Litres Baner
Название книги:

Испытание детством. На пути к себе

Автор:
Наталия Инина
Испытание детством. На пути к себе

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Именно так поступила и наша маленькая С – она стала блокировать неприятные, болезненные чувства, время от времени переполнявшие ее. Она вытесняла обиду на маму, которая использовала ее в качестве помощницы по уходу за братом, она вытесняла ревность к брату – довольно трудно ухаживать за братом без любви, с переполненным ревностью и завистью сердцем. И еще много чувств она вытесняла, не позволяя им выйти наружу. Но парадоксальным образом эти чувства пытались вернуться в сознание, ибо чем сильнее мы блокируем тот реальный негативный опыт, который испытываем, тем мощнее он пытается пробиться к нашему сознанию. Если это не удается сделать напрямую, эта негативная реальность изменяет свой облик, набрасываясь на нас различными симптомами, паническими атаками, депрессиями или тоской.

«Но ведь ребенок должен любить своих родителей!» – справедливо возмутится читатель. «Да, должен!» – согласимся мы. Но ребенок – существо искреннее, цельное, еще не расколотое ложью условностей и приспособлений к сложностям жизни. Он чувствует то, что чувствует, и переживает это всем своим существом. Утром он может нежно обожать своих родителей, а вечером злиться на них, и это совершенно нормально, потому что это всего лишь его чувства, его ответ на конкретную реальную ситуацию жизни. Это еще не показатель уровня нравственности или безнравственности, к которой порой апеллируют требовательные родители. Я, к большому сожалению, часто вижу взрослых, на первый взгляд вменяемых и неглупых людей, обижающихся на собственных детей, которым не исполнилось еще и пяти лет. Это настолько же нелепо, насколько бессмысленно. Можно сказать жестче – эти родители еще сами являются детьми в личностном плане и потому воспринимают детей как конкурентов в тех или иных обстоятельствах. Такие отношения крайне негативно влияют на психику детей, оставляя в них ощущение глубинного одиночества, неуверенности и страха перед жизнью.

Как же разобраться в этой сложной коллизии? Где тот золотой баланс между вызовами жизни, ее требованиями, сложностями, на решение которых тратится львиная доля жизни родителей, и обеспечением безопасной, чуткой, доброжелательной атмосферы, в которой должен формироваться ребенок?

Ответ на этот вопрос и сложен, и прост одновременно. Мой профессиональный опыт показал, что родитель должен научиться разделять и в себе, и в ребенке два уровня – более глубинный и более поверхностный. Тот, что в глубине (можем назвать его условно «КТО»), являет собой все то главное, сущностное, что представляет из себя человек. Более поверхностный (условно назовем его «КАК») – это то, каким образом реагирует человек на различные обстоятельства и вызовы жизни. В сердце любого родителя, несмотря на все его ошибки и промахи в отношении своего ребенка, живет незыблемое чувство любви к нему. Однако особенности характера, привычки, стереотипы, собственные желания, шум внешних обстоятельств и другие атрибуты того самого «КАК» часто заглушают этот голос. И тогда связь сердца с сердцем, души с душой рвется, уступая место эгоцентризму, обидам, претензиям с одной стороны, одиночеству, страху, чувству вины – с другой.

Часто психологи дают правильный и простой совет родителям, обратившимся за помощью. «Не важно, сколько времени вы проводите со своим ребенком, важно лишь то, как вы это делаете! Насколько включенным и искренним вы можете быть в общении с ним. Ребенок – не приложение к ужину, газете или телевизору. Вы должны встретиться с ним глаза в глаза, улыбка в улыбку, интерес в интерес. Найдите какую-то игру, которая и вам была бы интересна, и поиграйте с ребенком так, чтобы вы оба получили от этого радость и удовольствие. Тогда ваш сын или дочь не будут ощущать себя обузой. Они почувствуют, что тоже нужны вам, что вы рады им, что вам интересно с ними. Это лучший залог для подлинной встречи с собственными детьми!» Почему этот совет так важен для нас, когда мы говорим о негативных чувствах ребенка? Дело в том, что не только радость может быть совместной. Совместными могут быть и горе, и печаль, и другие тяжелые, негативные переживания. Когда взрослый спокойно и мудро относится к негативным всплескам ребенка, когда он показывает малышу, что ничто не может нарушить той главной глубинной связи, которая есть между ними, то и ребенок перестает бояться своих негативных эмоций, легко преодолевая их.

Как-то ко мне в гости приехала семья с трехлетним малышом. Пришло время нам с отцом семейства поговорить о деле. Мама в это время пыталась отвлечь ребенка играми, чтобы он не мешал беседе. Мы увлеклись разговором, и малыш начал уставать. Он стал капризничать, вредничать, бросать карандаши, отказываться рисовать. Он все хныкал и хныкал: «Не буду! Не хочу!» На любое предложение мамы, пытающейся его отвлечь и переключить внимание, он топал ногой – «Нет! Нет!». Я внимательно посмотрела на ребенка. Он устал, все время тер глаза, явно хотел спать, одновременно ему было скучно, он хотел нашего внимания. Короче говоря, ему было плохо. Я так и сказала ему: «Я вижу, тебе плохо. Это очень грустно!» Он на минутку перестал хныкать, а потом сказал уже менее уверенно: «Нет!» – «Тебе хорошо?» – спросила я. Он молчал. «Нет, по-моему, тебе скучно, и ты устал». Он ничего не ответил, но как по мановению волшебной палочки перестал хныкать и капризничать. Через пять минут мама отнесла его в кресло, где он заснул мирно и спокойно.

От этого мимолетного наблюдения попробуем перейти к значительно более драматической истории нашей маленькой героини С. Если бы тогда, перед своим отъездом, мама сказала своей дочери: «Моя дорогая девочка! Мне так хочется взять тебя с собой! Но есть обстоятельства, которые выше моих возможностей и желаний! Нам придется расстаться на долгое время, но я буду очень горевать, ведь я так люблю тебя! Я знаю, что тебе тоже будет не сладко, но мы будем вместе преодолевать это – я там, куда мне придется уехать, а ты здесь, на родине!» Формально это ничего не изменило бы, им все равно пришлось бы расстаться, и наша героиня ждала бы родителей те же два года в далеком провинциальном городке. Но эта девочка почувствовала бы, что мама вместе с ней, что она чувствует то же самое, и тогда это стало бы более преодолимо. Тогда бы осталась боль разлуки, но не было бы глубокого одиночества и чувства покинутости, поселившихся в ее сердце на долгие годы.

Вспомним два уровня внутренней жизни человека: «КТО», то есть некую незыблемую, неустранимую, сущностную инстанцию, некую квинтэссенцию человека, и его «КАК» – те привычки, стереотипы, навыки, черты характера, – иными словами, совокупность разнообразных форм поведения, посредством которых человек, как правило, и обращен в мир. Оба этих уровня чрезвычайно важны для осуществления полноценной человеческой жизни. Однако если происходит перекос в сторону «КАК», то человек теряет глубинную связь со своим «КТО». Иными словами, он теряет связь с точкой опоры своего существования, из которого, собственно, любое «КАК» и произрастает. Перефразируя знаменитое выражение Фридриха Ницше: «У кого есть ЗАЧЕМ жить, тот может вынести любое КАК!» – можно было бы сказать следующее: «Если есть „КТО“, то с любым „КАК“ можно справиться!»

Когда родитель способен к встрече со своим ребенком на уровне «КТО», то есть когда он искренне, уважительно относится к ребенку как к отдельной личности, а не как к собственному продолжению или приложению, то тогда и ребенок вместе со взрослым узнает это свое «КТО». Иными словами, он видит себя отраженным в зеркале взрослого отношения к нему. Мы как бы говорим нашим детям: «Ты являешься ценностью сам по себе, совершенно не важно, хорошо ты сделал уроки или убрал комнату. Мне важно, что ты – есть!»

Однажды я попросила одного папу рассказать о своей дочери, которая в тот момент переживала тяжелый кризис переходного возраста. Я задала ему вопрос: «Какой была ваша дочь, когда она была маленькой?» Ответ был и очень показательным: «Она была послушной!» – «Вы говорите о том, какой она была для Вас. А я спросила Вас о ней самой», – уточнила я. Мужчина растерялся и не нашелся, что ответить. Этот очень простой и частый пример того, как взрослые относятся к своим детям: как к удобному приложению, как к проекту, как к обузе и так далее. Но если взрослому удается передать иное отношение к ребенку, если он способен увидеть в нем уникальность и неповторимость Божьего замысла, то тогда мы смело сможем сказать: «Да! Этот родитель любит своего ребенка безусловной любовью!» И это значит, что ребенок вынесет из такого опыта общения бесценный дар – встречу с самим собой, ощущение ценности собственной жизни, доверие к собственным родителям и, как следствие, – отсутствие страха перед жизнью.

Именно это фундаментальное основание бытия – одна из важнейших опор жизни – было потеряно у нашей героини С. в ее далеком детстве. И задачей работы было не восстановление тяжелых событий детства, а встреча с этой маленькой девочкой, которая не потерялась в лабиринтах времени, а жила в душе, в сердце нашей взрослой героини. Нашей задачей было понять этого ребенка и помочь ей пережить боль и страх, с которыми она тогда не смогла справиться в одиночку. И когда это произошло, когда расколотый в детстве мир был собран в целостное пространство, тогда все встало на свои места: ребенок обрел любящего понимающего взрослого, взрослый обрел благодарного и радостного ребенка, женщина стала женщиной в полной мере и обрела свое долгожданное женское счастье.

Родители, или Потерянный рай

Для многих взрослых людей воспоминание детства похоже на приятную, хотя и бессмысленную игру, до которой редко доходят руки. Когда все дела сделаны, а время еще осталось, можно сесть в удобное мягкое кресло, достать из дальнего угла старый потертый сундук памяти и, раскрыв его, обнаружить на дне несколько скомканных воспоминаний. Их приятно держать в руке, можно, разгладив складки, рассмотреть что-то забытое, вспомнить что-то дорогое… А потом, бросив взгляд на часы, быстро сложить эти обрывки обратно и забыть. Зачем бередить воспоминания, ворошить прошлое, ведь оно так далеко от нас сегодняшних! Наше настоящее бережно пригнано к нам, как хорошо сшитый костюм – и модно, и удобно, и презентабельно…

 

В сознании подавляющего большинства людей представления о своей жизни и о себе соотносимы с учебниками истории – вектор времени неустраним. Сорок лет назад я пошел в детский сад, спустя тринадцать лет я закончил школу, это было, когда мои родители развелись. Через восемь лет я женился, затем у меня родился сын… И так далее, и тому подобное. Эту жизнь можно изобразить как длинную горизонтальную линию, на которой мы ставим зарубки, отмечаем рубежи значимых событий. И точка, из которой мы делаем это – вспоминаем прошлое или планируем будущее, – является центральной для нас. Это наше настоящее, полное забот, задач, вызовов жизни. Здесь нет времени и места давно ушедшим в прошлое событиям.

Однако человек – не горизонтальная линия. Его жизнь не линейна, ее нельзя развернуть, как свиток, разделив на части. Значимые факты, этапы развития, безусловно, существуют, их можно определить, зафиксировать, отнести к конкретному временному промежутку, однако этим нельзя исчерпать той внутренней реальности, которая определяет нас и нашу жизнь. Помните игрушку матрешку? В одной большой и красивой матрешке, когда вы открываете ее, скрыта другая, такая же, только поменьше, а внутри еще одна, и еще… Так вы открываете одну за другой, много раз, пока доберетесь до той крошечной, едва заметной куколки, которую уже нельзя раскрыть, потому что она – последняя. Так и наше детство, значимые события, люди, оставившие глубокий след в нашей жизни, все, что было дорого и любимо нами, – все это внутри нас, а не только в прошлом. Этот сокрытый мир может стать нашим даром, богатством и опорой, а может стать нашим проклятием, болью и тюрьмой. О том, как сделать правильный выбор и как превратить наше прошлое в творческий ресурс для нашего настоящего, мы и поговорим в этой главе.

Начнем опять с той девочки, что жила на восьмом этаже обычного московского дома…

Я думаю, дорогой читатель, вы догадались, что та история не заимствована из чужой жизни. Это история моего детства, живым свидетелем и участником которого осталась только я. Поэтому позволим себе, никого не тревожа, прикоснуться к этим драматическим событиям и понять их далеко идущие последствия.

Напомню, моя мама была тяжело больна, когда я родилась. Отец не был рад моему появлению. Не думаю, что он не испытывал чувств ко мне, полагаю, что заботы и трудности просто взяли верх, когда он предложил маме отдать меня на время в детский дом. «Она подрастет немного, а ты тем временем поправишься. Тогда мы заберем ее домой», – сказал он жене и уехал в очередную командировку. Маме было очень трудно справляться с грудным ребенком; ее мама, моя бабушка, и родная сестра, моя тетя, были бы рады помочь, однако папа был категорически против этой помощи. Что происходило между моими родителями, никто не знал, но после очередного инцидента мама не выдержала и, собрав меня в охапку, сбежала к своим родителям, моим бабушке и дедушке. Отец, вернувшись из командировки (а был он журналистом и по тем временам часто уезжал по городам и весям) и обнаружив пропажу, не забил в колокола, а, насколько я знаю, просто исчез на время из нашей жизни. Однако примерно год-два спустя дома пошли разговоры о том, что он хочет через суд забрать дочь себе. Я плохо помню этот период, но огромная тревога и страх, исходившие от мамы и бабушки, сохранились в памяти. Первой ласточкой последствий был мой нервный тик, начавшийся после единственного визита отца в детский сад, куда я стала ходить. Правда, на этом его попытки увидеть собственную дочь закончились, прервавшись однажды смешным и грустным эпизодом. Я с подругами играла на школьном дворе, нам было по восемь лет, подошедший к школьной ограде мужчина средних лет спросил: «Кто из вас Наташа?» Я до сих пор помню боль, стыд и обиду. Именно эти чувства описывают мне и мои пациенты, которые пережили подобный опыт встречи со своими отцами после большой разлуки. Ясно, что и отцам трудно в этой ситуации, они растерянны, не знают, как себя вести, и так далее. Но мы все же будем на стороне детей, которые оказались невинными маленькими жертвами взрослых драм и трагедий. «Как же так, – обиженно думала я, – неужели нельзя было отозвать меня в сторону, зачем же при всех задавать такой дурацкий вопрос?.. Он даже не узнал меня, – что-то болезненно сжалось у меня в груди, – неужели я совсем не похожа на него?» Разговор не получился, игра остановилась, девочки растерянно замерли, мужчина постоял молча и ушел, я пришла домой и расплакалась. Через год мы уехали из этого района Москвы. Я уверена, что этот переезд был связан с желанием родных увезти меня подальше от отца.

Жизнь текла своим чередом, мы стали жить очень близко от моей тети и ее мужа. Я гордо говорила всем, что у меня исключительная ситуация: у меня две мамы – моя мама и моя тетя, и один папа – мой дядя. Эта находка устроила всех – у тети не было детей, и я практически росла в двух семьях. Однако болезнь мамы прогрессировала, и к моим двенадцати годам она находилась в тяжелейшем состоянии, плохо совместимом с жизнью. Именно эта безнадежность ситуации побудила врачей рискнуть и сделать практически невозможное: удалить опухоль вместе с нижней челюстью. Такие операции в те времена были исключительной редкостью, но чудесным образом мама выжила, и угрозы жизни больше не было. Не будем погружать читателя в чудовищные детали обыденной жизни человека, оказавшегося в такой ситуации, но поклонимся мужеству и стойкости этой женщины, научившей меня любить и ценить жизнь, несмотря ни на что!

Итак, за всеми этими жизненными перипетиями тема отца и вовсе растворилась за горизонтом. Я всегда испытывала удивление, недоумение и даже досаду, когда кто-то выражал мне соболезнования по поводу того, что я выросла без отца. Я с гордостью кивала на мужа моей тети, которого всю свою сознательную жизнь называла дядей. Там, поверьте, было чем гордиться – физик и лирик, ученый и поэт, блестящий представитель славных шестидесятых прошлого века!

Только много лет спустя, когда я стала взрослой, а за спиной уже были собственные серьезные испытания, я поняла наконец, что отец – это не тот, кто остался на школьном дворе, так и не сумев заговорить с собственной дочерью. Этот тот, чья кровь течет в моих жилах, тот, кто передал мне свои таланты, свои черты, надежды, страхи, свою буйную и творческую натуру, которую, возможно, сам не сумел реализовать. Это глубокое переживание, которое открылось мне, заставило меня страдать. Ведь мир, который я выстроила, защищал меня от этой боли, с которой мне не хотелось встречаться. Но я чувствовала, что больше нельзя прятаться, пора посмотреть правде в глаза.

Я никогда не произносила слова «папа». Он никогда не звонил, не писал. Я страдала от того, что он не помнил обо мне, что я не интересовала его. Мне казалось, что он живет своей жизнью, в которой мне места нет. Это вызывало во мне боль, обиду и злость, и все же огромное желание знать – любит ли он меня, нужна ли я ему? Эти чувства понятны любой девочке, которая выросла без отца, но от этого они не становятся менее болезненными. Все эти чувства были адресованы тому, кого нет, тому, кто ничего о них не знает. Их некому было отдать, не с кем было разделить, они жили внутри меня. И как змея кусает свой хвост, так и я кружилась в замкнутом круге этих тяжелых переживаний.

Мне повезло: в этот период моей жизни рядом со мной оказались мои друзья-психологи, которые очень меня поддерживали. Благодаря им я решила выйти из этого замкнутого круга. Я знала, что в одном из последних номеров очень популярного в те времена журнала вышла большая статья моего отца. После долгих поисков, благодаря интернету, я нашла этот текст. Две недели я не могла начать читать его. Мне было страшно. Но я знала, что не сверну, что обратной дороги нет. Я должна была встретиться со своим отцом, и тогда для меня это была единственная возможность. Когда я начала читать этот текст, я почти ничего не видела от слез. Я искала там что-нибудь о себе и своей маме, но так и не нашла. Конечно, эта статья была не автобиографичной, это был очерк о людях, не нашедших себя в перестройку, оказавшихся выбитыми из седла привычного уклада жизни. Но я с детским упорством искала свои следы в этом тексте до самой последней строчки. Но нашла я там совсем другое! Я нашла его самого! Слог, ритм, пульс, дыхание этого текста совпали с моими. Я вдруг узнала в них мой ритм, мой пульс, мое дыхание. Я встретилась со своим отцом в этом тексте, я поняла, что получила от него в наследство, – и мне это понравилось. Впервые в жизни я сказала слово «папа», когда мне было тридцать пять лет.

Я уверена, и мои профессиональные наблюдения это много раз подтверждали, – подобный опыт что-то необратимо меняет в глубине нашей души. Это не просто озарение, освобождение, принятие. Это возвращение! Возвращение целостности, встреча с какой-то очень важной частью себя, потерянной на долгое время в лабиринтах жизни. Попробуем пояснить этот тезис.

Вернемся к моей истории, но посмотрим на нее как бы со стороны. Маленькая девочка переживает разрыв с отцом. Этот разрыв происходит тогда, когда собственного образа отца у ребенка еще нет. Он формируется, лепится другими людьми – близкими, родными, но испуганными и пострадавшими. Этот образ очевидно негативен – бросил, не звонил, забыл. Простым и ясным критерием того, что отец в сознании ребенка запечатлен враждебным, опасным, пугающим, является нервный тик, который появляется сразу после встречи с отцом. Так нервная система сигнализирует о сильном испуге, болезненном переживании. Моя память сохранила единственный кадр этого эпизода, прихода папы в детский сад: я очень испугана, сижу на корточках, забившись под стол, а меня ищет воспитательница, чтобы подвести к мужчине, стоящему у входной двери. Обратите внимание, мужчина только вошел, он еще ничего не сказал, ничего не сделал, но страх и опасность уже живут внутри ребенка, влияя на его поведение и реакции. Этот стереотип уже запечатлен сознанием, врезался в память, остался в душе. Проходит время, увеличиваются расстояния, фактической опасности больше нет, отец все больше превращается в номинальную фигуру, тающую в прошлом. Но отец – это не просто дядя, память о котором можно стереть, уничтожив общие фотографии и поменяв фамилию. Это голос крови! Это поворот головы, улыбка, жест, почерк… «Ты весь в своего отца», – выкрикивают в ссоре своим сыновьям одинокие матери, пытаясь побольнее ранить. «Ты врешь! Я ни за что не буду на него похожим», – сжав зубы от ненависти, отвечают обиженные мальчики, становясь все больше похожими на своих исчезнувших отцов. Что может быть ужаснее этой перепалки! «Ни за что я не буду на него похож» – это значит, я не возьму того, что он дал мне в наследство, что УЖЕ есть во мне, что УЖЕ течет в моих жилах, то есть Я НИКОГДА НЕ ПРИМУ СЕБЯ ДО КОНЦА, все то, что связано с отцом во мне, будет выжигаться, табуироваться, уничтожаться мною самим! Психологи это называют аутоагрессией. Такое самоотвержение, самоотчуждение очень опасно для развития человека, для становления его личности. Из этого корня вырастают самые разно образные комплексы, невротические формы бытия. Такая НЕВСТРЕЧА с самим собой лишает человека возможности увидеть и понять себя, осознать не только то, чем мы можем гордиться в себе, но и то, что мы могли бы изменить, исправить.

Когда-то давно я консультировала одну чудесную, но очень несчастную девушку, которой было около двадцати пяти лет. Она попала ко мне в плохом состоянии, близком к госпитализации, у нее была нервная анорексия[1]. Когда она первый раз пришла на прием, то не смотрела на меня, сидела, вжавшись в кресло, говорила тихо и неразборчиво. Главная проблема состояла в том, что она была полностью выключена из жизни – не училась, не работала, боялась встречаться с людьми. Близких больше всего заботил ее отказ от пищи, в результате которого ее физическое состояние вызывало огромное беспокойство. Однако ее саму волновало не это. Ее собственный вопрос был сформулирован иначе: «Я не знаю, зачем жить!» И с этой точки зрения все внешние проявления ее болезни укладывались в картину общего глубинного отказа от жизни. Однако сам факт обращения говорил о том, что жизнь все же имеет для нее ценность, просто ей не хватает сил преодолеть какой-то внутренний раскол. В результате терапии выяснилось, что ее мать решала любые семейные вопросы только через нее. Развод родителей, переезд бабушки в другой город, смена работы, ссоры матери с друзьями и коллегами – все изобилие взрослых проблем навалилось на нее уже в детстве. Мама назначила ее советником и конфидентом, взрослой и мудрой, хотя она была еще маленькой и неопытной и не справлялась с грузом взрослой ответственности. Что оставалось делать бедной девочке? Только уйти от этой сложной и непонятной взрослой реальности в свой маленький и замкнутый мирок, все более отделявший ее от жизни.

 

«Но зачем же мать, будучи взрослой женщиной, так поступала со своей маленькой дочерью?» – справедливо спросите вы. «Она поступала с дочерью точно так же, как с ней самой поступала ее собственная мать», – отвечу я. Ее мать так же нуждалась в ком-то, кому можно делегировать ответственность за себя и свою жизнь. Этим «кем-то» обычно назначается муж, который в такой ситуации часто сбегает, поскольку нести ответственность во всем за другого человека, если это не твой ребенок, дело безнадежное. Тогда ответственными назначаются дети, которым некуда бежать! Они тянут эту непосильную взрослую лямку до тех пор, пока их маленькие силы не иссякнут. Тогда они «сбегают» в депрессию, в невроз, в болезнь, которая защищает вполне «надежно».

Когда я встретилась с мамой моей пациентки (назовем ее О.), я увидела, что она по-своему очень переживает за дочь, но не видит подлинной причины ее тяжелого состояния. Мы обсуждали желание дочери жить отдельно, ведь ей ко времени обращения к психологу было уже двадцать пять лет, и она хотела почувствовать себя более самостоятельной. «Как вы относитесь к возможности разъехаться?» – спросила я. «Зачем ей переезжать? – обиженно и удивленно ответила О. – Она может жить в своей комнате и не встречаться со мной!» Я внимательно посмотрела на нее. Она искренне не понимала, о чем речь! Она не чувствовала, что действительно нужно ее дочери. Она воспринимала дочь только через призму своего видения. Она не могла отстраниться от себя! Но история собственного детства О. дала мне ключ к пониманию того, что происходило с ней самой, что именно мешало ей вырваться из плена своего эгоцентризма.

Детство О. было так же отдано маме, точнее, так же принесено ей в жертву. Хорошие оценки, занятия музыкой, одобренные мамой подруги, прочитанные книги, выученные стихи – все было посвящено маме. Они жили вдвоем, папа переехал в другой город, причины развода девочка не знала, но было очевидно одно – мама была настолько прекрасна, хороша, добра и необыкновенна, что просто не было на свете человека, который мог бы быть достойным ее. Ребенок же пытался соответствовать изо всех своих детских сил той фее, которая жила рядом! Постепенно девочка росла, и образ волшебной мамы, сформированный в психике ребенка, стал трещать по всем швам. Первый протест против самовлюбленной эгоцентричной матери пришелся на выпускные экзамены. За месяц до первого экзамена маме в голову пришла мысль навестить свою сестру, которая жила на другом конце света. Она решила поехать к родственникам на все лето и прихватить дочь с собой. «Мама, – опешила О., – у меня выпускные экзамены через месяц!» «Подумаешь, проблема! – невозмутимо возразила мать. – Договорись сдать их пораньше, ты ведь отличница, тебе пойдут навстречу!» Всю жизнь девочка из кожи вон лезла, для того чтобы удовлетворить прихоти своей матери. Но на этот раз она ответила жестко и определенно: «Нет! Я буду сдавать экзамены вместе со всеми. Ты полетишь одна!» Мать была шокирована, устроила истерику, не разговаривала с дочерью две недели, но затем, поняв, что арсенал ее средств исчерпан и привычные методы не работают, отступила и смирилась.

Когда я узнала эту историю из уст уже взрослой О., я поняла, что стоит за многими проблемами этой женщины. Ее мать была очень красивой женщиной, а О. считала себя уродиной, прятала свою прелестную фигуру в блеклые бесформенные вещи, надежно скрывающие ее утонченную неброскую красоту. Ее мама была уверенной, артистичной, любила находиться в центре внимания, а О. была ужасно закомплексованной, стеснительной, вела себя так, будто все время извинялась за себя, будто ее присутствие требовало оправдания. Ее мать считала себя эрудированной, образованной, интеллигентной дамой, с мнением которой окружающие должны считаться априори, а О. крайне невысоко ценила свои умственные способности, хотя ее речь и ход ее мыслей говорил с очевидностью об обратном. Итак, О. не принимала себя, в ее сознание плотно впечатался образ идеальной женщины – ее мамы, до которой ей никогда не дорасти, а потому она смирилась с ролью прислуги, убогой девочки, которой позволено было жить рядом с королевой. Я сознательно употребляю эти слова, часто встречающиеся в сказках, для того чтобы подчеркнуть ту ролевую конструкцию из детства, в которой продолжала жить бедная О., уже давно став взрослой, красивой, умной, образованной женщиной. Но, как мы с вами уже знаем, образ, запечатленный в детстве, – это не кирпичик, который можно взять в руки и переложить в другое более подходящее место. Часто этот образ становится краеугольным камнем, вокруг которого строится вся наша жизнь. Так и О. застряла в этом беспомощном инфантильном образе, выстраивая в соответствии с ним отношения – сначала с мужем, который не выдержал и сбежал, а затем и в общении с собственной дочерью. О. не была похожа на свою мать, но манеры, методы, приемы воспитания, которые транслировались ей в детстве, были усвоены и адаптированы к ее типу личности, подкреплены ее собственным неврозом и расцвели пышным цветом.

Я очень хотела помочь О. Я понимала, что наша работа с ней ускорит выздоровление ее дочери, поскольку между ними была сильная эмоциональная связь. Я выжидала момент, когда она сама заговорит о своем детстве, чтобы попытаться помочь ей увидеть более полную картину происходящего. Но с печалью в сердце могу сказать следующее: любая попытка, даже самая деликатная, поговорить об ее отношениях с мамой натыкалась на монументальную стену отрицания. «Моя мать – святая женщина! Да, у нее тяжелый характер, но это наше внутреннее семейное дело, и нечего его ворошить!» – раз и навсегда отрезала она. Это была наша последняя встреча, она решила прекратить терапию. Я отступила. Я понимала, что волна боли, с которой столкнется О., войдя в эту реку, может опрокинуть ее. Думаю, у нее тогда было слишком мало внутренних сил, которые она без остатка сконцентрировала на своей болеющей дочке. Усилия О. не приносили плода, но глубинный страх, живущий в ней, блокировал поиски иных путей решения проблемы. Чего же боялась О.?

Вернемся к сказочному образу бедной служанки и прекрасной королевы. Этот волшебный мир поможет нам более точно показать, как ребенок видит своих родителей. Недавно я была в гостях и увидела там прекрасного пушистого кота, который вальяжно развалился на мягком коврике недалеко от дивана. Я хотела погладить его, но знала, что кота невозможно подчинить своей воле, нужно найти подход к нему, и я пристроилась на коврике рядом. Мы оказались почти на одном уровне, я – чуть выше относительно пола. Кот чувствовал себя в безопасности, ведь я действовала крайне деликатно, так мы и замерли рядом на мягком коврике в полном взаимном согласии и удовольствии. Я подняла глаза – все вокруг было выше меня, и диван, и ручка кресла, и журнальный столик. Тут в комнату вошел мой приятель, взрослый человек, который показался мне гигантом, великаном. Я увидела его бесконечные ноги, а его голова удивленно смотрела на меня практически с потолка. Тут я не теоретически, а вполне опытно поняла, почему психологи советуют говорить с маленькими детьми, находясь с ними на одном уровне: надо либо взять их на руки, либо сесть перед ними на корточки, чтобы ваши глаза встретились в горизонтальной плоскости. Взрослый запечатлевается в сознании ребенка как тот, кто НАД ним, всесильный и всемогущий. Постепенно на этот образ накладываются, наслаиваются другие, более поздние, однако этот первичный опыт встречи остается в глубине памяти. Если родитель мудро и чутко выстраивает доверительные, теплые, открытые отношения со своим ребенком, то этот детский опыт останется в памяти дорогим воспоминанием. «Мой папа был тогда самым сильным, а мама – самой красивой», – скажет с нежной улыбкой взрослеющий человек, обнимая поседевшего папу-очкарика и давно располневшую и постаревшую мать. Это и будет той полнотой правды жизни, которая всегда больше, чем любые схемы и конструкции, в том числе и психологические. В самих по себе этих моделях нет ничего плохого, однако если они начинают доминировать, подменять доверие и уважение между людьми, особенно между родителями и детьми, то они могут стать глубоко патогенными. Например, в тех случаях, когда родители продолжают поддерживать в сознании ребенка свое превосходство и непогрешимость, благодаря которым управлять ребенком становится значительно проще и удобнее. Достаточно просто обидеться на него, перестать разговаривать на пару-тройку дней, заставить почувствовать вину, страх отвержения и – простить! Вот тебе моя королевская милость – не забудь!

1Анорексия — расстройство пищевого поведения. При этом заболевании наблюдается повышенное внимание к пище и собственному весу, а также крайне жесткие ограничения в еде. Чаще всего этой болезнью страдают молодые девушки, которые очень сильно худеют, нередко их вес на пятнадцать процентов ниже нормы. Но какими бы худыми они ни стали, как бы плохо себя ни чувствовали, даже на грани смерти они продолжают считать себя слишком толстыми и по-прежнему следуют диете.

Издательство:
Никея
Книги этой серии:
  • Испытание детством. На пути к себе
Поделиться: