Название книги:

Любовь, вирусы и пути их преодоления

Автор:
Максим Иванов
Любовь, вирусы и пути их преодоления

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Прошлое можно изменить, если увидеть из него другое настоящее… И сделать его будущем

Первый – шестой день

– Дело вот в чём, – говорил Уленшпигель, – я должен одного из вас сжечь, из пепла его сделать чудодейственное лекарство и дать всем остальным. Сожжён будет тот, кто не может выйти сам из больницы. Завтра я приеду со смотрителем, стану на улице перед больницей и закричу всем вам: «Кто не болен, забирай пожитки и выходи на улицу!»

(Шарль Теодор Анри де Костер, «Легенда об Уленшпигеле»)

С начала все как-то не придали появлению нового вируса особого значения. Ну возникла какая-то новая болезнь, то ли грипп, то ли еще какой-то вирус с благородной приставкой «корона». Это звучало как-то даже безобиднее, чем многие другие болезни большинство из которых обладает достаточно противными названиями, тиф или скарлатина, например. Да и возникла новая болезнь за тридевять земель – в Китае. В городе, о котором до этого никто из обывателей толком не слыхивал, со смешным названием Ухань. Китай был очень далеко, и все происходящее там казалось из грани фантастики – карантин, закрытие города и аэропорта, комендантский час, полчища паникующих людей, которые не могли улететь или еще как-нибудь выбраться за пределы этого города. Некоторые правда выбирались. Одна несчастная китаянка подробно описала свой побег из Уханя в Инстаграме, упомянув китайскую милицию, которая так сноровисто отлавливала беглецов, смертельно пьяных жителей, которые были уверены, что алкоголь таинственным образом убережет их от заражения, и пронырливого таксиста, который содрал с девушки полугодовую зарплату за ее экстрадицию из оцепленного города.

В Европе и остальном мире все было спокойно. В Брюсселе, где я проживал и работал в то время, все застыло в зимней апатии, которая обычно наступает после новогодних праздников. Здесь она всегда наступала немного раньше, так как Брюссель – город командировочных людей, и все обычно перед праздниками разъезжаются по домам, к семьям и родственникам. Вскоре все эти люди должны были вернуться, начав постепенно реанимироваться от обильных возлияний и вяло готовиться к новому витку кабалы наемного труда.

Нашу семью Уханьская трагедия вообще мало взволновала. Весь предновогодний период, а также на сами праздники, да и время пришедшее за ними мы стойко переживали локальную пандемию неизвестного вируса, который в нашу семью завезли одни любезные друзья. История нашего заражения была достаточно банальна. Мы с женой пригласили на Рождество к нам в гости одну приятную молодую семью с маленькой дочкой. Ну такими мы по крайней мере их считали до приезда. Мы долго и скрупулёзно готовились – жена драила особо запыленные углы в нашей квартире и отчаянно утюжила постельное белье. За день до их приезда я столкнулся с ней, как минимум, четыре раза в узком коридоре, который соединял детскую с гостиной. И все эти разы жена бегала с остервенелым лицом из одной комнаты в другую, волоча в руках охапки простыней и пододеяльников. Я тоже прикладывал посильные усилия, помог купить ей билеты в Париж, чтобы жена с подругой смогли попасть на предновогоднюю выставку творений Да Винчи, которые собрал Лувр. В это время мы планировали с мужем подруги съездить в славный город Антверпен, попить там пива, покурить сигар и походить по местам былой славы Тиля Уленшпигеля, наивно полагая, что дети в предстоящей экскурсии нам совершенно не будут мешать.

Но всему этому не суждено было сбыться. Я это четко понял, когда на следующий день забрал прилетевших друзей из аэропорта и повез к себе домой. Сомнения стали закрадываться в мою душу, пока мы ехали в автобусе. Дочка друзей несколько раз кашлянула таким с противным скрежещущим звуком, какой мог издать только старый токарный станок в нашей школе в тот момент, когда из него вылетала деревянная болванка. Я нервно косился на девочку. А ее мама тревожно перехватывала мой подозрительный взгляд. В итоге мне стало неудобно. Когда мы приехали домой, подруга моей жены обратила внимание на то, что на полке у нас стояла коробочка в витаминами для беременных и я решил сделать признание. Сказал, что неудобно вообще-то говорить за жену, но так как она уехала на елку с дочкой, следует сказать, что она беременна, и достаточно безнадежно, то есть на месяце четвертом.

Подруга жены сразу же сделала просветленно радостное лицо и произнесла что-то патетичное. Скорее всего, она искренне порадовалась, но сделала это как-то слишком насыщенно, на показ. Лично я в этом никакого повода для торжества не усматривал. Потому что в начале надо родить, а потом радоваться. Да и радоваться скорее всего надо тогда, когда уже родил ребенка, вырастил и поставил его на ноги, а он потом стал присылать тебе заслуженный процент со своей зарплаты, чтобы ты мог полноценно наслаждаться началом новой жизни после периода добровольного рабства. В общем на мое циничное мировоззрение восторги подруги не произвели никакого впечатления. Зато то, что произошло после этого, произвело. Потому что после ее хвалебных речей, вышел ее муж, уже по-свойски переодевшийся в немного растянутые тренировочные штаны и тренировочную майку, и сказал, что у ребенка скорее всего очень высокая температура. Меня больше всего поразил не сам факт наличия температуры, а то, как он это сказал, таким совершенно обыденным и спокойным тоном, будто прилететь с сильно заболевшим ребенком в гости к будущей роженице было для него делом совершенно приемлемым.

В моей голове полыхнул сноп несвязных мыслей – в первую очередь, о праведном гневе моей жены, который обрушиться на меня, так как я единственный буду его проводником, а уже потом слабый когнитивный отголосок просигнализировал о том, что гнев ее будет совершенно обоснован, так как вирусы беременной женщине уж совершенно не нужны. Но почему-то основной мысленный вихрь закрутился вокруг растянутых трикотажных штанов товарища, который присел на стул и опер на руку свое немного погрустневшие лицо. Штаны на прямую свидетельствовали, что они приехали на долго. Пять дней ведь это жутко долго, если их дочка, собирается здесь разболеться. Во мне даже на несколько секунд проснулся прогностик, и я четко увидел нас всех жутко уставших с обезвоженными от болезни глазами, по очереди отбирающих друг у друга градусник. Градусник кстати, был у нас только один, да и то электронный. А электронный градусник означает одно – температура, которую он покажет, зависит от места, в которое ты его засунул. Соответственно недоверие к нему возрастает прямо пропорционально попыткам проверить точность его показаний. Только ты измеришь температуру ребенку, так сразу начинаешь сомневаться, и в результате начинаешь засовывать градусник и себе и ребенку в разные места.

Слава Богу, все эти мысли никак не отразились на моем лице, и я интеллигентно предложил воспользоваться нашим неточным градусником, чтобы определить, насколько все-таки температура была высока. Мама девочки вышла из детской только через десять минут, из-за чего я сделал вывод, что она проводила с градусником точно такие же манипуляции, как и мы. Она скорбным голосом сообщила, что у ребенка тридцать девять, и села за стол, приняв совершенно аналогичную позу и выражения лица с мужем. Все-таки человеческая семейная жизнь парадоксальна. Только она вызывает поразительную схожесть фенотипов когда-то совершенно незнакомых особей. При последнем слове я почему-то вспомнил усопшего или еще здраствующего, не помню точно, ведущего старой программы «В мире животных», но тут мне позвонила жена.

– Встретил, – сухим, но приятным тоном спросила она меня. На фоне ее тихого собранного голоса раздавался жуткий гвалт детских криков и психоделического визжания песни из давно забытого мною мультфильма. Из-за того, что я пытался вспомнить его название, я ответил чересчур уж спокойно:

– Встретил, но у них температура.

– У всех, – обреченно спросила жена.

– Нет только у дочки.

– Бля, я так и знала, и что теперь делать, – она задала свой сакраментальный риторический вопрос.

– Приезжайте, ну что делать… От маленького ребенка еще никто массово не заражался. Подумаешь, простуда скорее всего какая-то. Может после перелета как началось, так и пройдет…

– Они ж меня заразят… – жалобно протянула жена.

– Не заразят, все будет хорошо, – заверил ее я. А сам почему-то подумал, что вопрос жены был абсолютно нериторическим. Но должен был же существовать какой-то выход… Как говорил один эпический персонаж на моей первой работе после средней школы – прораб Владлен, любую проблему можно решить. Только, чтобы решить нашу проблему, почему-то представлялся последний фильм Тарантино, в котором главный герой поливал ворвавшихся в нему незваных гостей залпами из огнемета.

– Ладно, скоро будем, – уныло сказала жена.

Я повесил трубку, и задумался, как приподнять амплитуду общего настроения. В баре, чей облик незаметно для самого себя принял книжный шкаф хранилось две бутылки неплохого односолодового виски, и я предложил товарищу, сравнить, какой из них более приятный. Естественно содержимое бутылок было продегустировано, и мы сделали вывод, что пить можно из обеих, но поочередно, так как один из сортов был немного покрепче.

Ситуация усугубилась, когда на второй день слегла мама девочки. Меня почему-то это не расстроило. Наверное, внутренне я был готов к более жесткому сценарию. Зато это вызвало приступ жуткого негодования у моей жены. Она расстроилась не потому, что сорвалась долгожданная поездка в Париж. А потому, что одно дело, когда у тебя дома болеет маленький ребенок, пусть даже чужой. И совсем другое, когда вместе ним вирусные миазмы распространяет великовозрастный человек.

Подруга жены свалилась от вируса, как правильно подрубленное дерево. Она прочно заняла комнату нашей дочки, которая временно ночевала у нас в спальне. Она почти не вставала и ничего не ела. Иногда муж относил ей что-то поесть, но всегда возвращался с полной тарелкой. Подруга выползала из комнаты глубокой ночью, напоминая привидение. Я обычно в это время сидел в гостиной, погруженной в мрак, и цедил виски из стакана, наслаждаясь временным одиночеством. Я всегда вздрагивал при появлении белой пошатывающейся фигуры, которая трассирующими кривыми отрезками прокладывала свой нелегкий путь к уборной. После таких выходов я обычно задумывался о скорбном, есть ли, например, у наших гостей Европейская карта страхования здоровья, и во сколько для них может обойтись пребывание в Бельгийской больнице.

 

Наша квартира на все последующие пять дней превратилась в стационар, наполнившись запахами лекарств и чая из ромашки. Было жутко обидно осознавать, что ты способен так быстро возненавидеть любимых и долгожданных гостей. Ведь в них ровным счетом ничего не изменилось. Просто вместо приятных разговоров они стали исторгать из себя протяжный кашель и тучи фагоцитов, угрожающих угробить нашу семью. Хорошо еще, что муж подруги держался молодцом. Может быть потому, что за пару дней мы выпили с ним два литра отличного скотча, не забывая каждый вечер шлифовать выпитое голландским каннабисом и нетленными вестернами Серджио Леоне.

В обстоятельствах возможного заражения пьянство вообще обладало чудотворными свойствами. Алкоголь моментально снимал избыточные потенциалы, которые обычно исторгал из себя встревоженный разум, и лишал смысла вечные экзистенциальные вопросы. Типа, а не заражусь ли я? А если заражусь, что со мной будет? А если умру от этой болезни, что будет с моими детьми? А когда лучше сообщить жене код от моего интернет-банка, сейчас или чуть попозже, когда уже точно буду уверен, что умираю? И так до бесконечности…

Алкоголь напрочь стирал всякую мнительность и тревожность, как по поводу болезней, так и смерти вообще. Словно вместе с ним в организм проникали таинственные наночастицы, которые не только повышали артериальное давление, но заряжали весь организм тотальным смирением и фатализмом. Смерть из коварной старухи с косой превращалась в необходимую данность, без которой жизнь не имела никакого смысла. Эти качества, кстати, постоянно проповедовала православная церковь, а гиперболизировал их однажды мой двоюродный дядя, выдав фразу: «Умер Максим, ну и хуй с ним». Меня кстати именно так и звали. Поэтому поговорка показалась мне тогда немного обидной. Зато сейчас я понимал, что в этом неприхотливом высказывании скрывалась древняя мудрость. Раз уж кто-то умер, то возрадуйся, так как освободилось место для чего-то нового.

Самым поразительным свойством алкоголя оказывалась децентрация – способности вытеснить страдания из жалкой оболочки своего эго и проникнуться собственной никчемностью перед лицом вселенского замысла. Потому как в общей картине бытия мы были ничем иным, как ничтожными микроволнами в безразмерном космическом пространстве. И если одна такая микроволна исчезала, то на ее месте сразу же возникала новая волна, более яркая и живучая. В общем в те дни наши дружеские отношения помог сохранить именно алкоголь. И я мог с уверенностью заявить, что если бы мой любимый писатель Довлатов все-таки написал книгу о пользе алкоголя, я бы непременно накатал бы к ней обширный комментарий.

Пять вирусных дней длились бесконечно долго, тошнотворно со скрежетом буравя наше сознание, которое изменилось навсегда, ну по крайней мере в отношении когда-то крепкой дружбы между нашими семьями. Это можно было понять по испепеляющему взгляду моей жены, которым она провожала все еще пошатывающуюся подругу с семейством. Они наконец-то нас покидали. Настал этот долгожданный день, и за нашими друзьями приехало такси с улыбающимся во весь рот чернокожим парнем за рулем, чтобы отвезти их аэропорт. Проводив их и вернувшись домой, я попытался пошутить, что мол самолет может и не улететь, но сразу же пожалел об этом. Потому что по взгляду жены понял, что она выгонит меня из дома вместе со сново прибывшими гостями.

А потом заболела дочка, тем же по ходу вирусом, что и наши гости. Неподвижно лежала в своей маленькой кроватке, хрипела бронхами и страшно температурила. Шесть дней мы не могли понизить температуру ниже отметки тридцать девяти. Но потом она наконец-то пошла на поправку. Зато сразу же после нее от гостевого вируса слегла моя беременная жена. И хоть температура была у нее поменьше, болезнь так клокотала у нее в груди, что я даже стал молиться во время приступов ее жуткого кашля. Я уже даже не думал о ее беременности, я думал лишь бы она сама выздоровела. Ей выписали антибиотики, и мы это восприняли трагически. Просто потому что считали, что антибиотики и беременность – вещи несовместимые. Но температура прошла. Правда жена так и не престала кашлять. Когда она заходилась в приступе, от нее отшатывались в магазине, как от прокаженной, и мы частенько покупали продукты вне очереди. Потом кашель прошел, она заметно ожила и стала поправляться. С ожидаемым ребенком тоже было все в порядке.

Конечно, о том, что помогли именно антибиотики, думала только она. Я-то знал, что помогла первая проба «чадры», которую я устроил в тайне от нее. В первый раз я подмешал «чадру» в ее утренний кофе. Я обычно готовил кофе в эспрессо машине. Но «чадра» по своей консистенции напоминала землю, и всю бы ее не пропустило в кружку мелкое сито. Поэтому я заварил кофе по старинке, залив его кипятком и размешав в нем перед этим щепотку «чадры», которая сразу же странным образом поднялась на самый верх Но подробней об этом чуть позже…

Параллельно нашей маленькой семейной неурядице статистика неизвестного китайского заболевания неуклонно росла. Всего за несколько недель вирус перепрыгнул из Уханя в Пекин и другие крупные города, а оттуда незаметно переместился в Корею и соседние азиатские государства. Заболевание наконец-то получило официальное заболевание – COVID-2019 или SARS-CoV-2, обозначив новый вид коронавирусного заболевания. Симптоматика этого заболевания была такой же туманной, как и причины его возникновения. В средствах массовой информации мусолились различные версии происхождения нового вируса. Одна была фантастичней другой. Но простой люд, в том числе и моя жена, были уверены, что болезнь принесли в мир китайцы и часто поругивались на них. Многие говорили, что это кара небесная, и вирусом китайцы заразились от собак или змей, или каких-нибудь диких летучих мышей, которых они днями напролет поедают.

А в Брюсселе стоял январь, очень тихий, почти мертвый в самом своем начале месяц. Бесснежный и серый, как это обычно бывает здесь. Государственные и международные учреждения были закрыты, командировочные люди еще не вернулись из своих родных стран, куда уехали на рождественские каникулы, и не успели заполнить местные кафе и рестораны. На площади Жордан, около которой мы жили, пока можно было наслаждаться относительным малолюдьем. В маленьких барах и кондитерских, с десяток которых было разбросано по периметру площади, посиживали в основном местные бельгийцы, потягивая горькое пиво или уплетая круассан с кофе. Ничто не предвещало каких-то кардинальных изменений упорядоченного быта.

Двадцать шестой – тридцать третий день

Я пересмотрел написанное, и решил немного сократить текст. Наверное, в дневнике стоит избегать лишних описаний и сослагательных наклонений. Особенно размышлений, отдающих вялотекущей рефлексией. Это обычно никому интересно. Идеальный дневник должен быть сухим, фактологическим, без намека на какую-либо оценку происходящего. Он должен целиком состоять из событий и действий главного героя, оставляя возможность судить о них только читателю. Взять например, главных героев «Толстой тетради» Аготы Кристоф. Они тоже вели дневник и писали в нем только абсолютную правду. Они не могли, например, написать что они любят орехи. Потому что слово «любить» – это ненадежное слово, ему не хватает точности и объективности. «Любить орехи» и «любить свою мать» – не одно и то же. Первое выражение обозначает приятный вкус во рту, а второе – чувство… «Толстая тетрадь» с момента прочтения остается для меня лучшим образцом дневника. Написанная простым, угловатым языком от лица двух маленьких братьев, она погружает читателя в такую бездну ужаса и отчаянья, что сердце судорожно замирает, а разум отказывается принять прочитанное. А ведь все это происходило в действительности. В далекой Венгрии сразу после второй мировой войны.

Абсолютную правду могут написать только дети. Только они могут прозрачно, без вразумительных ракурсов ретранслировать окружающую среду. Детям не нужны для этого суждения и оценка. Описание будет так пропитано их эмоциями, что сразу же погрузит вас в реальность. А взрослые любят судить и рассуждать. Именно поэтому взрослые могут написать абсолютную неправду, и в этом их мнимое преимущество перед детьми. Эта книга или дневник (неизвестно, что в итоге получиться) – что-то среднее между абсолютной правдой и абсолютной неправдой…

Прошло где-то двадцать дней. Эпидемия вируса с ласковым названием «корона» перекинулась на Европейский континент. Всемирная организация здравоохранения торжественно обозвала это событие пандемией. Для тех, кто не в курсе, – это та же эпидемия, только принявшая повальный характер и охватившая весь мир. Обычно это случается, когда вирус совершенно новый, и люди не обладают совершенно никаким иммунитетом против него. Мне почему-то сразу вспомнился старый американский фильм «Заражение», в котором неизлечимый вирус стремительно распространялся, заражая людей через любые поверхности. Но потом все закончилось хорошо, фантастически быстро изобрели вакцину, которая остановила распространение вируса. К сожалению, фильм был не про наш случай. Любому человеку, хоть немного опосредованно знакомому с фармацевтикой, должно быть известно, что для разработки работающей вакцины нужно, как минимум два-три года и триста тысяч добровольцев, готовых пожертвовать своей жизнью ради дальнейшего человеческого воспроизводства.

Для большинства моих знакомых было странным, что это вирус, возникший в антисанитарном Китае, резко и совершенно нелогично перебросился в прекрасную Италию, и стал там бушевать почище Муссолини с своими сквадристами1. Было непостижимо, что богатейший север Италии, пропитанный культурным достоянием Возрождения и европейскими инвестициями, опустошала какая-то банальная инфлюэнца. Правда помимо Италии, на витиеватой воздушной траектории вирусного заболевания оказался Иран. Но про него почему-то никто особо не говорил. Иран был закрытой страной. А на закрытые страны открытому международному большинству было обычно все равно. Правда и оттуда доносились интересные новости. В Иране повально амнистировали уголовников. Для чего – оставалось неизвестным. Министр обороны сказал, что это акт в честь Нового года – Новруза, и отправил освобожденных копать траншеи, а может быть подземные ходы в соседний Ирак. При этом он сильно кашлял в микрофон. Странно, что он не заболел. Вместо него от нового вируса умер другой министр обороны – сирийский. Вероятно он больше заслужил.

Количество зараженных в Италии уже насчитывало с десяток тысяч. Также было много умерших. Но паника в окружающих Италию странах еще не начиналась. Никто не знал, что почти через месяц десять тысяч превратятся в сто тридцать пять тысяч, а для скоропостижно скончавшихся двадцати пяти тысяч стариков и старух будут рыть массовые могилы на зеленых склонах Бергамо и других неприспособленных для этого территориях севера. Позже трупы стали возить на зеленых военных грузовиках. Солдаты одетые в форму химической защиты выкидывали дезинфицированные тела в свежевырытые котлованы и старались как можно быстрее сбежать с этого проклятого места. Трупы закапывали другие люди, в таких же костюмах, но уже на бульдозерах.

По мере развития ситуации в Италии, другие государства пребывающие в близости от нее, стали наращивать антивирусный потенциал, который почему-то стал сразу же проявляться в ограничениях и недостатках. Причем в начале недостатки создавали не правительства, а люди. Еще до того, как в Бельгии появился первый зараженный корона-вирусом, я обошел несколько аптек в поисках антибиотика для жены. Параллельно, я, конечно, на общей волне паники интересовался есть ли в аптеке дезинфицирующие гели и защитные маски. Мне везде ответили, что ничего такого нет, так все раскуплено месяц назад, и вообще, национальный резерв истощился и теперь все зависит от поставок из Китая. Меня это новость, как ни странно, успокоила, так как я понял, что население заранее хорошо подготовилось.

 

Уже через пару дней первые больные стали появляться в Бельгии, Голландии и Франции, а потом постепенно заражение распространилось на остальные европейские страны. Количество больных увеличивалось в геометрической прогрессии – к концу недели Бельгийские больницы насчитывали уже больше тысячи зараженных. Параллельно с их количеством стала расти и паника среди населения. Новостные порталы и социальные сети стали пестреть совершенно дикими заголовками. Около Северного вокзала кто-то избил южнокорейского туриста, вероятно приняв его за китайца и обвинив во всех тяжких грехах. Полиция разыскивала парня, который ночью ездил по метро и облизывал поручни в поездах. Все считали, что он болен новым вирусом и пытается заразить им как можно больше людей, так как на металле и пластике вирус сохранялся дольше всего. В других странах происходили еще более несуразные события, обнажающие не совсем гуманную сущность моих современников. В какой-то области на Украине автобус, который привез зараженных людей в специальный госпиталь, местные жители обкидали камнями и порывались чуть ли не живьем закопать инфицированных бедолаг.

Я, конечно, всегда принимал ту истину, что в большинстве случаев бытие определяет сознание, и под гнетом страха и опасности любой до каких-то пор приличный человек имеет риск превратиться в тварь дрожащую. Но не настолько же быстро! Кто-то говорил, что homo sapiens – это далеко не способность мыслить, а всего лишь возможность, и для некоторых совсем призрачная. И я поражался тому, как стремительно люди на моих глазах стали эту возможность терять. Ладно, в случае с корейцем и автобусом имела место жестокость вперемешку со слабоумием каких-то невоспитанных и озлобленных людей. Такие обычно первыми в моменты паники моментально деградируют, напоминая испуганных и от этого еще более разъярённых австралопитеков.

Но ведь были и интеллигентные люди, которые стали вести себя совершенно неадекватно. Некоторые мои знакомые стали повсеместно расхаживать в хирургических масках. Одевали их даже тогда, когда гуляли в парке. Хотя врачами было сто раз сказано, что такие маски не защищают от вируса. Для полноценной защиты были нужны, как минимум медицинские противовирусные респираторы FFP2, которые вместе с плотно прилегающими очками и резиновыми перчатками, могли защитить человека при близком контакте с зараженным. Но таких респираторов не хватало даже медикам. Все ругались на министра здравоохранения Бельгии из-за того, что полгода назад по ее приказу было утилизировано шесть миллионов таких масок, так как у них истек срок годности. Министр обижалась, и срочно заказала три миллиона респираторов из Китая. Их прислали довольно быстро. Только вот беда, у них не было сертификатов качества и в лабораторных условиях подтвердилось, что все присланные маски оказались с дефектом. Видно такая карма была у этого министра. Правда она так и не потеряла свой пост.

Интеллигентные люди, например, некоторые из моих коллег в литературном агентстве, стали чрезмерно соблюдать социальную дистанцию. Я вроде старался все время учитывать рекомендованную дистанцию в полтора – два метра. Но некоторые все равно отшатывались, переходили на другую сторону улицы. Одна коллега позавчера даже не открыла мне дверь в свой кабинет. Хорошо она была стеклянной. С помощью жестов и выразительной артикуляции мы смогли не только поговорить, но и понять друг друга, напоминая двух рыб из соседних аквариумов, которые пытаются познакомиться.

Другой мой приятель внезапно помешался на мытье рук. Он многократно дезинфицировал руки при посещении любых мест, и работы в особенности. У них в фойе стояла общая бутыль с дезинфектором и пачка одноразовых салфеток. Знакомый всегда прихватывал парочку салфеток с собой. С их помощью, он неловко косясь на камеры в коридоре, вначале открывал дверь в свой корпус, потом пальцем, обмотанным салфеткой нажимал кнопку в лифте, поднимаясь на нужный ему этаж, а уже потом открывал дверь в кабинет, и брезгливо выкидывал салфетки в мусорник. Потом он шел в туалет и тщательно мыл там руки. Ну а вернувшись в кабинет, он еще раз дезинфицировал руки специальным спиртовым раствором, который носил с собой в портфеле. Я оказался свидетелем этой изматывающей процедуры всего один раз, и зная также, что он не ездит на метро, так как специально ходит на работу пешком, аж четыре километра, причем в перчатках, сделал вывод, что он окончательно сошёл сума. Я не хотел его обижать, но все же заметил, что многие люди лечатся от мизофобии2, и наверняка сейчас у них случаются обострения. Знакомый и не думал обижаться. Он заявил, что уж лучше обострение и руки в кровь, чем вентилятор, подключенный к легким, и долгая смерть в отделении интенсивной терапии.

Чрезмерная людская предосторожность порядком действовала на нервы. Я и сам изменился, стал раздражительным и на какой-то момент от мой врожденный гуманизм дал широкую трещину. Но об этом чуть позже. В тот момент я, как и некоторые другие, воспринимал окружающую обстановку абстрактно, невзирая на то, что со мной под одной крышей жила маленькая дочь и жена на шестом месяце беременности. Дети, слава Богу или неклеточному строению злосчастного вируса, были вне зоны риска, а вот насчет жены стоило опасаться. Я и опасался, но меня все равно влекло к аутсайдерскому анализу. Было интересно наблюдать за людьми и строить гипотезы. Все-таки я был социолог по образованию.

Я быстро пришел к выводу, что стадии принятия разных несчастий, хорошо сформулированные американским психологом Элизабет Кюблер-Росс, прекрасно экстраполировались и на данную ситуацию. В зависимости от психотипа человека стадии принятия или непринятия варьировались совершенно по-разному. При столкновении с трагедией, первое чувство, которое обычно возникает у человека, – это шок и попытка спрятаться о факта случившегося. Отрицание, стало быть, которое обычно редуцируется на такой банальный самообман, как – «нет, такого не может быть…. Только не со мной» и так далее. С корона-вирусом наблюдалась примерно та же диалектика. Причем не только на обычном бытовом уровне, но и на политическом. Ну а в принципе, какая разница! Формы защиты у homo sapiens всегда одинаковые. Если на бытовом уровне, человек плевал на все, и шел в ресторан или клуб, пока они еще были открыты, то на политической арене некоторые лидеры объявляли пандемию раздутым пафосом и не собирались соблюдать общепринятые меры изоляции и локдауна. Их риторика, впрочем кардинально менялась, когда из-за их же попустительства в стране резко начиналось распространение заразы. Словно в насмешку над их былым политическим апломбом, новый вирус поражал их одними из первых. На бытовом уровне все протекало намного прозаичней. Те, кто больше всего балагурили, обычно первыми теряли работу, а в теперешних условиях жуткой конкуренции, это было иногда хуже, чем просто заболеть. Избыточные потенциалы3 никто не отменял. И того, кто ими страдал, непостижимый вселенский разум наказывал первыми.

Так что не взирая на внутреннее сопротивление, вирус и сопутствующую ему опасность приходилось признавать всем, ну или почти всем. Святым угодникам, бессребреникам и блаженным было, конечно, не него наплевать. Но всех остальных одолевало чувство гнева и возмущения. Гнева на китайцев, на политиков, на режим изоляции, на мигрантов, на полицию, на соседей и на многое другое. Недовольство витало в воздухе. Это ощущалось физически. Много людей жаловались на то, что на улице стало тяжело дышать. По этому поводу сразу же выдвинулось много гипотез. Некоторые утверждали, что во всем виноваты вышки нового режима сотовой связи 5-G. Мол, они не только загрязняют воздух, но помогают вирусу распространяться. Когда я прочитал, что в Великобритании появились какие-то сумасшедшие, которые эти вышки стали по ночам поджигать, я усмехнулся. Вряд ли они читали «Обитаемый остров» братьев Стругатских, но действовали в совершенно предсказуемом направлении. Вышки всегда вызывают у человека чувство сопротивления. В детстве мы частенько залезали на вышки электростанций. А когда повзрослели, хоть раз но попытались потягаться с метафоричной «вышкой», будь то маятник, или вертикальная иерархия – власть, незыблемый авторитет или что-то другое – монументальное и все подчиняющее. Большинство проигрывало в этом состязании. От вертикали власти всегда легче уйти, чем победить ее.

1Добровольная милиция национальной безопасности, больше известная как чернорубашечники, являлись вооружёнными отрядами Национальной фашистской партии в Италии после Первой мировой войны и до конца Второй мировой войны.
2Мизофобия – навязчивый страх загрязнения либо заражения, стремление избежать соприкосновения с окружающими предметами, серьезное обсессивно-компульсивное расстройство.
3Придача какой-либо чрезмерной важности своему убеждению или внешнему обстоятельству, читать подробнее «Транссерфинг» В.Зеланда.

Издательство:
ЛитРес: Черновики
Поделится: