

– Алло…

Он гадал, кто же это мог быть, и отчего-то не желая услышать голос Феликса Юсупова, но, обычно, заслышав трель телефона от его долгого звонка, подходила служанка, женщина на два года старше Григория, невзрачная и молчаливая, или Матрёна отвечала бархатным, но твёрдым голосом:

– Слушаю.

Либо сам хозяин квартиры.

– Алло, алло. Да, слушаю вас…

Первым, кто позвонил ему, была модистка. Матрёна заказала новое платье к балу, считая каким-то образом, что её позовут во дворец на Новый год. Это было время после обеда.

К вечеру, к 16:10, позвонили из какого-то приюта, где заведующей являлась Александра Фёдоровна, сделали приглашение по поводу его открытия. Распутин согласился с двояким состоянием по тому ощущению, что тому торжеству не быть. Посчитав за трудности проезд по дорогам. Представив вдруг мероприятие совсем иного характера, катание на льду, по тонкому льду. Впрочем, ни одному бы из ясновидцев или предсказателей будущего, никто из них не знает ни часа, ни дня предвещавшему какому-либо событию.

Наконец время в приёмной комнате для гостей, где можно было вместить человек пять или шесть, но если в стеснённом состоянии. В собственно съёмной квартире обитала дочь Распутина Матрёна Григорьевна, в ее опочивальне можно расположить лишь разве кровать и тумбу для личных потребностей. На часах конца 19 столетия, подаренных кем-то из почитателей Распутина из царского окружения. Возможно, это был подарок самой старшей из дочерей Николая II, вроде Анастасии, или же регламентированно ей посланного через подьячего.

Часы показывали 18 часов, минутная стрелка передвинулась на число 10. Распутина от продолжения прочтения книги Жюля Верна «20 тысяч лье под водой» оторвал звонок телефона.

«…Капитан Немо причалил к трупу животного… двое матросов взобрались на бока убитого животного, и я, к своему удивлению, увидел, что они выцеживают молоко из его млечных желез, которого скопилось…» – читал про себя Распутин. Ему нравилась индустриальная фантастика с научным сюжетом. Порой желание самому что-либо сочинить проявлялось в последнее время и у него. Но то ли времени, то ли особого желания сесть за перо и чернила у него не находилось. Что произошло дальше, Григорий Ефимович не дочитал. Он поднялся с обитого недорогой тесьмой кресла, на котором недавно восседал его юный друг.

– Да, слушаю, – принял деловой тон «любимец императрицы».

Так, как бы в шутку называл его император Николай II при своей жене.


– Иди, там твой любимый аудиенции просит, – в шутку говорил царь, когда Распутин прибывал в Зимний дворец по просьбе Александры.

– Почему это мой?! – возмущённо говорила императрица, спеша в фойе для встреч с особо приближёнными гостями.

– Он, между прочим, и не только мой друг, но и твой, и всей России, – говорила царица со скрытым акцентом, – и нашему Алексею очень даже хороший помощник, а сын вырастет – я его предложу и как наставника, – утвердительно говорила царица.

«Ну, вот ещё!..» – думал про себя император, но никогда не вступал в спор с женой, зная о том, что её переубедить не удастся.

Обычно до отъезда в ставку с начатой войны на нём был домашний халат, с воротом золотых границ, сохранившийся подарок от китайских правителей. И спешил выйти вон к появившемуся в открытой двери помещения Распутину, чтоб потом появиться вновь в комнате с вопросами, как большой спец по спору. Недавно закончилась вторая сессия Государственной Думы, где из совместного смотра армейских полков с дядей, внуком Николая I князем Николаем Николаевичем, у царя вышел спор об усилении систем крепостей, представлявших в течение многих лет лучшую систему.

И, вступая в спор, всегда начинал издалека, со своего любомудрия. Обычно оканчивая семейным перемирием:

– Тебе налить чая, дорогой? – спрашивала его жена.

– Да, дорогая, с одним кусочком, пожалуйста, – говорил царь.


– Григорий Ефимович? – послышалось в трубке.

Лицо за растительностью на лице у него изменилось, сняв напряжение, он словно повеселел. Интуитивно поднимаясь к аппарату, Григорий ожидал неприятные ему от звонка подозрения чего-то гнетущего, даже с необратимыми последствиями, вдруг исчезли.

– Маленький… – отозвался Распутин радостно.

– …Да, да, конечно, маленький, – отвечал Распутин. Он бы и хотел назвать его именем Феликс, но оно было настолько громким для юнца, и возвышение авторитета Распутина не давало снизойти к Юсупову-младшему, как подобает его чину, и его, казалось бы, столь равнодушное отношение Феликса Сумарокова-Эльстона и его жены располагало Григория Распутина к юному князю отеческим отношением.

Его лицо веселело, но всё же какое-то беспокойство не отпускало его. Быть может, гадал про себя он, не сможет помочь Ирине тогда нужно напрячь все свои силы хотя бы для того, чтобы восстановиться во взглядах общества, узкого круга Юсуповых, в котором, как ему казалось, он становится неинтересным, и с помощью сына Сумарокова-Эльстона их общество, не только казавшееся ему его пустыми словами для окружающих, но и делом доказать, что он нужен обществу, просто необходим, и вернуть к себе уважение в окружении царских приближенных. Но в том, что его не любили, конечно, Распутин ошибался, ему всегда были рады, и если они не нуждались в нём, то были рады, как непонятному, но добродушному, завернувшему на их бал жизни путнику.

– Несомненно, князь, – подыгрывающе, как подобало бы статусу юноши, в трубку сказал Распутин, – буду ровно в шесть. Привет матушке и батьке!

– До свидания, – он ещё немного выслушал собеседника и повесил трубку.

Обещание подойти на встречу ровно в 18:00 произвело в Распутине некую настороженность, но всю ту же «помощь» в интуиционном предупреждении он усилил в себе о его подавлении. Ведь что с ним может случиться. Когда его позвал миролюбивый, пусть на взгляд недоброжелательный, так по молодости и глупости люди со временем начинают если не доверять, то как бы любить друг друга, находя общее, считал Распутин. Да только если какая-нибудь ошибка в том, что он, Григорий, сын Ефима, напьётся до околения да замёрзнет где-нибудь по дороге, что, впрочем, Распутин был уверен, невозможно, потому что он следит за своей самосохранностью. Да и выпивает молодой князь редко, да и уж тем паче будет с молодой женой. Лишь одно подозрение мелькнуло у «старца»: поздняя встреча, почему под вечер, да и то ладно, быть может, днём мало ли какие дела…»

На часах стрелки показывали около семи вечера. Дочитывать книгу не хотелось. Распутин подошёл к серванту, достал оттуда графин с коньяком. Коньяк Распутин не любил, из алкогольных напитков предпочитал водку, и из особых видов «московскую», она легко «шла», медовуху или если коньяк, то 6–7-летней выдержки. Он был более лёгким, с привкусом тягучести как ликёр, считал «царский друг». Принял рюмку и лёг спать, уже предвкушая встречу с возлюбленной четой. Даже не зная тому причину. Возможно, из-за молодости обаяния этих супругов и их щегольства после их по известности, изысканности нарядов шли супруги лишь Романовы из династии монархии.

Но вся правда состояла в том для юного князя, что никакого щегольства юный франт в себе не ощущал. Ему ненавистно было слово «маленький», и в нём название его, если принимало, то внутри него творилось нечто ,что заставляло задуматься о том, что он есть не выше, что он есть всего лишь человек, убивало часть его непризнанного зазнайства. Он ощущал себя холопом царских наследников. Тем острее ощущалось в нём открытое отчуждение у одной из дочерей Николая II – Ольги Николаевны.

В одном из балов на Мойке возле дома Юсуповых произошла встреча молодых знатных людей. Юный кавалергард только что с призванным чином офицера отважился подойти к миловидной девушке, выискивающей кого-то из толпы.

– Имею честь представиться, князь Юсупов Феликс Феликсович, призванный не так давно в офицеры кавалергардского полка конного отряда её величества императрицы Александры Федоровны, – отчеканил Феликс, когда у него если не тряслось всё внутри от встречи с великой княжной, то испытывалась неуверенность. И верно, девушка была на несколько легка, на подъём настроения, что никак не желала прислушиваться к юному пажу.

– Князь, – отрапортовала она, колыхая веером, – вы на коне-то бывали, князь? – без какой-либо иронии высокомерия обратилась она к князю.

Она была одета в бальное платье с белыми кружевами на груди, причёска выложена в лукошко боковинами из волос, расходясь в развеянии до плеч, слегка пухлые нежные щеки весьма спорно вели себя по отношению к её фигуре. Что мало соответствовало её стройности. Князю Юсупову так и хотелось прильнуть к её пухлым губам, но её ответ следовал для князя как отказ.

– Благодарю вас за внимание, – замаскировал в себе обиду Феликс Юсупов, поспешил удалиться.

Всё же спустя годы он женился по предложению Ольги её отца на другой особе.

Окончив в 1912 году Оксфордский университет, он решил следовать по путям своего отца: поступить на отделение войск, принадлежавших самой императрице. Но желание было недолгим. Его, получившего статус офицера, прельщала иная структура искусства служения Мельпомене и тайным кружкам богатого сословия. Тем самым к 1916 году и появился круг, точнее сбор пентаграммы, где о пятом человеке из числа четырёх этой тайной группы знал лишь сам Юсупов. В его число входили сам князь Феликс Юсупов, в недавнем времени ставший как граф Сумароков-Эльстон по своему отцу. Гвардейский поручик Сергей Сухотин – собственно, он и являлся создателем тайной организации, в штуку призванной вовлекши дальнейших его членов и обосновательно зарекомендованным обществом сыном князя Сумарокова-Эльстона как «верноподанные России». Далее членами кружка стали шурин Феликса, великий князь Дмитрий Павлович, сын великого князя Павла, двоюродного брата Николая II, относившегося к Распутину относительно, и следующий – Пуришкевич Владимир, тайный масон с притворным «кричащим» таинством, как антимасон, пылавший проявлением к лидерству монархии, черносотенец. Был старше всех из общества, 24 августа ему исполнилось 36 лет.

Пуришкевич имел хорошие знакомства, за границей поддерживая западных друзей псевдоунитаризацией царской ложи. Прибывая в Россию, являл из себя явного монархиста, по своей личности был скрытым дуалистом: «где бы ни был, лишь бы хорошо». Пятым тайным для общества «пяти» был коллежский друг и по совместительству наставник князя Юсупова Освальд Райнер, глубокомысленный, патриотически настроенный молодой человек, обнаруживающийся там, где являлось бы месту дискуссии и опровержений. Он должен был появиться ко времени встречи «пятерки». В тот день, когда они пригласили к себе Григория Распутина, Райнер должен был зафиксировать гибель царского друга. Но Освальд, человек для себя, был в то же время и опасливым – он не желал, в то время он уже был включён в заговор по ликвидации «старца». Быть вовлеченным в политическое, а в самом деле игровое побоище человека только лишь потому, что он представляет наивную опасность для империи. В самом деле, ненависть, разыгрываемая внутри князя Юсупова, никак не отражалась в его коллежском друге. И то ли по случайности, но в большой точности до наоборот, но Райнер опоздал на поезд, направлявшийся сообщением между Британией и Польшей в Петроград. Отправившись только спустя трое суток.

Итак, 16 декабря[9] упоённый желанием от встречи с юной четой Юсуповых Григорий, за последние трое суток так и не притронувшийся к фантастическим рассказам Жюля Верна, он остановился на странице 51 московского издания за 1907 год «20 тысяч лье под водой».

Но в этот день ожидали рокового дня трое из тайного общества «пяти». Поручик. Он был свободен от вахты и до февраля, оставив резервный командный полк, с женой отправился в Петроград. Пуришкевич и сам последователь семейств рода Юсуповых.

Князь Феликс Юсупов положил трубку телефона на рожки аппарата. Его друзья молча наблюдали за сменой лица юноши, на нем засияла улыбка.

– Вот и всё!.. Господа… – прозвучало из его уст.

Будто фокусник умелым движением скрывает в своих руках колоду карт или бутафорского живого кролика. Первым прервал тишину Пуришкевич, выкуривая сигару с набитым в ней «брендом» сухим Heroin’ом. По-дружески предоставленным ему его другом-британцем, являвшимся в своей стране военным врачом. Бренд Heroin был болеутоляющим для раненых солдат и наркотическим веществом, отвлекающим при операционном действии, своего рода обезболивающим веществом.

– Ха-ха-ха-ха, – рассмеялся Пуришкевич, выдохнув дым.

Отставник Сухотин, понимая его радость, расширившись в улыбке, поддержал его скромным хохотом.

– Птица будет в клетке, – добавил Юсупов.

Пуришкевич вдруг закашлял от собственного дыма сигары. Прослезившись, он потерял главную мысль, которой хотел добавить слова князю. Он прокашлялся.

– Ой, – сказал он, – ну вы, князь, прямо актёр… Самого Распутина надурить! Каково, а?! – он вновь залился уже негромким хохотом.

В подвальном помещении, в котором находились заговорщики, было весьма уютно по сравнению с комнатой самого Распутина. Комната членов тайного общества находилась в глубине юсуповского дворца, от края вымощенной дороги на 2 метра вниз. Комната Распутина хоть и вмещала в себя солнечный свет на втором этаже, всё же дискомфорт ощущался от едкого задымления с кухни от масла и гари.

– Ну?.. – прокашлявшись, с интересом обратился к князю Пуришкевич. Он вновь закурил сигару.

– Я ему позвоню завтра. Вы-то как сами планируете – какого числа его позвать? – спросил недоуменно Юсупов.

На мгновение у него появилось отчаянное мнение, что весь заговор против Распутина окажется сплошной фальшью и выдумкой накуренных псевдодрузей. Юсупов никому не доверял, разве что соратнику из британской разведки Освальду Рейнеру. С ним у него во время учёбы в коллежском университете сложились даже более чем дружеские отношения. Рейнер признавался русскому другу в бисексуальности, но ни разу не удалось склонить в близость к себе русского подданного, в то время за границей князь намеревался стать зятем русского царя.

Сухотин, подпиравший рукой голову, опершись локтем о комод, после смеха сменил позу, теперь он двумя локтями опирался о комод. Принял из рук Пуришкевича сигару. Монархист, развалившись на стуле, наслаждался настроением.


В преддверии сочельника и новогоднего праздника и встречи общества юных франтов Григорий Распутин старался не отвлекаться на будничные дни. Редко встречаясь с людьми, всё чаще встречая их на улице, или отводил взгляд, одаривая лишь улыбками, либо прятался под шапкой, одеваясь в тулуп возницы, обвязавшись пояском, выглядя как холопский работник таверны. За трое суток он только дважды употреблял чарку «московской», одну из которых до встречи с Юсуповым. Свою жизненную энергию он копил для встречи с женой Ириной Юсуповой. Однажды, пройдя в одежде крестьянина мимо парадного подъезда дворца Юсуповых, пожалел о том, что вырядился обывателем. Доказывать привратнику то, что он ещё есть слуга и лучший друг царского двора, при скудности одежды не решился. Обычно его наряд состоял из шубы с лисьим воротником. Красная атласная рубаха такого же материала, штаны чёрного цвета с красными лампасами, белая, украшенная в горох нательная рубаха. Налакированные сапоги. Сапоги Григорий носил для обоюдности, в сапогах можно быть всегда готовым к любой дороге. Но обычно его дороги были коротки и не пыльны в городской среде, поэтому обувь Распутина была всегда начищена. Слух о том, что одна из фавориток целовала носки его сапог, было явлением безумства одной из женщин, встретившей однажды его на пути по дороге по трактирным делам.

В эту зиму 1916 года Григорий Распутин не желал собой прельщать взгляды, он нёс обет, отказывая кому-либо в помощи. Ощущая, что день 17 декабря, вскоре назначенный князем Юсуповым, будет днём, который кардинально изменит его жизнь, а быть может, и весь слой света общества по всей стране. Таил в себе, отстраняя интуицию опасения.

На следующий день после сговора Пуришкевича, поручика и самого Юсупова, наутро 17 декабря князь назначил Распутину время и дату. Встреча бы их состоялась ещё раньше, но запаздывание Рейнера, по решению совета «пяти» из трёх человек, расправа с Распутиным должна состояться до рождества, решили не ожидать незнакомого другим членам таинства великобританца.

В самом деле, агент SIS[10] был должен зафиксировать тело тобольского крестьянина как доказательство того, что общество «доброжелателей России» возвело суд над неугодным и противником царской империи. Так закладывалась мысль четырех членов «пятёрки». Распутин был яркой личностью и хорошо играл бы роль как неугодным и мешающим царю.

Так, у Николая II с Юсуповым был однажды разговор о «старце». Где Николай Романов намекнул однажды сам юному князю, что ему безразлична судьба «их друга», но лишь в том, что образ «старца» его представлял как благодетеля его жены, в чём юному князю был намёк определён как зловредный элемент по отношению к стране, и только. Но разговор с Александрой Фёдоровной о Распутине с князем так и не состоялся.

Между Юсуповым и Рейнером состоялся также разговор по поводу Григория Распутина в письме к Освальду. Агент разведки в ответ князю писал. Это письмо Юсупов сжёг в камине, уже будучи женатым и имевшим первенца – годовалую Ирину, что привело его к решению перечеркнуть некоторые детали своего прошлого за границей.

«Дорогой друг Феликс, я вспоминаю наши прежние встречи. С глубоким сожалением отношусь я к тому, что ты не остался со мной. Мои дела весьма удачны. Буду краток, мой дорогой друг, в Петрограде у меня есть дела, я не буду тебе о них объявлять. Ты поймёшь меня правильно…»

До начала переписки Юсупов уже знал, что Райнер был агентом британской секретной службы М16.

«…в том, что твой «дорогой» Распутин, о ком ты так печёшься, состоит в нашем деле как агент Австрии, сейчас его дела во время войны не в лучшей стороне. В 1914 году у него состоял контракт с разведкой отдела III-b при кайзере, в чём именно – тайная тема потеряна, вероятно, уничтожена… Крестьянин села Подольска имел общение с агентом корпуса Алленнштайна, не буду упоминать его имя тебе, оно ничего не скажет, с разведкой ныне после вывода Германией и Австро-Венгрией России из войны житель стал ей не нужен. Впрочем, есть сведения, что он затаённый агент, но ныне не представляет опасности ни для одной из стран. Если всё же ты думаешь о его ликвидации, дело твоё, мой друг».

Далее шёл ряд пожеланий, переплетаясь с воспоминаниями друзей во время учёбы. В конце письма было примечание литерой f от «fire», что означало: письмо не должно было сохраняться. Далее продолжалось под конец текста. Под литерами P. S.: «Постараюсь быть по возможности к рождеству, дождись меня и не предпринимай опрометчивых решений. С любовью, друг Освальд».


К четырём часа вечера 17 декабря на Мойку подтянулся последний из заговорщиков ликвидации Распутина как диспутанта и вредителя российского общества, неугодного соотечественника и союзника иностранной разведки. Такие, по крайней мере, распускались слухи в некоторых малозначительных кругах светского общества о Распутине. В частности, от тех, кто был недоволен правителем империи, но не был противником собственно монархии.

Владимир Пуришкевич только что освободился от дневного заседания в доме картёжников, где вёлся диспут по поводу тайных организаций, именуемых «красным движением», или скрытых революционеров. О создаваемом тайном обществе, собираемом из крестьян, но где большую процентность имели граждане, работающие на фабриках, заводах, имевшие недовольствующие взгляды по поводу налогообложения, большого трудового дня, в частности, и ряде других прижимов свободы личности. Создаваемых в связи с дороговизной и дефицитом.

– Прошу прощения, господа, – притворно запыхавшись, произнёс черносотенец.

Дверь в небольшую комнатку, расположенную чуть ниже первого этажа, только с маленьким для вентиляции окном, в зимнее время оно было схвачено морозом и трудно открывалось.

– С офицерскими политиками разделялись, я не заметил, как пробежало время, – сказал Пуришкевич.

Он, словно у себя в доме, снял полушубок, кинул его на кресло, поспешив самостоятельно разлить чай в кружку. Самовар был только согрет.

– О! Крендельки, пирожные, булочки с маком? – улыбаясь, спросил он, обращаясь к хозяину подвала дворца.

Юсупов закрыл за ним дверь. Спустился с порога из двух лестниц. Кивнул положительно Пуришкевичу.

– Для Григория?.. – заговорщицки не снимая улыбки, спросил Пуришкевич.

На его вопрос ответил Сухотин. Он, как всегда, скромно прижимал локти к комоду.

– Для него, родимого… – так же заговорщицки сказал поручик.

Пуришкевичу слова сотоварища понравились.

– А чем поить старика будем? – спросил он.

Юсупов достал бутыль вина.

– Пьёт? – спросил монархист.

– Будет. Куда он денется, – ответил князь Юсупов, – не будет – насильно вольём, паскуде!

Откуда взялась ярость к «царскому другу» у наследника Сумарокова-Эльстона, Феликс не знал и сам. Но в действительности в нём играло юношеское стремление показать себя перед старшим сего круга депутатом и показать себя политически настроенным быть полезнейшим государству, что удавалось трудно. Сам Юсупов-младший не был любителем интриг, но его захватывал дух борьбы, где было бы больше лично его сторонников. Не скрывал он для себя, что если бы и не было богатого дворца, да и самого его не было бы общества «пяти» а не было бы Пуришкевича, не было бы поля для открытия своих возможностей.

Пуришкевич и князь Юсупов познакомились на одном из балов, устроенном по поводу торжества в честь Зинаиды Николаевны Сумароковой-Эльстон, урождённой Юсуповой. Шутка за шуткой – рьяные мужчины нашли общий разговор. В пылу разгара праздника среди гостей именин они остались за столом. Мысль Пуришкевича о поддержании монархической деятельности новой группы предприимчивых политиков укрепляла в мыслях юного князя царственную позицию.

– Совершенно с вами согласен, юный друг, – льстил подвыпивший Пуришкевич, ласкал слух юного подпольщика.

– Россия нуждается в укреплении с действующим рядом особо приближённых к нему лиц. Ведь взять, к слову, аналитически настроения коммунистов, забивающие углы всей державы, – шутил он. Потерял вдруг мысль, – …Разворуют! Уничтожат! Что не добила в своё время германская армия, то сделают эти… большевики. Как понимаю, так об их названии. Такие малодумающие организации, из-за которых нам в четырнадцатом пришлось толкать все свои силы, людей. А ещё турки… революционеры… – сказал он, не исключив возможность, в красноречии поддержав юного князя. Князь редко поддерживал охмелевших гостей, но заметил в столь подпитом собеседнике мысль его глубоких идей. Феликс молчаливо согласился.

– А это их предводитель… – гадал Пуришкевич.

– Ульянов, – подсказал Юсупов, он был едва знаком со скрытым движением лидера рабочей партии, слышал о нём лишь где-то в отделах полицейского надзора.

По стенам зала раздавалась музыка. Часть гостей всё больше покидала стол, оставляя недоеденными закуски.

– Кто он?!. – продолжал негодовать монархист. – Негодяй! Протестант. Жизнь ему даёт такой роскошный вариант… А он? В поле!.. С этими… коммунистами!..

Пуришкевич, подумав над своими мыслями, сплюнул в душе. Юсупову понравилась речь знатного дипломата. Его новый знакомый, гость Зинаиды Николаевны, хотел развернуться, продолжить трапезу с недоеденным куском свинины, но обратил взор к графину.

Сам Пуришкевич редко выпивал, но в тот вечер он, забыв о своей морали, только пригубив в начале мероприятия для поддержки поздравления милой хозяйки дома Юсуповых и найдя свободные уши, решил высказаться. К тому же на днях его жена избавилась от болезни и ожидала плод, в себе черносотенец ощущал праздник. Как вдруг он развернулся к юноше. Тот о чём-то размышлял и, уже практически не взирая перед собой ни на кого, в ближайшие минуты собирался покинуть веселие и отправиться к жене. Ирина в этот день искала в себе силы, супруги оба искали сил для зачатия второго ребёнка.

– А Распутин?! Этот лизоблюд! – произнёс, обращаясь, как он считал, к другу тобольского крестьянина. – Кстати, где он?

– Думаю, опять в Зимнем. Там поближе к Её Величеству, – подумав, сказал князь.

– О! Опять у царских покоев! – возмутило Пуришкевича. – Что он там всё трётся, негодяй!

– Посидел бы с нами. Пообщался с простыми людьми, – казалось, Пуришкевич успокоился, но про графин с водкой словно забыл. И снова продолжил: – Так не-ет. Куда ему, простому мужику, нровочитому лакею, быть с его друзьями. Негодяй, лизоблюд! Вся нищета от Распутина!

Он потянулся к графину, чтобы наполнить свой бокал. Налив туда четверть водки, поднёс ко рту, чтобы выпить, но тут алкоголь, что так и не влился в него, попал не туда. Пуришкевич поперхнулся от слов князя.

– Агент германской разведки… я слышал, – предположил, сказав свою точку зрения, юный князь.

Но тут депутат Думы быстро восстановился, затерев салфеткой брызги, попавшие на чиновничий костюм.

– Да ты что?! Князь, – поинтересовался он.

Такое известие было на руку завистнику-дилетанту.

– И надёжна информация такая? – Пуришкевич словно протрезвел.

Юсупов долго не мог молчать, но пытался сдерживаться от государственной тайны. Собственно, государственной тайной это не было, суждения по поводу слухов Петрограда хоть и имели величественную значимость, но, по крайней мере, никогда не имея тому подтверждение.

– Мой друг из коллежского университета нашёл архивное дело о том, как некий Григорий Новых, крестьянин Тобольской губернии, житель Российской империи был связан сношениями со шпионской группой Вильгельма II.

– О как! – удивился его собеседник.

Про то, что кругом было веселье, он словно забыл.

– Ну, есть такое. Но кто?.. Как?.. Почему никто не говорит? Потому что не знает.

Князь достал графин с гранатовым соком, отлил себе в фужер. Пуришкевич покосился на графин с водкой. Проигнорировал её. Всё сказанное князем ему было интересно. В планах организации, куда он входил, «Подпольщики России», давно были переворот и отстранение Николая от престола, которое какими-то принципами или людьми, морально поддерживавшими царя, отсрочивалось. И слухи, опять же не по подтверждённым доводам, сетовали об отношениях между царицей германского происхождения и её другом Распутиным.

– Вы знаете, князь, я полагаю, этому необходимо уделить больше времени, – посоветовал, подумавши, Пуришкевич князю.

Юсупов, подумав, пожал плечами.

– Вы знаете, Владимир, – он оглядел монархиста, решая, можно ли ему доверять, – у нас есть свой своего рода небольшой кружок, – признался князь, Пуришкевич был весь во внимании. – В нём собираются люди, преданные царю, и те, кому небезразлично будущее империи. Пока нас немного. Всего трое, но мы ищем сподвижников. Думаю, Владимир Митрофанович, вы нам подходите, – сказал Юсупов.

– Я весь во внимании! – отозвался депутат-черносотенец.

Юсупову понравилось поведение этого с виду дилетанта. Подзадоренный слегка выпитым алкоголем, князь являл в себе истинное желание принять чиновника в монархический кружок, но главный вопросом являл в себе – не был ли тот масоном. Впрочем, тому ещё следовала проверка принадлежность к иностранным скрытым организациям.

– Тогда я прошу вас прийти в срок к углу нашего дома в четверг ровно к девяти часам вечера. Сможете? – заискивающе спросил его князь.

Пуришкевич, увлечённый желанием приблизиться к дому Юсуповых, спешил согласиться.

Следующая их встреча состоялась на углу дома на набережной Мойки, 94, где ранее была их встреча внутри помещения, где некогда проживала кухарка с двумя её маленькими детьми. И ныне располагалась «штаб-квартира» юного князя и его общества. В одной из следующих встреч в подвале, это был ноябрь 1916 года Пуришкевич, доказал свою верность антимасонству тем, что принёс табак, в котором содержался сбор, являвшийся болеутоляющим для военных и одурманивающим. Английский бренд, бывший для некоторой части человечества наркотиком.

– Ха-ха-ха, – русский поручик, с недавнего времени комендант Ясной Поляны по сепаратному договору о прекращении военных действий между Россией и Швецией, имел время бывать в доходном доме Петрограда возле Невы. Оставляя жену в местах отбывания службы. На то время поручик был уволен со службы, но по директиве, как военнообязанный к службе его величеству, но роль миротворцев между Берлином и Петроградом государь России счёл в бесперспективности подобных усилий, сохранял статус временного коменданта. Затянув скрутку с heroin, он почувствовал весёлость и блаженство. Но продолжал внимать рядом своих друзей.

– Хороша штука. Господа, Володька – наш парень. А масон он или не масон – это всё… дурь, – он вновь рассмеялся.

Лёгким смешком его поддержал Пуришкевич. Находившийся тут же двоюродный брат Николая II Дмитрий Павлович неодобрительно оглядел сотоварища, упоённого наркотическим веществом, но приравнивать к нему не стал.

– Эх, Феликс Феликсович, давай-ка водочки, – попросил он князя Юсупова.

Юсупов открыл дверцу серванта комода, налил из графина заведомо приготовленный в нём алкоголь, наполнил водкой небольшой стакан, передал князю. Тот, повертев его в руке, осушил залпом, затем развалился в кресле. Так произошло «вливание» депутата Думы в общество князя Юсупова. Речь о Распутине пошла в следующих встречах «пятёрки». Предложенное Сухотиным в начале собраний название «тройка» по числу людей и затем, только после смены числа её членов, по предложению Юсупова было изменено, он пояснил поручику, что пятым звеном являлась сама цивилизация, в ней он скрывал своего коллежского друга. Задумка о том, что Распутин являлся тайным агентом германской разведки, всё больше воспринималась членом депутатской фракции, что называется, в «штыки», в тайности скрываемая как зависть. Ближайшим помощником и царским другом В. Пуришкевич предполагал только себя. В своё время он знал о подготовительном убийстве, но молчал, собственно, не зная тому подтверждения. В частности, избавление от агрария сулило бы ему восход на «олимп» приближения к театру царственноподанных лиц, и, воспользовавшись убийством агрария Столыпина, он имел в том свою выгоду. По избавлению нового посредника, подтолкнув интригу, перевёл вымысел убийства избавления страны на том уровне понимания, как не работающее социальное обеспечение рабочих шло поперёк положению в стране, мировая война располагала к бесконтрольному рождению незаконных партий, подшатывая социальное законодательство, которое не работало председателя Совета министров на Распутина. Тем самым обращая на него внимание как на зловредную деталь в российском обществе. Потеряв в этом фиаско, лишь несколько из общества света недолюбливали «царского друга», как, собственно, не иметь завистников при открытом отношении к людям невозможно, депутат искал повод продолжить борьбу с ним. Теперь, примкнув к обществу молодого офицера, неопытного политика, взялся за него всеми щупальцами. Предпоследняя их встреча состоялась 16 декабря 1916 года, тайному обществу к полуночи с субботы на воскресенье вынести вердикт «царскому другу» Григорию Ефимовичу Распутину о его лучшем состоянии как раскаянии в служении немецкой разведки либо в худшем, устроив над ним самосуд.

Итак, Распутин оказался в подвальном помещении юсуповского дворца. О встрече знал и сам Сумароков-Эльстон. После съеденных пар пирожных, предложенных заговорщиками, Распутин принялся за конфеты на коньяке, предложенные другом Пуришкевича военным врачом Лазавертом, начинённые цианистым калием, в вино было подмешано сонное вещество.

Так было задумано. При реакции сладкого вина несколько граммов яда на некоторое время замедляют отравляющее действие, а сонный порошок предполагал, по мысли военного врача, запуск процесса заторможения, и ликвидируемый должен был покинуть помещение. Зная характер «старца» о несдержанности к словам Распутина, он мог в любой момент покинуть не понравившееся ему общество, заговорщики определили план ещё вчера, преступники не желали смерти Распутина внутри помещения.

Но всё сводилось к другой схеме позднего вечера. На прошлый вечер члены «пяти» предполагали иной ход событий – не убивать смутьяна. Если Распутин не станет продолжать нести свою речь о заговоре против царства неполитических подпольных сподвижничеств. «Пятёрка» их считала лишь криминальным сбродом. Дерзким и малоопытным формированием «красный террор», изредка проскакивавших со скамей заседаний Думы, сами не принимая в этом усмотрение как признак угрозы империи.

– Я вам ещё раз утверждаю, Григорий Ефимович, никакой угрозы от подвальных сборищ нет! Это всё выдумки! – утверждал Пуришкевич, почти перейдя на крик.

Но в то же время, наблюдая за начатым не без удовлетворения поеданием накачанного ядом пирожного гостем, монархист в себе был удивлён стойкости крестьянского мужика и ещё держал позицию как доверительному лицу высшего света, но, понимая, что перешедшего к поеданию таких сладостей переходило в преступление. Отчасти он опасался не только за свою судьбу в случае жизнедеятельности их гостя, но и как соучастника противозаконного, пусть среди представителей светского сословия Отечества.

– Да, – махнул Распутин, настроение у него было отменное: казалось он забыл, зачем сюда пришёл, и об интуитивной опасности. – Вы мало ведаете, батенька. Анархия! Вот что сейчас звучит по улицам Петрограда. Не ровен час – и за царственную чету примутся.

Распутин чувствовал негатив от рядом сидящих с ним представителей светского общества, но продолжал по доброте своей доверять им.

– Это что, конфетики?.. С алкоголем? – заговорщицки спросил Распутин.

Но вдруг мгновение ярости наступило у юного князя Юсупова, он стоял позади гостя, наблюдая за ним, переглядываясь с взглядами своих товарищей, как бы с вопросом, что делать с дальнейшим сопротивлением организма Распутина к яду в сладостях. Страх и негодование проникали в его мозг. Не выдавая этого, юный граф Сумароков искал выход окончания с приглашённым его затяжной беседы. Для него Распутин – самый ближайший советник, но и холоп, и мужик, просто любимец царской четы разрушал в нём все хорошие качества. Сухотин в том же напряжении уже терял терпение, сохраняя молчание, понимая суть неудавшегося преступления, нервно начал расхаживать в маленькой комнате. Казалось бы, самообладание имел только князь Дмитрий, он желал в это время присоединиться к Распутину и завести с ним тайную дружбу, приобретая уважение к его стойкости. Уже обдумывая план объяснений, в случае если Распутин выживет на следующий день, явиться к нему, и рассудить, внимательно придя к выводу, что вкусности были всё же несвежие, и гостеприимство князя Феликса Феликсовича считать неудавшимся. Заняться с ним неполитическим образованием, посвятив его по борьбе с «красным» революционным подпольными сборами. Продолжая наблюдать за поведением своих соратников, лишь Дмитрий Павлович хотел вывести Распутина из этой страшной комнаты, как теперь ему казалось, проникнутой какой-то мрачностью, предательством и преступлением, будто оно уже совершилось. Диспут Распутина с Пуришкевичем, который время от времени ожидал подтверждение со стороны юного князя, в течение десяти-пятнадцати минут не решался. Присутствующие теряли терпение, словно уговаривая человека обратить на их небольшое общество, его слова, намекавшие на уговоры, были бессильны. Тут Распутин заметил мелькавшего Сухотина, но не придал этому значения, ему нравился спор, ему нравилась кампания. Распутин угостился одной из конфет, находившейся в коробке с другими. Подивившись, что господа не увлекались сладостями так же, но это не вызвало в том подозрения. Единственным его пониманием было, что вся эта сворь интриганов, как отмечал про себя Распутин, заманила его в эту сферу, дабы примкнуть его особу к их обществу. Жены, обещанной князем Юсуповым, здесь не было, увлекшись едой, забыв о посте, Распутин налегал на сладкое.

– Чушь! – произнёс Пуришкевич на высказывание их гостя и откинулся в кресле.

На нём был костюм, в котором выкупал для давно залежавшегося где-то с давними одеждами, в нём он был лишь однажды на балу. Повстречав там свою будущую жену. Легкоё кашне из-за боязни простудиться – внутри помещения присутствовала свежесть воздуха. Эта часть дома редко протапливалась, место это было в своё время отведено для проживания здесь домашних работников, до того помещение было отведено для хранения бочек с вином, отчасти которые там хранились в редкости со времён Елизаветы Петровны, дочери царя Петра I, затем подсобка долго пустовала.

– Это не чушь, дорогой… – Распутин забыл имя собеседника.

– Владимир Митрофанович, – подсказал тот.

– Володя. Всё аллегория, – Распутин любил изъясняться новомодными словами, – в том, что коммюнизьм этот подступает и найдёт свой след.

Крошки застревали в бороде «старца».

– Вина, Григорий Ефимович? – предложил ему юный князь.

– Нет, спасибо, мой дорогой, маленький, – растянулся в улыбке, которую едва можно было определить в зарослях лица Распутина, сказал «старец», обратившись к нему.

На миг что-то колыхнулось внутри юного князя, слова, как бы казавшиеся для столь рядового офицера, преподнесли ему какое-то успокоение.

– Однако тот ажиотаж, – неправильно произносил Распутин. Некоторые слова он говорил для формальности, не понимая их значение, тем самым считая их необходимым для галантности. Он обращался к Пуришкевичу, пытаясь заострить собеседника в беседе да смягчить, казалось, терявшего терпение, и как-никак Распутин находился не среди своих друзей и, теряя беспокойство среди незнакомцев лишь потому, что доверял юному князю, интуитивно в характере которого отчасти также читалось сопротивление «царскому другу».

– Весьма непредсказуем, – он поднял указательный палец.

Заметив налитое для него вино, отпил и осушил бокал.

– Господа… – договорил Распутин.

Никто не понимал его. Да и понимать не собирался всё с большей и большей минутой. В следующем времени Сухотин намеревался спросить у Пуришкевича «дурманную сигару», одну из закруток, смешанную с табаком с использованием бренда heroin, но при «старце» не отважился. Такую сигарету выкуривал однажды сам Пуришкевич. Но больше тому не было возможности. Поручик так и не спросил.

– Об одном я беспокоюсь, – Распутину льстили собравшиеся здесь люди, и все как бы желали выслушать его, вдруг почувствовал, не зная в том действительной причины, сохранявшееся в подвале молчание. Вдруг он почувствовал в себе неудовольствие.

В комнате переглянулись: неужели уже начало действовать? Но гость, поморщившись, продолжал:

– Об Алёше, царевиче нашем, – в словах Распутина угадывалась отрезвляющая мысль, лицо за порослью его стало серьёзным.

Речь о царственном наследнике, казалось, сейчас взорвёт кого-то из присутствующих. В этот момент Пуришкевич думал о новом плане отодвинуть Распутина от царей. Князь Юсупов желал о скором завершении их плана. Князь Дмитрий также желал покинуть эти апартаменты но, уже не желая видеть Распутина в своих друзьях, имея к нему лишь часть уважения из-за высокого положения и даже некоторое опасение, оттого что такой известный народный целитель отдаёт себя этой кучке завистников, падал в его мнении.

– Фу-у, что-то мне нехорошо, ребята, уж лучше я пойду, – сказал Распутин, собираясь подняться из-за стола.

Пуришкевич отыскивал в приготовленной им, скрытой под кителем кобуре «сэведж», также бросая вопросительный взгляд на князя и, как бы сообщаясь взглядом, переведя его на других сообщников.

– Может, чайку?.. – предложил Юсупов, понимая, что теряет пойманного гостя.

– Пфу-у… – высказался, посчитав за несварение от сладостей и вчерашней жирной пищи – оладий Матрёны, Распутин. – Чайку, – согласился он и остановил попытку привстать.

Но тут никто не ожидал поведения поручика. Тот моментально схватил пустой канделябр (прибор не использовался по назначению, внутри дома было проведено электричество) и с размахом опустил его на голову гостя со словами:

– Вот тебе чай!

В ту же минуту, схватившись за голову, Распутин лишь пытался уворачиваться от последующих ударов его знакомых. В который раз пропустив удар светильником, он укрывался руками от кулаков и ударов сапог. Вся жизнь, казалось, летела у него. На миг вспомнились те избиения, которые он получил в поле на своей родине. «Гады, – думал Распутин, – сволочи. Жалкие сволочи». Отчаяние в нём появилось и оттого, что произнести ругань вслух он не мог, ловя воздух.

Но, улучив момент, данный бандитами, ему, всё же взяв последние силы, удалось добежать до входной двери, с силой дёрнуть на себя незапертые, трудно отворяемые двери. План Сухотина работал, посетитель облегчал им заботы о душегубстве «царского друга», работа с мёртвым телом в доме Юсуповых им была бы ни к чему.

Феликс Юсупов, наблюдая за сценой побега, в этот момент был охвачен оцепенением. Он ещё раз довольствовался отсутствием его жены в этой комнате, в какой-то период ранее, до осуществления замысла с Распутиным, он намеревался в действительности пригласить свою супругу, для того чтобы она стала соучастником для того же самого его собственного довольствия. Сейчас в его мыслях он был готов заняться трупом в комнате, но не без помощи того же Пуришкевича. В сложившейся ситуации в каком-либо другом месте могли возникнуть непредвиденные моменты. В свою очередь, когда депутат Государственной Думы уже планировал спешные дальнейшие действия на улице, переглядываясь с оставшимися преступниками, в самом деле, не зная что ему делать дальше, в какой-то момент на юного князя, хитрого поручика и тем более высокопоставленного князя надежд было мало. Как вдруг страх попытки преступления и надежду на принятие решения решил прозвучавший снаружи выстрел. Яд на Распутина воздействовал из-за сладкого вина медленно. Двери комнатки распахнулись, Григорий, едва удержавший от открывшейся на него дверцы. Ещё силы и момент озадаченных живучестью его друзей, ныне с минуту ставших его врагами, дал возможность покинуть место его истязаний. Однако он не знал, что в нескольких шагах, укрываясь в тени темноты позднего зимнего вечера, устен дворца его ожидал «роллс ройс», но ожидал его не живого.

Доктор Лазаверт С. С., готовый ко всему военный врач, тут же понял, в чём дело, заметив появившегося растрёпанного, без верхней одежды, лохматого человека. Его силуэт сразу представился британскому агенту секретного разведывательного бюро как Распутин.

Приготовленный на случай необходимости, на заднем сиденье находился револьвер. Агент МО5 предусмотрел всё, он не доверял русским патриотам из-за их осторожного отношения к ликвидации человека. Что в действительности требующий решительности для доктора Вернона Келли (настоящее имя Лазаверта), лучшего друга Владимира Пуришкевича, характерные черты были весьма знакомы. Черносотенец был вспыльчив, но до конца дела так и не доводил, в большей части питая к людям недоброжелательность, он не был хладнокровен.


Депутат Государственной Думы и агент британской разведки познакомились во время их поездок по дальневосточным делам.

Событиям, развёртывающимся по Маньчжурским отношениям между Китаем и Россией. Россия на период 1900 года вела необходимые контратаки из-за нападений на жилища граждан на Дальнем Востоке хунхузов[11] в очередь того, что Россия выступила против японцев.

Вернон, тогда ещё журналист, имел деловое отношение к поиску статей об урегулировании местного мятежного устройства. Хунхузы имели своё представление как об иноверном обладании своих земель иностранцами, размещёнными и разделявшими их поля и угодья в местах Маньчжурии, что дало начало падению уровня жизни послевоенного Китая. Где, кроме русских подданных, укрепившихся на северо-востоке Китая, находились и представители других стран Европы.

Тогда ещё имевший статус журналистско-разведывательный, Вернон Келли уже состоял под прикрытием SIS Великобритании. Будущий деятель Государственной Думы России Владимир Пуришкевич также имел деловой подход к расследовательному, сопоставляющему исторические очерки влияния этнической формы Китая «краснобородых»[12] на слои населения российских групп.

В районе Чуйнэ ведущей направление ветки Транссибирской магистрали были разбросаны массовые лагеря с рабочими и их семьями. Вернон был поражён преимуществом поражения бандитских групп китайских мятежников генералом Линевичем, чем поделился с одним из русских метафилософов, наблюдателем исторических действий Владимиром Пуришкевичем.

– Никогда не понимал ваших русских, – сказал однажды ему Келли.

Судьба их свела у побережья реки Чжуань, здесь только что были атакованы банды групп «краснобородцев». Августовский вечер обличал встретившихся двух путников, настраиваемые общие пути по западным группам населения одних стран по отношению к другим.

Вернон Келли 11 августа решил затеряться среди русского населения, причём с этим днём спешил на помощь российский кавалерии германский фельдмаршал Вальдерзе. Крупные дела, касавшиеся разных стран, планировались в те времена, способствующие вероятному зарождению политических отношений.

Известный в SIS как отчаянный политик, безымянный педант в империи Германии при кайзере Вильгельме II, слыл вспыльчивым и слабохарактерным как военачальник. Однажды он возглавит обвинения в сторону союзничества России с подпольщиками их стран и объявит России войну. Но до этого совмещавший разведку с журналистикой Вернон Келли, уже затерявшись в трущобах жителей, ныне мирно сосуществовавших после мародёрства китайских мятежников, агент SIS искал палатку главнокомандующих российской армией, наткнувшись на вспыльчивого Пуришкевича. Тот, замахиваясь на кого-то, выслал в него ругань, которая для британца имела тайный смысл характерных наречий.

Едва ли реализовавший себя интеллигент российского подданства имел в то время разряженный порыв, где-то на окраине Петрограда его жена ожидала прибавления. Тем самым должным образом этнограф, по совместительству историк Пуришкевич желал поскорее убраться с востока, где большей хаотичности населения имелись отличительные черты от быта, сравнимые с обиходом повседневности города. Здесь ощущалась и антисанитария, и слаборазвитость. В одном из семейств не хватало элементарной посуды или приборов личного пользования. Всё это Пуришкевичу казалось диким и обременённым. Собственно, будучи нервозным и небрежным по отношению к другим личностям, Пуришкевич больше преувеличивал своё мнение из-за несдержанности к скорому возвращению домой. Разговор Вернона с русским начался с того, что у британца звучал вопрос к нему:

– Уважаемый, прав ли тот человек, который ругает себя или из своего племени?

Начисто выбритый русский философ пытался внять его вопросу, ответил однозначно:

– Все они одного поля ягоды – и русские, и чжуэнцы. Все…

И задал второй вопрос для продолжения. В частности, Вернона интересовала внутренняя политика русских подданных на чужбине, в Пуришкевиче он нашёл доходчивого собеседника.

– …И не поймете, государь! Ныне такая политика, дорога дальняя отводит от дому в края, где глубина мысли совсем имеет иной вид или теряется вообще!

– Интересно, – поддержал его Вернон.

И тут верноподданный английского королевства учуял в русском важную деталь в как деловом попутчике, собеседнике, резко отделяющем общество от поселения. Затем и появилась их дружба, в котором времени лишь после убийства Распутина для Пуришкевича, после ставшего членом Государственной Думы. Естественно, кем являлся его друг Вернон Келли на время своей разведывательной работы в России, Владимир Пуришкевич и не знал. Но со временем, утвердив себя как иностранный патриот России, Келли в последующее время как доктор Лазаверт С. С. владел командованием отдельного санитарного поезда, входившего в подразделение своего друга. Вернон, прикрываясь другой фамилией, нашел её для себя еще пребывая в каре Дальнего Востока, восхищённый боями против мятежных групп хуанцев Линчевым Николаем Петровичем, воспроизведя фамилию генерала на свой иноречевой образ[13].


Пожалев в которой раз о своей увлечённости укладом сопоставления стратегических действий, Вернон едва ли успел перевернуться на заднее место автомобиля, как тут же табельный револьвер был в его руках. В спешке откинув наружу дверцу машины, доктор Лазаверт, в самом деле агент разведки МО5, не колеблясь, на голос выбежавшего вслед за Распутиным Пуришкевича.

– Уйдёт!.. – выкрикнул черносотенец.

Лазаверт произвёл выстрел, точно угодивший в развёрнутого Григория Распутина, «царского друга», на бегу тот напоследок решил оглянуться для интереса, кто у них явный преследователь, а явно организатор тщательного плана по его избиению. Пуля настигла Распутина в живот. Споткнувшись, «старец» тут же предпринял попытку подняться. Ему удалось, но тут же сильный удар пули свалил крестьянина из Тобольской губернии, главного в кругах престола ясновидца, врачевателя нетрадиционного лечения.

Распутин мог усилием своей энергии останавливать кровь, тем самым и проявлял благодушие у матери престолонаследника Алисы фон Гессен-Дармштадтской, цесаревич Алексей страдал гемофилией, в который раз Распутин приезжал к наследнику царской семьи успокаивать его недуг. И у него ещё была сила сопротивляться преступникам.

В чём та «сила», беспокоило «пятёрку» в самом деле, ни разу не наблюдавшую подобного исцеления. Следующая пуля последовала в бежавшего от пистолета Пуришкевича.

Всё убийство происходило без каких-либо речевых звуков. На улице вслед замыкателей поневоле оставался Феликс Юсупов, на ходу он уже передёргивал подаренный по окончании университета небольшой «браунинг».

– Добивай! – кричал Пуришкевичу Лазаверт.

Он также не имел право, данное ему разведкой МИ 5 по неудачной ликвидации русско-германского шпиона. Но Пуришкевич медлил, впервые в его характере равнодушие где-то остановилось. Он глядел на распростёртого сопевшего на багровеющем снегу Распутина. Распутин глядел на него.

Подоспевший Вернон доделал своё дело. Направив ствол револьвера в лоб «старца», выстрелом завершил миссию. «Русский колдун» (запатентованного) британской разведкой Распутина как повлиявшего на приостановление войны между Германией и Россией, был низвергнут.

Молчание было недолгим.

– Смотрите, он шевелится! – сказал Юсупов, его взгляд был ошеломлённым.

В самом деле, он боялся Распутина мёртвого больше, чем если бы тот оставался жив. Поспешив, не целясь, Юсупов сделал выстрел, пуля угодила в живот. Только выстрел юного князя вывел из оцепенения хладнокровности, как казалось самому депутату Государственной Думы.

– Тащите его в машину… – очнувшись также, скомандовал Лазоверт.

Сам Келли не предполагал до последнего времени, что ему придётся использовать своё оружие.

Он послал Пуришкевича к окраине юсуповского дворца.

– Поди глянь, Митрофаныч, здесь могут появиться городовые. Они могли услышать выстрелы, – дал указание агент своему другу или, скорей, подчинённому монархисту.

Тут же остальные, осознав действительность, поспешили по командам британского агента. В самом деле являвшимся для них лишь шофёром, по словам Пуришкевича, военным врачом.

Перед подготовкой убийства Распутина в кругу «пяти» раз или два звучала фамилия водителя, когда они осматривали место на реке, где они планировали избавиться от «старца». Перед встречей со старцем князю пришлось договариваться с одним из работников госпиталя, устройством которых он занимался, по мнению молодого кадрового офицера, имевшего облик далёкого от общества, лукавого, с хитрецой, не болтливого – один такой был идеален для разработки проруби на Неве.

Последующих в картине дальнейших событий известны обывателю современности со дня совершения преступления в точности. Добитого Распутина отвезли к реке и бросили в заранее подготовленную прорубь, течением окоченелый труп вынесло к берегам Невы.

За исключением малоизвестности того, почему царь Николай II так милосердно посудил убийц.

Тело Распутина под водой обманчиво воспрянуло к жизни, заходив от конвульсий посмертных, ошибочно создав вид, что человек ожил под кроем замерзшей реки, в самом деле Распутин погиб от контрольного выстрела агента.

Лазаверт ещё некоторое время после убийства находился в столице, тем самым откинув от себя подозрения. Последующие дни Вернон Келли, находясь в Петрограде, работал над своим непричастием к преступлению, оставаясь в тени, наблюдая за дальнейшими судьбами соучастников. Вёл доклад о выполненной работе начальству, выложенный цепью цитат и цифр.

«Кондор (начальник), в виду выложенных мне испытаний довожу об окончании проекта «Русский колдун». Высылаю шифр русской позиции, базы, детализации…»

Далее следовало о преимуществе российских сил.

«…вероисповедание в силе, на улицах террор…»

Далее шло пояснение и упоминание о лидере ячеек революционного движения рабочих и крестьян, об Ульянове Владимире, имевшем подпольную кличку Ленин от немецкого слова «учиться». О том, что, изучая культуру коммунистического устройства для общества утопий, предшествует отчаянный дворянин к общественной переустановке гражданского слоя с прагматичными особенностями коллективизации.

Но это другая история, и не менее беспощадная, и даже с большей тщедушностью затрагиваемая, о ликвидации относительно последних престолонаследников.


Для изготовления обложки использована художественная работа автора

# Примечания

1

Распутин от слова «распутье» – раздорожье, развилина или же перекрёсток. Имя, предложенное Григорию Новых пребывавшим в России писарем, унтер-офицером, агентом штаба 1-го корпуса Алленнштайна.

2

Упрощённое имя от Дмитрия.

3

Распута – беспутный, непутёвый человек.

4

В августе 1914-го по указу Николая II город переименован в Петроград в честь своего основателя.

5

Сестра императрицы Виктория Гессен-Дармштадская.

6

Жена Николая II Александра Фёдоровна – Виктория Алиса Елена Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская.

7

Апраксин двор.

8

Все даты указаны по старому стилю.

9

Все даты указаны в старом стиле (26 декабря нового стиля).

10

SIS, MO5 – бюро секретной службы Великобритании на начало XX века.

11

Бандитские организации в Китае.

12

Те же хунхузы.

13

«Лазаверт» состоит из двух слов от англ. laza – лаза, звериная тропа, от сопоставимого слова lynch – линчевать, расправляться и vert (very) – очень.