# Ольф. Книга первая

Петр Ингвин

Совмещаются ли сверхвозможности с личными проблемами? Как распорядиться подарком небес? Как победить в себе обезьяну? (Автор обложки – Галина Николаиди)

Здесь нет положительных героев. Если кажется, что кто-то из персонажей хороший и поступает правильно – да, правильно, кажется. Здесь просто люди. Ни хорошие, ни плохие. Обычные.

## Часть первая. Игрушка

### Глава 1

«Дас ист фантастиш», как говорят некоторые любители… короче, любители. «Боже правый!» – восклицают другие, получив аналогичную встряску сознания, – например, когда застанут вышеупомянутых любителей… Ладно, проехали. У меня вырвалось простое:

– Очуметь.

Еще мягко сказано. Во-первых, я только что рухнул с дуба, в прямом смысле. Во-вторых, попал сюда. Хороший вопрос – «Куда?» Не знаю. Все непонятно-зеленое, тесное. И шевелится. И как бы благожелательно приглашает. Ну, чувствую я так. Словно мини-квартирка, где можно и присесть, и полежать, и в соседнее помещеньице через неровно-овальный проем выйти…

Жаль, темновато.

Мгновенно стало светлее.

Сминая лоб в гармошку, брови поползли вверх, а челюсть, соответственно, вниз. Стадо слонопотамов, в прошлой жизни именовавшихся мурашками, прогалопировали от шеи к пяткам. «Еще чуть светлее» – медленно проговорил я про себя.

И опять сработало. Вокруг засияло, как при полуденном солнце. То, что открылось, уму информации не добавило, ничего похожего на полочках сознания не числилось. Маленькое замкнутое пространство. Пещера не пещера, а, скорее, вид динозаврова желудка изнутри. Чем-то таким же, наверное, любовался библейский Иона.

– Очуметь, – бестолково повторил я. Мозг вспучило разнонаправленными эмоциями – от детского желания забраться под одеяло до восторга взрослого, который заполучил волшебную палочку. Я еще раз проверил догадку: – А теперь – отворись!

«Стены» послушно расступились, глазам открылся вид на знакомый пригорок с тем самым дубом на верхушке. Да, работает, мои команды исполняются. Даже мысленные.

Губы сами растянулись в улыбку. Действительно, волшебная палочка. Хотя и не палочка.

Нужно проверить еще кое-что. Проем мгновенно затянулся за мной, вышедшим наружу, на полянку. Оп! Остатки «живой комнаты» исчезли прямо в воздухе. Растворились. Нет, скорее, ее невидимые створки захлопнулись.

В испуге мои слова опередили мысли:

– А ну откройся опять!

Оно открылось. Не знаю, кто или что это «оно». Просто проем посреди окружающего пространства. На расстоянии вытянутой руки. Я вошел, и нечто, пропустившее меня, сомкнулось за спиной. Ясно. Вернее, ничего не ясно, но что-то проклевывается. Появилось первое определение того, что случилось: я попал в невидимое помещение, а находится оно, как мне кажется, в ином измерении, и на лужайку из него открывается дверь.

– Выпусти!

Неизвестный подпространственный агрегат без проблем выпустил меня на лоно природы. Как дверца лифта. Мои команды – это нажатие кнопок. Класс. Я повернулся назад и потрогал рукой то, что секунду назад было порталом в мир иной, а теперь вновь стало прозрачной атмосферой. За невидимым чудом, о существовании которого знал только я, далеко на заднем плане колыхались камыши, а моя ладонь уперлась… Во что-то она уперлась. Оно то ли жесткое, то ли вязкое. То ли горячее, то ли бесконечно ледяное. Необъяснимое. Хорошо бы, это необъяснимое не восприняло «очуметь» тоже как прямое распоряжение. А вдруг восприняло? Тогда происходящее мне кажется.

Глупости. Допустим, что кажется, а кто же, в таком случае, выполнил команду? И «очуметь» – понятие фигуральное, любой компьютер обязан пропустить мимо ушей, если умеет распознавать эмоции, или должен поинтересоваться, что конкретно имелось в виду. Болезнь с названием чума? Приказ выглядел бы так: «Зарази меня чумой». Кстати, хорошее ругательство, если нужно смачно выплеснуться в приличном обществе, а слов не хватает. В моем случае «очуметь» было синонимом «офигеть», «опупеть» и прочих вербальных признаков крайнего изумления. Надеюсь, потустороннее нечто поняло меня правильно.

– Кто здесь? – послышалось с пригорка, откуда я так счастливо сверзился.

Тьфу, даже позабыл.

Мысленный приказ «Откройся!» сработал безупречно, и щель в параллельную реальность, как в присказке, тут же «родила меня обратно». Кстати, чем-то похоже. Из большого мира – в тесноту чего-то живого и странного. Нет, не в отдельную реальность, это я погорячился. Скорее, в нечто вроде туалета при квартире. Этакая невидимая дверца для игры в пространственные прятки – прямо в воздухе.

Здесь, в моем мире, плюсом ко вселенским у меня происходили свои прятки, более приземленные. Успел я скрыться или нет? Вот бы узнать, что происходит сейчас там, снаружи. Были бы окна…

В стене прорезалось окно, следом за ним второе. Объединившись растеканием, словно капли воды, они создали шикарную панораму.

– Ни…

«Вот это да!» – выразил мозг немного другими словами. Надо учиться сдерживать поток желаний, а то дожелаюсь, как тот моряк, что «Якорь мне в булки, если это не Америка!»

Эта мысль не созрела до конца, а руки уже с ужасом схватились за бедра. Но – пронесло. В хорошем смысле. То ли сказочная избушка шутки понимает, то ли воспринимает исключительно прямые команды, притом действительно желанные.

Меня же теперь видно снаружи! Еще и с подсветкой, как на ладони. Я застыл, как мальчишка, собравшийся испытать, на сколько километров кошке хватит стакана бензина.

Мимо прокралась девица, из-за которой я, собственно, с дуба и…

– Кто здесь? – еще раз повторила она, озираясь и не обращая никакого внимания на находящегося в нескольких шагах меня.

### Глава 2

Как я на том дубе оказался? Начну со дня неудачной шутки, с этого все началось. А может, с самого детства. Со школы, где все требовали жить по правилам, а я изо всех сил сопротивлялся. Или с родителей, воспитавших меня таким неугомонным. Или… Но тогда я должен начать если не с Адама, то как минимум с бабушки и дедушки, разрешавших поздно ложиться и читать при плохом освещении. Или не разрешали, просто я их не спрашивал? Опустим благодушное детство. И вот мне, гривастому дылде, нескладному курносому хиляку уже двадцать семь, я сотрудник второразрядного интернет-издания, который по заказу пишет о путешествиях за границу. Скажем прямо: не пишет, а компилирует чужие отчеты в нечто искрометное и шедевральное (имхо) свое, поскольку сам нигде не бывал. Заработок небольшой, хватает только на хлеб. Зато каковы перспективы! Через полгода начну выезжать с группами, чтобы затем освещать путешествия для рекламы. Увидеть мир за счет работодателя – разве не повод поработать годик за копейки?

Простите, что отвлекся. Все же начну с несостоявшейся шутки, которая привела сначала на дуб, а затем, так счастливо и загадочно, под него.

У меня недавно закончились предыдущие отношения. Они не сложились по двум причинам. Я слишком хотел быть с Ней (да-да, с большой буквы, по-другому в те дни моя любовь мне не виделась), Она слишком хотела остаться собой. Для кавалера, которому указали на дверь, приведенная мной формулировка, похожая на статус из соцсети, просто замечательная. Так всем и говорю, чтобы сочувственно кивали, а не скалились.

В качестве лекарства от неудачной любви выступила Сусанна, студентка местного университета. Я небогат, но, как говорят, остроумен и забавен, этих качеств хватило, хотя фифа, если честно, из ряда вон. Сусанна оказалась дочкой влиятельного чиновника. Не стану называть должность господина Задольского, такие в каждом городе есть, «узнаете их по делам их». Сколько бы не выкорчевывали, а тип неубиваемый, так как легко мимикрирует и без проблем вливается в любые вновь создаваемые структуры и движения. Новая партия? Если со всеми вместе, то – обязательно. Борьба с коррупцией и кумовством? В первых рядах, а то и возглавит.

Разухабистая мажорочка была красива до чертиков, одним из которых, собственно, и была. Тигрица в гриве льва, с тем же плотоядным взглядом и охотничьим темпераментом. Сначала спит, не добудишься, а едва шлея куда-то попадет…

Иногда казалось, что меня съедят уже сегодня. Или высосут кровь и закусят чем-нибудь неподобающим, без чего в дальнейшей жизни не обойтись. Но я не жаловался. На такое грех жаловаться, если ты настоящий мужчина или хотя бы считаешь себя таковым.

Меня окунуло в омут интрижки, сразу подернувшейся мутной рябью неприятностей. Сначала доставали менее удачливые ухажеры, затем великовозрастный братец Сусанны Вадик. В «патлатом уроде и голодранце» Вадик углядел угрозу будущему наследству. Насчет патлатого он прав, прическа у меня еще та, приснится – не проснешься. Насчет голодранца… тоже соглашусь. Отчасти. По сравнению с Задольскими, естественно. А насчет урода… Извините, с какого же перепугу разбалованная сестрица выбрала меня?

Шут с ним, с Вадиком, забудем, потому что потом за меня взялся САМ. Все эти «чтоб духу твоего на нашем пороге не было», «еще раз на выстрел к моей дочке подойдешь – пожалеешь, что на свет родился»… В общем, никакой фантазии. Я и на выстрел подходил, и сам чудесно «постреливал», и дух мой потно-довольный с несокрушимой периодичностью не только на указанном пороге витал. Почему-то казалось, что мщение таким образом зарвавшемуся чиновнику – восстановление исторической справедливости. Обидно, если кто-то думает иначе. Ограбить вора – национальный вид спорта, и я делал в нем успехи. Как же приятно есть мед прямо из берлоги страшного медведя, зачерпывая у него перед носом.

Однажды меня снова пригласили, повод – главная опасность отношениям отбыла вчера вечером далеко и надолго. По делам или на курорт – я даже не спросил. С глаз долой – с души камень. Аминь. Мы были одни и находились там, куда мне на выстрел и чтоб духу, что в разы повышало удовольствие. Воркуя что-то насчет глупых подружек, Сусанна массировала себе локти, за последние несколько минут потершиеся о бильярдное сукно, ответственность за подпирание тела приняли могучие достоинства размером с хорошую подушку, на зелень стола накатывали гигантские волны, коим позавидовали бы многие голливудности, я даже опасался за сохранность расплескавшегося внутри силикона. Владелица сего богатства вдруг состроила серьезную мину:

– Знаешь, Ольжик…

– Не знаю, – бодро откликнулся я.

Вообще-то мое имя Олег. Друзья в шутку даже зовут иногда Олегофреном, на что приходиться обижаться и язвить ответно. Но сейчас хоть горшком назови, Ольжик так Ольжик, главное – результат. А результат, что бы ни говорили, весьма и весьма. Как говорят гусары, рекомендую.

– Я больше не буду одеваться в Милане.

– Как скажешь.

Для меня Милан – беспредметная точка на карте, я буду знать о нем больше, когда закажут статью и придется серфить любопытные факты и достопримечательности. Для подруги упомянутый город был символом успеха и гламура, поскольку именно там можно втридорога купить тряпки, чьи аналоги продаются в любой подворотне.

На мою довольную физиономию скосились опасно блеснувшие глаза:

– Даже не поинтересуешься почему?

– Поинтересуюсь. Почему? – опять легко согласился я, как соглашался со всем, что выскальзывало в такие моменты из томно приоткрытого ротика. Губы поражали неестественной пухлостью, особенно заметной при форме уточкой, что создавало вечно недовольный вид. Впрочем, мало кто видел Сусанну довольной. Это я сейчас так тонко себя похвалил.

– Но тебе неинтересно! – обиженно объявила она, ее ладони вновь оперлись об стол, приподнимая корпус. – И чего я с тобой связалась? Ты как все, тебе только одно надо.

– Пометка: только одну, – поправил я с блеском заправского дамского угодника.

А глубоко в душе, куда чужим доступ заказан, впервые согласился с вердиктом. От Сусанны – именно от нее – мне действительно нужно только это. В отличие от многих корыстролюбивых конкурентов, у меня не было жажды самоутверждения за счет связей богатой семейки. Я уже самоутвердился, когда отодвинул соперников от лакомого пирога. Теперь ел его в одиночку. Точнее, жрал. Такое именно жрут.

Маленькое дополнение: на том, что жрут, а не вкушают, мужчины не женятся. Имеются в виду те, кто себя уважает. Потому я не строил совместных планов на будущее.

А еще я боялся ее отца. Тоже неоспоримый факт, от которого не сбежать. Если в отношениях запахнет серьезностью, одним движением руки высокопоставленного фокусника события примут необратимый вид. Последнее не коснется семейства Задольских, оно затронет только мои жизнь и здоровье. В нашем захолустье, где медведи встречаются чаще, чем проверяющие из столицы, с этим приходилось мириться. Или вставать в позу и драться до последнего вздоха с привлечением всех возможностей и инстанций. Поскольку от новой подружки, как она прекрасно понимала, мне нужно только одно, такой вопрос даже не вставал.

– Дурак. – Сусанна решила перебазироваться из бильярдной в спальню. Неприкрытая красота, что просто выплескивалась из берегов, взметнулась в вертикальное обратно, и около стола вырос стебелек-мутант, со всех сторон увешанный дынями – отрада всем голодным не в плане еды. – Ничего не понимаешь. И вообще, ты скучный. Пусти.

Облом-с. Казалось, что Сусанна сейчас взбрыкнет, как бывало, и выставит за дверь с барахлом в руках. Что ж, к звездам – через тернии, не беда, наверстаем позже. Тем более, что тернии очень даже. Я уже хотел одеваться, но вместо этого…

В щеку прилетел влажный поцелуй:

– Я скоро.

Голосисястая подружка прильнула на миг, что вызвало ощущение обжимашек с плюшевой игрушкой, и увихляла в ванную, отчаянно раскачивая всем, чем одарили природа и хирургия. Я снова испугался, что какая-нибудь часть не выдержит и оторвется. Обошлось.

Оставив меня, как обычно, в небольшой растерянности и большой надежде, Сусанна закрыла за собой дверцу. Скучный, значит? Порыскав по сторонам, мой взгляд остановился на бильярдном кие, я взвесил его и с сомнением отложил, после чего примерился к швабре. Это подойдет. В гостиной на глаза попался метровый меч-катана на изысканной подставочке. Совсем, кстати, не сувенирный, люди типа Задольских подделки на стены не вешают. Плюнув злым блеском, душа самурая с моей помощью покинула ножны, судьба-злодейка, опять же моими руками, примотала ее буквой «г» к неизвестной душе, заключенной в швабру, на что для надежности был изведен весь моток скотча. Получилась вполне приемлемая коса.

Вовремя вспомнилось о масках, оставшихся от прошлогоднего Хэллоуина. Часть – картонки на тесемочках, остальные – резиновые, почти настоящие. Я выбрал маску скелета. Прекрасная пара к черной простыне с кровати в Сусанниной спальне. Облегающая маска заняла свое место на лице, черная простыня накрыла плечи и голову. Развеем скуку, если кто-то называет это скукой, и пошутим немного. Я повсеместно выключил свет, выбрал из всех помещений спальню горячо нелюбимого мною братца Сусанны и спрятался там в шкафу. Пусть Сусанна меня ищет. Сюда она зайдет в последнюю очередь. А я каааа-ак выпрыгну в таком виде! А потом – любовь в чужих интерьерах, дикая и безотчетная. После испуга Сусанна такая необузданная… И молчит. Когда не стонет и не орет. Обожаю.

Вжавшись в ряд однотипных костюмов (куда столько?), я затаился, прильнув глазами к ребристо-матовому стеклу. Видно было отвратительно, но видно. Еще можно глядеть в щелочку между створками, но слишком уж мала, сектор обзора просто смехотворен.

Шаги. Мышцы у меня вздулись, я приготовился.

Что-то напрягло. Шаги были какие-то неправильные. Дверь – которая в комнату, а не в мой шкаф – с грохотом отлетела в сторону, петли всхлипнули, ручка ударила по стене, словно та с детства над ней издевалась. Даже косяк зашатался. Ногой, что ли, открыли? Разве дома себя так ведут?

А если ведут, то – кто?

Как и следовало ожидать. Вадик. Стокилограммовый тридцатилетний боров, по служебному распорядку обязанный сейчас копаться в бухгалтерских отчетах аэропорта, вошел в свою комнату. Дверь за собой была захлопнута пяткой, поскольку могучие передние лапы оказались заняты, они держали девушку в невменяемом состоянии. Девушка… скорее, девчонка, была светленькой лицом и телом, щуплой, с едва наметившейся фигурой. Тоненькие ручки висели плетьми, голова и ноги столь же безвольно болтались. Почти ребенок, если верить первому взгляду. В любом случае, она не пара зрелому свинтусу в обличье приодевшегося бегемота. Я закусил губу. Надо как-нибудь проследить за развлечениями кабана-переростка. Если он действительно окажется педофилом, можно обзавестись компроматом и отомстить за все былое так, что мало не покажется.

Вадим выглядел и вел себя так, что отомстить очень хотелось. За все хорошее. И еще, желательно, впрок. Мыслишки об этом появлялись и раньше, но несерьезные. Какой-никакой, а брат моей девушки. Пусть живет. Ему и так несладко, такому толстому. Почему-то казалось, что толстым, из-за их диет, постоянно несладко. У моего организма отношения с едой складывались самые дружеские, если не сказать любовные, отсюда сослагательное наклонение в отношении к тому, что мне несвойственно.

Гора мяса по имени Вадим положила ношу на постель и нависла сверху, грозя раздавить и погрести под сальными наплывами. Нет, пока обошлось без жертв. Братец удовлетворенно крякнул и стал раздеваться. На пол поочередно полетели пиджак, галстук, подплечный пистолет в кобуре (Травматический или газовый, не боевой? Надеюсь, что так) и рубашка. Последней, после некоторой возни, вызванной комплекцией носителя, на неряшливый курганчик спланировала майка, после чего обширные телеса долго колыхались, пока их хозяин расстегивал многочисленные застежки на добыче.

– У-у, нагородили хрени… – Ругнувшись, Вадим похлестал девчонку по щекам: – Ау! Приехали.

Та охнула, быстро заморгала и, перебирая локтями и ступнями, попятилась к стенке.

– Снимай. – Мясистый подбородок указал на одежду.

– Ннне ннадо…– пролепетала девчонка. Негнущиеся пальцы схватились за развороченный верх. – Я не думала…

Ее била дрожь.

Вадик ухмыльнулся:

– А надо было. Думать, знаешь ли, вообще полезно.

– Я же только…

– Продинамить хотела?

– Отпустите!

– Конечно, отпущу. Потом. Сразу.

Жирные пятерни потянулись к открытым коленкам.

Дверь в комнату распахнулась. Картина маслом: в проеме красочно изогнулась Сусанна, весь ее вид говорил, как она хорошо подготовилась ко второму раунду горизонтальных деловых переговоров – розовая, растертая, местами еще мокрая. На цыпочках. С игривой улыбочкой. Губки бантиком. Блеск.

Ожидая увидеть совсем не то и не того, она с воплем отскочила с линии видимости. Появившаяся из-за угла босая ножка нащупала и осторожно затворила дверь, и уже из-за двери мадмуазель Задольская недовольно выдала, словно в лоб тарелкой:

– Ты чего здесь?

– А ты? – последовало в ответ.

Интонация была столь же милая. Имейся в помещении порох, он бы взорвался.

– Практика отменилась, – сообщила невидимая Сусанна.

– А меня по работе вернули. Чего в мою комнату вперлась?

– Можно я п-пойду? – пробился от стены голосок. Тихо, но достаточно ясно. За дверью должны были услышать. – Я не хочу…

Мощная пощечина восстановила тишину.

Сусанна явно не желала лезть в дела братца:

– Я искала… Впрочем, ладно. Я пошла, отдыхай.

– Уходишь совсем?

– Да. Одну вещь найду и уйду. Больше не отвлеку.

Обратившись в стекло, я боялся, что сердце выдаст меня невменяемой канонадой, от которой шатались костюмы-соседи. Огромные, как сам владелец, они всей шеренгой мрачно косились в мою сторону, словно ожидая приказа к атаке.

Снаружи Вадим схватил за щиколотки и рывком подтянул девчонку к себе.

– Пожа-а-алуйста… – У нее даже не было сил сопротивляться, только молить о пощаде.

Явно не ролевые игры. Значит, следующий ход за мной. И момент исключительный – Вадик сильно занят, его лицо смотрит в другую сторону.

– У-у-у!!! – С жутким воем меня вынесло из шкафа, над головой вознеслась псевдокоса. Я готов был рвать и метать. Готов убить. Во имя справедливости. Добро, как учили меня с пеленок, должно быть с кулаками.

Первые полметра дались на ура. Потом простыня зацепилась за ручку шкафа, меня крутануло и опрокинуло, благодаря моей же инерции. Голого. Прямо к ногам противника.

Маска свалилась, коса отлетела в сторону и развалилась на составляющие. В следующую секунду я получил такой удар ногой, что временно научился летать. Прикроватная тумбочка всплакнула под обрушившимся телом, голова стукнулась о кобуру. С трудом собравшееся в кучку зрение уловило, как Вадим медленно и страшно поднимает катану.

Моя рука потянулась в кобуру. Машинально. Когда хочешь жить …

В армии я служил в пехоте и более привычен к автомату, но когда приперло…

Предохранитель. Затвор. Спуск.

Это оказался не резиностел. И не газовик. Вспышка молнии, удар грома… Свинцовый молот отбросил нападавшего к стенке, в обвисшей груди сочилась клякса непоправимости.

Прямо в сердце. А в армии говорили, что я плохой стрелок. Оказывается, все дело в обстоятельствах. Последний взгляд Вадика выразил удивление и ушел в вечность.

Визг. Вопль. С постели сорвалась и унеслась в сторону выхода спасенная девчонка. А в дверях стояла Сусанна. За это она время не надела даже бюстика. Я не верил глазам: она не была шокирована. Пройдя вперед, отфитнессенные ножки пошевелили мертвое тело, взор с интересом переполз на меня:

– Забираю свои слова. Ты не скучный.

– Что теперь? – тупо осведомился я у единственного человека, кто не потерял самообладания.

– Однозначно – полицию вызывать. Но сначала позвоню папе. – Во всей вызывающей красе, до которой мне сейчас было как бурундуку до ставки рефинансирования, Сусанна деловито прошлась по комнате брата, сосредоточенно разглядывая вещи и перебирая руками бумаги и сложенную одежду. Сусанна не обращала внимания ни на валявшееся мертвое тело, ни на запачканные кровью обои. Внизу продолжала расплываться лужа, остекленевший взор и застывший в удивлении оскал трупа подтверждали, что он труп. «Скорая помощь» если потребуется, то для засвидетельствования сего факта.

Сусанна сказала «папе»?! Непоправимость и ужас случившегося отошли на второй план. Сквозь мириады мельтешивших «Как же так?!..» и «Я же только…» пробилась реальность. Страшная картинка у меня перед глазами сменилась еще более страшной: место Вадика теперь занимал я, только дырка в теле была не одна. Господин Задольский, возможно, не садист, но привык решать проблемы комплексно, а про его возможности знал весь город.

– Не надо папе! – попросил я.

Сусанна остановилась на миг, на меня с брезгливым равнодушием поглядели красноносые дыни и одновременно покачали головами.

– Надо. В первую очередь. Но у тебя есть… – задумчивый взгляд подружки поднялся на часы, и губки уточкой превратились в настоящий клюв, – пять минут. Через пять минут я звоню.

– Ты же видела, это была самооборона!

Сусанна молча смотрела мне в глаза. Ни боли, ни страха, ни сожаления. Ни-че-го.

– Сусанна! – взмолился я. – Твой папа или прибьет меня, как муху, или засадит до конца жизни!

– У тебя четыре минуты. – Она отвернулась.

Я никогда не думал, что женский зад может быть столь холодно-презрительным. Дескать, вот тебе на память, чтоб за решеткой вспоминал.

Повторюсь, «за решеткой» – лучший вариант из всего, что можно представить, другие вообще вспоминать не позволят. Меня понесло в соседнюю спальню, где остались вещи, там я лихорадочно оделся.

Убийца. Хотел пошутить – и дошутился. Отнял жизнь. Теперь с этим жить.

Или не жить, если господин Задольский подсуетится. Или, в зависимости от его фантазии, жить не в полном комплекте, кушать и отправлять естественные нужды через трубочку, а ноги и руки держать на столе в высушенном или заспиртованном виде, чтобы каждую минуту помнить, почему они теперь там, а не на местах, предназначенных природой.

Когда я выходил, Сусанна шарила по карманам убитого.

– Знаешь, Ольжик, – ввернула она привычную прелюдию, за которой обычно следовала очередная бабская ересь.

– Не знаю, – стандартно откликнулся я, потерянный и потрясенный.

Вид склонившейся в другую сторону недавней баловницы никаких эмоций не вызвал, только желание пнуть. Уж больно ворота шикарны. Да и ремень пришелся бы ко двору, видно, что в свое время классическим средством воспитания пренебрегли.

– Вряд ли еще увидимся, поэтому скажу. – Сусанна выпрямилась, вновь превратившись в обвешанную глобусами указку. – Можешь принять за комплимент. У меня было немало мужчин, но оно того стоило только с двумя, с первым и последним. Могла бы выбирать сейчас – с прочей шушерой не связывалась бы. Ты настоящий мужик.

Не зная, что ответить, я буркнул «Спасибо». Комплимент всегда приятен. Особенно в ситуации, когда он не комплимент, а идущая из глубины души правда. Но сейчас мне было не того, сейчас я думал о будущем, а не о прошлом, и ничего из надуманного не радовало.

Сусанна улыбнулась своим мыслям:

– Хотя, знаешь… Я не права. Чтобы найти золотой самородок, нужно переворошить столько шлака…

Логика возмутила.

– Присмотри на витрине и купи, – отрезал я.

– Настоящую драгоценность не купишь, ее можно только добыть.

Философствования Сусанны меня не волновали, они бесили. Мысли витали в другой области, никаким боком не пересекавшейся с затронутой.

– Сусанна, что мне делать?

– Совсем с головой плохо? Беги!

– Куда?

– Куда угодно, только быстрей и подальше, ты моего папу знаешь.

Да, я знал. Оттого не бежал, а пребывал в ступоре невозможной надежды: вдруг подружка передумает, вдруг чем-то поможет? У их семьи возможности невероятные!

Увы. Меня уже вычеркнули из списка знакомых.

Я механически коснулся губами холодной щечки. На прощание. В исконном смысле. Сусанна словно проснулась, ее всколыхнуло:

– Помнишь Раю? Тогда, в клубе…

Еще бы. Такую забудешь. Вешалась на меня прилюдно. Сладкоокая лакомая штучка, погрязшая в тех же заботах, что и Сусанна. Верх, низ, середина – все на уровне. Только в шмотье и амбициях она Сусанне уступала – родичи подкачали, не смогли забраться на пирамиду изобилия выше Задольских.

– Рая на тебя глаз положила, – глухо сообщила Сусанна.

Я бы назвал происшедшее тогда, в клубе, иначе. Боевая подруженция не столько хотела меня соблазнить и отбить, сколько Сусанне досадить. Нормальное такое женское желание.

– Думаю, она тебя не прогонит. Если идти больше некуда, вот ее адрес.

Ко мне вновь обернулся навсегда теряемый тыл, Сусанна крупно нацарапала что-то карандашом на салфетке, и когда написанное оказалось в моих руках, спокойно ушла. Прощайте, полцентнера сладкого пуха. Какими бы вы ни были, мне было хорошо с вами.

Презрев лифт, я пронесся с восьмого этажа по лестнице. Консьерж быстро отвел глаза – по просьбе Сусанны он меня «не замечал». Как «не заметил» и ношу Вадика, незадолго до того пришедшего домой с подземной стоянки.

Сусанна права. Бежать.

### Глава 3

Как и большинство нормальных людей, побег я никогда не планировал. В криминальных кругах нужные знакомства отсутствовали. То есть, выход пришлось искать самому и быстро.

Родителей несколько лет как в живых не было, к другим родственникам обращаться не хотелось. Друзья, как помощники в подсудном деле, тоже отпадали, у них и через них меня будут искать в первую очередь. И положившая на меня глаз знакомая, чей адрес лежал в кармане, отмелся сразу. Стоит Сусанне передумать или случайно проболтаться, и бегство от ярости ее папаши обратится в глупый фарс.

Городок у нас, конечно, не столичный, но немаленький. Не деревня, где каждый если не родственник, то знакомый. Но через одного-двух все друг друга знают. Лучше бы мне затеряться в большом мегаполисе, но до ближайшего из них надо как-то добраться. И что там делать, куда податься? Ночевать на вокзале опасно, Задольский подсуетится, ориентировки прибудут раньше меня. Делить с бомжами теплотрассу тоже неохота. На съем квартиры нужны деньги, и даже если я их каким-то образом добуду, хозяева или соседи легко сдадут меня любому, кто будет интересоваться новым жильцом.

Взболтанная мозговым штормом память выдала: «А как насчет Игорёхи, сержанта-земляка, который помогал на первом этапе службы – то советом, то авторитетом, то ядреным словом?» Он деревенский, живет не так далеко отсюда. На попутке – час-полтора. Мы с ним никогда особо не дружили, но армия – такая штука…

Так я оказался в Запрядье. Сослуживец работал водителем, мы пересеклись на грунтовке перед деревней, где я долго околачивался в ожидании.

– Правильно, – одобрил Игореха, когда я рассказал все. – Поехали.

Бывший сержант погрузнел, немного округлился и посерьезнел, однако лучики в уголках глаз остались прежними. Взгляд словно смеялся в лицо неприятностям, которых всегда хватало. Язык не позволял назвать его Игорем или по отчеству. Игореха, и точка, уж такой человек.

Старый грузовик едва душу не вытряс, затем ноги долго тренировались не ломаться, хотя условия вели именно к этому.

– Жить будешь здесь. – Длинный Игорехин палец указал на заброшенную землянку.

Полуразвалившимся жилищем не пользовались, наверное, лет сто. Скрытое дебрями, оно находилось в паре часов хода по бурелому, туда не вело ни одной тропинки. Обратно ни за что не выйти в одиночку.

– Про это место два-три мужика знают, не больше, – заявил Игореха. – Все они свои в доску. Если явятся – ссылайся на меня, вопросов не будет.

Глянув на часы, он заторопился:

– Бывай. Позже принесу инструменты, посуду и прочее.

«Мирись с соперником своим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге и не ввергли бы тебя в темницу. Истинно говорю тебе: не выйдешь оттуда, пока не отдашь последнее». Библия, между прочим. В последнее время я плотно увлекся религией. Не-не, не уверовал, а чисто в информационном плане, как хобби, поскольку не понимал, почему люди воюют, хотя верят в одно и то же. Казалось бы, нужно искать общее, а не то, что разделяет. Среди тех, с кем я пересекался по работе, встречались люди верующие, диспуты с ними частенько затягивались за полночь. Общее нашлось без проблем: иудеи, христиане и мусульмане признают Ветхий завет святой книгой. Дальше начинаются вариации. Чтобы не стучаться фейсом в тейбл и никого случайно не задевать, в том числе читателей моих гениальных статей, пришлось ознакомиться с текстами всех Писаний. Кое-что я использовал в работе, чтобы придать бессмысленному тексту намек на глубину, а что-то приходилось просто к слову, как сейчас. «Не выйдешь оттуда, пока не отдашь последнее». Злободневно для всех времен и народов. И меня коснулось. А последовать совету «Мирись с соперником своим скорее» невозможно, судьи уже все решили, слуги потирают руки, темница готова. В общем, как всегда: на Бога надейся, а сам не плошай. Не получается по Писанию – поступим по мудрости народной.

Утром, когда подмерзший от сна на сгнившем тюфяке из сена я выбрался на «улицу», сослуживец как раз подходил.

– Созвонился с одним приятелем, у него есть хороший адвокат, – сообщил он. – Пообещали заняться.

Я беспокойно ерзнул:

– Через адвоката на тебя не выйдут?

– Полиция? – Игореха расплылся во все тридцать два крепких здоровых зуба: – Разведка рулит! Комар носа. В общем, сиди тихо, наслаждайся покоем. Твоими делами занимаются.

– Сейчас у меня не получится заплатить адвокату…

В ответ я чуть не получил в глаз.

– Ты еще мне денег предложи. – Игореха укоризненно умолк на пару секунд, затем продолжил более спокойно: – Сочтемся. А пока вот, принимай. – Помимо обещанных посуды и инструментов он принес спички, охотничий нож, бинокль, удочки и лук со стрелами. – Мог бы и ружье, но выстрелы привлекут внимание. – Он сделал виноватое лицо.

Еще у меня появились аптечка и одежда для проживания в лесу, всякая мелочь типа ниток-иголок, а также запас еды, включая такие необходимые соль, чай, перец, чеснок, лук…

– На первое время хватит. По возможности буду наведываться, но не часто, у нас народ ушлый, мигом прознают.

Потом он вкратце рассказал про окружающие места, про жизнь в лесу и его обитателей, и я снова остался один. Началась жизнь отшельником.

Недолго длилась идиллия, уже на второй день мимо кто-то ломился сквозь чащу. Хорошо различались два мужских голоса. Жутко матерившиеся неизвестные волокли с собой третьего, которому их крепкие выражения предназначались. Я затаился. Голоса приближались.

– Любишь кататься – люби и саночки возить, моксель недоекселенный.

Это было самым литературным в многоэтажно построенной речи, что обещала согрешившей душе все адские муки с детальным их живописанием. В сравнении с перечисленным, круги ада, вышедшие из-под пера Данте – сочинение первоклассника «Как я провел лето».

Грузный топот замер перед землянкой.

– Занято, итить его в самую урну.

– Не будем мешать.

Щель между досками показала обладателя голоса и его дружка. Два деревенских битюга уставились на следы чужого обитания. Лежавший в ногах третий, ярко и модно упакованный, но во всем рваном и с головы до ног окровавленный, с трудом сдернул что-то с шеи, и незаметным броском вещица оправилась в траву под кустами. После облегченного вздоха модник тут же получил пинок в пах.

– Куда теперь? – спросил первый из местных.

– На берег давай, – буркнул второй.

Они ушли.

Выйти из землянки я рискнул часа через два. Легонько шумели вдали высокие сосны, безоблачное небо прочерчивал, как мелом по линейке, невидимый и неслышимый самолет, больше нигде не было ни звука, ни движения. Еще раз удостоверившись, что опасности нет, я полез в кусты. Меня интересовал выкинутый предмет. Должно быть что-то ценное, если парень не хотел, чтобы оно досталось обидчикам. В лесу мне ценности нужны как слону ласты, но в планах был расчет с адвокатом. Неплохо бы гордо вынуть подарок судьбы и скромно поинтересоваться: «Этого хватит?..»

Брошенной вещью оказался медальон. Или кулон. Еж его знает, как назвать. Не сказать, что ценный или красивый… Честно говоря, никакой. Так, непонятная хреновина на простенькой ниточке, вроде куска расплавленного свинца. Ни золотом, ни драгоценностями не пахло. Как бы облезлая монета, но даже до монеты не дотягивала. Со вздохом я сунул находку в карман и прошел в направлении реки, куда отправилась недавняя троица.

Вот. В воде. Труп. Похоже, зацепился за что-то на дне.

Если бы не я, столь не вовремя занявший землянку, возможно, парня ждала другая судьба. Рассмотреть его, когда тащили, было невозможно, но не приходилось сомневаться в двух фактах: он был молод и не из этих мест. Настолько ярко в наших краях не одеваются.

Вторая смерть, и снова из-за меня. Что-то со мной не так. Не окажись я в определенное время в определенном месте, два человека (не важно, хороших или плохих, это не мне решать) остались бы живы. С другой стороны – что собирались делать с парнем в землянке? Может, утопление – счастье? Если вспомнить проявленную в угрозах фантазию, покойнику, должно быть, повезло, что отмучился быстро.

Если бы да кабы…

Длинной веткой я потыкал в едва просвечивавшую в мутном потоке яркую куртку. Сдвинуть не получилось. Тогда я натаскал удобных в переноске валунов и закидал ими утопленника. Или убитого – как знать, что с ним сделали до окончательного перемещения в воду. Покойся с миром, парниша. Прости, можно было вмешаться, двое на двое – расклад справедливый… Недавно я пытался помочь, и вот чем закончилось. Да и помогать, не зная сути дела… Возможно, будь я в курсе о подробностях, принял бы другую сторону.

Хватит об этом. Не судите, да не судимы будете.

Я отправился обратно.


***

Эта ночь не выглядела ночью. Полная луна сделала мир отчетливым и мрачным. Телевизора у меня не было, как и вообще электричества, огонь я предпочитал зря не разжигать – не почитаешь, даже если бы книги были, и внимание привлекать лишний раз не хотелось. Из развлечений остались спать да гулять.

Спать не хотелось. Выйдя из затхлой землянки, я обомлел: с другой стороны реки, где, как говорил Игореха, проходила кабанья тропа, и куда, стараясь не мешать размножению будущих трофеев, редко-редко забредал кто-то из деревенских, сейчас виднелось зарево. Костер. Или костры.

И голоса. Женские! Прекрасно слышимые в ночной тиши даже на таком расстоянии.

Стало жутко интересно. В смысле, что одновременно жутко и нестерпимо интересно. С ножом и биноклем я направился к опушке, что выходила на реку, где прокрался к прибрежным кустам.

Стало еще более жутко. На противоположном берегу горели костры. Небольшие, но много. В две окружности. Меньшая – метров в десять, большая – в тридцать. Внутри, между кругов, танцевали шесть девушек в длинных белых одеяниях. Как в старину. Босоногие и украшенные венками, они то ли пели, то ли просто что-то выкрикивали. Через фразу повторялось нечто похожее на «Альфавиль», если произнести протяжно. В кружившемся хороводе то одна, то другая, заливаясь счастливым смехом, запрыгивали в пустую центральную часть, восторженно орали что-то, и через мгновение выскакивали обратно.

В веселенькое же место меня занесло. Полнолуние, полночь. Шабаш ведьм?

Настроенная в окулярах резкость показала, что все девушки – как на подбор, молодые, в самом соку. Не рыжие. И на том спасибо. Хотелось бы верить, что не ведьмы… либо один из стереотипов считаем сломанным. Ни одной метлы, как и сопутствующих чертей, рядом не видно, что на самом деле ни о чем не говорит. Спрятаны. Или позже появятся.

Смотрим дальше. Итак, все разные – блондинка, брюнетки, шатенки. Длинно- и коротковолосые. Полненькие и худые. Танцуют не отрепетированно, а от души, как получится. Получалось нечто древнее, языческое. Может, они и есть язычницы?

Я прислушался внимательнее. Доносились только невразумительные обрывки:

– …Альфа-виль!.. Пришло время… Мы ждем… Альфа-виль!.. Любая из нас… Свет сменит тьму… Придет час… Выбор… Альфавиль-виль!… Мы вместе…

Непонятно. Ничего похожего я по телевизору не видел и о таком не читал. Напоминает просто коллективное сумасшествие. И при чем здесь известный только киноманам Годар с его мрачной фантазией? Или местный Альфавиль – нечто другое? Еще, помнится, была музыкальная группа с таким названием. На фанаток-меломанок, как и на почитательниц кино в стиле нуар, собравшиеся мало походили.

– …Альфа-виль!.. Нас все больше… Сегодня… Завтра… Альфа-виль!.. Мы готовы… Заря… Каждую луну… Альфавиль-виль!..

Их ноги вскидывались, головы тряслись, поясницы гнулись, словно были резиновыми. Только бубнов не хватало для знакомой из телевизора картинки. Передача «Танцы народов мира», пляски диких племен.

Шаманский танец продолжался до упомянутой плясуньями зари. Перед рассветом девушки угомонились, в какой-то момент их гибкие фигурки будто сломались и повалились на траву в кружок, в молчании наблюдая за становлением нового дня. И вдруг, переглянувшись, ведьмовские создания сорвались с места, на ходу стягивая с себя длинные балахоны. Под балахонами ничего не было. Ведьмы, однозначно ведьмы. Такого мороку на меня напустили, не вздохнуть. Вроде, июль на дворе, давно не Иван Купала, тот прошел месяц назад – знаю точно, в новостях был репортаж. И, тем более, сегодня не первомай с его Вальпургиевой ночью. Что-то новенькое, науке неизвестное?

Шестерка таинственных чаровниц ринулась к реке. Слева вниз к воде сходил изрытый крутой спуск, он заканчивался отмелью. Девушки посыпались с него горохом. Брызжущие плюхи ногами по вспыхивающей взрывами воде – быстрые, невообразимо шумные – встряхнули ночную природу.

– А! Ой! Ах! Ииии! – звенело над речкой.

Примерно с полчаса продолжались водные баталии, где кто-то кого-то догонял, кто-то топил, кто-то удирал, кто-то брызгался. Обычная девчачья веселуха.

Разошлись ночные плясуньи только при свете поднявшегося солнца. Покинув жидкую стихию, блестящие фигурки взобрались на край насыпи, где нацепили подобранные балахоны прямо на влажную кожу. Со смешками и прибауточками уставшая шестерка двинулась вдоль берега, иногда показываясь среди деревьев и вновь исчезая. Потом донесся плеск. Наверное, сели в лодку. Костры давно погасли.

Когда тишина стала полной, я покинул свой наблюдательный пункт.

### Глава 4

– Разве существуют на свете люди, кому не нравятся эти приятные сердцу внезапные трески, кашли, хрипы, шорохи, рык, крадущиеся в темноте шаги, чьи-то непонятные вздохи, которые так радуют душу знанием, что ты не один в этом чудесном месте? – говорил Игореха, наведавшийся ко мне через неделю.

– Еще как, – уверил я, хотя на самом деле мнения ничуть не разделял. – Но давай ближе к делу.

– Есть известия от адвоката.

Над костром благоухала уха, я ее периодически помешивал. Игореха расположился на трухлявом пне, бугристый нос с удовольствием втягивал запах, отчего глаза закатывались, будто эти процессы были взаимосвязаны. Вдох – зрачки задрались, выдох – опустились. Простейшая механика. Спрашивать, к каким еще процессам физиологии Игорехи применимо данное правило, думаю, не стоило.

– Значицца так. – Его руки сложились на груди, взгляд с большим трудом отлип от котелка, отчего сообщавшаяся с носом система приказала долго жить. – Во-первых, девчонка, которую, по твоим словам, убитый принес в дом, в деле не фигурирует.

Мое негодование прервал взмах руки.

– Второе. О чем ты не сказал. Я говорю про обвинение в краже.

Если у удивления имеются зарегистрированные рекорды, я побил их все:

– В краже чего?!

– Неких важных документов.

Припомнилась шарившая по комнате брата Сусанна. Меня скрутило, как от зубной боли. Если насчет кражи правда…

– Это подстава!

– То есть, ты не брал?

– На фига?!

Игореха пожевал нижнюю губу.

– И не мог случайно прихватить…

– Как ты это представляешь, мать твоя красавица?

– Никак. Однако, в жизни всякое бывает. Значит, не было никаких документов?

– Нет, – отрезал я, надуваясь, как спасенный из морских лап многодневный утопленник.

– Может, на флэшке? В электронном виде? Ты мог не знать…

– Я ничего не брал у Сусанны.

– А не у Сусанны? Просто задел что-нибудь в квартире или уронил, а рука автоматически сунула в карман…

Не снизойдя до словесного реагирования на глупость, я отрицательно покачал головой.

Игореха сделал, наконец, шаг в правильном направлении:

– Понимаю. Задольские интересовали тебя исключительно в телесно-приятном аспекте.

– Не во множественном числе, не обобщай. Хотя после произошедшего…

У меня в глазах вспыхнули варианты.

Не жаловавшийся на фантазию приятель улыбнулся, потом вздохнул:

– Смотри, какая ситуевина вырисовывается. Пока Задольский в силе, тебе ни хрена не светит. Единственный путь не сесть всерьез и надолго там – это сидеть тут. И не рыпаться. Ключевое слово – «пока».

– Сколько оно будет длиться? Сукин сын, судя по холеному виду, помирать не собирается. – Я смахнул с носа надоедливого комара. – Если только от излишеств. И в высоких кабинетах он как рыба в аквариуме, все схвачено, каждому кум или сват.

– В том-то и штука, – вдруг улыбнулся Игореха. – Кирилл Кириллович, адвокат, сказал по секрету, что под твоего Задольского серьезно копают. Какие-то молодые и нахрапистые. Старый хрыч со дня на день в отсев пойдет, тут ты и явишься с повинной. Мол, боялся за жизнь, а теперь готов поведать все как на духу. И те же улики, которые сейчас против тебя, вдруг станут за тебя. Усек пропорцию?

Игореха иногда вставлял в речь слова, смысл которых не до конца понимал. Или специально так делал, для хохмы. Весьма полезно, когда оппонент тебя недооценивает, считая себя умнее. Неплохо бы и мне приемчик перенять.

Разговор зашел насчет житья-бытья, я мимоходом полюбопытствовал:

– В полнолуние в лесу свет какой-то виднелся. Вроде, костры.

О невероятном продолжении я решил пока не говорить.

– Где?

– У кабаньей тропы.

Игореха посерьезнел.

– Не-е. – У него глазах мелькнул странный огонек. – Не может быть.

На этом разговор закончился. Про визит к землянке двух местных и последующий труп я тоже говорить не стал – проблем и без того хватало, чтобы еще деревенским дорогу переходить.

Я привыкал к лесной жизни. Рыбачил. Учился охотиться. Тренировки составляли единственное осмысленное наполнение дня. Я метал нож, стрелял из лука. По мишеням. По животным пока не спешил. По двум причинам. Стрелы жалко – раз. Лесная живность чуяла меня за версту и обходила – два. Но присутствия духа я не терял. Всему свое время.

Нервировали безумные лесные насекомые и отсутствие хлеба. Зато ягоды и рыба были в изобилии, первых хоть лопатами жуй, вторую нужно вынимать из воды… если знать место и время. Спасибо Игорехе, знание появилось.

Бриться я перестал вовсе, хотя станок с набором лезвий у меня был. Перед кем форсить? Перед кикиморами болотными? Так ведь нету их, родимых. А жаль. Сейчас бы и кикимора жизнь скрасила.

Пару раз над лесом взревывал густой шум – любители внедорожников собирались помесить грязь и поточить лясы. То джип-триал, то трофи-рейд, то обычные покатушки. Похожий на лешего, я сидел в зарослях, наблюдая чуждую для себя жизнь.

– Блокировки!

– Давление до ноль-восемь!

– Сендтраки!

– Лебедуй!

– А точка-то под водой!

– Хай-джек утопил!

– У меня ебс не отключается!

И прочая хрень. На первый раз. На второй раз я уже отличал стальной сендтрак от пластикового, а а-бэ-эс от и-эс-пи.

Разворотив природу, а заодно вдребезги ухайдакав несколько машин и ящиков водки, довольный народ в темноте расползался по городским квартирам. Рев над лесом в такие дни стоял несусветный.

А Игореха твердил: никого, глушь…

Так прошел месяц. К следующему полнолунию я был готов. Даже побрился зачем-то.

Еще до заката хлипкий плотик переправил меня на тот берег, где я замаскировался в кустах у самой воды, в самой их середине. Даже в упор посмотришь – не поймешь, что там за бугор такой странный в непроходимой поросли торчит. С собой – только нож. На всякий случай. Бинокль остался в землянке. Зрелище, если состоится, буду наблюдать прямо из партера. К тому же, блеск окуляра мог бы меня выдать – в армии о таких вещах всю плешь проели.

Я расположился с максимально возможными удобствами, маскировка – на уровне, осталось узнать, не зря ли вся эта подготовка. Подо мной последний раз чавкнула грязь, шелохнулись ветви, и все затихло. Ждем-с.

По шее полз молоденький паучишка. Пели какие-то птички. Жужжали злые комары, к которым я стал привыкать – живем теперь вместе, соседи, какие-никакие. В городе бывает соседство похуже. Хотя, как известно, человек ко всему привыкает. Даже к невыносимым соседям.

Вокруг было тепло, тихо и…

Уже не тихо.

В грязь я залез не зря. Жрицы неведомого Альфавильвиля явились вновь. Та же шестерка. Сегодня – плюс еще одна, седьмая. Такая же молоденькая. Даже моложе остальных. Смешливая, тихая, взгляд скромный и наивный. На вид – едва ли не школьница, то есть ребенок по сравнению с прочими. Крепенькая, порывистая, светловолосая. Она стремилась скрыться за спинами, а ее упорно выдвигали вперед. На всех опять были длинные льняные сарафаны, на головах венки. Шли они осторожно, но быстро.

– Может, не надо? – похоже, не первый раз интересовалась младшая.

Она вновь спряталась за кого-то из старших. Не получилось, одновременно несколько рук вытолкнули ее на поляну, из мрака в свет.

– Глупенькая, – сказала ей одна, самая полненькая. – Счастья своего не понимаешь.

– Не бойся, – ласково прибавила другая. – Любая с радостью поменялась бы с тобой.

И вздохнула.

Что-то непонятное нарушило ночную тишину. Все замерли. Лица, как по команде, обернулись к реке.

Вылупившаяся луна красила водную дорожку сиянием. Едва видная в этом свете, к месту сборища по реке быстро приближалась голова неизвестного. Через минуту стало казаться, что голов две, слышался плеск, мелькали руки. Еще через минуту загадка разрешилась: мокро-блестящий пловец тащил плывущий пластиковый пакет с вещами. Пловец выполз внизу на отмель. Выползла, поскольку тоже оказалась девицей, приятные глазу признаки не оставили сомнений. Вытащенное из пакета полотенце отерло многовыпуклую фигуру, ее покрыл такой же, как у всех, балахон. Я не успел огорчиться, ибо застыл, не смея шевельнуться, даже глаза пришлось превратить в щелки, чтобы не блестели: новоприбывшая, взобравшись по откосу, огляделась по сторонам и быстрым шагом направилась ко мне.

Провал. Сквозь щетку ресниц я глядел, как она приближается. Бежать? Или сдаться – дескать, повинную голову меч не сечет? Интересно, что сделают со случайным свидетелем. Если для участниц происходящее – нечто вроде ролевой игры, то перебьемся. Пожурят и отпустят. А то и в компанию примут, чем черт не шутит. Против такого развития событий я нисколько не возражал. Если же все всерьез…

И если учесть, что свидетель вовсе не случайный…

Дойдя до зарослей, девушка остановилась, целью оказались ветки с листьями – из них ее проворные пальцы сплели венок. Водрузив его на мокрые волосы, девушка двинулась обратно:

– Здорово, красавицы! Наши ряды и шансы растут?

– Запаздываешь, Настена.

– Филька, скотина, никак не вырубался, – оправдывалась Настена. – Пришлось второй пузырь раскупорить.

– Та же история, – ввернула одна из пришедших ранее, полненькая, с грустными глазами. – Не засыпал, хоть тресни.

– В прошлый раз вообще выбраться не смогла, – добавила Настена.

Она с удовольствием оглядела потупившуюся новенькую. Даже вокруг обошла.

– А я своего в город отправила, к братьям, – объявила еще одна.

– Загуляют, Санька, без твоего присмотра. – Настена с сомнением покачала головой. – До чертиков ведь упьются. Опять в больницу как на работу ездить будешь.

– Пусть. – Санька передернула плечами. – Зато я здесь.

– Не понимаю вас. Зачем за алкашей держаться? – брезгливо вставила блондинка с длинными прямыми волосами, самая статная, яркая и отточенно-правильная во всем – от черт лица до жестов и походки. И, пожалуй, самая спокойная во всей компании. Остальные постоянно оглядывались, перешушукивались, вздрагивали от случайного шороха, а блондинка не боялась ничего, смотрела прямо и строго. Она знала, что делает и зачем. Другие играли в опасную игру, а она как бы занималась делом – четко, бесстрастно.

– Тебе хорошо, Полинка, ты свободная, – завистливо проговорила грустноглазая светловолосая пышечка. В ожидании назревающих событий она томилась, лоб хмурился, пухлая ножка водила ступней по траве. Получался знак бесконечности. Не факт, что девушка рисовала именно его, лицо было простым, взгляд – усталым. Жизнь с выпивохой радости не приносила, оттого, наверное, она бежала сюда – за эмоциями, которых не давала семья. Или еще за чем-то. Чужая душа – не только потемки, в комплекте еще и минное поле, постороннему и неподготовленному лучше не соваться.

– А по мне, – втиснула доселе молчавшая крепко сбитая молодка, – пусть пьет, но чтоб был.

Что ж, такое мнение тоже имеет право на существование, я слышал его неоднократно, хотя не понимал.

Настена снова кивнула, остальные взглядами показали разброд мнений.

– Мой сегодня будто почувствовал что-то, – подала голос еще одна, – все слюнявиться лез.

– И мой долго возился, – поддакнула другая, черноглазая и черноволосая.

– Может, вам уже и не надо было приходить? – съязвила молодка, похожая на спортсменку-штангистку, которая заявляла «чтоб был».

Брюнетка хвастливо подбоченилась:

– Может, и не надо.

Ей в бок прилетел локоть кого-то из соседок, но было поздно.

– Аська, это вы про… – новоприведенная младшенькая осеклась, прикрыв рот ладонью.

Чернявая Аська, чей мужик сегодня «долго возился», под испепеляющим взглядом Полины заговорила:

– Это мы, сестренка, о своем, о женском. Не бери в голову.

Ого, отметил я, «сестренка». Это как: по вере или по жизни? Если по вере, то вопросов нет, так многие друг дружку называют. Если же действительно сестры…

Кажется, старшая втягивает младшую во что-то сомнительное, младшей не особо нужное.

– Я, например, прихожу слушать, – продолжила та, у которой мужик «будто почувствовал что-то». Порыв ветра разбросал ее длинные волосы, прижатая ткань обрисовала большую красивую фигуру. – Без голоса Альфалиэля жизнь становится невкусной. Здесь – шикарный ресторан, там – замызганная столовка.

– И опостылевшая готовка, – прибавила бойкая молодка. – Теперь, когда я столько узнала, люди вокруг меня стали малы и пресны, как хозяйственное мыло. И так же противны.

– Хватит болтать, – прервала статная деловая Полина. – Все за хворостом.

Собравшихся как ветром сдуло. Новенькая собралась упорхнуть вместе со всеми, Полина перехватила ее за руку:

– Катенька, останься. Для тебя сегодня особый день.

Чувствовалось, что Катеньке неприятно быть центром внимания, и вообще она чувствовала себя неуютно.

– Я хотела помочь…

– Справятся. Тебе надо подготовиться.

– Уже? – Катенька испуганно ойкнула.

– Не бойся. – Полина обняла ее за плечи. – Я тоже боялась, и зря. Альфалиэль – не явь, это сон, во исполнение мечты он становится явью. Альфалиэль – божественная благодать, которая вопреки логике снисходит на столь малых и никчемных существ, коими являемся мы, люди, со своими куцыми мыслями и грезами.

Альфалиэль, повторил я про себя, поерзывая в ямке. Не Альфавильвиль. Ага. Теперь совсем непонятно.

– Альфалиэль всеобъемлющ. Это верх и низ, пустота и твердыня, душа и тело. Сейчас люди видят два пути, которыми можно следовать – восходящий и нисходящий, другими словами – духовный и телесный. Первый, как бы красиво ни выглядел и ни подавался, тоже ведет в никуда, он в упор не видит желаний плоти, отмахивается от чувств, как от мух, еще норовит прихлопнуть их, таких вредных и отвлекающих. Поиск истины и счастья в ином мире, восхождение к небесному через отказ от всего земного, вечная война со всем, что противоречит этим воззрениям, таков этот путь.

– Разве можно так жить – в сплошных отречениях и ограничениях? Тоска, правда?

Полина не согласилась:

– Для кого как. А второй путь, от самого основания – мирской, земной, чувственный, живой, он почитает множественное, а не единое. Отождествляет дух с чувственным миром.

– Звучит веселее, но как-то… паршивенько. – Катенька смущенно поежилась. – Тоже отталкивает. Словно коровья лепешка, покрытая шоколадной глазурью.

Ее кроткие глаза помутнели, на щеках проявились обаятельные ямочки. Пальцы теребили друг друга, не зная, к чему еще приспособиться.

Полина рассмеялась – так громко, что обернулись собиравшие хворост подружки.

– Альфалиэль, – сказала она, вновь став серьезной, – есть третий путь. Не восходящий и не нисходящий. Прямой. Горизонтальный. Он не выдергивает за шкирку из родной земли, как в баснях про барона Мюнхгаузена. И в шелухе убедительных слов не сливает в навоз под благовидным предлогом. Если все получится, ты почувствуешь это. Ты станешь иной уже сегодня. Сегодня – тот самый день, и очень скоро настанет тот самый час.

– Если все получится? – с упором на «если» тревожно повторила Катенька, вздрогнув в объятиях Полины.

Над ними чернел звездный атлас, кусты и окружающий лес напоминали узоры на стекле, изображенные в негативе. Безветрие делало их мертвыми и страшными.

– Ритуал вызывания пока несовершенен. Слишком много составляющих.

– Полнолуние, время от полуночи до зари… – начала перечислять Катенька.

– Да.

– Что еще?

– Коллективное взывание. Сквозьпространственные круги. Энергетический посыл. Живой огонь снаружи и внутри, в телах и душах. Именно так – и в душах, и в телах.

Катенька сосредоточенно ждала продолжения. Невысокая, ладненькая, она просто растворилась на фоне старшей подруги. Впрочем, подруги ли? Скажем так: наставницы.

– Еще? Да мало ли. Даже погода. Или случайный свидетель.

И снова взгляд – суровый и жуткий – в мою сторону. Спина похолодела, я вжался в землю по самые уши.

– Уже бывало? – спросила Катенька.

– Свидетель? Откуда здесь? Место выбрано с умом. Но чего в жизни не бывает…

И снова ее глаза интуитивно прошлись по кустам, где я прятался. Словно по коже. Льдом. Или включенным утюгом. Одновременно. Глубоко. С разных сторон.

На поляне поочередно появлялись девушки, раскладывая принесенные дрова и хворост по старым угольям. Полное ночное светило достаточно обливало светом окрестности, чтобы я видел все как на ладони. Кроны сосен мрачными зонтами скрывали собирательниц в своей тени, охраняя поляну от непрошенных гостей как сказочные великаны. Но одного, к счастью, проморгали, и он сидел как мышь, не шевелясь, боясь вздохнуть и, тем более, кашлянуть. А как назло, очень хотелось.

Я сдержался. Чудом. Очередным в моей жизни. Кажется, я начинаю к ним привыкать.

– Давай готовиться, – произнесла Полина более строго.

Мимо прошествовала Санька, она тащила вязанку выше себя ростом и недовольно качала головой.

– А что Настасья упомянула про шансы? – Ясные глаза Катеньки уставились на наставницу.

Полина вздрогнула.

– Когда?

– При встрече, когда меня увидела. Что «наши ряды и шансы растут». О рядах козе понятно, а шансы?

На поляну вернулись последние из дровоносиц, теперь все нетерпеливо поглядывали на стоявшую парочку. Полина отодвинула от себя неофитку.

– Я говорила, что в свое время тоже боялась, – донесся едва различимый для моего уха голос. – Я была как ты, одна из всех, потому что другие не такие. И не были, когда пришли к нам.

– Еще одна составляющая? – догадалась Катенька.

– Думаю, одна из основных. Ну что, ты готова?

– Не знаю.

– Спасибо за честность, но дальше ждать нельзя, время идет.

Шесть белых балахонов замкнули кольцо вокруг новенькой. Полина встала в общий круг.

– Руки! – грянул ее приказ.

Катенька вздернула свои, а четырнадцать других когтистыми щупальцами потянулись к ней, к ее дрожащему телу. Прикоснулись. Огладили. И не причинили никакого вреда. Фигуры заколыхались, словно подул ветер. Неисчислимые пальцы одновременно взялись за ткань, и жертва Альфалиэлю освободилась от просторного одеяния.

Окружающие фигуры расступились и встали по бокам в две колонны, которые открыли новообращенной путь к реке. Будь я неведомым Альфалиэлем (даже если это не существо, а состояние, нирвана, нечто необъяснимое, но реально существующее) – снизошел бы немедленно. Не зря ночные ритуальщицы выбрали именно Катеньку, ох, не зря. Старшая сестрица младшей по красоте в подметки не годилась, и никто из остальных – ни грустная пышечка, старательно державшая голову, чтобы никто не заметил намечавшегося двойного подбородка, ни похожая на необъезженную кобылку крепкая молодка, ни костлявая брюнетка, ни даже сочная Санька, красочно оттопыривавшая филейную часть во избежание провисания пузика…

Наверное, я придираюсь, но все познается в сравнении. Недостатков не видит только влюбленный, а я им не был, причем давненько. Потому не оценил и продемонстрированных при недавнем прибытии по воде Настениных прелестей, слишком явных и посему чересчур хищных. Вот только Полина… Да, Полина. Полина – это Катенька через три-четыре года. Хотя, наверное, больше. Сколько лет ей можно дать на вид: двадцать два? Двадцать четыре? Или меньше, а излишняя строгость – от характера?

Но я отвлекся. На роскошной жертве (а как ее назвать иначе? не наживкой же) оставалась только тонкая ниточка трусиков. Из них ее столь же быстро вынули, как булку из пакета. В двенадцать рук под надзором Полины Катеньку подняли и понесли вниз по склону. Понесли как величайшую драгоценность. Как нечто, от чего напрямую зависят общие мысли и жизни. И счастье.

Луна и густо высыпавшие звезды отмывали загрязненный чернотой мир до мерцающего синего блеска. Белые пятна жриц и не менее белое (от подсвеченной кожи и невероятного страха) пятнышко маленькой жертвы приблизились к воде. Не останавливаясь, множество ног одновременно ступило в обдавшую ночной прохладой стихию. Шаг, еще шаг. Нижние части балахонов намокли. Еще шаг. Еще. Намокло все. Остались только головы и руки. И Катенька.

Руки бережно опустились.

Приглушенно взвизгнувшая жертва булькнула захлебнувшимся ртом и быстро вынырнула. Ноги достали дна, она встала, вероятно – на цыпочки. Иначе глубина не позволяла. Скрытая по шейку в лунном отражении, Катенька стала еще одним светилом в темноте ночи. При виде сверху часть, оказавшаяся ниже ватерлинии – от плеч с разметавшимися по ним прядями – сияла мертвенной белизной. Под толщей воды белели взрывавшиеся галактики, в каждой из которых будто зажгли по лампочке. Их свет манил и бил по глазам случайных, гм, зрителей, прибивая к себе, как гвоздями. О, Альфалиэль, что бы ты из себя ни являл, чем бы ни был, я преклоняюсь перед твоими поклонницами! Найти и сагитировать на непонятную авантюру такое чудо…

Руки Полины возделись ввысь, она провозгласила:

– Альфалиэль, всеобъемлющий и вездесущий! Прими дар счастливых сестер твоих! Напейся посвященной тебе кровью новой жизни! Возьми то единственное, чем можем мы, смиренные и послушные, одарить бесконечно могущественного! Альфалиэль! Будь с нами в восторге и печали, раздели счастье, помоги в горести! Утешь страждущего, накорми голодного, спаси умирающего! Альфалиэль, родной и непознаваемый, далекий и близкий, всесильный и всевидящий! Альфалиэль, чудесный и невозможный! Мы здесь! Мы – твои сестры, твои жены, твои рабыни…

– Ах, сучки! – раздалось поперек торжественного благолепия.

Воздух взрезал звук, похожий на свист кнута, из леса выскочила цепь парней с хворостинами в руках.

Визг. Вопли. Шум-гам-тарарам.

– Паскуды! Вот вы где!

– Настюха, медь твою через коромысло! Ноги в руки, и ко мне, паршивка! Живо!

– Аська, шалава!

– Санька, а ну, подь сюды! Оглохла, что ль?

– Потаскухи! Ату их!

– Стой, говорю!

– Вот я сейчас тебе по заднице!

– Ку-у-уда?!

– Ааа! Иии! Уууууу!!!

Брызги. Вой. Улюлюканье. Спрыгнувшая к воде погоня осталась с носом – восьмерка искательниц ночных приключений вплавь удалялась от берега, в скорости посрамляя мировых чемпионов. Еще бы. На их месте я бы еще и не так. А то и больше.

– К лодке скорей! – неслись сверху мужские голоса. – Там перехватим!

Топот. Плеск. Крики, с каждой секундой отдалявшиеся и затихавшие.

Тишина.

Ни жив, ни мертв, я сидел в своих кустах, тупо глядя на машинально выставленный перед собой нож. Перед глазами вторично прокручивалось увиденное. Троих из нападавших я узнал. Там были двое, которые угрохали парня. И там был Игореха.

Вспомнился странный огонь в его глазах, когда я поведал про полнолуние и выдал место.

### Глава 5

Прошел еще месяц, лето заканчивалось. Адвокат передал, что дела идут, но высовываться рано.

– Представляешь, нашли твою малолетку, – при новой встрече передал Игореха последние новости. – Я всех знакомых для этого на уши поднял. Какие люди вмешались! Во всех структурах.

Вот тебе и деревенский парень. Водила. Ну-ну.

– Девчонку нашли, запугана до чертиков, ни в какие суды не пойдет.

Мы снова сидели у едва тлеющего костерка, я заваривал чай. Пахло зверобоем, август звенел мошкарой и не догадывался, что умирает, хотя все признаки налицо: зелень желтела и чернела, земля превратилась в кладбище лесной одежды и при ходьбе потрескивала мумиями листьев. Ночами подмораживало.

– Как же нашли-то? – не выдержал я. – Ни описания, ни фоторобота… Сусанна одумалась?

– Куда там… – криво протянул Игореха. – Они с папашей всех собак на тебя повесили, за что было и за что не было, за последнее – особенно. Все записи с камер наблюдений подтертыми оказались – и подъездная, и уличная, и стояночная.

– Тогда как же?

Приятель гордо выпрямился:

– Консьерж еще одну камеру поставил. От Задольского и полиции он запись утаил, от меня не смог.

Я решил не спрашивать почему. Если консьерж втихую собирал на кого-то компромат или работал на некие параллельные структуры… Понятно, что нашелся способ его прищучить. Хорошо бы, не приветом из девяностых.

Я спросил о другом.

– Как девушка у Вадима оказалась?

Игореха хитро улыбнулся:

– Сама никогда не сказала бы, но мои парни такие таланты проявили…

– Твои парни?

– Из клуба. Помнишь, я рассказывал, что раньше ногами махал не хуже всяких Джеки Чанов. И сейчас по старой памяти иногда захаживаю. Друзей не забываю. И они меня не забывают.

Я не помнил, но промолчал.

– Они эту девку под защиту взяли. В суд она, как твердо сказала, не пойдет, но нам все рассказала.

– И? – не выдержал я.

– Она домой шла, когда к обочине подъехал твой боров на джипе с глухой тонировкой по кругу. Она – в сторону, а из приотворившейся дверцы джипа щеночек выскакивает – махонький… Тявкает весело и жалобно. И вдаль несется, прямо к проезжей части. Какое девичье сердце устоит, чтоб не помочь – поймать и вернуть хозяину? А тот по кумполу твою девицу, и ходу.

Помолчали. Игореха встал, собираясь уходить. Я тихо выдал:

– Выходит, не зря я его?..

Не хотелось считать себя убийцей, пусть даже убийство было непредумышленным. Другое дело – избавить мир от несусветного мерзавца, от чудища в человечьем обличье. Камень на душе сразу сжался, обернутый шагреневой кожей самоуспокоения. Из неподъемной горы он превратился в булыжничек, которым разве что ногу отдавить. Да, сказано «не убий», но еще раньше в том же тексте провозглашено «око за око». Жирный подонок собирался меня убить, а я успел первым. Под какую заповедь подпадает самозащита и действия в состоянии аффекта?

Игореха усмехнулся:

– Не зря? В смысле, что сволочь такую? Ясно, тоже щеночка жаль. Спрошу так: а был ли щеночек? Адвокат просил не торопиться с выводами. Жаль, что нельзя заслушать версию второй стороны.

Второй стороны?! А мне не жаль. Как говорил известный киногерой «На его месте должен был быть я».

– Зачем девчонке врать?

Игореха удивился:

– Когда прижали к стенке, многие врут. Если бы не врали, ты бы здесь не отсиживался.

Не поспоришь. К тому же память, поскрипев, кое-что выдала.

«Я не думала…», говорила тогда девчонка Вадиму, на что он резонно ответил: «А надо было. Думать, знаешь ли, вообще полезно». – «Я же только…» – «Продинамить хотела?..»

Соглашусь, с учетом того разговора щеночек выглядит не так убедительно.

Игореха вынул из кармана и протянул мне мобильный телефон:

– Для экстренной связи. Зарегистрирован на одного из наших, запрядьевских. Если что…

– Например?

– Ну… Костры там опять посреди ночи… Знаешь ведь, лесной пожар – не шутка.

– Да. Пожар. Понимаю.

Перед глазами – парни с хворостинами. Ярость на лицах. На языке и в жестах – желание содрать кожу и поджаривать на вертеле, откусывая помаленьку. Среди них – Игореха, явно не посторонний на том «празднике жизни». Интересно узнать, которая из ночных жриц свила гнездышко в непробиваемом сердце приятеля. Я следил за ним тогда: никаких имен он не выкрикивал, ни за кем конкретно не гнался. Словно за компанию пришел. Но нет, не все так просто.

– Подзаряжать аппарат пока негде, включай в крайних случаях, когда что-то срочное сообщить.

– Ага. Когда сообщить. Ясно.

Поднятый прут. «Вот вы где!» Разинутый в гневе рот. «А ну, стой!»

Не Аська, не Настюха, не Санька, тех поименно другие прижучили. Кто же?

Может быть, не зазноба, а сестра? Для правильного парня тоже не подарочек.

– К следующему разу постараюсь механическую зарядку раздобыть, – уверил Игореха, – вроде велосипеда-генератора. Или хотя бы ручную. В твоей ситуации нельзя зависеть от случайностей.

На прощание он посоветовал готовиться к зиме, запасаться дровами, но так, чтоб со стороны не было заметно.

Я стал готовиться. Кроме необходимых работ продолжались тренировки с ножом и луком. Оставшееся свободное время уделялось разборкам с подобранным медальоном.

Для начала его опробовал мой зуб. Ничего. Ни отметины, ни заусеницы. Вообще ничего. Тогда я снял вещицу с нитки и решил расплавить в ложке на углях, как свинец, хотя это явно не свинец. И не олово.

Не расплавилось. Тогда я ударил по нему молотком, первый раз – осторожно, второй – сильнее и, наконец, от вспыхнувшей злости врезал со всей дури. Опять никакого эффекта. Вообще. Ни вмятинки, ни зазубринки. На нем. А на молотке – да.

Вот так медальон. Но чем-то он ценен, кроме алмазной твердости при неказистом виде, если парнишка его пуще жизни берег. И от чего-то спасал. Или – для чего-то? Несомненно, ценность имеется, но в чем она состоит? Весло имеет смысл при наличии лодки, а, скажем, умирающий от жажды отдаст последнее за глоток воды и проигнорирует дорогущий абсент, даже если воду, предлагаемую одновременно, оценить дороже.

А если, к примеру, это незатейливое украшеньице – всего-навсего подарок любимой бабушки? Ну, пусть девушки – обычная сентиментальная вещица, память о каком-то событии. Мне довелось бывать в усадьбе Пушкина под Псковом, там поразило, что великий поэт хранил и почти боготворил булыжник, о который споткнулись ножки «гения чистой красоты» – Анны «Петра творенья» Керн. Боюсь, вся значимость моей находки заключается в чем-то подобном. Я снова насадил медальон на нить, он занял прежнее место на шее. Пусть болтается. Авось, какую шальную пулю отведет, тьфу-тьфу-тьфу.

Наступил сентябрь. День, с которого я начал рассказ, настал.

На том самом дубу я второй час томился в засидке с луком в ожидании возможного кабана. Вокруг сонно кружили неизменные лесные комары, не собиравшиеся сдаваться осени. Бабье лето сдвинуло календарь на второй план. Рассвет только-только вступил в права, окружающий мир расплывчато клубился, постепенно обретая резкость. Кабаны нагло игнорировали меня и ходили другими тропами, зато к кострищу на месте бывшего ночного «веселья», после которого вновь миновал месяц, вышло одинокое нечто.

Я глянул вверх. Облака плотно затягивали небо, но, судя по всему, именно сегодня должно наступить очередное полнолуние.

Полуреальная фигура в белотканном одеянии медленно брела по поляне. Как привидение. Между тем, сегодняшнее привидение я уже знал по имени. Полина. Она всматривалась в окружающий мир с тоской и напряжением, будто искала какие-то подсказки на невысказанные вопросы. Следя за ней взглядом, я вытянул шею, поскольку мой дуб был в лесной части пригорка, а Полина двигалась к открытой поляне на берегу. Той самой. Видимость стала отвратительной. Когда ночная странница отошла достаточно далеко, я отложил лук, сместился немного и развел ветви руками. Пусть с легкой штриховкой от других ветвей, до которых не добраться, но видно стало намного лучше.

Оказавшись в центре костровых окружностей, Полина опустилась на землю. Кажется, она что-то говорила. Вслух, в никуда. На этот раз я был далеко, отсюда не слышно. Через пару минут белая фигура избавилась от одежды, босые ноги заняли место в центре круга, и к хмурым клубящимся небесам вскинулись лицо и руки.

Я любовался и при этом ежился, кожа пошла мурашками. Не май месяц, однако.

Полине было все равно. Кажется, холод не проникал в ее сознание, он был несущественным фактором, он отвлекал от главного. Обнаженная и маняще-недоступная, Полина была царицей ночи, чарующим призраком, волшебным наваждением, рожденным в смутной синеве дремлющей природы. Ночной дух лесов и вод, она пришла смутить сердце некстати попавшего в дремучие дебри путника. Сковать цепями наведенных чар податливый разум, изголодавшийся по зрелищам и событиям…

Кажется, я понял Пушкина. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье…» Заглядевшись, я еще подался вперед и рухнул. Кубарем покатился под горку, потом меня словно током шибануло… и вот я здесь, в слушающемся мысленных команд пятом измерении, где все шевелится и живет своей жизнью.

– Кто здесь? – повторила озиравшаяся Полина.

На ней снова был белый балахон, босые ноги прощупывали почву перед собой и мягко наступали, стараясь не хрустнуть веткой и ничем не нарушить покой просыпавшегося леса. И как ей не холодно?

Я ждал. Наверное, так ощущает себя рыба в аквариуме: вокруг что-то происходит, появляются и исчезают люди, а она, слившаяся с интерьером, глядит из-за стекла на чужую жизнь, частью которой как бы не является. Она сама по себе – пока не придет время кормежки. Или пока аквариум не разобьют.

На поляне Полина никого не нашла и вновь отправилась за пригорок. Мне же не терпелось разобраться где я, что это и как оно работает. А еще – как употребить его для собственной пользы.

Итак, оно явно не от мира сего, оно меня слушается, и оно многое умеет. Что именно умеет? Разберемся. Если дадут разобраться. У такой штуки должны быть хозяева, и что-то подсказывало, что ближайшие часы я проведу незабываемо. Передо мной вряд ли дело рук человеческих, если судить по виду и возможностям. Нечеловеческое я мог представить в двух видах – как мистику и как фантастику. Без разницы, что окажется правдой, в обоих случаях мне не поздоровится. Ввалился без спросу. Возможно, где-то наследил или что-то случайно испортил. Чуждый менталитет – потемки. Насколько чуждый – даже подумать страшно. Достаточно вокруг посмотреть.

Как определить место, куда я попал? Изделие далеких инопланетных цивилизаций. Корабль-капсула пришельца из параллельного мира. Сохранившийся реликт древних рас. Творение других обитателей нашей планеты, о которых люди не в курсе. Машина времени, которую гость из будущего оставил без присмотра. Или убежище демона, вызванного неким чародеем, существование которых (обоих) до сих пор считалось детскими сказками. Как бы то ни было, современная наука создать такое не в состоянии. А это значит…

Первый контакт! Я – избранный! Произошло величайшее событие, и с этой минуты жизнь человечества пойдет по другому пути.

Не факт. С учетом, что я вломился без приглашения, другой путь может оказаться тупиком, если не чем-то похуже.

Или приглашение было? Что-то же впустило меня внутрь.

И что же я сделал? Раскомандовался. Если бы кто-то так же вел себя в моем доме, ему, обещаю, не поздоровилось бы. Переворачиваем ситуацию, и выходит, что в скором времени мне предстоит получить люлей от черта или от космического пришельца. Или кто тут окажется хозяином этой штуковины.

Кстати, о хозяине или хозяевах.

– Здрасьте, – громко сказал я.

Никто не откликнулся. То ли нашего языка не понимают, что странно при таком уровне технологий, то ли по натуре невежливые. Обидно, если второе. А ведь явно не первое – мысли даже их техника читает, а на прямое приветствие они, видите ли, не реагируют.

Или высказанная фраза для их сознания звучит некорректно. Вдруг желать здравия столь коряво – это для их традиций как бы наоборот?!

– Простите, если случайно обидел, мне очень неловко, что так получилось, и, если разобраться, я вообще здесь не по своей воле. Уверяю в своем дружелюбии, ничего против вас не имею, кем бы вы ни были и как бы ни выглядели. Эй, ау! Я с вами разговариваю!

Опять тишина. Тогда я задал конкретный вопрос, который, как мне показалось, нельзя истолковать двояко:

– Есть тут кто живой?

И снова тишина. И – никого. Только стенки, как уже упоминалось, шевелятся. Живых организмов, как они мне представлялись, здесь, видимо, не было, но само помещение казалось живым. Возможные хозяева, похоже, в отъезде, временном или постоянном (как же хочется надеяться на последнее!). Думаю, на правах заместителя пришельца, по какому-то стечению обстоятельств допущенному в святая святых, можно перейти к детальному осмотру – вверенное мне имущество приказам подчиняется, значит приняло за хозяина. Этим стоит воспользоваться.

«Убери окна», – приказал я.

Они убрались. Точнее, затянулись. Меня окутало тесноватое пространство в зеленовато-коричневых тонах. Как бы пародия на человеческое жилище. Я находился в миниатюрном холле. Из пола торчал непонятный нарост размером с большую табуретку, напоминавший криво спиленный пенек. Непропорциональные стенки в скругленных поверхностях имели замысловатый вид, в них было три выемки разного размера – назовем их, для порядка, комнатами. Впрочем, что это за комнаты, если в двух вертикальных едва поместишься стоя, как в лифтах эконом-класса, а третья – их совместный по величине горизонтальный аналог, расположенный на среднем уровне. Не комнаты, а, скорее, камеры – две стоячие и одна лежачая. Собственно, все.

Я пристальнее изучил последнюю из камер-выемок. Она поперечно вдавалась в ту часть стены, что не открывалась в виде окон. Похоже на встроенный сейф без дверцы. В ней великаны могли бы хранить пачки денег размером с наволочку, если не с простыню. Кстати, выемка вполне годилась, чтобы влезть и в полный рост растянуться, а после бессонной ночи вздремнуть не мешало. Заодно не мешало перекусить.

Это необходимо протестировать. Бурый вырост по центру «комнаты» оказался теплым и мягким. Не возражая быть использованным в роли стула, он подставил свой горб под мое седалище, и я объявил с предвкушаемым удовольствием:

– Хочу есть!

Сначала ничего не произошло. Я даже решил, что не сработало. Сработало. Но как! Из стены выросли и потянулись ко мне склизкие щупальца, ветвистые и пористые. Брр.

– Стой! Не хочу! Совсем не хочу!

Сердце исполнило тушь в обратном порядке и остановилось. Щупальца поколыхались в воздухе еще несколько мгновений, после чего их втянуло обратно в стену.

Еда или угроза? Повторить духу не хватило. Как-нибудь потом. Пока попробую что-нибудь проще. То, что безопаснее.

– Пить! – приказал я, решив для порядка проверить и эту возможность.

В стене образовалась ямка, ее заполнила прозрачная жидкость. Я нагнулся, принюхиваясь. Запаха нет, похоже на воду. Довериться? Если до сих пор Оно (в детали этого пришедшего в голову термина я пока не вдавался) меня не убило, то зачем делать убивать теперь, да еще столь изощренным способом?

Желая зачерпнуть, я протянул руку… и чуть не свалился со своего пенькообразного «стула»: ямка с водой вылезла из стены и отделилась, преобразовавшись в подобие стакана. Тепловатый и волглый, он лег в ладонь как влитой. Я отпил. Вода. Чистейшая, без цвета, вкуса и запаха. Нет, вкус был – настоящий родниковый, живой. Кажется, жить можно. К тому же, если те щупальца – со вкусом колбасы…

Колбаса – дело второе, в мечтах давно витал иной продукт.

– Хочу хлеба!

Ничего не произошло. Даже через минуту. И через две. Ждать больше не имело смысла.

Попробую более детально. В уме как можно отчетливее нарисовалась горячая буханка, я покрутил ее перед мысленным взором, представив хрустящую корочку со всех сторон. Сдобный мякиш практически чувствовался на языке.

– Хлеба! – ушел в пространство повторенный приказ.

Эффект тот же, то есть нулевой. Выполняются только стандартизированные команды, чей полный список я с удовольствием бы проштудировал. А где ж его взять?

Пока обойдемся «методом научного тыка».

– Спать хочу!

Выемка, к которой я уже присматривался на предмет прилечь, приглашающе осветилась, ее кривые поверхности озарились мягким мерцанием, а у дальней стенки возник нарост, имитирующий подушку. Надо же, я, оказывается, угадал, это действительно спальня. Или спальней становится любое место, где хозяин или гость изволят прилечь? Кстати, хороший вопрос: в каком качестве рассматривают меня? Главное, что не пленником. Украсть и увезти меня на чужую планету никто не пытается, экспериментов тоже пока не проводят.

Пока?!

Нет, думаю, не проведут – тех опытов, о которых судачит желтая пресса. Чтобы примитивно вскрыть и посмотреть, как я устроен, не требовалось размещать меня здесь со всеми удобствами. О прочем, о чем с гордостью рассказывают контактеры, «похищенные» иными расами, остается только мечтать: если симпатичная пришелица решит узнать, каковы в постели гомо сапиенсы, думаю, я не разочарую. Тренировки с Сусанной не прошли даром, и за время, проведенное в одиночестве на природе, я настолько по таким делам соскучился, что готов активно пококетничать с инопланетяночкой в интимной обстановке. Благо, все условия уже созданы: теплый полумрак, мерцающая кровать…

А вдруг экспериментаторша только и ждет, когда я лягу? Ну… лишь бы гуманоидом оказалась, и чтобы обводы пофигуристее. Дальше все будет просто: не понравится мне она – у меня ничего не получится, прямая взаимосвязь. Поэтому в ее интересах подобрать себе внешность, чтобы «эксперимент» удался. Не думаю, что силы, которые создали окружавшее меня чудо, не умеют меняться под нужные условия.

Сказал «создали»? Возможно, не создали, а вырастили – не зря же внутри все такое непостоянное, видоизменяющееся в зависимости от приказов хозяина.

А что делает человека… или нечеловека хозяином? Право владения. Владелец может наделить кого-то правом пользования. За неимением других хозяев, получается, что хозяин – я, ибо пользуюсь. По-моему, логично.

В потустороннем помещении, в котором я очутился, имелись еще две пустых выемки размером с кладовку, одна побольше, другая поменьше. Любопытно, для чего служат они? Если не выяснится иное предназначение, пусть остаются кладовками. В целом местечко мне понравилось. Не мешает перетащить сюда барахло и расположиться со всеми удобствами. Завтра же сделаю это. Точнее, сегодня, если посмотреть на часы. Но не сейчас. Выбежав на воздух по природной надобности, я заодно прихватил рюкзачок и лук со стрелами – они все еще оставались на дубе после моего неспециального ухода.

С чувствами выполненного долга и глубочайшего удовлетворения я вернулся в подпространственную хижину, которую отныне, до жесткого предъявления прав истинными хозяевами, считал своей. Ботинки полетели в сторону, я влез на чудесный мягкий помост (или как его еще назвать) и блаженно вытянулся. Заинтересованная в «контакте» иноплатеняночка, к сожалению, не явилась, и сны сменили явь уже через секунду.

Не знаю, снилось ли что-то. Первое, что вспомнилось по пробуждении – детская сказка про Машу и медведей. «Кто-о спа-ал на моей постели?!»

Я вскочил и бешено огляделся. За время отсутствия меня как личности ничего не изменилось. Наручные часы показали, что организм выключался почти на двенадцать часов. Неплохо. Так спалось только после бессонных суток на учениях. Вот что значит оказаться в безопасности.

В безопасности? Это бабка надвое сказала. По отношению к внешнему миру и прежним проблемам – да. А чем грозит захват чужой собственности? Вопрос насущный, но от творения рук нечеловеческих угрозы не ощущалось. Наоборот. Хижина слушалась меня, защищала, старалась угодить. Иными словами, воспринимала полноценным хозяином. Открывшаяся панорама продемонстрировала окрестности, где по-прежнему гулял ветерок, неслись облака, недовольно шумели деревья. Выбравшись «на улицу» размяться, заодно я решил сбегать в землянку за оставшимися вещами.

В землянке все было по-прежнему. Через несколько минут кострище, где я обычно готовил еду, ожило, пламя принялось лизать закопченное дно котелка с водой.

Имущества у меня набралось на три рейса. Неплохо же в лесу разжился. Спасибо сослуживцу.

Кстати, о птичках. Я написал записку: «За меня не беспокойся, ушел по делам. Некоторое время поживу в другом месте. Все вещи – со мной, отдам позже, когда вернусь сюда».

Пока вода грелась, я совершил две ходки с переправкой через реку на самодельном плотике. По пути ничего не утонуло, хотя порою вещи и припасы проявляли непозволительное своеволие. Я свалил все в большой кладовке Хижины (буду пока называть ее так, именно с большой буквы) и вернулся к огню. Вода кипела. Разбавив ее холодной, я разделся догола и с удовольствием помылся. Можно начинать новую жизнь.

Торжественное настроение, в котором я прибыл обратно к Хижине, не покидало, воображение рисовало радужные перспективы. Подпустив в голос хозяйскую нотку, я возвестил:

– Откройся!

В мечтах я уже лежал на удобной, хотя и непривычной пористо-гладкой (не спрашивайте, как это возможно) кровати, наслаждаясь теплом и любуясь внешней прохладой сквозь панорамные «окна».

Хижина не отворилась.

### Глава 6

Я снова сидел в землянке, без еды, с жалким остатком вещей, хмурый и злой. Даже спичек не было. И телефона. Все – там, в проклятой Хижине, гром ее разрази, ловушку для лесных недоумков. Все сгинуло в потустороннем мире, портал надежно захлопнулся. Здесь у меня остались одежда, нож, удочки, котелок, ведро и мыло. Робинзон, дубль два.

Мечтал жить по-новому? Получите.

Факт, что я остался без спичек, бросил меня к кострищу – раздувать прогоревшие угли. Упс. Видимо, я слишком долго ругался с неотворявшейся Хижиной. Ни одной искры не вспыхнуло, а недавнее мытье пошло прахом – лицо и волосы покрылись слоем пепла, сделав меня похожим на коренного жителя ада, какими их изображают старинные иллюстрации.

Весь на нервах я отправился на рыбалку – совместить три дела. Рыбы наловить (хотя, говоря по правде, на фига она мне, если спичек нет?), понаблюдать за исчезнувшим порталом, не так давно носившим теплое имя Хижины, и просто посидеть, подумать. Последнее было наиважнейшим.

Если хватит сил, помыться можно в речке. Жаль, что потом согреться не получится. Отложим, пока не припрет.

Рыбка не ловилась. Мысли не думались. Только ругалось хорошо – долго и многоуровнево. К сожалению, это было неконструктивно и к исправлению ситуации не располагало. Даже к ее пониманию. С трудом прекратив крыть последними словами себя и создавшую меня природу, я принялся задавать вопросы. Куда сгинули мои вещи? Вообще, что это было, дьявол его подери и покроши на мелкие полосочки? Я ведь понятия не имею, что это за штука. Но как же было здорово ощущать себя ее хозяином. «Пить хочу!» – и тебе питье… «Спать хочу!» – и кровать…

Лампа Аладдина, безвозвратно утраченная. Выпущенная из рук Емелина щука. Золотая рыбка, выполнившая три желания и махнувшая на прощание хвостиком.

Теперь не важно. Неизвестная штука, будь она трижды сказочной и четырежды инопланетной, сгинула вместе с моими вещами. Поблагодарю судьбу, что не со мной.

А любопытно, куда забросили бы меня обстоятельства. С кем познакомили бы. Чему научили.

Хватит сослагательного наклонения, нужно смириться, что я потерял Хижину. Допускаю, что вернулись загулявшие хозяева и провалились через подпространство в свои галактические тьмутаракани. Но если так, если они откуда-то вернулись в Хижину… то откуда? Что они в наших лесах забыли? И еще одно: мудрый хозяин не оставит ценную вещь без присмотра. Тем более, никто не даст штуковине, на которой прибыл в другой мир и, соответственно, собирался вернуться обратно, подчиняться аборигенам.

Опять же – мои вещи внутри. Тот, кто забрал Хижину, должен увидеть, что в ней обосновался новый житель. Неужели нельзя было чужое вернуть? Еще я был бы не против, чтобы нечеловеческие существа поизучали меня, скажем, на предмет разумности. Ради знакомства с иным разумом я на многое пойду. Только непохожа их разумность на нашу, если допускают логические ляпы вроде передачи власти постороннему, пусть даже на время.

В таком случае, Хижина могла быть обычным автоматическим зондом. Сделала свое дело и растворилась в небытие, теперь ищи-свищи ее в другом времени-пространстве. Узнать бы, какое такое дело у нее здесь было и куда она с результатами отправилась.

Кстати, а кто сказал, что Хижина куда-то отбыла? Может, она опять затаилась, и нужно очередное волшебное слово произнести? Я превратил бесплодную ловлю и вновь переправился на плотике к исчезнувшему порталу.

– Откройся! Оупен! – говорил, молил, требовал я и даже ругался, пробуя все, что мог придумать. – Сим-сим, муть твою через плечо и едондер через коромысло! Родненькая, миленькая, ну пожалуйста, смилуйся, приоткрой дверочку…

Фигушки. Штука исчезла со всем моим скарбом окончательно. Я пересек речку обратно на свою сторону и на прощание еще раз окинул взором былое пристанище чуждой цивилизации. Порыв ветра нес сухую листву, и взгляд, помнивший, где искать возможную преграду, увидел ее – слегка колыхавшийся в воздухе прозрачный овал, вроде бы пропускающий листья… а вроде и нет.

Не овал, а горизонтально лежащий эллипс. Значит, не зря летающие тарелки дисками изображают? Кто-то их уже видел и, возможно, пользовался?

Не менее шести метров в длину, около трех в высоту. Ни за что не заметить, если не знать что и где искать. Помещения внутри чудо-диска от одной гнутой стенки до другой составляли примерно четыре, максимум пять метров, значит здесь явно не четвертое измерение. Наше оно, родное, только замаскированное. Камуфляж – высший класс. Ощущение создавалось, что листва действительно летела сквозь – если, повторяю, не знать о том, что ищешь.

Я вновь переправился к обнаружившейся находке. Вот же она. Можно пощупать, можно обойти, только внутрь почему-то нельзя попасть. Ни одно из вновь повторенных заклинаний не сработало. Не солоно хлебавши, я раздраженно запустил в некоммуникабельное НЛО прибрежным голышом.

Полная иллюзия, что тот пролетел насквозь и грохнулся на землю с другой стороны. Или не иллюзия?

Я не поленился, обошел. Камень лежал там, где и должен. Пролетел сквозь?!

– Ага! – взбодрился я и, разогнавшись, попробовал повторить полет камня собой.

Прыжок вмял меня в преграду и отбросил назад.

– Что б тебя разорвало на мелкие кусочки! – вырвалось у меня при встрече копчика с почвой.

Стоп, ругаться нельзя. Мало ли, вдруг оно поймет буквально. Или, что еще хуже, поймет правильно и обидится. Я потер саднившую задницу и сменил тон:

– Прости, дорогуша, кретина неразумного. Здоровья тебе и долгих лет. И если слышишь, может, пустишь постояльца недавнего?

Нет.

Ладно. Подумаем еще. Пропускает только неживое? Будем экспериментировать. Жаль, что у меня нет ни лука для охоты, ни рыбы. Даже кузнечики свое отскакали.

Я залез снизу, как автомеханик под машину, и поводил рукой. Под замаскированным диском между его дном и травой была пустота. У меня волосы зашевелились. Так не бывает. Почва не примята, каждая травинка на своем месте, а прямо над всем этим – неизвестное нечто, которое не пропускает внутрь. Висит, как магнит над другим магнитом.

Осенила новая идея. Я зачерпнул воды и плеснул на незримую преграду. Точнее, внутрь нее.

Вот это эффекты, куда до них нашим компьютерным. Наши только изображают реальность, здесь вода по-настоящему оказалась внизу. Но не сразу. Хотя иллюзия полета капель, признаюсь, выполнилась на «отлично», не придраться. Круто. Как говорится, не верь глазам своим.

Взгляд упал на тяжелую заковыристую корягу. Я запустил ею в Нечто. Как и камень, она пронеслась насквозь и упала с другой стороны.

Пропускает только большие неживые предметы? Или настоящим хозяином выставлены именно такие настройки, и при желании их можно менять? Эх, знал бы я, когда оно меня слушалось.

Еще час возни с хижиной-невидимкой ничего не дал, она не поддалась ни на одну из моих провокаций. Нужно вернуться сюда завтра с новым снаряжением. Например, хотелось испытать нечеловеческую штуковину огнем.

А спичек-то…

Проблему номер один – огонь – нужно решить в первую очередь. Я отправился за спичками. Не в деревню, не дурак. Чужака заметят, возникнут вопросы. Надо идти к трассе.

Едва непролазная дремучесть перетекла в некое подобие проходимости, посреди охотничьей тропы обнаружился засевший в грязь внедорожник. Черный, массивный, грозный. И совершенно беспомощный. Из-под колес постреливали в сторону деревьев коричневые ошметки, насилуемый мотор огрызался. Водитель безуспешно пытался вызволить неуместного в живой природе стального мастодонта из лап матери-земли и препроводить к отчиму-асфальту.

В машине был только водитель. Ненамного старше меня, он выглядел совершенно дико в этой глуши – в белой сорочке, при галстуке, в некогда начищенных до блеска штиблетах. В таком виде – на джип-триал? Или что там еще понадобилось ему вне дорог и поселений. Ладно бы, если б на романтическое свидание на природу – к речке там или на пикничок, но некой особы, ради которой стоило лезть в дебри, в салоне не наблюдалось. Все населенные пункты, где могла жить зазноба, тоже остались позади, дальше сплошные леса. Такое ощущение, что мужик выбрал направление и поехал, пока дорога не кончится. Знаю, бывает такое настроение. Или он мог на спор в грязь полезть. Не буду гадать, лучше воспользуюсь подарком судьбы.

– Помочь? – осведомился я, выходя из леса.

Водитель смерил меня быстро угасшим взглядом. Ну да, не бугай из породы тяжеловозов, такая уж у меня конституция. Парень как парень: охотничий камуфляж, свитер, высокие гов… грязедавы. Пятнистая бандана прикрывала отросшую копну волос. Нос курносый, глаза серые. Судя по вторично поднятому и уже с другим выражением просканировавшему меня взору водителя, все это запечатлелось в его мозгу, как на фотографии. Наверное, в органах работает, именно там учат смотреть т а к – чтобы наизнанку выворачивало. И почему-то сразу чувствуешь себя виноватым.

– Чем здесь поможешь? – Он проскрежетал зубами, покосился на навигатор и обреченно врезал кулаком по рулю. Тот со злобой тявкнул в ответ. – И понижайку, и блокировки включил, без толку.

Похоже, с внедорожной техникой он не дружил. Я далеко не специалист и даже не любитель, но не назвал бы ситуацию безвыходной. Как бы глубоко машина не засела, спасение есть, и называется оно – лопата. Другое дело, что человек при галстуке и в остроносых штиблетах, который приобрел колесный танк стоимостью много миллионов, с собой обычно возит шампанское, а не вышеупомянутый инструмент.

– Недавно за рулем?

Мой вопрос вызвал лавину возмущения, которое быстро перетекло в оправдания:

– С восьми лет! Но! Я пятикратный чемпион по ралли! Я гонщик, а не дерьмолаз!

– Чего же влез в это корыто? – Я легонько пнул по засевшему колесу.

– Лучше платят. Не представляешь насколько. – Собеседник протянул мне руку. – Артем.

– Олег.

Рукопожатие скрепило знакомство.

– Вижу, ты в этом разбираешься, – в голосе Артема появилась надежда. – Что порекомендуешь?

Я обошел вокруг трех тонн железа, пластика, кожи и резины, на которые обиделась тракторная колея. Вручную не вытолкать, козе понятно. Была бы это легковушка или паркетник – без трактора не обойтись, но полноценный рамный внедорожник – танк на колесах!

– Электронных душителей отключил? – Я припомнил подсмотренное и подслушанное на джиперских покатушках.

– Сразу как только увяз.

– Раньше надо было.

Артем развел руками.

Черный монстр не сидел на брюхе, что хорошо, но все четыре залепленные грязью гладких окружности (сейчас их стыдно называть колесами) вертелись на месте, как пропеллеры самолета. Резина забилась глиной настолько, что превратилась в коричневые обмылки.

– Давление в шинах спускал? – продолжил я, чувствуя себя профессионалом по сравнению с попавшим не в свою тарелку горе-чемпионом.

Брови Артема освоили скалолазание:

– Колеса разбортируются.

Как говорил Козьма Прутков, узкий специалист подобен флюсу. Не хотелось, чтобы однажды такой Артем погнался за мной по ровной дороге, но сейчас я чувствовал себя королем.

– Спусти до одной атмосферы. Можно до ноль-восемь. При вращении грунтозацепы самоочистятся…

Лицо Артема посветлело:

– Пятно контакта увеличится, появится шанс. Если не засядем окончательно…

Проведя нехитрую операцию, он осторожно нажал на газ. Я подкидывал ветки под колеса, едва уклоняясь от периодических грязевых фонтанов. Дело пошло. Порычав и поругавшись, а также выпустив на волю заволокшую полнеба вонючую струю, огромный скунсогиппопотам выполз на твердую поверхность.

– Спасибо! – Артем махнул мне из-за приопущенного стекла.

Внедорожник аккуратно развернулся по всхлипывающей топи, жадно чавкавшей в надежде вернуть добычу.

– Не за что. Спичек не одолжишь? Мне с собой надо, хотя бы несколько.

– Зажигалка подойдет?

– Конечно, если не жалко.

Получив желаемое, я ответно помахал рукой, и меня вновь поглотили дебри. Правда, уши еще долго слышали мат Артема, крывшего не везде присутствовавшую в этой «сраной провинции» сотовую связь.

Перед глазами снова пронеслись события последних месяцев. Эх, Вадик, Вадик, зачем приперся домой не вовремя? Находился бы в рабочее время на рабочем месте и был жив-здоров, а девчонка не выдумывала бы про щеночков, Сусанна продолжала бы пользоваться моими услугами в качестве разгонщика скуки, а я…

Мысль оборвалась: у землянки меня ждал сюрприз. Толпа народа. Толпа не толпа, а несколько представителей исконно городского населения слонялись по местности, что-то высматривая и вынюхивая. Все, как на подбор, в черном, при галстуках и по размерам не меньше серванта с антресолями. Каждый. Целая секция мебельного магазина в гостях у предков. Имеются в виду окружающие дубы.

Заныло в районе души, и она мгновенно переместилась в нижние сферы. Не зря Артем так матерился.

А не приятели ли это утопшего? Они городские, и тот явно был городской.

– Где он, мать-перемать?! – гремел по лесу гнусавый командный голос. – Его телефон отключен. Ты же головой ручался!

Уже выучивший местность как свои две ноги и прочие пальцы, кружным путем я просочился по бурелому к чудесному местечку – видимость отсюда прямая, слышимость достаточная, и убегать, если понадобится, есть куда.

– Ручался, – послышался виноватый голос не видимого мне Игорехи. – А что я мог сделать? Механическую зарядку только вчера нашел, отдать не успел. Следить что ли?

– Значит, следить! Прежде, чем мне за него башку оторвут, я тебя псам скормлю, ты меня знаешь.

Выговорившись, гнусавый снизил тон до дружески-доверительного:

– Прости, накипело. Не представляешь, сколько на карту поставлено. Давай рассуждать логически. Куда он мог пойти? По работе к кому-то мог? Он же по линии загранпутешествий подрабатывал, а у тех, кто туризмом занимается, возможности неимоверны. В какой стране его теперь искать?

– Не надо нигде искать, здесь он где-то, поблизости. Далеко не уйдет, да ему и не к кому идти, мы с ним об этом не раз говорили. Видите, он костер жег совсем недавно. Мылся. Ведро мокрое и мыльное. Вон его бирюлька на ветке висит.

Бирюлька – это снятый во время мытья медальон, забытый на ветке, когда мысли витали в облаках и других эмпиреях. Тот, что достался от утопшего парня. Который очень старался спасти его от противника. Вопрос: почему?

И тут меня словно метеоритом прикокошило. Мозги инеем присыпало. А если медальон – ключ от двери в Хижину? С ним я право входа имел, без него – нет.

Тогда тот парень… Выходит, он тоже имел отношение к тарелке-невидимке? Знал, что к чему. Иначе не стал бы спасать медальон.

Стоп. Еще раз. Загадочный медальон принадлежал парню, которого угробили двое деревенских. Угробили не просто так, а за что-то конкретное. Узнать бы.

Кстати, их знает Игореха, они все вместе гоняли ночных плясуний. Вот ниточка, что приведет к разгадке. Но в сложившихся обстоятельствах…

Теперь бывший сослуживец – враг. Почему он предал меня?

Вопросы. Я обязательно найду на них ответы. Потом. А пока…

Ноги сами поволокли упиравшийся разум в сторону землянки. Не в самое пекло, а за поленницу, где я мылся.

– Кирилл Кириллыч, Артем дозвонился! – раздался очередной голос. – Наш подопечный недавно у машины ошивался, спичек просил.

Кирилл Кириллович? По словам Игорехи – мой адвокат!

– И? – Гнусавый насторожился.

– Ушел обратно в лес.

– А Артем что? Сам задержать не мог?

– Говорит, что нанимался водителем. Каждому платят за свое.

– Я ему припомню. – Гнусавый, названный Кирилл Кириллычем, нехорошо выругался.

– Спичек у него как у Бога возможностей, – сообщил Игореха. – Я на год снабдил.

– Выходит, раскусил он нашу игру? – громко осведомился Кирилл Кириллович. – Что его насторожило? Может, ты сболтнул что-то?

– Да вы что? – открестился мой двуликий сослуживец, к которому, очевидно, был обращен вопрос. – Я его последняя надежда.

– Куда он может податься еще?

– Некуда ему, – с ноткой обрадовавшей меня печали пробубнил Игореха. – Здесь единственное убежище, где никому не взбредет в голову его искать.

«Никому не взбредет в голову его искать». Ну-ну.

– «Ушел по делам, – процитировал или зачитал вслух гнусавый голос. – Некоторое время поживу в другом месте». В другом!

– Да нету у него другого… – попытался доказать истину Игореха.

Кирилл Кириллович думал недолго.

– «Ушел по делам». Представляю, какие у него дела. Так, всем, отсюда цепью – в сторону машины. Если не найдется, потом к трассе. Прочесать все. Из-под земли достать.

Инородные для леса люди в черном ломанулись в чащу. Ломанулись – не преувеличение, именно так, в прямом смысле, только треск стоял. Одно слово – шкафы, хоть и люди. Только последний, самый хлипкий (размером всего с комод) замешкался, вернувшись к поленнице за моей «бирюлькой».

Снова мои ноги соображали быстрее мозга. Несколько шагов-прыжков, и меня взметнуло на верхушку дровяной кучи, где подхваченной сверху увесистой чуркой я ударил в успевший выскочить из кобуры направляемый мне в грудь пистолет.

Грохот потряс лес. Пуля попала в чурку. Чурка – в грудину чересчур умного товарища. Прихватив медальон и выпавший из чужих рук пистолет, я бросился наутек.

Вектор треска позади меня резко сменился.

– Не стрелять! – вопил Кирилл Кириллович, радуя мне душу.

Погоня. Куда же без нее в наше нескучное время. То тебе что-то от кого-то надо, то кому-то от тебя. Первый прием карате – суметь убежать. Каратист из меня никудышный, но когда на кону жизнь… Теперь могу с гордостью заявить: эстафета по непроходимому лесу, то есть бег с препятствиями, где в качестве эстафетной палочки собственная шкура – мой конек. Хотя, возможно, дело в форе, которую на пересеченной местности лесной костюм даст любому классическому. Он и дал.

Раздался очередной грохот, сорвавший с деревьев птиц. Одновременно рядом со мной свистнуло, а впереди чмокнуло, осыпав корой вековой сосны. Трансформатор, именуемый сердечной мышцей, едва не перегорел от избыточного напряжения, но, к счастью, ноги продолжали думать за остальной организм. Справлялись неплохо.

– Живым! Живым, я сказал! – снова дал мне шанс родимый Кирилл Кириллович, отставший от остальных.

Новых выстрелов не последовало. Не покидало ощущение, что сзади на меня гонят стадо бизонов. Засевшее в бункер сознание подкидывало неаппетитные картинки, извещавшие о последствиях встречи в пункте «С» несущегося в точке «А» меня и быстро приближавшегося из точки «В» фыркающего галопирующего стада. Такая вот задачка со многими неизвестными в начале и плачевным результатом в конце.

Руки вспомнили про то, что сжимали. Спешно нацепив на грудь медальон, я передернул затвор трофейного пистолета, обернулся, и вся обойма унеслась в преследователей.

На секунду воцарилась непредставимая невыносимая тишина. А я бежал дальше.

– Чего встали, считать не умеете? – перешел на контральто Кирилл Кириллович.

Бизоны задним числом пересчитали выстрелы, погоня возобновилась.

Лес кончился. Кусты. Спуск. Речка. С отчетливым бульком закинув пистолет в воду, я кинулся ничком на поджидавший плотик. Гребки взбили ледяную пену, ноги намокли, а шум позади приближался со страшной скоростью.

Громко высказав все, что думают о моей ни к чему не причастной маме, пусть земля ей будет пухом, чернокостюмные гориллы скопом грохнулись в воду. От случившихся волн меня едва не снесло с плотика. Зато подтолкнуло к другому берегу. Спасибо, однако.

Кирилл Кириллович в реку не полез, Игореха вообще не появился на берегу, остальные гребли, проклиная неудобную одежду.

Выскочив на противоположный берег, я достиг Хижины и взвыл трясущейся душой, теребя в руке возвращенный дорогой ценой медальон:

– Откройся! Прошу! Умоляю!

Чудо свершилось, в воздухе образовался знакомый проем.

– Хозяин не вернулся? Тогда я буду за хозяина. Закройся! Сделай невидимым и неслышимым, не дай им на нас наткнуться! Открой панораму! – выпалил я, мешком валясь внутрь.

Грудь вздувалась, ноги подкашивались, я практически рухнул в настенную выемку, игравшую для меня роль кровати.

Взобравшиеся на берег преследователи пронеслись мимо. Лица удивленно оглядывались, выражение соответствовало эмоциям любой мебели, обнаружившей, что мир не так прост, как представлялось до сих пор.

Я впал в транс. Взгляд остановился, рот открылся, дыхание напоминало землетрясение. Несколько проведенных на полу бесконечных секунд частично вернули к жизни, но первый же новый шорох заставил тело подскочить. С луком в руках я забился в угол кровати и прислонился к теплой стене, ласково огладившей меня благожелательной волной.

И тогда я почувствовал себя в безопасности.

### Глава 7

Гнусавый Кирилл Кириллович с бригадой еще дважды возвращались на поляну, вновь и вновь они прочесывали каждый кустик, даже пробовали каблуками землю на прочность: вдруг обнаружится подземный ход? Тщетно. Я взирал чуть сверху, куда волшебная Хижина по моему приказу приподнялась над землей, чтобы преследователи спокойно бродили снизу. Через час операцию на поляне свернули, поиски переместились куда-то дальше.

Я ожил. Неподвластное уму чудо вновь признало меня хозяином, жизнь опять стала прекрасна. Сначала я попил, затем попросил поесть и рискнул откусить от появившихся щупалец. Одно напомнило докторскую колбасу, другое – клецки из супа, то есть вареное тесто. Третье, сочное до невозможности, оказалось заменителем овощей. Превосходно, от голода не умру, даже если придется выдержать долгую осаду. А если умру, то не от голода, это точно. Хорошо бы не нажать какую-нибудь «красную кнопку», ведь никто не знает, как выглядит ее инопланетный заменитель. Режим самоуничтожения обязан существовать у любой техники, если она хотя бы теоретически может попасть в руки противника. Или в руки несмышленого дитя. Обидно, но ко мне больше подходило последнее. Для таких случаев техника обычно имеет «защиту от дурака». Странно, что она не сработала и пустила меня внутрь, почему-то позволяя командовать. Что же получается: я обманул хитрые настройки, или в чужой градации даже до дурака не дотягиваю?

Позволю себе подольше оставаться в блаженном неведении.

Я провел более полный осмотр помещений. Судя по высоте скругленного потолка, без углов переходившего в стены, здесь имелся чердак.

– Открой вход на чердак! – раздался мой довольный приказ Хижине.

Она не открыла.

– А в подпол?

Аналогично. Итак, чердак с подполом заперты. Предположим, там находится автономная система питания, типа дизель-генератора у человеческих сооружений. Тогда любопытно: какое здесь топливо? Атомная батарейка? Сколько эта хреновина (прости, Хижина, за нехорошее слово, беру обратно) это достижение неведомой цивилизации здесь висит? Год? Сто? Тысячелетие? Чем подпитывалось все это время?

От заоблачных сроков заурчало в животе.

– А как насчет туалета? – взволновался я.

В таком маленьком помещении даже с учетом огромных запасов еды и питья… нет, не даже, а именно с учетом огромных припасов еды и питья я не выдержу и двухдневной блокады.

В маленькой кладовке, еще мной никак не задействованной, из пола выросло нечто вроде большого ночного горшка.

– Спасибо, – сказал я, подходя ближе. – Ты не обидишься, если сюда…

Эксперимент показал, что Хижина не обидится. Все, что попало в горшок, мгновенно всосалось внутрь. Включая запах.

– Надеюсь, клецки и колбаса у тебя делаются…

Я не договорил, решив для себя, что здесь обязана быть другая технология. Думать так было спокойнее, хотя, к примеру, на земных космических кораблях замкнутые системы жизнеобеспечения давно считаются нормой.

Стало понятно, как я попал сюда впервые. Кувыркаясь по косогору после падения с дерева, организм посылал в мир единственное желание – спастись любым способом, меня и приняло на борт. Все просто. Теперь нужно понять, какие желания выполняются и как, а какие нет и почему.

Кроме сказанного в отношении еды и наоборот, за несколько часов выяснилось следующее. Хижина умела следующие фокусы. По приказу хозяина пропускала внутрь. Делалась невидимой в одну сторону. Причем, в любую. Делала владельца неслышимым, отсекая происходящее внутри от ушей посторонних, или специально делала слышимым, чтобы словно через усилитель общаться с теми, кто снаружи. Я пообщался с двумя сороками, которые зачем-то прилетели на поляну. Их как ветром сдуло. Если раньше у сорок не было собственной религии, теперь будет.

Еще можно закрыться в Хижине от мира, создав абсолютную тишину, а внутри включить свет. Откуда он берется, я так и не понял. Светились сами стены. И потолок. И пол. И кровать. Даже горшок. Включая его дно. Брр.

Кстати, горшок оказался с возникающим в нужный момент фонтаном, то мыльным, то кристально-чистым. По требованию. Этакое инопланетное биде. Неплохо, если честно, и это явный намек на гуманоидность владельцев. Или правильно – гуманоидство? Я не силен в научных терминах. К тому же, Хижина, как мне кажется, создавала необходимое под конкретные запросы. Или учитывала предыдущий опыт. Или влезала в интернет, откуда черпала знания о людских потребностях. Допускаю, она хотела сделать мне приятно. И как бы я ни удивлялся неведомым возможностям, а благодарить не забывал.

Чтобы проще ориентироваться, я дал каждому помещению название. Выемка в стене с площадкой-кроватью стала будуаром. Кладовка с моим барахлом осталась кладовкой, я сумел закрыть ее дверцей, чью роль выполнило стянувшееся вещество стен, по приказу открыться оно тут же рассасывалось. Туалет, понятно, остался туалетом, а центральное помещение с возможностью панорамного обзора, когда остальные внутренности Хижины становились невидимыми, я нарек рубкой. Вроде капитанской, как на корабле или в самолете. Здесь даже капитанское кресло имелось – в виде креслоподобного пенька посредине, на который я садился в самом начале. В целом Хижина напоминала кабину воздушного судна, поэтому рубка – приемлемое название для того, что исполняло роль рубки.

Пропуская преследователей, Хижина по моему приказу поднялась на пару человеческих ростов. Когда мне захотелось попасть наружу, она опустилась на удобную для входа-выхода высоту. Любопытно, а сможет ли она так же по горизонтали?

Приказ, прозвучавший с разных расстояний, ничего дал, на зов снаружи моя высокотехнологичная прелесть не реагировала, щеночка не изображала, чтобы прибежать, виляя хвостиком: «Вот она я, хозяин, чего изволите?!»

Исследования продолжались. Части Хижины становились невидимыми, когда я требовал панораму, но оставались жесткими и за свои пределы не выпускали. Эту особенность ликвидировал приказ «Пропустить», тогда для прохода становилось открыто любое направление, включая пол и чердак. Проем возникал с любой стороны, где требовался. Хоть через кладовку, хоть сквозь горшок. Вещество Хижины расступалось в пределах, которые соответствовали задуманному. То есть, мои мысли, даже недоформулированные, тайны не составляли. Ну и пусть. Хоррро-ошая моя… Я нежно погладил пористую зеленоватую поверхность. По-моему, что-то внутри ответило мне схожей любезностью.

В конце концов, усталого и довольного отличным окончанием дня, меня сморило. Раздевшись до трусов, я запрыгнул в будуар – как есть, грязный, потный. Эх, сполоснуться бы…

Едва в мозгу нарисовалось понятие душа, с потолка на кровать обрушился ливень. Омывая меня, он исчезал внизу на мгновенно впитывающей поверхности. Я не только промок до нитки, я чуть не обморозился.

– Теплой!!! – вырвалось у меня что есть мочи. В ту же секунду температура ливня изменилась. А то и раньше. Струи, вылетевшие ледяными, коснулись меня такими, как требовалось. Я мысленно заставил душ прекратиться и посмотрел по сторонам. – Может, здесь и ванная комната найдется?

Нужно было смотреть вниз. В кровати образовался провал, его быстро заполняла вода. Этакий мини-бассейн. Неплохо.

Я снял насквозь мокрый последний предмет одежды, помылся и вернул кровать в первозданный вид.

– Спокойной ночи, Хижина! – унеслось в тишину с мягко просевшей подо мной поверхности – опять сухой и приятной на ощупь.

Вновь показалось, что каким-то неведомым способом почувствовался ответ. Но это неправда, потому что я заснул раньше.


***

Утром брошенные на пол вещи оказались чистыми. Что-то необъяснимое человеческой логикой выстирало и выгладило их. Как – не знаю, я спал. Но ход мыслей Хижины мне нравился.

– Так держать! Умница! – поблагодарил я.

Стены радостно засветились в ответ.

Невыносимо здорово ощущать себя хозяином материализовавшейся сказки. Пусть даже нелегитимным. Впрочем, почему нелегитимным, ведь медальон – у меня? Значит, хозяин я, точка.

Но тревога не покидала. Кто-то оставил здесь это чудо света. Вдруг он вернется? Или его друзья. Или включится автоматический режим возвращения, и – фьюить, на планету каких-нибудь плотоядных ящеров или гигантских насекомых. Чтобы не думать об этом, я осмотрел окрестности на наличие нежелательных соглядатаев, и земная природа вновь приняла меня в привычные ветрено-травяные объятия. Я вышел, во-первых, чтобы с удовольствием сделать зарядку и пробежку на свежем воздухе, а во-вторых, не желая признаваться в источнике этого желания даже себе, – справить нужду под кустиком. Потому что перед глазами маячила появлявшаяся из ничего вкусная космическая колбаса.

Очевидно, что птицы видят Хижину. Скорее, чуют. Сторонятся, облетают. Но не пугаются. Это хорошо.

Для удобства я сотворил рядом с выплывавшим из пола горшком умывальник, он теперь вырастал из стены по первому требованию. Вода хлестала оттуда же, стоило только захотеть. Жить стало комфортнее.

Последовала еще серия почти научных опытов. Вот что взбрело в голову: если Хижина делает еду и воду из ничего…

Процесс, исследованный в разных видах, показал: деньги и золото она не делает, хоть тресни. Жаль.

От нескончаемого мозгового штурма плыло и сворачивалось в трубочку сознание, и ближе к вечеру я устроил сиесту – раскинулся поперек кровати, мечтательный взор унесся в потолок. Эх, одиноко-то как…

Что-то вспучилось подо мной. По-моему, Хижина среагировала на направление грез.

– Стой! – взвился я. – Не надо!

Лежак моментально выровнялся.

Мороз пробежал по коже. Унялся он нескоро, минут через пять-десять, а мысль все это время работала на износ. Что именно мне предлагалось? Может, досмотреть до конца?

– Хочу…

Я даже не договорил. Зато представил в деталях.

Кровать вздыбилась, из нее начали вырастать вполне узнаваемые очертания. Забившись в угол, я напряженно ждал.

Словно статуя из воды, из поверхности постели проявлялись разные части знакомого силуэта. Сначала – два острова, больших и округлых. По мере появления они соединились в направленное мне в лицо нескромное целое. Где-то в полуметре дальше образовались лопатки, после них – вся спина и затылок опущенной книзу головы. Через пару мгновений все слилось в единую конструкцию.

Мое сердце колотилось, как заготовка под ударным прессом. Глаза смотрели, не мигая. Как в замедленном кино, корпус женщины, наклоненной лицом вниз, всплывал над уровнем кровати, вот уже оторвавшись от родившего ее вещества в районе живота, а потом и от свисавших кабачков-рекордсменов. И продолжал приподниматься, наращивая руки, чуть согнутые в локтях, и стоявшие на коленях ноги. Все это было того же буро-грязного зеленоватого оттенка, что и прочая обстановка Хижины. В образовавшейся фигуре с первой секунды узналась Сусанна. У нее не было ни волос, ни родинок, ни жизни. Ни, тем более, одежды. Пустые зеленые глазницы будто бы в ожидании заглядывали на меня снизу. Бесстыдная поза. Впрочем, это простительно бездыханной статуе. Или резиновой кукле. Фу, гадость. Напряженные мышцы выпирали, точно настоящие. Причем – я осторожно потрогал – теплые. Но абсолютно безжизненные.

Моя бывшая подружка, воссозданная в таком виде, внушила полное отвращение. Сусанна, если быть честным, – это пошло и отвратительно всегда. Как минимум, неэлегантно. Несмотря на все ее потуги выглядеть стильно, носить дорогую одежду и следовать моде. Не хирурги и дизайнеры отвечают за красоту.

С другой стороны, с Сусанной я связался не от хорошей жизни, а был с ней исключительно от безысходности. Если сравнить эти отношения с моей прежней, настоящей любовью…

Обводы фигуры принялись меняться. Еж твою каракатицу!!! Вместо Сусанны передо мной образовывалась…

– Стоп! Перестань! – завопил я, догадавшись, в кого превращается противный зеленый монстр.

Не позволю инопланетной железяке покуситься на святое, пусть она стопятьсот раз не железяка и даже если не инопланетная. Есть вещи, касаться которых нельзя просто потому, что нельзя. Иначе чем мы лучше железяк?

Память призвала в помощь образы голливудских актрис, которых тиражировал Голливуд.

Не сработало.

Рая, сокурсница Сусанны?

Снова пшик эффекту.

Намек ясен. Хижина воссоздает только тех, с кем у меня… то есть, кто найдется в моей памяти со всем букетом эмоций и ощущений.

– Пусть остается Сусанной! – скомандовал я.

Она осталась.

И что мне с ней делать? Привстав, я со злости шандарахнул ногой по выставленному мясу. У футболиста мяч, наверное, взорвался бы от приложенной силы, а бездушному чучелу хоть бы хны. Даже не пошевелилось.

– Пусть ляжет! – приказал я, четко продублировав команду яркой картинкой в голове.

Зря. Я думал, оно повернется, как настоящая женщина, а зеленое горе луковое перетекло из одного состояния в другое, как жидкий киборг. Где был затылок, проявилось лицо, ляжки стали разведенными коленями. Теперь э-т-о лежало рядом, немигающие глаза таращились в потолок. На том, что у живого человека зовется лицом, застыла развязная приглашающая улыбочка. Меня передернуло.

– Убери это, пожалуйста! – взмолился я. – И никогда больше не предлагай!

Не знаю, как насчет второй фразы, а с первой все получилось. Я облегченно вздохнул, но еще долго ворочался, и ладони со страхом ощупывали кровать, если чудилась какая-то выпуклость или впуклость.

Под вечер я поохотился в окрестностях Хижины. Результат – ноль. После погони и последующих поисков земля в округе вытоптана на километры в каждую сторону. Человеческим духом здесь так пропахло, что ни одно уважающее себя животное по доброй воле не сунется. Вернувшись не солоно хлебавши, я скинул одежду, и мысли выплеснули недавние события, разбирая по косточкам. Эх, Игореха, товарищ сержант. Почему?..

Засыпающему, мне вспомнилось о Задольском. Посмотреть бы на его гнусную рожу теперь, когда у меня есть та-ако-о-ое…

Конечно же, вслед за папашей перед глазами всплыла Сусанна. Живая. Не зеленое чудище с остановившимся взглядом, а взбалмошная подружка-веселушка, кудесница-шалунья, искушающая дьяволица. Воображулистая, буферистая, с приподнятым неохватным багажником, полным лакомых сюрпризов, доступных только знающим и умелым. Не умеющая быть одна, зато как умеющая скрасить два одиночества при их нежданной встрече! Пусть подлая и коварная, пусть обманщица, пусть стерва и сволочь, которая подставила меня и сломала судьбу… но как же я хотел сейчас оказаться рядом.

### Глава 8

Что-то напрягло. Некие неправильные ощущения. Когда нагло располагаешься в чужом доме, а хозяин может вернуться в любую минуту, рецепторы организма находятся настороже, даже те, о которых не подозреваешь. Вместо сна вышел кратковременный провал, из которого меня вынесло беспокойством. Продрав глаза, я велел дать панораму. Веки мелко моргнули, по кровеносным сосудам пробежал жидкий азот. Моя Хижина – в городе! И висит не где-нибудь, а перед знакомыми окнами у дома на набережной, известного каждому жителю. Уж мне-то – более чем.

Понадобившийся для строительства нового завода город поставили в чистом поле, деревень на этом месте раньше не было, поэтому частный сектор отсутствовал как понятие. Пару лет назад в лесу, подальше от посторонних глаз, начали возводиться коттеджи тех, кого нервирует соседство с малоимущими, однако дело замерло на этапе подвода коммуникаций. Электричество пробросили быстро, вода и канализация – местные, въезжать можно будет с вводом газовой подстанции, а пока все жили в городских квартирах – не важно, богатый ты человек или наоборот. Коттедж Задольских тоже ждал своего часа. В ожидании переезда семья обитала во временном жилище площадью под двести квадратов. Квартира, где, напомню, даже бильярд имел собственную комнату (не всегда, впрочем, применявшуюся по назначению), со временем должна была стать подарком на свадьбу Вадиму или Сусанне, а пока использовалась как основное жилище. Около окон этой элитной квартиры сейчас висела моя разлюбезная Хижина.

Нужно учиться себя контролировать. О чем я думал перед сном? Вот. Такие новости. Мы, оказывается, и летать умеем.

Я привел себя в подобие порядка и прильнул лицом к теплой прозрачности Хижины-корабля. Или просто корабля, так теперь будет точнее.

Шторами Задольские не пользовались, постороннему, как они думали, заглянуть к ним неоткуда, но окно отсвечивало, и мешала разница в освещении – снаружи ярко, внутри темно. Разглядеть ничего не удалось.

Что-то отвлекло, мой среагировавший на движение взгляд скользнул вниз: к дому подъезжала кавалькада черных стальных мастодонтов, возглавляемая… ну кто бы сомневался.

На всякий случай я решил взглянуть на номера.

– Корабль, миленький, подберись поближе к той штуковине внизу.

И корабль снизился! Ура! Это действительно корабль, и по команде он перемещался в любом направлении. Дух захватило от перспектив, вытекавших из этого открытия.

В отношении номеров я не ошибся: тот самый черный «Рэндж» Задольского с комбинацией цифр и букв, за которую любой карьерист почку отдаст. Не свою, конечно, а своей матери. Под прикрытием телохранителей САМ выполз из открытой дверцы (точнее, выпал, учитывая высоту стольного жеребца английской конюшни).

– И вы только сейчас мне об этом сообщаете?! – донесся знакомый гулкий бас. – Я должен узнавать такое немедленно! Слышите? Не-мед-лен-но, фазер вашу мутер!

Матеря кого-то по сотовому, обширная фигура остановилась, губы выплюнули в трубку что-то совсем уж словесно нехорошее, и ни в чем не повинный телефон едва не почил в экстазе саморазрушения при свидании со стенкой.

– Отменяется. Едем в контору.

Охрана, получившая новый приказ, который, видимо, шел вразрез с прежним, засуетилась. Задольский полез обратно в машину. За ним бесшумно закрылась дверца, и стадо лоснящихся стальных динозавров отбыло восвояси, по пути клаксоном «крякнув» вахтеру, заведовавшему шлагбаумом жилого комплекса.

Хм. Задольский уехал. Супруга его, насколько мне известно, давно живет в Ницце, где семейство еще в бурные девяностые прикупило особнячок, ранее принадлежавший кому-то из особ царской семьи. Теперь жена сторожит собственность, живя в свое удовольствие, пока муженек живет в свое удовольствие здесь. Выходит, Сусанна, если дома, то одна. И, видимо, тоже использует обстоятельства на полную катушку, по семейной традиции живя в свое удовольствие. Яблоко от яблони и т.д. Бывают исключения, но известная мне особа подтверждала правило.

Недолго проследив за удалившимся караваном, я отдал приказ возвращаться. Распоряжение о невидимости, установленное с вечера, продолжало действовать, иначе меня засекли бы раньше, чем я проснулся, и мне было бы уже известно, как пули из разных видов оружия сказываются на жизнедеятельности корабля и его пассажиров – думаю, что крепкие ребята из кортежа не мечтали бы о лаврах первых людей-контактеров с иным разумом, а дрессированно изрешетили неизвестное нечто, зависшее напротив охраняемого объекта.

Корабль припарковался у знакомого балкона на третьем этаже. До мурашек на коже знакомого. Сусанна была такой фантазеркой.

Несмотря на охрану огороженной территории комплекса, третий этаж Задольский выбрал исходя из тех же соображений безопасности. Случайные воры не влезут, лифт поднимает быстро, а если вдруг сломается (такое даже с элитными лифтами бывает) – подниматься недалеко. Не зря нижние этажи, за исключением первого, всегда дороже прочих.

Как я ни всматривался внутрь квартиры, ничего не помогало. Поочередные взгляды прямо, слева, справа и сверху ситуации не прояснили, стекло жутко отсвечивало и ничего не показывало.

Риск, говорят, благородное дело. Я приказал:

– Ждать меня!

Длинный роскошный балкон, куда почти бесшумно ступили ноги, выглядел пустым. Это не склад барахла и несезонной резины, как в большинстве нормальных домов. Здесь были только пара ротанговых кресел со столиком и п-образные шкафчики по обе стороны. В проеме левого я на миг затаился. Как попасть внутрь пока не придумалось, для этого нужно дождаться, пока сердце успокоится.

Через пару минут произведение импровизации, помноженной на интуицию, которое в русском языке зовется «авось», направило мои стопы к крайнему из трех мощных стеклопакетов. Если заметят, прыгну назад. Подумают, померещилось. Всерьез мою рожу, возникшую из ниоткуда, никто не воспримет. А если кто-то воспримет, то не рискнет рассказать другим. Если только в качестве хохмы. Тогда ладно, я согласен, пусть считают, что в образе демона-мстителя являюсь по грешную душу, и, может, у кого-то совесть проснется.

Ноги напружинились для возможного отхода в стиле вратарского броска, и я осторожно заглянул внутрь.

Хорошо, что маскировался. Недавняя подружка была в гостиной, куда выходило это окно, и была там не одна. Игнорируя мебель, она активно миловалась на полу с новым кавалером. Или старым. Свято место пусто не бывает, а несвято – особенно. Разбросанная одежда свидетельствовала о скорости снимания, более высокое тело распределилось в простеньком кроссворде по горизонтали, а над ним, как в кино о дикой природе, самка богомола в лице человеческого аналога готовилась к заключительному пиршеству.

Как нарываться на неприятности, так и обламывать ни в чем не повинного парня не хотелось. Я присел в одно из задубевших балконных кресел, с которыми у меня было связано немало воспоминаний. Мы с Сусанной и на балконе творили такое, что у надменного папы, доведись ему узнать, на плеши вновь выросли бы волосы. И лишь для того, чтоб разом поседеть и встать дыбом.

В успокоившихся извилинах родилась гениальнейшая мысль, которая заставила покраснеть из-за собственной глупости: зачем терять время, если можно его не терять? Кроме гостиной, куда выводили окно и запертая изнутри балконная дверь, сюда же выходило окно кухни, где для проветривания постоянно отворена фрамуга. Фрамугу все еще прикрывала противомоскитная сетка, которую я, сдвинув вверх, осторожно вынул. Кисть скользнула внутрь, поворачивая ручку соседней створки. Если б Задольские сэкономили на отворявшейся половинке, попасть внутрь без шума было бы затруднительно – пришлось бы выдавливать открывавшуюся часть, ломая тонкую стальную фурнитуру внутри. Тоже вариант, но – спасибо небедному семейству, что никогда не экономило на комфорте.

Просочившись так, чтобы ничем не стукнуть и ничего не задеть, я восстановил за собой целостность окна. Кухня интереса не представляла, а в места, где могли спрятать повешенные на меня документы, путь лежал через коридор, который соединялся с гостиной огромным проемом с лепниной, а там, в гостиной, на толстом ковре между диванами и камином, там же, где столько раз…

Тьфу, сколько можно вспоминать? Соскучился, что ли? Если судить не о личностях, а о процессе… Человек намного большее животное, чем ему кажется, и мое «соскучился» в данный момент – не то слово. Я просто озверел, если честно. Перед глазами всплыли ночные плясуньи – от Настены до Катеньки и… Полины. Да, особенно, с какой-то стати (главное слово – «особенно»), выделялась она, Полина. С ровно посаженной точеной головкой, твердой походкой, прямым взором и, что вспоминалось не в последнюю очередь, с колдовской упругостью, так желанно сводившей мышцы ладоней и утягивавшей мечты в неизведанное. Да, соскучился я по женской части. И одна весьма аппетитная часть находилась рядом, за стенкой, выдавая рулады, достойные стада мартышек, которых давил гиппопотам.

Меня понесло в берлогу этой стонуще-плачуще-вопящей части, то есть в спальню. Именно в ее спальню, а не в используемую не по назначению гостиную, к которой этот термин в данный момент применялся в несколько ином контексте. Участники шоу мощно закатывали глаза, и я проскользнул незамеченным. Еще и полюбоваться успел по дороге. Хорошо, не сподобился надавать парню советов, как правильнее обращаться с живой бомбой, доставшейся ему в руки и не только в руки.

Комнату я знал как не страдающий склерозом крот свою нору. Никаких сейфов, никаких запирающихся шкафчиков. Сусанна ничего не скрывала. Простая и не стеснявшаяся ничего естественного (даже в туалет за собой не всегда дверцу закрывала), она могла и папаше, случись тому подняться сейчас домой, просто кивнуть приветливо и попросить не мешать еще некоторое время. Правда, в адекватной реакции папаши я не уверен. Командовать он любил до чертиков, а застигнутая за чем-то дочь – дополнительный козырь давления на нее в случае необходимости. Наверное, глазам предстал бы неплохой концерт, но меня устраивало нынешнее положение вещей: папаша далеко, Сусанна занята.

Прошло две минуты, три, пять. Я убедился, что дальнейший обыск ничего не даст. Ну не держала Сусанна в комнате лишнего. А если не дома, то где? У папаши? Его комната, напичканная связанными с занимаемой должностью и частными секретами, нашпигована сигнализациями, она мне не по зубам. К тому же, как почему-то думается, Сусанна брала документы именно для себя. «Кинуть» она могла не только меня, но и родного папулю.

Где же искать? Придется задавать вопросы. Подождем, пока бывшая подружка останется одна, не может же их игры продолжаться вечно. Наши с ней – да, это выглядело нескончаемым, но чисто субъективно. А когда из участника превращаешься в зрителя…

Хм, а что мне делать в случае, если парочка завалится сюда до того, как ее прекрасная половина избавится от сильной?

Парень – не Геракл, на вид – тоже студент, ровесник Сусанны. Есть шанс отбиться.

Не лучшая идея. Думаем дальше. Вариантов «прячущийся любовник» было два: под кроватью и в шкафу, очень похожем на тот, что стоит в ныне пустой комнате Вадима. Или можно защищаться бронзовым торшером, пока буду пробиваться в гостиную или на кухню, чтоб выпрыгнуть в окно. Это, конечно, тоже варианты, но… не варианты. Нужно найти что-то более удобное для драки, точнее, для разговора. Как известно, доброе слово и дубина лучше, чем просто доброе слово или просто дубина. Слова подберутся сами, а о правильном оружии стоило позаботиться заранее. Взяв в правую руку керамическую вазу, а в левую скомканную простыню, чтобы броском дезориентировать противника, я уселся на постели в ожидании удобного случая. Возможно, парень уже одевается, скоро хлопнет дверь, и ваза с простыней в беседе не пригодятся.

Опаньки. Меня отбросило назад, как ребенка от розетки. А это что за фрукт?! Из отворившейся ванной появился еще один парниша: крепкий, мускулистый, с кубиками на животе и хорошо прокачанными ягодицами. Еще бы не заметить, если на нем только это.

Логично, когда к жизнелюбивой девице из ванной выходит молодой человек. Нелогично, когда еще один молодой человек уже покряхтывает в компании вышеназванной жизнелюбивой девицы. Жизнелюбие недавней подружки я сильно недооценивал. Слухи о ней имели под собой крепкое основание. Говаривали, что Сусанна любит погорячее во всех смыслах, включая нетрадиционные. Со мной она ничего такого себе не позволяла, мы обходились стандартным набором…

Гм, а можно ли считать стандартным набором забавы со связыванием, с масками, ролевые игры в сантехника и хозяйку, в больного и медсестру, в пассажира и стюардессу, в преподавателя и студентку, в полицейского и задержанную… Пардон, сместим акценты в сторону правды: в студента и преподавательницу, в задержанного и полицейскую. Периодически игрища разбавлялись наказаниями друг друга по филейным частям, еще Сусанна любила царапаться и не возражала, если ее немного помнут и даже придушат в миг эйфории. А однажды, действительно, случился прокол с ее стороны: в особо пикантный момент ведьмины глазки пронзили меня до самого позвоночника, осведомляясь:

– А ты хотел бы попробовать лямур а ля труа?

Тогда я принял за шутку, глумливо расплывшись в довольстве:

– Кого из подруг предлагаешь в компанию?

Вместо подруг я тогда получил по шее и порцию ссадин в самых неожиданных местах.

Но вернемся в настоящее. Из гостиной пробилась осмысленная речь:

– …Завтра вечером набери…

– …Не уверен, что выберусь…

– …Обязательно!

– …Ну, как хочешь.

– …А я – да.

– …Да есть, есть у меня твой номер…

Прощаются? А если Сусанна тоже уйдет?

Голоса слышались пока с того же расстояния:

– …Да… и я…

– …Теперь пойдем…

Слова сливались, удалялись… наступила тишина.

Ясно одно – сюда сейчас не зайдут. У меня появилась отсрочка. Пока жизнелюбцы осваивали бильярдную, я нашел маленькую видеокамеру, решив заснять развлечения подставившей меня подружки. Чтобы предъявить при надобности. Хоть что-то. Пусть для такой, как Сусанна, это совсем не болезненно, но кто знает, как повернутся дела в будущем.

Не успел. Бильярдная отворилась, шаги и голоса переместились в прихожую. Уходят? Пока общее внимание отвлечено, я проскочил через коридор обратно на кухню, и камера, брошенная в приоткрытое на секунду окошко, исчезла в невидимом теле корабля. На укор души, что взял чужое, нашлось внешне приемлемое оправдание, углубляться в которое не хотелось: это же не кража, а возмещение морального ущерба. А камера у Сусанны – хорошая, мощная, и в следующий раз, если понадобится, без риска для жизни можно снимать через окно.

Подумав, я прихватил также маски для Хэллоуина – всяких скелетов, чертей, чудищ, вампиров, зомби. В одной из таких я пугал Вадима. От Сусанны не убудет, а мне эти штуки могут пригодиться.

В прихожей хлопнула входная дверь, Сусанна проследовала в спальню. Одна? Непонятно.

Я выглянул одним глазом… вторым… Наконец, в коридор вылезла вся голова. Как показало краткое следствие, слинял из логова жизнелюбия только один парнишка. Не знаю, какой остался. Настольная бронзовая пепельница поднялась в занесенной для удара руке. Теперь поговорим.

Нервы искрили, но волновался я зря: во-первых, свет оказался выключен, во-вторых, на глазах привязываемого к кровати парня красовалась повязка, в-третьих, замершая над распятым телом Сусанна даже не обернулась, мое нежданное прибытие воспринялось ей как должное.

– Передумал?

С кровати на меня пялилось второе, главное лицо Сусанны – ухмыляющееся, позевывающее, плотоядно облизывающееся.

– Молодец, что передумал, – знойно проворковала подружка, пока ее тыл в упор разглядывал меня на предмет сожрать и переварить. – Я плохо себя вела. Говорила плохие слова. Обидела бедного мальчика. Отшлепай меня.

По спине потекло. Это пот? Скорее, ливень, хотя все же пот. Липкий и противный. В голове что-то щелкнуло и перегорело. Пепельница опустилась на тумбочку. Не понимая, что делаю, я, как зомби, побрел на неодолимый зов. Колени не гнулись. Дыхание сбивалось. Проклиная все на свете, в том числе и себя, я встал к бесстыже выпяченному барьеру. Во рту пересохло.

Тыщ! Вязкая волна разнеслась по спелым формам. Совершенно не рассуждая, я начал скидывать одежду. Что я делаю… О, что я делаю!

Тыщ!!!

– Да! Да! Ух! – вторили мне умопомрачительные взвизги. Ох, Сусанна, Сусанна, я же собирался только…

«Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона, находящегося в членах моих…»

Сусанна вдруг обернулась чуточку назад, на меня, напирающего сзади. Сейчас узнает… заорет… Бежать в таком состоянии, прошу прощения за каламбур, я был не в состоянии.

Нет, в едва подсвеченной из щелей темноте она не узнала меня, просто не увидела, зато как почувствовала – давящего, сгребающего, исходящего неуклюжими попытками отворить ключом целебные подземелья. И я, не знаю как, желая и не желая, зовя и проклиная, провалился в нее, будто ногой в зыбучий песок.

– Сусанна…

– У-ууу!

Вскинутое лицо. Дрожь. Закрытые глаза. Как же незабываемо знакомо. Какое сногсшибательное дежа-вю… «И дана мне трость, подобная жезлу, и сказано: встань и измерь храм и жертвенник. А внешний двор исключи и не измеряй, ибо он отдан язычникам…» Меня трясло. Миллионы взметнувшихся воздушных шаров заполнили пространство закрывшихся глаз от края до края, в стороны и внутрь. Расплавленные мысли ожили и поскакали восторженными зайчиками. «И явилось знамение – жена, облеченная в солнце. Под ногами ее луна, и на главе венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала…» Меня выгнуло, я заорал – громко, с переходом в рык. Рык сменился воем. Вой – горловым клокотанием. Крик агонизирующего тиранозавра постепенно перешел в мычание, в утробное урчание и умер на полузвуке.

И – новый крик:

– А-а!!! Кто это?!!!

Весь мир – обалделые глаза вывернувшейся на сто восемьдесят градусов Сусанны.

Голос парня:

– Что случилось?! Развяжи!

Не завидую ему. До подружки вдруг дошло, что привязанная игрушка – единственный защитник в этой ситуации. Она сдернула с его глаз повязку.

– А-а!!! – добавилось еще одно абсолютное непонимание.

– А-а!!! – Это уже я – выскакивающий, хватающий с пола одежду и улепетывающий в направлении кухни.

Сзади, размахивая кулаками, догоняла злобная фурия. Квартира превратилась в дурдом. Топот. Вопли, как у индейцев, ступивших на тропу войны. Я удираю. Сзади меня колотит по спине разъяренная Сусанна. В проносящемся мимо зеркале видно, как бессмысленно таращившийся кавалер, наконец, понимает ситуацию, его вздувшиеся мышцы рвут шелковые путы. Кажется, вместе со спинкой кровати. Но это уже не мои проблемы.

Закрыть за собой дверь в кухню я не успеваю – Сусанна вваливается следом. Меня едва не опрокидывает тараном несокрушимой мякоти, подкрепленным инерцией остальных десятков килограммов. Оттолкнув Сусанну, в последнюю секунду вцепившуюся мне в волосы, я все же защелкиваю ручку двери. Попытка подпереть плечом не удается – меня сносит могучим приложением массы с другой стороны.

– Полицию! Полицию вызывай! – визжит Сусанна, царапая мне все, до чего дотягивается.

Чувствую, серьезный разговор о документах сегодня не получится, поэтому я отдираю от себя когтисто-клыкастую мегеру, подхватываю выпавшую в борьбе одежду и впрыгиваю на подоконник. Напоследок – победный возглас:

– Я еще вернусь!

И – прыжок в окно, провожаемый неверящим взглядом двух тазиков, что еще недавно именовались глазами.

### Глава 9

Спасший меня корабль сел в чистом поле за городом. Я рухнул ничком, глаза долго и тупо глядели перед собой. Не скоро получилось настроиться на сон – беспрестанно ворочаясь и вспоминая, я походил на закоротивший вентилятор, который дымит, искрит и даже как-то вертится, но дует куда угодно, только не в нужную сторону. Вспомнить, как ни крути, было что. Оттого и не спалось. Впрочем…

Пробуждение сначала вызвало недоумение: «Где я?» Постепенно в мозгу прояснилось, но позитива это не добавило – перед внутренним взором всплыли картинки недавних событий, от которых бросало в краску.

Время шло, я привел себя и мысли в порядок, вчерашнее приключение перестало волновать кровь. Осталась лишь кислая улыбка и тревога за свое поведение – я поражался собственной безответственности. Понятно, что на новый визит к Задольским я не решился. Не сегодня. И не завтра. Потом. Открылись фантастические возможности, а я зачем-то лезу на рожон, ища приключений на свой тыл и на чужой. Глупо, если сказать мягко.

Я с удивлением оглядел себя. Расцарапанная кожа… заживилась, от вчерашних ран следа не осталось. Ну, дела. Спасибо, кораблик. Чем смогу – отплачу. Ну, там пробоину залатать или тормозную жидкость поменять… Мало ли. Только намекни.

А теперь…

– Полетаем?

Словесно-мысленные приказы подняли дисковидное чудо в небеса, и, направляемое моей волей, оно снова направилось в город.

Красотень. Только ради этого стоило родиться на свет. Вжжж – и на месте. Причем «вжжж» – исключительно виртуальное, звучащее в мозгу. Именно он ожидал воя ветра, свиста рассекаемого воздуха и гула двигателей. Ничего этого не было. Передвижение происходило беззвучно, либо лишние шумы не допускались внутрь, чтобы не беспокоить владельцев. А владелец отныне, пусть и временный, смею напомнить, – ваш покорный слуга. Обожаю такую технику.

Корабль медленно плыл над крышами. Он прекрасно управлялся командами «вперед-назад-вправо-влево-вверх-вниз-стой». «Стой» получалось как у вертолета, на месте, бесшумно и абсолютно невидимо, если заранее не указать иное. Сверху проплывали облака, снизу – с детства знакомые районы, по бокам – высотки и вышки связи. Теперь они не воспринимались как нечто значительное. Одно слово – и я мог смотреть на заносчивые конструкции свысока, как до сих пор они смотрели на остальных. Но я не торопился доказывать свою крутизну. Хватало ощущения всемогущества, которого даже применять не требовалось. Ощущение завораживающее, если не сказать зубодробительное. Привет, господа, разрешите представиться, я король мира!

Сейчас корабль пролетал над футбольным стадионом. Внизу шла игра, шумели малозаполненные трибуны, недостаток зрителей компенсировался их отчаянным ревом. Две команды усиленно пинали ни в чем не повинный кожаный шарик. Вратарь в великолепном прыжке взял практически неберущийся мяч, встал под гром аплодисментов, последовали разбег, удар…

Я обомлел. Мяч летел прямо в меня.

– Пропустить!

Круглый пришелец врезался мне в грудину, руки автоматически схватили его, я замер. И что теперь?

Внизу тоже все замерло. Сотни лиц искали в вышине ответ на невысказанный вопрос и не находили.

Не зная, что предпринять, я взмыл на пару сотен метров вверх и оттуда скинул мяч на середину стадиона.

Новый гул сотряс стадион. Лица зрителей опустились на поле, на бешено подпрыгивавший атрибут игры, словно с луны свалившийся. Со взбесившимся пульсом я рванул оттуда подальше.

Перехватило дух – выражение как раз о таких случаях, когда от нервов мысли, время и сердце останавливаются, а потом в груди колотится так, будто в запертой комнате зенитка работает. Вывод, который напрашивается из произошедшего: риск – дело, конечно, благородное, и шампанским, говорят, в итоге пахнет, но иногда может издавать и другие запахи, весьма и весьма неэстетические. В общем, как сто раз говорила мама, думать надо прежде, чем лезть куда-то.

Полет по ломаной линии вне всех законов физики нервировал и утомлял. Надо заметить, корабль меня оберегал, оттого летал медленно, чтоб не размазало по стенкам: на меня, в отличие от него, сила инерции действовала.

Мысленные команды не всегда передавали намерения точно, приходилось уточнять, корректировать. Выход нашелся простейший. Для управления я велел отрастить перед панорамным окном два джойстика. Корабль выполнил требование. Отныне левая рукоять регулировала полет по вертикали, правая – по горизонтали, скорость наклона меняла скорость корабля. После преобразований рубка стала настоящей рубкой, а я – настоящим капитаном.

Теперь ускорения и повороты учитывали возможности человеческого организма, перегрузки не ощущались. Пришельцы из других миров или из будущего, которые изготовили эту штуковину под свои непонятные мне пока потребности, научили корабль самообучаться. Спасибо большое, весьма признателен. В общем, наше вам с кисточкой и не хворать. Кто бы вы ни были, все равно молодцы. Особенно кто-то конкретный, тот, что оставил хорошую вещь плохо лежать в доступном месте.

Отныне корабль с нежностью охранял меня от всего, что грозило опасностью, даже если мне это не казалось опасностью. Стандартные настройки по умолчанию позволяли видеть и слышать все, что происходило снаружи, причем оставаться невидимым для всех органов чувств и, видимо, технических средств, поскольку ракеты в меня ниоткуда не летели и поднятые по тревоге истребители не догоняли. Со всеми удобствами я плыл над городом, чувствуя себя его полновластным хозяином. Кто-то осмелится возразить? Попробуйте.

От свалившихся возможностей я просто ошалел. Носился над городом, как очумелый. Заглядывал во дворы. Летал у окон многоэтажек, с интересом всматриваясь в каждое. Подшучивал над теми, кто думал, что их никто не видит. Перенимал опыт, узнавал новое. Напугал непослушного ребенка: когда наказавшие его папа с мамой вышли, я надел маску чертика и погрозил пальцем из окошка. Толстощекий озорник, только что корчивший вслед ушедшим родителям ехидные рожи, едва не обделался. Во всяком случае, желаю ему этого «не», в подробности вдаваться не хотелось.

– Родителей надо слушать! – сообщил я ему в окно.

– Буду слушать! – заверил мальчик, спрятавшись за кроваткой. На меня глядели неестественно округлившиеся глаза. – А ты кто?

– Не узнал? Я – бабайка!

– Ябабайка?!

Ну что за логика у детей?

– Бабай-ага!

Со следующим таким сорванцом я не церемонился, до разговоров даже не дошло. Хватило показа кулака и зубов. Хватило – в смысле воспитательного воздействия, а не самого мальчика.

Еще я видел, как муж возвращается из командировки, а в шкафу – сюрприз. И наоборот тоже видел. Видел с последствиями, видел без. Видел, как люди молятся, и слышал, как клянут того, кому раньше молились. Видел больных и пьяных, часто это совмещалось. Видел радости, видел гадости. Видел, как пенсионер умирал с фотографией сына в скрюченных пальцах. Здесь я на минуту включил сотовый телефон, который дал Игореха, и вызвал «скорую», после чего обесточенный мобильник вновь занял место в кладовке. Пусть пеленгаторы попеленгуют, а бегуны побегают, им за это платят.

Корабль проносился с инспекцией над всеми высокими заборами, что всегда манили тайнами, которых в действительности кот наплакал. Не считать же тайнами проживание нелегальных мигрантов, сутками напролет строчивших на швейных машинках хлипкий контрафакт? А на городской окраине я попугал девушек с трассы, ночных охотниц, чья ночь длилась круглосуточно и продавалась по часам.

– Не делай так больше! – сказал я одной, высунув руку из невидимого корабля, и мой указательный палец с укоризной покачался перед ее носом.

Почему-то я остался уверенным, что она больше не будет. А вторая оказалась то ли чересчур идейной, то ли под кайфом, но в ответ материлась так, что любой грузчик ползарплаты отдал бы за послушать. Пришлось вдернуть ее внутрь корабля, получившего приказ стать невидимым полностью, в обе стороны. Дальше воспитанием занялся мой ремень от джинсов, награждая за каждую попытку сквернословия. Грязный поток постепенно иссяк, сменился всхлипами, и все логично пришло к умению выговаривать слово «пожалуйста». На этом я посчитал миссию исполненной, большего за одно внушение при всем желании не добиться. Но дорога в тысячу шагов начинается с первого шага, не так ли?

Пошалив и отведя душу, я набрался смелости узнать, что творится в моей квартире. Несколько месяцев без присмотра. Вдруг соседи затопили? И это не худшее, что могло случиться.

Корабль «пришвартовался», то есть прижался бортом к брошенному жилью-коробочке. Бетонные стены, прямые углы, прямоугольные окна и двери казались несуразными после текуче-живого обрамления нынешнего места обитания. К тому же, прежняя квартира не умела летать, а для меня это качество с некоторых пор стало определяющим.

Взгляда в окно оказалось достаточно, чтобы настроение окрасилось в серый цвет. Внутри все было перевернуто, вывалено, выпотрошено. Искали пресловутые документы? Как понимаю, не нашли. Еще бы, если я сам их в глаза не видывал.

Здесь мне больше делать нечего. И что-то подсказывало, что за жилищем следят. Стоит мне объявиться…

Не дождутся.

Для ночевки корабль снова улетел за город. Распластавшись на поверхности будуара, я с блаженством погряз в мыслях о всесилии. Сбылись мечты подростка. Возникло желание стать городским мстителем. Как в кино. С моими новыми сверхспособностями…

Окстись, парень, это способности корабля, а владелец медальона – бесплатное (ли?) приложение к ним. Это главное. А еще для должности ночного шерифа, грозы улиц, мне не хватало малости – умения выжить в первой же драке, в которую попаду вне защитных стенок. А если их не покидать – какой же я супергерой?

Нужно тренироваться. И не с понедельника после первого января следующего года, а здесь и сейчас. Пока воодушевление не схлынуло, я провел два подхода отжиманий и приседаний и поработал на растяжку. Этого мало. Нужно научиться стрелять из всех видов оружия, водить все, что движется…

Н-да, нескоро мне стать супергероем. И надо ли? С такой штуковиной, как мой корабль, я уже супергерой.

«Мой». Ох, не к добру. Лучше не поминать всуе.

В качестве идеи на будущее (вдруг пригодится?) возникла такая: у меня был закадычный друг, к которому теперь боюсь сунуться именно из-за доверительных отношений. Там меня точно ждет засада, если противники знают обо мне хоть что-то, а они – мои противники – знают. Но если этого друга самого вытащить из дома, из нас получилась бы отличная команда. Бурундуки спешат на помощь! Вдвоем мы мир перевернем, и точки опоры не потребуется. Думаю, друг не откажется от предложения совместно порулить миром. Одна закавыка: насколько мне известно, сейчас он ведет проект, в котором души не чает, и пока не закончит, соваться к нему бесполезно. Годика этак через два-три…

Вот и оставим на будущее. А пока насладимся эгоистичным чувством собственной исключительности в той мере, насколько хватит воображения.

Следующий день прошел похожим образом, только эмоций стало меньше. Взгляд останавливался на чем-то, и пока ситуация не прояснялась, корабль с места не трогался.

Разнообразием события дня не блистали. Из нового: я утихомирил разбушевавшегося отца семейства, изрядно выпившего, явив ему устрашающий лик в небесах, затем помог старушке, у которой упало с балкона постиранное белье. Еще я приструнил дебошира, врезав ему высунутой из корабля ногой по затылку.

Все это было мелко, хотелось чего-то большого и необычного, значимого, чтобы все хлопали и восхищались.

На земле ничего подобного не обнаружилось, тогда я поднял корабль в воздух и из любопытства (и ради прикола) вырулил борт о борт у летевшего лайнера. Реактивное чудище несло несколько сот пассажиров высоко за облаками. Флаг на хвосте красовался неизвестный, откуда-то из тридевятых стран. Перелет явно был долгий, люди внутри спали, и только в один из иллюминаторов с тоской глядел малыш. Я сделал себя видимым и помахал рукой. Буря эмоций у маленького собеседника вылилась в ответное махание обеими ручками, потом они потянулись будить дремавшую рядом маму.

Больше не буду так делать, а то детей станут лечить от мнимых болезней психики. С болью вспомнился дружок персонажа с пропеллером, которому никто не верил. Сейчас я поверил бы.

Ближе к вечеру корабль пролетел над странным местом в нашем городе – никогда раньше я не задавался вопросом, что там находится. Со стороны – заброшенная производственная зона за бетонным забором. На деле, как выяснилось, – лучное стрельбище. Соревновались шестеро парней – на пятьдесят метров, из заковыристых (на вид) луков, раньше мне таких видеть не доводилось, со стороны оружие напоминало креветкок-мутантов или пришельцев-арахноидов. Стрелы летели в огромные пенополистирольные щиты с наклеенными мишенями. Возраст лучников отставал от моего в среднем на несколько лет, одежда была простой, лица – дружелюбными. Заносчивостью и снобизмом «высшей касты» здесь не пахло. Можно рискнуть.

Проявившись прямо на верхушке забора, я спрыгнул вниз:

– Мужики, можно я тоже?

Лучники удивленно переглянулись.

– Как ты сюда попал?

– Через забор. Простите. Нечасто увидишь стрельбу из луков. Если нельзя, я уйду.

Несколько секунд тянулась томительная заминка. Видимо, не судьба. На что я, вообще, надеялся? Если стрельбище закрытое, значит оно платное либо исключительно для своих. Моча супергероя в башку ударила? Чтобы получить что-то, нужно что-то предложить, а мне предложить нечего. Кроме возможности полетать на невидимой летающей тарелке. А этого не дождетесь. Состроив чуть расстроенную гримасу – мол, нет так нет, больше напрашиваться не буду – я развернулся к выходу.

– Подожди, – окликнул меня рыжий парень и поднял оружие с кривыми колесиками-блоками на концах. – Из блочника умеешь?

Я покачал головой.

– Только из обычного.

– Хочешь попробовать? Ладно, выбери там из общака.

Мне указали на укрытую навесом полочку.

Когда я вернулся с оружием и полным колчаном, рыжий провел краткий инструктаж. Блочный лук оказался замечательной и весьма своеобразной вещью, кое-что в нем удивило до крайности. Пока не столкнулся, я даже не догадывался, что так бывает: в натянутом состоянии сил для поддерживания натяжения прилагать не требовалось вообще, а прицеливаться можно как со снайперской винтовкой. До сих пор я даже не предполагал, что у лука бывает прицел. Казалось, что это как на рогатку пристроить оптику. Но ведь пристроили. Значит…

– Сколько стоит такое удовольствие? – осведомился я, с разных сторон поворачивая перед глазами компаундное чудо.

Рыжий усмехнулся:

– Не меньше хорошей зарплаты, а то и нескольких. У тебя в руках мой старый лук. Если просто попадешь во все шесть мишеней – подарю.

– Я из такого не умею. Можно из простого?

– Из олимпийского или монгольского?

– А в чем разница?

– Посмотри там.

– Левый, – сказал я, едва глянув в сторону нарисованных на плакате спортсменов с луками.

– Это вообще английский, самый простой. Грубо говоря, палка с тетивой. Что ж, давай, тебе же хуже. – Рыжий пожал плечами. – Тогда даже попадание в сам щит…

– Не ругайся, – хохотнул сосед справа.

– Гена, уймись, здесь тебе не Америка, – спокойно парировал рыжий и вернулся к теме. – Любое попадание в щит будет засчитано. Но.

Так я и знал, что будет какое-нибудь «но». Бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке. Впрочем, он достается второй мышке.

– За каждый промах ты отбатрачишь по месяцу на уборке этого помещения. Выходить нужно рано утром либо поздно вечером, примерно по два-три часа ежедневно, без выходных. Туалет убирать тоже. Ну как?

– Готов, – хмуро кивнул я.

– Тогда выбирай оружие, и – прошу на позицию.

Прочие стрелки отошли назад, дабы узреть явление нового уборщика. Бесплатного, как они надеялись.

Среди обычных деревянных загогулин мой взгляд уцепился за примерно устроивший меня лук, я прошел с ним к линии стрельбы, левая нога остановилась у черты, нарисованной белой краской. Плечи расправились. Левое чуть опустилось. Пальцы нащупали расположение колчана, чтобы доставать не глядя. Стрела легла на тетиву, тело уравновесилось, дыхание выровнялось.

– Защиту на запястье?..

– Спасибо, не надо, – поблагодарил я рыжего за заботу. – Можно сделать несколько пристрелочных выстрелов?

– Разрешим? – обернулся тот к приятелям.

– Нешто ж мы звери какие, – смешно пришепетывая, выдал один. – Пущай побалуется.

– Согласен, – сказал парень южных кровей.

Рыжий поддержал:

– Я тоже.

Возражающих не нашлось.

– Давай. – Мне дали отмашку.

Первые две стрелы ушли под и за щит, а третий выстрел оказался удачным. Как и четвертый. Я прочувствовал этот лук.

– Хватит, – скомандовал рыжий. – Тренировка окончена, теперь на результат.

Я снова выдохнул. Глаза смотрели вдаль сквозь поднятый лук. Дыхание на секунду замерло, и…

Стрельба велась интуитивно, на скорость, как приучил меня лес, ведь птица сидеть и ждать не будет. Стрелы улетели одна за другой, на все про все ушло меньше половины минуты. У собравшихся глаза на лоб полезли: все стрелы легли в щиты. Одна, попав в самый уголок, некоторое время повисела и упала вместе с отколовшимся пенопластовым крошевом. Но попадание было, никто не оспаривал.

– Охотник? – определил рыжий.

– Есть немного. – Я опустил глаза.

Хвастаться было особо нечем.

– Лады. Держи, как обещал. Береги.

Я принял в руки чуточку потрепанный, но настоящий блочный лук.

– Спасибо.

– Как зовут-то тебя, охотник? – крикнули мне вслед, когда я уже уходил, бережно прижимая к груди приобретение.

– Просто странник.

– Заходи еще, постреляем.

Я удалился через трудно отпираемую систему дверей и с другой стороны вновь полез на бетонку, чтобы вернуться в корабль.

Лук занял почетное место в кладовке, как оружие не отобранное или подаренное, а честно заработанное. Проще всего – взять чужое, особенно, если условия прямо-таки подталкивают к вседозволенности. Корабль давал неограниченную власть, но добытое собственными умениями грело душу как ничто другое.

Открытие возможности летать привело к серии экспериментов. Первое ограничение всплыло сразу же, как только отправленный вверх корабль завяз на высоте нескольких километров. Итак, космос – нет. Скорость – да, любая, но это тяжело для организма. Можно сказать, смертельно. Зато позже корабль лечит и восстанавливает. Я предпочел найти оптимальные соотношения скорости и дуг поворотов. Получалось намного быстрее и маневреннее, чем у истребителей, что иногда проносились мимо. Они меня не видели! Значит, радары корабль не засекали. Для твердого выяснения этого обстоятельства, я сделал облет ближайшего аэродрома. Никакой реакции. Ура! Это значит…

Не пора ли посмотреть мир? Противовоздушная оборона слепа и безопасна, границы для меня ныне открыты.

Это я отложил на завтра. Сегодня эксперименты продолжились.

Корабль полетел далеко за город, к заброшенным карьерам. Их давно заполнило водой, летом здесь не протолкнуться от отдыхающих, сейчас не было ни души.

– Вниз! – скомандовал я, дергая левую ручку управления на себя, а правой направляя корабль прямо в водную гладь.

Бултых. И тишина.

– Панорама!

Без ответа.

Плохо.

– Окно! Хотя бы маленькое! Хоть какой-нибудь обзор!

Корабль на мои вопли не реагировал. Оказавшись под водой, он перестал выполнять некоторые команды. Но только некоторые, связанные с подводным существованием. Резюмируем: это не его стихия. Не будем настаивать и заставлять делать нежелательное. Я вывел аппарат обратно на сушу и солнце. Надеюсь, при погружении мы ничего не повредили. Очередной вывод: опуститься под воду корабль может, но без особой нужды делать этого не надо.

Невдалеке обнаружилась палатка. Кто это здесь во внесезон? Браконьерничают потихоньку? Нехорошо. Природа, закон и я – не простим.

Хорошо замаскированный тент прятался вдали от обычных лесных троп, внутри было тихо. Похоже, что никого нет. Когда корабль почти впритирочку завис сверху, я на всякий случай сжал в ладони рукоять висевшего на поясе ножа и кашлянул, привлекая внимание.

Ничего. Я высунулся наружу и заглянул за полог.

Никого. Судя по набору вещей, здесь остановился охотник, причем охотник не ради заработка или выживания, а ради забавы. Палатка – импортная, новенькая, внутри – дорогущее термобелье в пакете, газовый примус, раскладной стол. Коробочка патронов под спальником – фирменная, лоснится маслом.

Коробку я прихватил с собой и облетом по спирали разыскал владельца палатки. Вот он, голубчик, идет, озирается. Многозарядный карабин наизготовку. Карабин внешне напоминал «Калаша», с которым в армии я почти сроднился.

Шугануть, что ль? Так ведь застрелит с перепугу. А если не из пугливых, то просто застрелит. Выбор невелик. Но оставлять как есть мне совесть не позволяет. С безопасного расстояния убивать животных, которые не дадут сдачи – не мужское дело. Все же надо проучить любителя острых ощущений, а то, вижу, заигрался он во всемогущего громовержца. На любое всемогущество, господа, всегда найдется что-то повсемогущественней и намного громоверженней.

Тут я заметил вдали ничего не подозревавшего лося – охотник крался к нему с подветренной стороны.

– Руки вверх! – гаркнул я, когда мужик оказался прямо под кораблем.

Тот машинально поднял их вместе с оружием.

В пространство унеслась мысленная команда на открытие отверстия, и я вырвал карабин из чужих рук.

– Теперь вы на равных. Удачной охоты.

Вечером я попрактиковался в стрельбе из нового лука и карабина. С лука прицел и особую штучку со смешным названием пипсайт пришлось убрать, они мешали стрелять интуитивно, иначе по движущейся мишени не попадешь. А на карабине оптику я оставил. Надеюсь, не пригодится, но если пригодится, то уж действительно пригодится.

Еще один эксперимент с кораблем так и не совершился: осталось без проверки, берет ли его огнестрельное оружие. Наверное, не стоило проверять, а то вдруг берет? Даже в дрожь от таких мыслей бросает. Стрелять в корабль – что жечь фамильные сбережения ради любопытства: сгорят, дескать, или потухнут?

Меня ждал мир, и напоследок я заставил себя сделать бесконечно оттягиваемое. Корабль затемно подлетел к окнам Алисы, моей прежней любви, с которой мы расстались до того, как я вляпался интрижку с Сусанной. Девятиэтажка на отшибе, средний подъезд, шестой этаж. Сколько вечеров прошло под этими окнами. В жару и в стужу, в снег и дождь. При взгляде снизу жизнь квартиры казалась наполненной тайнами, которые хотелось разгадать.

Теперь тайн для меня не существовало. В окнах родителей Алисы горел свет, в комнате ее брата тоже, а в той спальне, где умерли мои грезы, темнота. Спит? Рановато, обычно в такое время она читала книги или сидела в соцсетях.

Я решил дождаться и не прогадал. Закутанная в халат фигурка босоного прошлепала к себе в спальню из ванной. У меня перехватило дыхание, а живот свело ностальгией: халат полетел на спинку стула, Алиса стала одеваться на выход. Крик родителям что-то сообщил об уходе, свет погас, и через пару минут я планировал над ней, бодро вышагивающей к остановке.

Потом пришлось следить за троллейбусом. В голове прокручивались варианты:

– Привет. Как дела? – Я стою перед ней гордый и красивый, волосы развеваются, взгляд – с толикой грусти по былому. – Не хочешь прокатиться?

– Машину, что ли, купил?

– Лучше. Иди сюда.

Дальше фантазия буксовала. Не про эту девушку сказка, не поведется такая, как Алиса, на «хочешь прокатиться».

Странно, моя подопечная направлялась к дому, где жил друг, перед которым так хотелось похвастаться всемогуществом и пригласить в напарники. Сердце екнуло, затем кольнуло, а под ложечкой засосало. Через минуту все прояснилось окончательно.

Не совпадение. Алиса пришла к нему. И проект был благополучно отложен в сторону. Когда за стеклом два тела бросились в объятия, рукоятки управления одновременно активировали взлет. Этого адреса для меня больше не существует.

Заснуть удалось со скрипом, зато с утра я выспался как следует, корабль совершил над родным городом прощальный круг, и наш спевшийся человеко-чудомашинный дуэт отправился в иные земли. Прощайте, друзья, враги и предатели, если увидимся, то нескоро.

А теперь:

Здравствуй, мир! Принимай гостя.

Да. Гостя. Пока. А там посмотрим.

### Глава 10

Мир оказался огромен. Безмерно огромен. Несказанно.

Сначала я отправился на Северный полюс. Детская мечта. И вот – осуществлялась.

И сразу возникла проблема, имя ей – навигация. Как определять направление без компаса, а свое местонахождение без приборов и спутниковых помощников?

Как выяснилось – очень просто. Нужно представить намерение попасть куда-то, в тот жемиг перед глазами материализовывался полупрозрачный шарик Земли с четко прорисованными материками. Этакий трехмерный глобус. Найдя на нем нужное место, можно мысленно приближать его до тех пор, пока не проявятся огни похожих на огненные паутинки городов. Судя по всему – настоящие огни. Настоящих городов. Как это осуществлялось в режиме реального времени – чудеса чужой технологии, но они работали, и это главное. Ткнув пальцем или мыслью в нужное место, мне оставалось только руководить подробностями полета вроде скорости, высоты и промежуточных остановок. Если города в требуемой мне точке отсутствовали, ориентирование происходило по особенностям местности или береговой линии. В ситуации с полюсом все оказалось еще проще: достаточно показать на центр вращения глобуса вокруг оси, и вот я на полюсе.

Ну, полюс. Народу – как на восточном базаре. Преувеличиваю, конечно, но самую малость. Медом им здесь, что ли, намазано? Чего приперлись?

Народ прибыл кто на чем: авиа, верто, всякие самоходные экипажи и собачьи упряжки. Туристическая индустрия добралась и сюда. Плюнув с горечи, я развернул корабль.

Куда еще? Теперь хочу своими глазами увидеть и жадными лапами потрогать, пощупать, помять чурбанов с острова Пасхи и барельефы Деви Джагдамбы. Влезть на Фудзи. Посмотреть на мир с вершины Эвереста. Заглянуть в Везувий. Посетить острова Южных морей. Насладиться водопадом Виктория. Упиться Тадж-Махалом и Нойшванштайном… Ох, сколько всего хочу. Мачу-Пикчу. Мохенджо Даро. Стоунхендж. Пустыня Наска. Большой каньон. Огненная Земля. Новая Земля. Новая Зеландия. Камчатка. Тибет. Ангкор Ват. Мысли разбегаются, память отказывает…

Париж…

Париж? Тут я не смог утерпеть. Увидеть Париж и умереть – так говорят? Пусть умру, но посмотрю. Сейчас же.

– В Париж!

Сердце пело Марсельезу, на глазах наворачивались слезы.

## Часть вторая. «Лучше дай игрушку муравьям»

### Глава 1

Париж. Гм. Париж как Париж. Просто город. Закованная в камень речка, плотная застройка, забитые машинами узкие улочки. Перекрестки-звезды с количеством лучей, неограниченным здравым смыслом. Жуткая скученность в центре, если не считать проложенных Османом проспектов и Елисейских полей. Местные небоскребы оказались не такими громадными, какими смотрелись на фотографиях, а райончик с ними выглядел просто крохотным по отношению к остальному городу. Я полетал между так разочаровавшими высотками, прошелся по переполненным достопримечательностям, заглянул в стеклянный ромбик Лувра… и вернулся на корабль, оставленный у знаменитой башни в отгороженном местечке рядом с толпами туристов. Корабль взлетел от бесконечной очереди внизу вертикально, к самому верху творения Эйфеля…

Внимание отвлеклось. Родной язык? Здесь?

Я приблизился к средней площадке, которую только что миновал.

Стоят. Кривят кислые физиономии. Двое мальчиков-мажоров. Холеные, расфуфыренные, жеманные. Явно ничего сами не добились, а здесь оказались на деньги богатеньких родичей или иных спонсоров, варианты даже представлять не хочется. В глазах – скука и мировая пустота. Один продолжал:

– …Как пел Владимир Семенович:

«Плевал я с Эйфелевой башни

На головы беспечных парижан…»

– А у Жванецкого, помнишь? – перебил второй, сгибаясь над стальным парапетом. – «Чем выше влезешь вверьх, тем сильнее хочется плюнуть вниз».

Спародировав интонацию с особым выделением мягкого «рь», он набрал полный рот слюны, она уже почти отправилась по указанному адресу, но тут вмешался я.

Ребята остолбенели, когда перед ними раскрылось пространство, и в нем образовалась жуткая, почти мультяшная морда тролля.

Стараясь не поворачиваться боком, чтобы зрители не заметили уходившие за уши резиночки, я мощно двинул левого парнишку в челюсть хуком справа. Тот поперхнулся набранной слюной, а когда проглотил – выплюнуть не посмел – протяжно взвыл.

В тот момент моя рука совершила движение словно веером, тыльной стороной кулака наотмашь сокрушив правую скулу второго.

– Не шалите больше, робяты, – прошипел я на прощание.

Выражения, застывшие на тронутых справедливостью физиомордиях, доставили мне громадное удовольствие.

На этом Парижские каникулы закончились. Слишком многого ожидалось от знаменитого города, оттого и разочарование. Отныне буду подходить к путешествиям с умом.

Потянуло в Италию.

Флоренция произвела впечатление. Еще понравились Брешия (местные говорили «Бреша») с ее крепостью и единственным небоскребом, на который даже невысокие парижские собратья взирали бы как на недомерка. Еще – сошедшая с картинки альпийская Кортина д’Ампеццо. Замки на горных вершинах. Затерявшийся в горах Тренто, где во времена, когда он именовался Тридентом, в неприступном замке епископа разделили неимоверное количество библейских текстов на канонические и не очень. А Равенна, что некоторое время каким-то чудом умудрилась быть столицей Римской Империи, не понравилась. Врут, наверное, что была столицей, цену набивают. Или мы не все знаем. Я долго присматривался к Венеции, но улетел, решив вернуться сюда позже. Сверху – красиво, не спорю. Когда же корабль снизился до уровня воды в каналах… Нет, на Венецию нужно смотреть свысока. Хотя бы с башни над площадью или из шикарных окон дворца Дожей. Если отбросить стереотипы, сейчас Йошкар-Ола выглядит не хуже, разве что без гондол в итальянском понятии. Разница между ними существенная, и не во всем в пользу Венеции, весьма не во всем. Так всегда бывает, когда один гордится прошлым, а второй в это время (пусть не всегда успешно, но ведь старается) строит будущее. Венеция хороша, но это старушка, которая усердно откладывает на похороны. Старушка еще весьма симпатична, у нее есть, что вспомнить, но внуки давно тянут одеяло на себя.

Позже попался на глаза парк развлечений на Адриатическом побережье. Почти Диснейленд, но без Микки Маусов. Будь у меня деньги, сходил бы. Увы, ныне я могущественный, но безденежный. Пришлось просто смотреть.

Потом были озеро Комо и озеро Гарда с еще одним игровым парком… Черт возьми, здесь даже старинная электростанция вписалась в ландшафт как украшение. Зачет.

Милан с невероятным, но скучноватым собором. Турин – прародина «Лады», которая в девичестве «Жигули», а по матери – «Фиат». Болонья с первым университетом, серо притулившимся посреди центра…

Нельзя получать впечатления в таком количестве. Стало приедаться, и я направил корабль в город, который оставил на сладкое.

Рим. Здесь я вышел погулять. Город дышал стариной, хотя тоже не столь древней, как я надеялся. Если говорить об античных развалинах, то в Африке их в десятки раз больше как по численности, так и по размерам. Зато больше нигде нет такого пиетета по отношению к памятникам. Для местных жителей времена империи – время, когда они были великими, больше в их истории такое не повторялось. Понятно, что гордятся. А кто не гордится своими достижениями? Ну, не своими, а предков. Чтоб хоть чем-то гордиться. Ведь чтобы гордиться собой, сначала надо что-то свершить, а это трудно, затратно и лень. Потому большинство предпочитает гордиться предками. Привет от Венеции.

Римская площадь Венеции каким-то вывертами сознания ассоциировалась у меня с Муссолини, вероятно из-за транслировавшихся по телевизору хроник времен войны. Итальянский отец народов незабываем резолюцией на просьбу построить в Риме мечеть: «Разрешить немедленно, сразу, как только в Мекке разрешат построить церковь». Нетолерантный фашист, что с него взять.

Ватикан я просто облетел, хотя его сокровища меня интересовали до чертиков. К сожалению, главное скрыто в подвалах, а у меня фантастические возможности только снаружи. Нестыковочка.

Фонтан Треви… В одном из старых фильмов Челентано подвозил сюда девушку на автобусе. Сюда. На автобусе. Сказочники. Хотя, когда в американском фильме у Тома Хэнкса курьерская «Газель» сломалась на брусчатке Красной площади перед мавзолеем, бред ситуации до иностранцев тоже не доходит.

Испанская лестница, видимо, знаменита чем-то мне неизвестным. На мой взгляд, – просто лестница, как Потемкинская в другом не менее известном городе. Если не знать истории сооружений и связанных с ними слухов, смотреть на старинные камни неинтересно, поэтому экскурсия продолжилась по диагонали – осмотром без подробностей. Тибр – несуразная речушка, которой любая из протекавших у меня на родине сто очков вперед даст. Сто? Тысячу! В очередной раз убеждаюсь, что без грамотного маркетинга в современном мире никуда. Иначе почему даже маленькое поселение в Европе, откопанное археологами, это обязательно город, а многократно превосходящее его по размерам нечто похожее в России – городище? Кто и когда поделил глобус на людей и варваров?

Устав портить себе настроение несправедливостью мира, я на прощание сделал еще один облет городских кварталов. Последний взгляд на Вечный Город (слава маркетологам!), и ладони легли на рукояти управления. Я собрался дать старт путешествию в иные земли…

Произошло неожиданное.

Двое. В открытом проеме окна. На верхнем этаже. Он и она. Держась за руки, выглядевшая зелеными подростками парочка нежно поцеловалась и…

Шаг вперед они сделали вместе.

Пять этажей до асфальта.

Они летели, словно птицы, только не расцепляя рук. Вниз. Но летели. Счастливые, свободные и дико испуганные.

На пути полета кто-то открыл деревянную ставню-жалюзи. Здесь, на краю старого города, такие сохранились на многих окнах. Деревянная створка как волнорезом разбила пару. Грохот. Расцепившиеся руки. Крики – двоих летевших и того, кто открывал. Парня несколько раз перекувырнуло в воздухе перед ударом о землю, а девушку отбросило вбок, переломив о каменные перила старинного балкона сбоку, где зацепило за что-то вроде водостока и после невероятного сальто сбросило внутрь другого балкона этажом ниже.

Из судьбоносного окна выглянула всклокоченная голова и, глядя вниз, заорала благим матом. На асфальте лежало нечто похожее на разодранную ребенком куклу. Кукла частично превратилась в кровавое месиво, к ней бежали прохожие. Голова из окна исчезла и вскоре тоже появилась на улице, в комплекте с остальным организмом, хотя сверху мне все равно видна была в основном голова. Шум, гам, тарарам с итальянским акцентом. Мгновенно соткалась, будто из воздуха, воющая светомузыкой полиция. Из тесных улочек, будто поджидая за углом, выпрыгнул фургон с непонятной надписью «Пронто соккорсо» на борту, судя по расцветке и красному кресту – скорая помощь. Возникла суета, все смотрели вниз. И только я смотрел в другую сторону. На девушку, отброшенную на чужой пустой балкон. Ее никто не заметил.

– Как можно ближе, – приказал я кораблю подрулить к злополучному балкону.

Тонюсенькую девушку возраста Джульетты перекрутило узлом, она лежала без признаков жизни. Типичная итальяночка, очень темненькая – должно быть, один из родителей родом с довольно близкого отсюда Ближнего Востока или столь же недалекой (в смысле расстояния, естественно) Африки.

Чернявая, кудрявая, худощавая. С правильным носиком и острыми узкими скулами. Босая. Цветная блузка, разодранная в клочья и покрытая кирпичной пылью, изнутри сочилась кровью. От джинсов остались одна штанина и кусок пояса. Девушку спасли именно джинсы, благодаря второй зацепившейся штанине она не улетела вниз, как ее Ромео, а была отброшена по дуге, словно часовой маятник.

Что делать? Дать знак тем, что внизу? А как? Пока сообразят… Да и двигать пострадавшую, скорее всего, нельзя.

Не знаю, было ли то, что я сделал, правильным стратегически, но решение в тот миг показалось единственным. Поступить по-другому не позволила бы совесть. Осторожно ступив на балкон, за пыльной дверью которого были только тишина и пустота, я подхватил на руки оказавшееся почти невесомым тельце, перемахнул с ним обратно и бережно уложил ношу на кровать, что умела вылечивать. Корабль принялся кружить в поисках больницы. Решение нестандартной ситуации, за которое после долгих дискуссий высказались все участники голосования в лице меня милосердного, меня недовольного и меня испуганного, все-таки было принято единогласно: пусть неведомые системы корабля вернут девушку к жизни, а остальное доделают врачи.

– Мамма… – тихий стон.

Почему не останавливается кровь? У меня это происходило сразу.

– Лечить! – уже вслух приказал я.

Снова ничего. Корабль отказался выполнить приказ. Похоже, он лечил только хозяина.

– О, мио Дио… – Девушке было очень больно.

Она еще в сознании. Пока. Если не успею ничего предпринять…

Я покосился на медальон. Прочь эгоистические глупости, на кону жизнь. С дикими сомнениями, но я перевесил его на шею корчившейся от боли страдалицы, осторожно приподняв ей голову.

– Подожди-подожди. Сейчас. Потерпи чуточку.

Мой взгляд перетек на медальон.

– Вылечи, дорогой, – попросил я с чувством. – Помоги ей…

### Глава 2

Прямо передо мной – знакомый шевелящийся потолок. Вертикально. Мы упали?! Нет, это я почему-то лежу. На полу. Попытка подняться ни к чему не привела. Что-то сказать тоже не получилось: очнулся я, как оказалось, полностью обездвиженным.

Первое, что взгляд нашел после потолка – ошалевшие глаза спасенной девушки. Она прижалась спиной к ненормально мягкой стене, руки судорожно прикрывали прорехи в одежде, плечи напряжены, ноги чуть согнуты и готовы в любой миг броситься наутек. Загнанный зверек в клетке.

Девушка боялась меня. Я был враг.

Все стало на свои места. Не она утихомирила меня, а корабль автоматически защищал «хозяина» – нового владельца медальона.

Полный пипец. А если итальяночка бездумно отдаст мысленный приказ ликвидировать возможную угрозу? На что еще способен мой… точнее, уже не мой летающий объект из тридесятого сказочного царства? Распылит на атомы? Превратит в жабу? Отправит в другое измерение, где дышат азотом и пьют кислоту?

Заметив, что я не двигаюсь, девушка решилась. Шажок за шажочком она осторожно приблизилась, надо мной склонилось настороженно озиравшееся лицо.

– Ки сэй? Довэ ми трово?*

*(Кто ты? Где я?)

И еще много другого. К сожалению, об итальянском языке я знал только про постоянное ударение на предпоследний слог, как в польском, и еще, что все слова оканчиваются на гласную, оттого язык настолько певучий. И слово «феличита». Сейчас это знание никак не пригодилось.

– Перке соно кви? Коза э?* – изливался горячий поток тревоги.

*(Почему я здесь? Что это?)

Как уже сказано, мои познания в итальянском исчерпывались вышеупомянутым словом, а оно не прозвучало. Сознание пропустило сказанное мимо ушей. Я не мог говорить, не мог шевелиться – оставалось заниматься тем единственным, чем мог. Я, наконец, внимательно разглядел захватчицу. Передо мной – испуганные карие глаза, походившие на угольки. Длинные вьющиеся волосы цвета ночи. Избавившиеся от кровавых потеков щечки. Рост на голову ниже меня. Фигурка подростковая, ладная и нескладная одновременно. Левая нога в ободранной джинсе выставлена вперед, на голом правом бедре рука боязливо сжимает остатки брючного верха и белого нижнего белья, после всех перипетий превратившегося в труху. Зато под всем этим – идеально гладкая здоровая кожа, забывшая о шрамах, синяках и переломах. Корабль сделал свое дело, поставив умиравшую на ноги почти мгновенно. Или не мгновенно? Любопытно, сколько времени я лежал в отключке?

Шея – тоненькая, как у ребенка. Да и сколько ей лет, свихнувшейся Джульетте, непоправимо врезавшейся вышедшим из строя самолетом в мое наладившееся настоящее? Шестнадцать? Семнадцать? Вряд ли больше.

Угловатость движений. Детский взгляд, в нем – страх и наивное ожидание чуда. Маленькая грудка, которую на порванной блузке стыдливо прикрывает левая ладонь. Крестик. И… мой медальон. Что же я наделал…

Меднокожая итальяночка настойчиво продолжала что-то лепетать и бесполезно чирикать, ее взгляд настороженно ощупывал меня и невозможную для ее мироощущения обстановку. Потом девушка что-то вспомнила, глаза выпучились:

– Сэй анджело?*

*(Ты ангел?)

Голосовые связки у меня внезапно оттаяли – требовался ответ. Это мой шанс! Нужно завоевать расположение собеседницы, тогда корабль выполнит и другие ее подсознательные приказы.

– Анжела? – как можно мягче произнес я. – Привет, Анжела. Приятно познакомиться.

– Нон каписко.*

*(Не понимаю)

– Не понимаю.

Мое разморозившееся лицо растянулось в ответной улыбке. Пока только лицо, но это уже что-то. Как, в пятый раз наступая на грабли, говорил известный индеец, «тенденция, однако». Того и гляди, дело до рук дойдет, и тогда…

В моих глазах разлилось неохватное море радушия, доброты и благожелательности. Или того, что получилось, ведь до актера мне как до Антарктиды на поезде.

Кого она видит во мне? Лохматый молодой человек славянской внешности в униформе двадцать первого века – в джинсах и свитере. Путешественник во времени? Инопланетянин? Посланник ада? Во всяком случае, не ангел, это точно, на груди у девушки висит крестик, а самоубийство – худший из грехов в любой религии. Если за чертой ее кто-то ждал, то явно не ангел.

С другой стороны, крестики на шее висят у многих, а в мире не становится лучше. В решающие минуты человек думает не о догмах, а о себе, о своих жизни и счастье. Почему Анжела должна быть исключением?

– Коза май виста. Соно морта? – Девушка еще раз быстро огляделась. – Перке нон сто инсьемэ кон Джованни?*

*(Нечто невиданное. Я умерла? Почему я не вместе с Джованни?)

– Джованни? Анжела, здесь нет никакого Джованни.

– Но. Нон соно ун анджело. Сэй ту.*

*(Нет. Не я ангел. Ты).

При очередном упоминании имени ее указательный пальчик оторвался от груди и уперся в меня. Кажется, девчонка повредилась умом. Это, видимо, кораблем не лечится.

Я отрицательно мотнул головой:

– Я не Анджело

Ура! Шея освободилась!

– А-а, – дошло до меня, – ты имеешь в виду своего друга… или, может быть, жениха? Но я не Анджело. И не Джованни, кем бы он ни был. Твой друг… погиб. Прости. Мне очень жаль.

– Довэ ста Джованни? Люй э морто? Соло люй?..*

*(Где Джованни? Он мертв? Только он один?)

Уголки девичьих глаз наполнились блестящими капельками.

Ексель-паноксель, как же с ней объясниться? Прежде я изучал немецкий язык, из которого ныне помнилось только «Гитлер капут» и «хенде хох». Ну не располагает нынешняя система обучения к глубинным знаниям. Или у меня мотивации не хватило.

Еще кое-что я знал из английского – результат общения с компьютером. Но и это не могло помочь в бытовом общении с носителем иного языка.

– Нон парли итальяно? – Девушка пыталась решить ту же проблему. – Ио нон парло инглезе. Со алькуни пароли. Андестенд?*

*(Не говоришь по-итальянски? А я не говорю по-английски. Знаю только несколько слов. Понимаешь?)

– Ноу. – Я развел руками.

Помолчали.

– Полакко о но? Ке лингва? Данезе? Олландезе? – начала перечислять девица непонятные слова. – Джапанезе?*

*(Поляк, нет? Какой язык? Датский? Голландский? Японский?)

Говорила она со мной специально очень громко, будто с глухим. Слова проговаривались четко, словно от этого они становились понятнее. Иногда выстреливали длиннющие фразы, из которых я иногда улавливал только понятное «мамма миа».

Смуглое лицо нависло надо мной, бесценный медальон болтался на шее вместе с крестиком и совершенно не замечался владелицей. А меня он едва не задевал по животу и неподвижным рукам. Впрочем, руки начали отходить. Еще немного…

Мой жадный взгляд, направленный, как могло показаться со стороны, на едва прикрытую грудь, встревожил девушку. Она отпрянула. Мои руки снова сковало льдом.

– Ми кьямо Челеста, – благовоспитанно произнесла она с безопасного расстояния, постучав прикрывающей рукой себе по груди. – Э ту?*

*(Меня зовут Челеста. А тебя?)

Кажется, она представилась. Выпорхнувший в мою сторону указательный пальчик свободной руки потребовал совершить ответное действие. Так я понял.

– Челеста?

– Си-си,* – зажглись глаза-угольки.

*(Да-да.)

– Оле… ф.

Концовка получилась неожиданной для меня самого. Не хотелось вновь попадать в историю как с Артемом. И какая-то примазанность к неизвестному Альфалиэлю проявилась. Альф, эльф, Ольф… Неплохая компания.

Самое крутое представление джентльмена, известное каждому – киношное «Бонд. Джеймс Бонд». Ничего не убрать, не прибавить. Имя, за которым многое стоит, и все должны это почувствовать. Короче, мечта любого подростка, который, как известно, живет внутри любого мужика. Теперь и я под воображаемую тревожную музыку, настраивающую на серьезность и предлагающую опасаться того, кто сейчас будет говорить, смогу скромно объявить: «Ольфалиэль. Можно просто Ольф».

Совершенно несравнимо с Ольжик или Олёжичек.

– Олеф? – переспросила Челеста.

– Ольф.

– Мольто пьячерэ.*

*(Приятно познакомиться)

Несоответствие славянской физиономии на тщедушном стержне, гордо выдаваемом мною за мужественный торс, и внеземного антуража навело собеседницу на какие-то мысли.

– О капито Ольф. Сэй… экстратеррестэ. Уна спиа о ричеркаторэ д альтра пьянэта. Ун алиено. Э ль аджэнтэ сэгрэто камуффато да ун уомо. Э веро?*

*(Поняла. Ты инопланетянин. Разведчик или исследователь с другой планеты. Их секретный агент, замаскированный под человека. Правильно?)

Она вновь придвинулась ко мне – с запредельным интересом, от которого веяло сумасшествием. Ну еще бы. Человек перешагнул границу жизни и смерти и встретил там кого-то. Другой на ее месте начал бы молиться или бросаться на стены от непонятной жути… Кстати, а в этом последнем случае стены пропустят носителя медальона? На какой высоте сейчас корабль? Если человек с медальоном разобьется вне корабля, что будет с его случайной жертвой, которая осталась внутри?

Я вдруг почувствовал, что руки освободились. Неожиданным резким движением я вскинул их в попытке сорвать медальон.

Челеста отпрыгнула, вперед выставились коготки. От этого оставленная без поддержки брючина бесстыдно свалилась вниз, а в дыру блузки удивленно выглянул темный глазик.

– О, порка мадонна… – вырвалось у взвизгнувшей девушки.

Хлипкая фигурка засела у будуара, прикрывшись от меня коленками.

Некоторое время сохранялся статус-кво. Я просто ждал. Она смотрела на меня. Иноязычный незнакомец больше не покушался, и Челеста перевела взгляд себе на грудь. Пальцы потерли саднившую от дернувшейся веревки кожу на шее, затянувшуюся прямо на глазах, которые непонимающе сошлись на медальоне. Челеста сама сняла его, ладонь с нежностью погладила оставшийся крестик, а отброшенная блямба с нитяным хвостиком покатилась по полу.

Меня, только что вновь шарахнутого судорогой паралича, отпустило. Совсем.

– Спасибо, Челеста.

Я поднялся. Бесценное сокровище с трепетом в душе и легким тремором рук вернулось на шею. Никогда не повторю подобной ошибки – бездарной, непредусмотрительной, откровенно глупой, если не сказать смертельной.

– Не представляешь, как я тебе благодарен.

Забившаяся в углу, словно загнанная котом мышь, Челеста зыркала на меня оттуда со страхом и упреком. Одно слово – девчонка.

– Сколько тебе лет? – поинтересовался я. Моя повернутая книзу ладонь сделала ступенчатое движение вверх, от полуметра до своего роста. Будто ребенок растет. Вспомнилось подходящее английское слово: – Тайм. Ноу, сорри. Эйдж. Хау мач?*

*(Время. Нет, извини. Возраст. Сколько?)

Челеста понятливо кивнула.

– Дичановэ.* – И в несколько приемов показала на пальцах. Недоумение в моем взоре заставило ее руку для подтверждения начертать перед собой цифру.

*(Девятнадцать)

– Девятнадцать? Надо же. Никогда бы не дал. Мне – двадцать семь.

Я написал в воздухе двойку и семерку. Челеста, снова кивнув, вопросительно прочирикала:

– Квести анни соно делла терра?*

*(Земных лет?)

Я уже привычно развел руками.

– О капито,– с легкой хитрецой в глазах завершила она тему.

*(Я поняла)

Вот и поговори с такой. И чего языки не учились, когда была возможность? Думалось, что не пригодится. Все так считали, и большинству действительно не пригодится. С другой стороны: сколько шансов упущено из-за пробела в образовании?

Я глупо таращился на ежившееся в углу создание, при этом стоял подальше и не приближался – во избежание. Впрочем, бунт не грозит, а если он произойдет, то мысленным приказом я подавлю его в зародыше. Отныне мне понятно, как работает местная система безопасности.

Корабль висел в облаках, внизу сквозь них иногда проглядывали жилые кварталы у полувысохшей речки. Открытая панорама внушала страх. Казалось, что мы сидим на облаке, принявшем форму овальной квартирки, а в открытых проемах гуляет ветер. И стоит ему подуть сильнее…

Чтоб успокоить хотя бы этот из многочисленных страхов Челесты, я демонстративно оперся ладонью о невидимое «стекло».

– Поняла? Не выпадешь, можно встать и посмотреть. Если хочешь, конечно.

Смущенно поморгав, она попросила:

– Ольф че уна роба кви?*

*(Здесь имеются какие-нибудь вещи?)

Тонкие руки совершили путешествие вдоль тела, словно ощупав сверху донизу. Вряд ли красуется. В ее-то положении. Наверное, хочет накинуть что-нибудь. Я бы на ее месте хотел.

Неведомое вещество, из которого состояла дверь кладовки, расползлось, будто клякса по стенке. Точнее, в стенку. А еще – в пол и потолок. Непривычно, наверное, для неподготовленного человека. Внутри открылись полости и полочки с моими запасами. Царским жестом я указал на них:

– Выбирай, что понравится. Женского, извини, не держим.

– Квелли?* – Вопросительный взгляд Челесты застопорился на сваленных в кучу вещах.

*(Эти?)

Мой кивок подтвердил намерение одарить хоть последней рубашкой:

– Бери, не стесняйся.

– Нон ми гварда.*

*(Не смотри на меня)

– Давай-давай. Ага. Что хочешь. Я отвернусь, чтобы ты не смущалась.

Я действительно отвернулся, зная теперь, что на своей территории корабль спасет хозяина от внезапного нападения. А хозяином снова был я.

Услышав, как Челеста перебежала к вещам, я чуть скосил глаза назад. Она в размышлении присела перед вещами. Загадочная улыбка блуждала по лицу. И, видимо, куда-то приблудилась. Челеста взяла мою футболку, лицо задумчиво склонилось набок, что-то прикидывая, руки приложили футболку к фигуре. Казалось, сейчас неподошедшая вещь вернется на место…

Один миг, и девичьи руки с треском оторвали весь низ по кругу, сделав из футболки моднявый топик до пупка.

Гроза трикотажа внезапно обернулась.

– Дико нон гварда кви!*

*(Говорю, не смотри сюда)

– Ты что сделала, паршивка?! Я сказал брать, а не рвать…

Отвернувшись к стенке, Челеста с внезапно появившимся задором скинула с себя остатки блузки, ее руки и голова быстро вделись в новоявленное достижение конструкторской мысли.

Топик сидел мешковато, но какую-никакую одежду из себя изображал.

– Э мельо делла… Э веро ке белло?* – Челеста с ликованием продемонстрировала мне новый наряд.

*(Это лучше, чем… Правда, красиво?)

Я даже понял последнее слово. Оказывается, тоже откуда-то знал. Я убедительно поднял большой палец, вслух продублировав смысл для непонятливых:

– Йес. Белло.

Узкое лисье личико засияло, красивая рука вытянула из вещей следующую жертву. Ею оказались мои камуфляжные штаны. Вторые из имевшихся в наличии штанов. Первыми были джинсы, что на мне.

– Ло прендо?*

(Возьму это?)

– Опять рвать?

Воспрепятствовать я не успел. С низом брюк Челеста расправилась с той же решительностью, и они превратились в не совсем элегантные широкие шорты. Остаток камуфляжа был перекроен взятым там же, в кладовке, ножом на длинные тесемочки и треугольники.

– Че ун габинетто?*

*(Здесь есть туалет?)

– Кабинет?

В птичьем щебете распознавались знакомые сочетания. Если не вслушиваться, а воспринимать речь целиком, то что-то вспыхивало, и мозг выдавал аналогию.

– Тойлет, – повторила Челеста. С прижатыми к бокам локтями ее тело показало движение, словно собирается присесть на корточки. – Ви-си.*

*(Туалет. WC.)

– А-а, понял. Андестенд. Ватерклозет. – Я мотнул подбородком в сторону маленького помещения, которое больше напоминало косой шкаф без дверцы. – Туда.

– Квелло?*

*(Вон то?)

В этот миг в указанном месте из пола вырос горшок, а из стены серо-буро-малиновая раковина умывальника.

– Зайди. – Пришлось даже чуточку подтолкнуть. – Туда. Да.

Придерживая добычу, Челеста осторожно втиснулась в «шкаф». Обернувшееся назад лицо считало меня чем-то хуже кретина: туалет – вот эта выемка в помещении, которая напоминает вертикальный гроб без крышки?!

Я приказал кораблю создать дверцу и для этого помещения. Раньше не требовалось. Что ж, возвращаемся в лоно цивилизации. Запретный плод, с которого началась история человечества (и без которого оно не появилось бы на свет), объявился и на моей тщательно охраняемой территории.

Живая ткань поползла сразу со всех сторон, в несколько мгновений Челеста оказалась замурованной.

Через минуту послышался испуганно-возмущенный ор.

– Виноват. – Мысленная команда вызволила заточенную из темницы. – Забыл, что по твоему желанию она сама не откроется.

Шагом от бедра итальяночка вышла на свет. Сзади на полу валялось брошенное тряпье, где не осталось ничего целого, зато точеная фигурка помимо топика была облачена в шортики, настолько стянутые на узкой талии, что торчали в стороны как пышная юбка. Через панорамное окошко солнечный свет не хуже софитов высвечивал все достоинства юной модели. Она эффектно развернулась у меня перед носом, и два шага в обратную сторону вновь завели ее в «габинетто», откуда обернувшаяся смуглянка состроила требовательную мордочку.

– Что-то еще? Похлопать, что ли, как на показах? Легко. Тем более что показ – всем показам показ. Никогда меня ничем таким не баловали. – Я изобразил бурную овацию.

Карие глаза несколько раз хлопнули ресницами, и непонимающая гримаска сменилась довольной. Ненадолго. Требовательное выражение вновь оккупировало лицо, а босая ножка едва не топнула от досады. Руки соединили ладони, словно передо мной затворился лифт.

– А-а, снова закрыть.

Через минуту раздалось:

– Пронто. Апри ла порта пер фаворэ.*

*(Я готова. Открой, пожалуйста)

Теперь мне вместе с топиком была продемонстрирована мини-юбка, роль которой исполняла вторая часть бывшей футболки. В качестве поддерживающего пояса использовались части джинсовой штанины и камуфляжа. А ведь красиво, черт возьми. В таком виде даже на улицу можно… но не нужно.

При развороте Челесты мелькнула еще одна обновка. Нижним бельем теперь служила набедренная повязка из ленты, нарезанной из камуфляжа.

Я снова похлопал в ладоши и поднял большой палец, а после небольшого размышления на всякий случай продублировал жест американским «ОК» из сведенных кружком большого и указательного, если мой родной окажется для итальянки верхом неприличия. Мало ли. Одно и то же в разных странах означает разное, порой противоположное. Тот же «окей» во многих странах хуже среднего пальца.

Показ окончен, подиум снова превратился в рубку. Поскольку я сидел в кресле пилота, а другие подходящие для сидения места отсутствовали, Челеста примостилась на краю кровати. Ножки свесились, над кудряшками едва осталось место до потолка будуара.

– Димми иль туо коньоме сэ ло че.* – Челеста кротко улыбнулась.

*(Скажи мне свою фамилию, если она имеется)

– Чего?

Она указала себе на грудь, прямо в центр новоиспеченного топика:

– Карпи. Карпа, квесто э… иль пеше. Зе фиш. Андестенд?*

*(Карпи. Карпа – это карп. Рыба. Понимаешь?)

Ее ладонь изобразила змеевидное движение.

– Фиш? Хочешь рыбы? – Я показал жестами ловлю удочкой.

Челеста засияла:

– Си-си! Карпа. Челеста Карпи.

Так и подмывало пошутить по поводу ее итальянского двойного поддакивания, я едва сдержался. Вместо этого из меня вывалилась громоздкая констатация:

– Челеста хочет карпа. Понятно. Увы, могу предложить только колбасу. Впрочем, мой дед говорил: «Лучшая рыба – колбаса», поэтому…

Что «поэтому» я так и не придумал, вместо этого мысленно раздалось:

«Обед!»

Я даже не понял, что случилось. В мгновение ока дрожащая от страха Челеста опять оказалась забитой в угол, коленки прижались к груди, кулачки сжались около подбородка. Окаменевшее лицо с ужасом глядело, как около моей головы извиваются пищевые придатки корабля.

Совсем плохая поза для владелицы мини-юбки. Надо бы ей сказать об этом. Но сначала – как можно быстрее объяснить, что бояться нечего.

– Еда! – Я схватил пальцами один из живых канатов, что шевелился возле рта. – Смотри: ам!

Откушенный колбасный отросток был прожеван и проглочен.

– Понятно? Местный фастфуд. Гамбургер в отдельных ингредиентах. Попробуй.

Я протянул гостье быстро отросший кончик щупальца. Не ожидалось, что у нее хватит смелости повторить подвиг, но ладошка судорожно сжала теплую сардельку, Челеста смущенно развернулась ко мне спиной, и зубки клацнули, оттяпав приличный кусок.

Первую минуту Челеста, видимо, ждала, что умрет. Потом глаза разожмурились, челюсти принялись жевать, лицо просветлело.

– Допо ун раккольто нэ вьенэ ун альтро.*

*(Жизнь продолжается. Буквально: После одного урожая будет другой).

– Си-си, – весело поддакнул я.

Что бы она там ни сказанула, а, судя по выражению довольной физиономии, это не было приговором. Наверное, сообщила, что вкусно. Или необычно. Сам я придерживался второго мнения.

Челеста снова разместилась на краешке кровати, разгладив футболко-юбку на сомкнутых бедрах. Ее лицо опять омрачилось, глаза порыскали по сторонам.

– Вольо а каза. Хоум. Ай капито?*

*(Хочу домой. Понимаешь?)

– Йес, – подтвердил я. – Хоум. Это я понимаю. Да, ит из май хоум.*

*(Это мой дом)

Ответ Челесту не устроил.

– Но, ио вольо а миа каза. Май хоум!*

*(Нет, я хочу в свой дом)

Теперь и до меня дошло.

– Пора домой? Что ж.

Нет проблем. Как утверждает появившаяся не с бухты-барахты народная мудрость, баба с возу – кобыле легче.

А с другой стороны – жаль. Баба-то вроде неплохая.

– Только смотри: об этом, – я сделал рукой круг, – молчок. Андестенд?

Явно не андестенд.

Во второй попытке я приложил палец к губам, потом рука указала на небо, а палец сурово погрозил гостье. В конце пантомимы моя ладонь на секунду прикрыла глаза.

– Каписко, ва бене. – Челеста тоже обвела обстановку руками и закрыла себе глаза. – Нон ведево ньенте. Э о джа диментикато.*

*(Понимаю, конечно же. Ничего не видела. И уже все забыла.)

– Надеюсь, ты поняла.

Не прошло двух минут, как мы подлетели обратно к окну, из которого Челеста столь непредсказуемо вышла со своим погибшим любимым на последнюю прогулку. А там…

Там все еще бурлило, шипело и клокотало, как забытый на горелке чайник. Карабинеры. Детективы. Страховщики. Родственники. И еще море каких-то непонятных людей. Все нескончаемо переругивались друг с другом. Кто-то тише, кто-то невыносимо громко. Ступив одной ногой на парапет, Челеста вознамерилась явить себя обездоленному миру, но вдруг отшатнулась обратно в невидимость.

Из комнаты к открытому окну шли двое. Какой-то обрюзгший мужик и поникшая женщина в слезах. Мужчина озлобленно кричал, отчаянно при этом жестикулируя:

– Ла востра донна дель джиро э ль уччидиторэ дэль мио фильо!*

*(Ваша шалава – убийца моего сына!)

– Аль контрарио! Нон димми буджие!..*

*(Наоборот! Не врите!..)

– Но! Квандо ла черкеро…*

*(Нет. Когда я ее найду…)

Лицо Челесты обратилось в предсмертную маску, она отступила еще на шаг назад, хотя и так была внутри, и я расслышал шепот:

– Си пуо… рестарэ кви?*

*(Можно остаться здесь?)

– Прости, не понимаю. Хочешь подождать?

– Вольо рестарэ кви. Квесто э поссибиле?*

*(Хочу остаться здесь. Это возможно?)

Ни фига не понятно. С виноватым взглядом я развел руками.

Челеста умоляюще сложила ладошки. Разъединившись, ладошки показали на обстановку. На меня. На себя. На пол.

– Кви. Хиа, нот хоум.*

*(Здесь. Не домой)

Если хиа – это английское хере, то, кажется, Челеста просится пока остаться здесь.

– Хиа? – переспросил я, показывая на пол и на единственную кровать. Правда, широкую.

Челеста жутко покраснела, что казалось немыслимым при ее цвете кожи, но твердо кивнула:

– Си-си. Ту испири сикурецца, сэй уомо ди куорэ, ио гвардо. Нон со ке узо коррэттаментэ алла парола уомо…*

*(Да-да. Ты внушаешь доверие\безопасность, ты добрый человек, я вижу. Не уверена, что использую слово «человек» правильно…)

– Точно? Уверена?

– Си-си, э вэро.*

*(Да-да, это так)

Пришлось мне почесать затылок, иначе мысли с места не двигались. Невероятно, но помогло.

У девочки проблемы. Большие. И получилось так, что я, неведомый похититель, похожий на инопланетянина или путешественника во времени – ее последняя надежда. Другими словами, меньшее зло.

Тогда почему не обратить зло в добро?

– У тебя есть мечта? – спросил я торжественно. – Где-то побывать, что-то увидеть. О чем с детства мечталось, но казалось невыполнимым. Мечта, грезы, волшебный сон. Есть? Дрим? Вояж?*

*(Мечта. Путешествие)

Она поняла. Глаза на миг мечтательно закатились:

– Иль мио сонно…*

*(Моя мечта…)

– Ну-ну, давай, – подбодрил я.

– Э фар визита ди Верона.*

*(Посетить Верону)

– Верона? Всего-то?

Как же мелко плавает. Это ж ей даже из дома каких-то несколько часов на электричке.

А для меня – раз плюнуть. Точнее, для корабля. Опытным путем я установил, что скорость, которую задаю в обычном режиме, во много раз превосходит скорость звука, а сам полет, если не вмешиваться, происходит по параболе: разгон вверх, куда-то в стратосферу, и плавное приземление в нужной точке. При этом – никаких звуковых эффектов, которые выбивают стекла на километры вокруг. Военные обзавидовались бы.

На дозвуковых скоростях можно, выбрав высоту, сколько угодно «пилить» на автопилоте по горизонтали или делать что угодно, управляя мысленно-голосовыми командами либо рукоятками – парить, висеть, мчаться, совершать кульбиты и фигуры высшего пилотажа. Из минусов – мертвая петля в исполнении корабля выглядела обычным кругом, как в кабинке на колесе обозрения: переворачиваться вверх ногами он категорически отказывался, даже набок не заваливался.

Итак, Верона. Из Рима – при моих возможностях это как из спальни на кухню сходить.

– Ромео и Джульетта? – полюбопытствовал я.

Ибо чем еще известен небольшой городок, как не романтическим ореолом Большой Трагической Любви?

Челеста потупила взор.

– Си-си.

Вот, значит, почему. Правильно угадал. Видимо, она с похожими проблемами в жизни столкнулась. Или еще не умеет решать вопросы по-взрослому.

Без разницы. Корпорация по сбыче мечт приняла в производство первое дело.

Верона оказалась яркой и красивой, а если б не веронцы, то вообще раем бы показалась. Про туристов и говорить нечего, их здесь полным-полно, не меньше, чем негров-нелегалов, которых, в свою очередь, не меньше, чем арабов-нелегалов. Короче, в Вероне хватало всех.

Корабль удалось посадить в историческом центре рядом с крепостной стеной на участке полуразвалившегося домика. Здесь черт ногу сломит, а за углом – полицейский участок. Наверное, поэтому местечко не облюбовали мигранты, и только соседи здесь собак выгуливали, пользуясь заброшенностью строения. Надо заметить, основные последствия выгула отсутствовали: на углу стоял аппарат, где продавались одноразовые пакетики с бумажными совочками, и народ дисциплинированно пользовался ими.

Мысль «рисануться» перед девушкой и прирулить к верхушке торчавшей над куском древней стены высоченной башни я отогнал. Как говорится, будь проще, и люди к тебе потянутся. Я сам по себе крут со своим кораблем, куда же больше? Перестараться и выглядеть глупо не хотелось.

Челеста радостно прыгала от одной стороны панорамы к другой, слышались восторженные причитания. Ее руки то и дело складывались на груди, босые ноги притоптывали.

Босые. Я стукнул себя по лбу. У меня только стоптанные кроссовки сорокпоследнего размера, в которых ее нога только на второй шаг начнет делать первый, и аналогичные охотничьи боты от Игорехи.

Испугавшись внимания, маленькие ступни мгновенно поджались.

– Проблема, – объяснил я ситуацию.

Слово, к счастью, оказалось интернациональным.

– Нон че проблема. Поссо кози. О абитаво а вилладжё, о танта эспериенца.*

*(Это не проблема. Могу так. Я жила в деревне и привыкла)

Кажется, девчонка настроена решительно. Что ж, ей виднее.

Взявшись за руки, мы направили стопы в гущу событий.

Могила Джульетты настроила на траурный лад, зато ее балкон… Работая в сфере туризма, я понимал, что у придуманного персонажа не может быть настоящего дома с балконом, как, скажем, и в поселке, построенном в четырнадцатом веке с нуля, не могли происходить библейские события. Тогда нужно вспомнить главное: клиент всегда прав. Если турист готов платить за балкон книжной героини – вот вам и балкон, и дом, и даже могила. Мы с Челестой прошлись по всем знаменитым местам. Снятый свитер я замотал на поясе, напарница в самодельном костюме прекрасно меня дополняла. Выглядели мы как парочка фриков, которые только ступили на путь без конца и края. Так нас воспринимали, и это нравилось нам обоим. Когда пальцы сжимали прохладную ладошку, сердце радовалось – приятно гулять с красивой девушкой по столь романтическим местам. Хотелось сделать для нее что-то еще, нечто необычное, такое, чего больше никто и никогда.

Кроме свидетельств Шекспировских страстей мы осмотрели базилику и еще какую-то церковь, старый мост, пару красивых площадей, погуляли по центру… Сейчас мне были неинтересны достопримечательности, я получал удовольствие от суматошно-радостного удовольствия напарницы. Шок и боль ее недавней трагедии вытесняли и быстро заменяли собой новые впечатления, настроение давно сменило знак минуса на плюс. Психиатры меня похвалили бы.

Хорошо, что я не поддался бесшабашному позыву припарковаться к старинной башне, вознесшейся над центром, как Гулливер над лилипутами. Народу на ней безобразно много, а вход оказался платным. Выйти мы из нее, конечно, вышли бы, а как обратно?

Когда уставшие ноги вернули нас на корабль, Челеста в изнеможении бухнулась ничком на кровать. У меня снова возникла мысль: надо сказать ей о притворявшейся юбочкой фикции, которую сама Челеста отчего-то принимала за нормальную одежду. Вместо этого:

– Не пойми неправильно, но мелко мыслишь. – Я уселся в кресло (пусть уж остается креслом этот удобный для сидения нарост на ровном месте), руки взялись было за рычаги управления, но взгляд не захотел отрываться от человека, с которым разговариваю. – Бери масштабнее. Города на краю света, неведомые острова, заброшенные храмы, вулканы…

Поскольку русские слова собеседнице ничего не говорили, в речи использовались жесты, и на «вулканах» руки изобразили конические горы.

В глазах Челесты вспыхнуло узнавание.

– Си-си. Вольо гвардарэ ле грандэ пирамиди.*

*(Да-да. Хочу увидеть великие пирамиды).

Здесь перевода не требовалось. Что ж, пирамиды, так пирамиды.

Но сначала нужно решить проблему с ночлегом. Кровать одна, пусть и большая. Мы разного пола. Хоть и симпатичные. Но еще недостаточно сблизившиеся, чтобы… В общем, чтобы. К тому же, у Челесты только что погиб парень. И сама она еще долго от пережитого не очухается, оттого надо как можно больше и ярче отвлекать всякой всячиной. И одеяла на постели не было. Потому что в корабле ни холодно, ни жарко, а так, как нужно. Но одеяла-то, чтобы прикрыться – нет. Я снова почесал «репу», аж сморщился от усердия. На этот раз эффективный метод не сработал.

– Черт с тобой. – В голову пришло единственно приемлемое решение. – Буду спать на полу.

### Глава 3

Внизу расстилалась красивейшая долина, последние лучи умирали на розовых отрогах. Что интересно, розовыми неприступные верхушки гор были сами по себе, в отличие от виденных во всех других горах серых вершинах. Или белых, если они покрыты снегом. Но никак не розовых, как здесь.

Прямой солнечный свет делал розовые горы оранжевыми. Обрамлявшая долину корона скал напоминала крепость титанов, которые некогда играли здесь в великанские войнушки. Ступенчатые осыпи, словно сложенные из блоков, больше подходили искусственным сооружениям – так бы они выглядели, если за крепостью не присматривать несколько тысяч лет. Будучи обладателем чуждого современному человечеству корабля, теперь я допускал все что угодно.

Выбранная мной долина показалась лучшей и самой прекрасной из найденных поблизости. Поблизости – это уже в Альпах (итальянская спутница с достойным лучшего применения упорством именовала их Доломитами). Облет и поиск заняли не более получаса, вызвав у грустившей некоторое время Челесты прилив энтузиазма. Кажется, у нее второе дыхание открылось. Хоть сейчас готова лезть на пирамиды.

Готова – не значит сможет. Всему свое время. Корабль сел на остром высоком пике, далеко внизу по нитке шоссе через нетронутую природу тянулась вереница туристических автобусов. Отсюда они похожи на муравьев, что колонной тащат по тропке пищу для своей королевы. Воображение расшалилось, и туристов стало немного жаль.

По моей просьбе корабль уменьшил внешнюю яркость, панорама затемнилась и сузилась. По кораблю раздалась команда «отбой».

Как Челеста ни оттирала ноги перед входом, пропыленные ступни остались черными, обладательницу грязных ног это нервировало. Несколько раз, когда я смотрел в другую сторону (ну, делал такой вид), сзади к глазам задиралась пятка с въевшейся грязью, а губки кривились. Наконец, терпение кончилось:

– Ольф довэ поссо лаварми?*

*(Где можно помыться?)

В последние часы мою смекалку либо глючило на чем-то простейшем, либо накрывало гениальными прозрениями. Чтобы сразу качнуть капитана корабля ко второму, руки новоявленного юнги потерлись друг о друга и виртуально омыли лицо. К ногам Челеста внимания дипломатично не привлекла.

Продемонстрированный в туалете умывальник вполне устроил, хотя скуксившееся личико изобразило, что в столь волшебном летающем дворце можно было придумать нечто покруче. Поднятая выше пояса ступня погрузилась в выемку, словно в раковину, где на нее с остервенением накинулись пальцы.

Душ бы включить, но это дело слишком интимное, а в сложившейся ситуации еще и хлопотное, учитывая, сколько проблем придется решить по ходу дела. И сколько еще создать. Не хочу. Лучше сделаем вот что.

Приведенная в действие функция горшка, которую я назвал «биде», заставила Челесту перебазироваться на новое место, и во время дальнейшего оттирания на меня иногда летели смущенно-благодарные взгляды.

В какой-то момент они изменились в сторону неуютности.

– Могу закрыть дверь, – предложил я. – Позовешь, когда потребуется.

Чуть позже, после выхода Челесты, я указал на себя и на пол.

– Буду спать здесь. – Последовала пантомима с ладонями под щекой, закрытыми веками и храпом. – А ты – здесь. – Указательный палец прыгнул на нее и на кровать.

Я тоже привел себя в порядок, а когда вышел из «габинетто», на меня глядели испуганные глаза забившейся в глубь будуара Челесты.

– Спокойной ночи. – Я чинно улегся внизу.

Сверху донеслись вздох облегчения и слова:

– Прего кьюди ле финестре.*

*(Пожалуйста, закрой окна)

– И тебе хороших снов.

Не люблю спать в одежде, это не сон, а черт-те что и сбоку бантик. После армии, где доводилось улетать к Морфею в полной выкладке в положениях сидя и даже стоя, лечь на всю ночь в том, в чем ходишь, казалось кощунством. Исключения дозволялись, но не поощрялись. Сейчас ситуация не позволяла раздеться на виду или в одних трусах выйти из туалета, который отныне исполнял дополнительную роль кабинки для переодевания. Хватит с бедной спутницы переживаний, пусть хотя бы от меня гадостей не ждет. Но спать нужно с удобством, потому я, лежа на полу, стянул с себя лишнее, оставив его под рукой. Сатиновые семейники в полосочку прекрасно стояли на страже приличий, а чтобы не нарываться на излишний интерес к своей персоне, пришлось еще сильнее сузить погасшую панораму дня.

Уснуть не получалось, мешало многое, взять хотя бы соседку, которая сонно ворочалась неподалеку. Нет, лучше не брать. О, великий и могучий…

Чтобы отвлечься, я стал размышлять о родном языке. Однажды мне на глаза попалась шутливая история придумывания языков. Русский язык: «А давай писать слова в случайном порядке, передавая смысл интонациями». Болгарский: «А давай прикольнемся над русским языком». Польский: «А давай говорить по-славянски, но по западноевропейским правилам». Японский: «А давай говорить все звуки с одной интонацией, как собака лает, и чтобы все боялись». Английский: «А давай, букв будет немного, все они простые, но гласные пусть читаются как попало». Французский: «А давайте, половина букв будет читаться фиг знает как, а половина вообще не будет читаться». И так далее.

И ведь не поспоришь. Насчет родного языка – вообще тихий ужас, кошмар студента-иностранца. Допустим, сидит на ветке птичка. Должна бы стоять, потому что на ногах, но по-русски – сидит. Причем, стоять не может вовсе, хотя ноги есть. Но если убить бедную тварь и сделать чучело, оно будет стоять. А сапоги на ноге сидят. А дождь идет. Куда, черт его дери?! Вниз?! Вниз падают, а идут по горизонтали!

А посуда на столе стоит. Положим посуду в другую посуду, например, блюдце в кастрюлю. Теперь блюдце лежит, а ведь на столе оно стояло. А кастрюля продолжает стоять. Вот и пойми, что в русском языке стоит, что лежит, что сидит, а что идет. И это один общеизвестный пример, а их тысячи!

Я перевернулся в сторону итальянской гостьи. Юнга, понимаешь. И что с ней делать?

Вчера хотелось облагодетельствовать весь мир, Челеста попалась под руку как его типичный представитель. Я наобещал с три короба. Теперь хоть тресни, а слово держи.

Если подумать – неплохая, в сущности, компания. Чего я тут один, как сыч? А так и поговорить можно, хоть непонятно, как и о чем, и глаз порадовать: лежит, голубица, в ус не дует. Кажется, абсолютно счастлива. Вместо вчерашнего топика (когда только успела поменять? Сплю, что ли, так крепко?) – самодельный бюстик с узелком спереди, слепленный из остатков кофточки. И две завязочки по бокам бедер с лентой посередине – трусики а ля мезозой. Скорее, не трусики, а набедренная повязка. Из блаженной памяти останков камуфляжа. Направленные на меня пяточки – маленькие, гладенькие, как у ребенка. Тонкие голени. Кости таза выдаются над чуть провалившимся животиком, отчего между кожей и натянутой тканью видна небольшая щель.

Челеста вдруг проснулась. Прогнувшись в умилительных потягушечках, она с улыбкой покосилась на меня, причем ее не смущало, что она стала объектом столь бесцеремонного разглядывания. Словно того и ожидала.

– Чао Ольф.*

*(Привет)

– В каком смысле? Ты прощаешься? Чао – это арриведерчи?

Из старого фильма «Иван Васильевич меняет профессию» я твердо усвоил: «чао» – «до свидания».

– Арриведерчи? Перке? Но-но. Чао. Буонджорно.*

*(До встречи? Почему? Нет-нет. Привет. Добрый день)

Кажется, «чао» – не только «пока», но и «привет». Вот уж не думал. Учту.

– Куале сомма оккоррэ пер коструирэ уна симиле навэ спациале сэ поссибиле? *

*(Какая сумма потребуется, чтобы соорудить такой же воздушный корабль, если это возможно?)

– Не понимаю.

– Ми диспьяче.*

*(Жалко)

Челеста огорченно отвернулась, ее маленькая ладонь поиграла с живой стеной, которая ластилась ответно, будто котенок. Смуглые ножки покрутили «велосипед», с минуту жестко наяривая в воздухе на воображаемых педалях. Наверное, это вроде утренней зарядки.

Вид занимавшейся девушки радовал сердце. После «велосипеда» последовали нагибы к пальчикам ног из положения «лежа», так, что позвонки позволили себя пересчитать, пока кисти, схватившие лодыжки, несколько раз с силой притянули лицо к коленям. Нагибы сменились складываниями в обратную сторону, с закидыванием ног за голову. Стараясь держать ноги прямыми, Челеста поднимала их и старалась как можно дальше за макушкой достать ступнями поверхность кровати, в которую изо всех сил упирались лопатки, затылок и вытянутые вниз руки. Нечего говорить, что прелестное чудо женского пола с коленями у висков смотрится сногсшибательно. Особенно в одежде, которая всем видом демонстрирует ее отсутствие. Отныне жаловаться на присутствие на борту постороннего было бы верхом неблагоразумия с выходом на святотатство. Не думал, что скажу такое, да еще так быстро, но добро пожаловать в команду, курсант Челеста. Когда придет время возвращаться, мне будет тебя не хватать. Зато, думаю, найдется, что вспомнить.

Между тем гибкое тело выгнулось в «мостике», и Челеста резко обернулась. На этот раз я не успел отвести глаза. Щеки стали горячими. Я осадил себя. Капитан обязан отслеживать ситуацию, и если спасенная гостья решила на некоторое время стать моей командой, пусть привыкает. Во-первых, капитан по определению главнее юнги, и у него, соответственно, больше прав. А во-вторых, у нас равноправие, и если девушка разглядывает лежащего на полу меня, то поступая аналогично, я поступаю адекватно.

Скрестив ноги, я закинул руки за голову, взгляд с минуту выдерживал атаку такого же, устремленного в меня. Наконец, с хитрецой в глазах, Челеста благовоспитанно сложила ручки, и послышался звонкий речитатив, похожий на детскую считалочку:

– Гвардарэ е нон токкарэ э уна коза да импарарэ.*

*(Поговорка из детской игры: Запомните строго – смотреть, но не трогать)

– Завтрак? – спросил я, поднимаясь. – Ням-ням?

Мой жест, изобразивший хлебание ложкой, оказался понятным.

– Пер фаворе. Кон валентьери.*

*(Пожалуйста. С удовольствием)

Я указал соседке на туалет-умывальник, а сам быстро натянул джинсы, майку и рубашку. Дверь в «удобства» теперь открывалась-закрывалась при каждом входе или выходе любого из нас. Хотелось сделать то же с кладовкой… но нет. Там оружие. Пусть будет закрыто. Лучше мне поработать швейцаром, это не столь обременительно, зато все под контролем.

Челеста поглядела туда, куда я указывал, ее носик сморщился, и она сразу подсела к питательным щупальцам.

– Че ун кафэ?*

*(Здесь имеется кофе?)

– Никакого кафе, – строго заявил я. – Сегодня и всегда есть будем здесь. Но сначала я умоюсь.

Когда я вернулся, Челеста во все щеки уплетала по очереди из каждого сосца корабля. Довольство сочилось из нее, как воздух из проколотой шины. Челеста сидела на краешке постели, поджав под себя одну ногу. Уже в шортиках. Молодец, выбрала то, что практичнее. Теперь не надо думать, как встать или сесть, чтобы не засветиться, а мне не придется лишний раз отвлекаться.

Хотя, собственно, никто бы очень сильно не возражал…

Наевшись и посмотрев, как это делаю я, Челеста, наконец, тоже решила умыться.

– Ольф чи соно продотти ди белецца?* – Узкие ладошки поелозили по лицу.

*(У тебя есть какая-нибудь косметика?)

– Умывайся, все к твоим услугам. Теперь само открывается, как только потребуется.

Корабль воспринимался мной домом, поэтому я старался ходить по нему босиком, обувь ждала приключений у стеночки. Но теперь само собой напрашивалось, что нужно добыть и поставить рядом обувку для Челесты. А как добыть, чтобы без воровства? Домой, как понимаю, она пока не хочет, даже за чем-то необходимым. Ладно, решим проблему по ходу, то есть как всегда.

Валявшиеся под ногами топик с юбочкой были убраны в кладовку – прикроватных тумбочек и шкафчиков у меня, увы, не предусмотрено. Поправка: не предусмотрено на сегодняшний день. Наверное, и не надо. Зачем вид капитанской рубки портить?

Удаляясь в сторону «кабинета», Челеста произнесла с непонятной интонацией:

– Перо манка ун кафэ.*

*(Только все же не хватает кофе)

– Иди-иди, пироманка, – недовольно бросил я вслед, не отвлекаясь от наведения порядка. – Манка ей нужна. И непременно в кафе. Обойдешься. Едим то, что дают, и там, где дают. Мой корабль, мой экипаж, мои правила.

На этой приятной для себя мысли я подсел к рычагам управления.

– Пирамиды, говоришь? Ну-ну.

Обе рукоятки с такой силой ушли вперед, что меня вжало и, затем, оторвало от сиденья. На миг наступила невесомость. Представляю, что там, за перегородкой, пережила Челеста, если судить по воплю.

Набрав высоту, полет стабилизировался. Я вывел перед собой мерцающий глобус и ткнул пальцем в нужную точку. Пункт первый – пирамиды Египта. Кое-кто с непробиваемой уверенностью заявил бы, что пирамидами на окраине Каира тема исчерпывается. Вот уж нет. Я решил показать юнге максимум из того, что сохранилось в мире к настоящему времени. Хотела? Получи.

Полуразрушенные североамериканские и заросшие боснийские я отбросил. Как и китайские. Не произведут впечатления. Мексика же, Африка и Азия… Целых и частично сохранившихся пирамид там не сосчитать. Есть еще подводные, типа японских, к которым тоже спуститься сможем… но по техническим причинам не увидим.

Нерешительным шагом Челеста вышла из временного укрытия, пугливо огляделась, прикрывая ладонями шортики. Мне стало стыдно за выходку. Сделав вид, что причина подмочившего спутницу катаклизма сугубо природная, я по-капитански сурово глядел вдаль, корабль ровно шел под моей твердой рукой, причины для дальнейших волнений отсутствовали.

Челеста встала у дальней от меня стороны панорамы, чтоб мокрые шортики особо не светились. Хоть и камуфляж, а видно, если присматриваться. А как не обращать внимание, если знаешь куда и зачем смотреть? Я в который раз отчитал себя за глупое поведение. Простите, барышня, больше не повторится, отныне буду джентльменом душой и телом, от плутовского рыла до мозолей на пятках.

Чтобы хоть чуточку реабилитироваться, я прибавил температуру в салоне. Теперь высохнет быстрее.

Челеста долго смотрела на разлившееся внизу облакохранилище, кое-где рваное, старавшееся достать нас протуберанцами призрачной дымки. Но мы летели слишком быстро.

– Зэ вэй вери лонг,* – сказал я, объясняя ситуацию, и гордость заполонила по самые штаны за столь длинную фразу – на языке, которого, в сущности, не знаю. А вот поди ж ты, откуда-то лезет.

*(Путь очень длинно)

Челеста долго морщила лоб в усилии разобраться, и, наконец, последовало уточнение:

– Фаруэй?*

*(Далеко?)

– Йес, фаруэй.

Разговор сам собой затих. Челеста любовалась непередаваемым видом за бортом, я тоже поглядывал, сидя «у руля» на капитанской табуретке. Вообще-то, в обиходе уже называл эту штуковину креслом, но что за кресло без подлокотников? Да и спинка здесь не совсем спинка, а, скорее, поддержка поясницы, чтобы не развалилась при перегрузке. Не табуретка и, тем более, не кресло, а полустул. С другой стороны, кто будет уважать капитана, чье место – табуретка? Отныне и навсегда нарекаю командное место в рубке капитанским креслом. Аминь.

Когда зрелище приелось, Челеста залезла в будуар. Другого места в корабле просто не было. Потускневший взор уставился в потолок.

– Миа мадрэ сарэббэ контэнта ке ми лашасси кон Джованни. Ма…*

*(Моя мать была бы довольна, если б мы с Джованни расстались. Но…)

Короче, она вновь щебетала свою нескончаемую песнь женщины, которая хочет поговорить. Насколько я знал, в этом случае женщинам не важно, понимают их или нет, главное, чтобы кто-то слушал и кивал. С этим здесь проблем не было.

– Квест эра ламорэ. Грандэ ляморэ. Нон волево эссэрэ рикьямата алла реальта.*

*(Это была любовь. Великая любовь. Я не хотела возвращаться в реальность)

Жаль, что я ни бе, ни ме, ни кукареку.

– Джованни э иль мио куджино. И ностри дженитори нон вуоле…*

*(Джованни был моим двоюродным братом. А наши родители не желали…)

К этому времени корабль завершал круг над Каиром в поисках Гизы. Спасибо школе и собственной любознательности, географию я знал хорошо. Нил, кем-то где-то называемый Великим, как любой вид или предмет, от которого заранее ждешь восторга, впечатления не произвел. Просто мутная речка, чье единственное достоинство состояло в том, что она здесь единственная. Широкая, грязноватая, со всех сторон застроена, во многих местах заросла каким-то местным камышом. Зато каирская Цитадель… Вот куда я спустился бы погулять-поглядеть. Но спутница заказывала пирамиды. Ничего, вся жизнь впереди, по своим хотелкам я еще успею, а пирамиды мне тоже впервой.

– Ки ама тэмэ,* – закончила Челеста грустно.

*(Кто любит, тот страдает)

– Ага, – на всякий случай громко согласился я.

Нажатие на рукоять – и корабль резко спикировал вниз. Видимо, джентльмен во мне уснул. Или всхотнулось пошалить. Почему-то накатывало нескрываемое удовольствие, когда гостью болтало по салону, как консервную банку. Я-то держался за рычаги, потому не улетел вверх целиком, а Челеста… Заоравшую дурным голосом, ее подкинуло к потолку, прижало и прокатило по нему. Потом протащило по стене. Потом по другой стене.

Конечно, я издевался. Нет, подберем другое слово. Прикалывался. Подшучивал. Скорее так: развлекался. Но она-то об этом не знала. Пусть думает, что случившиеся с ней веселые (для меня) потрясения – особенности полета неведомого летательного аппарата. В конце концов, сначала меня здесь тоже болтало, да еще расплющивало, а потом лечило. Челесте еще повезло, если сравнивать.

Кстати, интересно, что она вообще думает обо всем этом. За кого принимает меня? Почему не боится?

Ну, не боится, и на том спасибо.

А зря не боится. Я снова резко дернул рукоятками.

– Прэго лентаментэ!* – донесся рваный крик, перемежаемый ударами о мягкое окружение.

*(Пожалуйста, медленнее!)

Высохшие шорты, сделанные из моих штанов, а потому державшиеся на честном слове, съехали спутнице на бедра. Тесемочки бюстика, казалось, вот-вот порвутся. Прижатые к телу локотки напряглись до предела.

– Нравится? – спросил я, снижая скорость. – Считай, на американских горках прокатилась.

Спасибо, корабль, что разрешаешь такие проделки. Надеюсь, у тебя есть чувство юмора, и мои поступки со стороны выглядят забавой, а не глумлением.

Челеста поднялась, ее шатало. Переведя дух, отважная воздухоплавательница… и, моими стараниями, воздухолетательница подтянула шортики и встала рядом. Ее рука легла мне на предплечье. Ага, чтоб схватиться, если что, и больше не улететь. Все равно приятно. И еще приятнее, что у Челесты не оказалось морской болезни. Или как это называется научно, когда после воздушных ям и прочих пируэтов пассажиров летательного аппарата наизнанку выворачивает?

Сначала я показал разделенный Великим Нилом город, напоминавший раскинувшийся в пустыне муравейник, невообразимый по размерам и разворошенный. На пару секунд мы все же подлетели к выпиравшей ввысь, как шляпка недобитого гвоздя на доске, Цитадели.

Крепость на мою спутницу впечатления не произвела. Челеста уже заметила на горизонте пирамиды, тонкий пальчик восторженно указал:

– Ли!*

*(Там!)

– Как скажешь, дорогуша.

Ее рука не успела сжаться достаточно сильно, и Челесту вновь прокатило по стене. На этот раз тесемочка действительно упала. Или лопнула. Или развязалась. Не важно, подспудный результат достигнут. Челеста вскрикнула, бросаясь к кладовке, которую пришлось срочно открыть, чтобы не допустить столкновения.

Место утраченной вещицы на ладной фигурке занял созданный вчера топик – обрез футболки. Как хозяин корабля, в котором нам предстояло совместно обитать еще некоторое неизвестное время, я был доволен. Последние поступки мне, наверное, диктовало чувство прекрасного, ведь тонкая маечка на спутнице однозначно прекраснее обрывков кофты.

Все же надо ей специальный комодик для вещей организовать, чтобы по рубке не летали, а то замучаюсь на место класть. Потом еще дверь открывать-закрывать. Одни проблемы от этих девушек.

Щеки сами растянулись, как я ни старался сдержать улыбку. С другой-то стороны – проблемы приятные. Иногда забавные, а иногда…

Оставим пока такие мысли.

Командирским жестом я указал Челесте, что порвавшийся бюстик нужно убрать внутрь, иначе может упасть мне на глаза во время движения и привести к катастрофе. Не знаю, получилось ли, но спутница с предельным вниманием рассмотрела мою импровизацию и действительно убрала тряпочку в кладовку.

Мы замерли над величественным сфинксом. Вокруг рябило от мелких пирамидок и храмиков, а за спиной каменного льва с человечьим лицом в небо втыкались четыре известнейшие в мире пирамиды.

Не зря эта четверка зовется Великой. Отнюдь.

– Хочешь выйти? – Двумя пальцами я изобразил движение ногами в сторону пирамид.

– Си-си! Даккордо!*

*(Да-да. Согласна)

Челеста подскочила от восторга, даже позабыла о низком потолке. Тот равнодушно напомнил о своем существовании, хотя, как мне показалось, постарался сделать это как можно безболезненнее. По-моему, он еще и подвинулся в меру возможности.

Казалось, перевозбужденная спутница бросится меня целовать.

Не бросилась.

Я прирулил к стоянке туристических автобусов, корабль завис над непролазным песком вблизи одного из них. Песок был раскален и каменист. Поглядев на босые ноги Челесты, я отдал ей свои носки и кроссовки. Сам похожу в лесных ботинках – вполне себе такая туристическая обувка.

– И только попробуй сказать, что не твой размер.

А говорят, что женщины не дружат с логикой. Челеста острым взглядом издали оценила свойства песка, плечики передернулись, и возражений не последовало, за неимением выбора она одела то, что дают.

Никем не замеченные, мы выродились в мир рядом с туристической тропой. Красочная разноязыкая толпа подхватила нас, мы мгновенно растворились в ней: никому в голову не пришло, что еще одна парочка в джинсах и рваных шортиках – не такие же сэлфи-маны в стиле «я и пирамиды, мы и верблюд»…

А нам ни до кого не было дела. Только до чернявых ребят в светлокоричневых рубашках с автоматами – их взгляды беспрерывно выискивали возможную угрозу для национальной безопасности. Мы в категорию угрозы не попали.

Любопытно, а много в туристических толпах по всему миру таких, как мы с Челестой – странников, прибывших ниоткуда? Хорро-о-оший вопрос. Задавался ли им когда-нибудь хоть кто-нибудь?

Однажды довелось читать исследование, где вполне серьезный академик провел подсчеты, которые показали: в переполненном транспорте существуют лишние ноги. Если из поперечной площади грудных клеток и рук вмещенных пассажиров вычесть площадь, которую занимают их ступни в обуви, должно остаться много свободного места. А люди, между тем, умудряются наступать друг другу на ноги. Вывод для ученого был очевиден. Если вернуться к недавней мысли о лишних туристах в толпе, то идея не настолько бредовая, как кажется. Никто же не проверял.

### Глава 4

Влезть наверх не пускала охрана. Впрочем, нам хватило низа пирамиды. Снизу вид даже масштабней. Величина древних строений, чье возведение предписывают людям, отсюда, от подножия, вызывала трепет. Когда корабль подлетал, пирамиды с высоты казались игрушечными, и совершенно не думалось так чуть позже, когда мы парили между ними и когда смотрели с высоты птичьего полета в лицо Сфинкса, где весь кораблик мог поместиться на месте отстреленной Наполеоном бороды.

Корабль тоже кто-то построил, и с создателями пирамид это могли быть один и те же люди. Или второе: одни и те же не люди. Короче, одни те же кто-то в разные времена.

Вокруг и между туристов, затрудняя проход и осмотр достопримечательностей, живописные арабы торговали всякой всячиной, мальчишки пытались впихнуть что-то в руки, чтобы объявить купленным и выцыганить денежку, владельцы верблюдов приглашали бесплатно забраться на них и прокатиться, утаивая стоимость спуска. Мы держались за руки, Челеста смеялась, ее лицо сияло.

Приятно приносить радость. Не замечалась даже несусветная жара, и усталость взяла свое намного позже предполагаемого.

В какой-то момент Челеста повернулась ко мне и прошептала:

– Грациэ Ольф.*

*(Спасибо)

Не такая уж я грация в своих ботах. А вот она вовсе клоун. Но симпатичный. Внешние причуды в виде шортов, расфуфыренных до уровня балетной пачки, обуви невероятного размера и накинутой на грудь тряпочки лишь придавали прелести содержимому этих забавных форм.

– И ты, Челеста, тоже грация, – отвесил я ответную любезность.

Кажется, попал в точку. Напарница расцвела, ладошка в моей руке сжалась еще крепче.

Насмотревшись на монументальную экзотику, мы вернулись через час, потные и довольные. Полчища туристов и торговцев не давали настоящего ощущения причастности к Великой Истории, поэтому заканчивали осмотр мы из салона, хлебая воду литрами.

Челеста была счастлива. Недавние трагические события окончательно затерлись, вытесненные новыми. Именно этого мне и хотелось, и все получилось.

После Гизы я показал Челесте другие поля пирамид в Египте – в Абу-Раваше, Завиет эль-Арияне, Абусире, Дашуре, Медуме, Завиет эль-Маитине, Даре, Тукхе, Эль-Кулае…

Хорошо быть подкованным в каком-то вопросе. Пирамиды попадали в эту категорию. Недавно я писал о них отчет по особому заказу, и большинство названий и точек на карте еще сидели в голове.

Завершилось путешествие Луксором. Вернее, завершился египетский маршрут, поскольку далее я показал нечто подобное в соседнем Судане. Нубийское наследство ушедших цивилизаций впечатляло, даже после сокрушительного для него сокровищеискательства. Как известно, всего только один европейский псевдо-ученый снес более сорока пирамид в поисках золота. Только один!

Челеста выглядела уставшей, но ликование бурлило в каждой клеточке. То садясь, то вскакивая и возбужденно прыгая по рубке, она размахивала руками, как ветряная мельница.

– Квесто э колоссале! Э фаволозо!!*

*(Это колоссально, сказочно)

– Колоссально – это да, – согласился я, почему-то чувствуя себя рядом с ней Дон Кихотом, которому надо бы убить этого превращенного в мельницу дракона, пока он не натворил бед. – Понравилась Северная Африка? Переходим к следующему пункту программы.

– Коза вуой фарэ?*

*(Что хочешь делать?)

– Как говорится, займите свои места согласно купленным билетам и пристегните ремни безопасности.

– Коза дичи? Нон о капито.*

*(Что ты сказал? Я не понимаю)

– Межгалактический лайнер класса эн-эл-о в ближайшие часы совершит посадку в замечательной и тоже очень теплой стране под названием Мексика. Нравится путешествовать? Гуд вояж?*

*(Хорошо путешествие?)

– Си-си.

– Теперь – Мексика, Сиси. Жжжж. – Я зажужжал, изображая раскинутыми руками полет аэроплана. – Летим.

Похоже, она поняла.

– Коза чи ведремо?*

*(Что мы будем там смотреть?)

– Отдыхай, коза, пока есть время, скоро опять будут пирамиды. Очень много пирамид.

Ее встревоженный взор проследил за моим указующим в будуар пальцем, стараясь найти связь с дважды прозвучавшим словом «пирамиды». Челеста вдруг побледнела.

– Ту ми мостри и пирамиди… Дэво пагарэ?*

*(Ты показал пирамиды… Я должна платить?)

Ее лицо стало серым. Взгляд провалился внутрь, позвоночник вытянулся струной, затем скрючился вопросительным знаком. Пальцы, отказываясь слушаться, потянулись развязывать имевшиеся узелки.

– Челеста, я ни в зуб ногой в твоих проблемах, – поспешил я к ней с доброжелательной улыбкой. – Но… зачем это? На тебе лица нет, а такое с таким лицом… Перестань.

На лету поймав отброшенный топик, я неуклюже попытался приладить его на место. Проще клубок гадюк затолкать обратно в корзину. Челеста, сама не своя, оттолкнула мои руки. Отпрянула. Начатое довершалось в гробовом молчании, после чего спутница встала передо мной с немым укором. В отличие от показанного мне вида, выражение лица ничего приятного не сулило.

– Эккоми.*

*(Вот я)

Цыпленок. Ну, истинный цыпленок, только обидевшийся и испуганный. Говорит, что ей девятнадцать. Это еще надо проверить. Впрочем, врать вроде бы не с руки.

– Ль уомо пропонэ э Дио диспонэ,* – прошептала Челеста, ежась от стыда.

*(Человек предполагает, а Бог располагает)

Ее ладони вскидывались в намерении прикрыться и тут же отдергивались, как от горячего. Челеста окончательно разнервничалась, руки вытянулись по швам, локти крепко прижались к бокам, а глаза зажмурились.

Передо мной словно вывесили два пылавших китайских фонарика. Брусничные бусинки венчали возведенные на скалистом постаменте курганчики, внизу дышала беспокойством дрожащая щеточка.

Тоненькие ручки. Худые ножки, больше похожие на лапки цапли. Узенькие бедра. Знаю, существует немало любителей такой фактуры, но после излишеств Сусанны, которые лезли из ладоней, как губка, если ее сжать… По сравнению с мисс Задольской тощенькая Челеста – как зеленый стручок фасоли, когда он пытается выдать себя за арбуз. Здесь и сравнивать нечего. Как узнать кратность, если на ноль делить нельзя?

Ноль? Это я тоже перегнул палку. Когда мужчина долго один, любая особь противоположного пола становится Женщиной, именно с большой Ж. И «Ж» в таком случае уже не только женщина, но и все прочее, что на эту букву. Жизнь. Жажда. Желание.

Ситуация наводила на размышления. Я полновластный хозяин положения, мое желание – закон. Напарница это понимает, просто мое предыдущее отношение внушило ей излишний оптимизм. Разве итальянская мама, как прочие мамы, не учила с детства: не разговаривай с чужими, не садись в машину к неизвестным, не принимай подарков, которые могут оказаться не подарками?

Веселенькое же у меня положение. С одной стороны – живая девушка, готовая повиноваться силе, а сила, к моему ужасу и некоторой подспудной радости – это я (инстинкты взбурлили, мысли разбежались и быстро сосредоточились на главном направлении). С другой стороны…

А что с другой? Только совесть.

Бедная девочка вызывала жалость и желание защитить. Этим и надо заняться, а не пялиться в надежде урвать выгоду там, где ее по определению быть не должно.

Глаза Челесты открылись, она смутилась еще больше. Лицо пошло пятнами, и, неуклюже переставляя коленями, моя все портившая этим поступком юнга в некой гипнотической покорности полезла в будуар.

Теперь захотелось дать ей ремня и выгнать к чертовой мамуле. В Ветхом Завете сказано: «Пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш. Люби его как себя». Пусть я не религиозен, но Святые Писания не с кондачка писались, иначе не просуществовали бы тысячелетиями. «Поступай с людьми так, как хотел бы, чтоб поступали с тобой». Аминь.

А еще крестик носит. Тьфу. Особенно, когда из одежды один лишь крестик.

– Значит, так, – жестко объявил я, собрав по полу и запулив в замершую спутницу комок ее тряпок. – Сейчас ты оденешься и больше никогда не сделаешь этого… без желания или просьбы. Ясно?!

Последнее слово я выкрикнул ужасным голосом, обозленный на себя за просочившуюся перед ним оговорку.

– О капито. Нон вуои субито. Допо. Квандо ту воррай.*

*(Поняла. Не хочешь сразу. Потом. Когда захочешь ты).

Ворох тряпочек-веревочек сухим дождем осыпался на растрепанные кудряшки. Подхватив их, получившая отповедь юнга метеором забралась вглубь будуара, прижавшись спиной к стене, притянула колени к груди и, прикрывшись ими, принялась лихорадочно возвращать квази-одежду на место. Руки мелькали и возились, возникая то спереди, то сзади, то сбоку, а настороженное лицо, периодически касавшееся подбородком коленок, в упор глядело на меня. Не отрываясь. Наверно, старалось угадать истинные намерения, чтобы не ошибиться в выборе дальнейшего поведения.

Мне стало не по себе. Не столько от пронизывающего взгляда, который ничего прямо не говорил, сколько от выставленных в качестве защиты чуть разведенных голеней. Я быстро отвел взгляд. А все-таки она женщина, ерш горелый. Не маленькая девчушечка, как я упорно стараюсь себе внушить. Отвернувшись, я сел за рукояти управления и больше не обращал на соседку внимания. Не сказал ни слова. Даже когда она долго что-то балаболила по-своему. Все одно не понимаю.

Убедившись, что в обозначенной позиции ныне я тверд как кремень, Челеста успокоилась. Не знаю, как она смогла расслабиться, но едва легла с удобством – усталость с нервами взяли свое, ее глаза закрылись, и носик блаженно засопел во сне.

Вот и умница.

Всю дорогу издергавшаяся и напрыгавшаяся по камням Челеста дрыхла без задних ног, мы летели осторожно, и корабль я специально тряхнул, когда он завис прямо над Пирамидой Солнца в Теотиуакане.

Пирамид в Мексике, как говорится, до фига великого. Многие погребены под землей, затянулись джунглями и выглядят как обычные холмы. Некоторые состоят из двух пирамид – майя и ацтеков – как бы спрятанных одна в другой. Самый древние находятся в столице тольтеков Туле, они окружены многотонными каменными головами загадочных существ. Еще пирамиды есть в Чичен-Ице, Тулуме, Кобе, Эк-Баламе, Ушмале…

Челеста проснулась от толчка, всклокоченная головка поднялась и уставилась в панораму:

– Гварда!*

*(Смотри!)

– И тебе доброго денька, – сказал я. – Смотри, что у нас тут. Пойдешь?

Конечно, она пошла. Еще как пошла. Хорошая мне попалась попутчица. Бойкая. Непоседливая. Энергичная.

Вот и ладненько.

Страхи рассеялись, недавно казавшееся неизбежным после сна оказалось призрачным и нереальным, и Челеста с головой погрузилась в новое поле для впечатлений. Здесь ее восторги перешли все грани. Когда мы умаялись лазить везде собственноножно, по возвращению на корабль Челеста, слегка смущаясь, застенчиво чмокнула меня в щеку.

– Грациэ.*

*(Спасибо)

– Да ладно, чего там.

Мне было приятно. С этого момента я даже перестал хулиганить в полете с резкими перепадами скорости и высот.

Корабль отправился в те соседние места, куда туристов не пускают. Там мы снова отбили ноги, удивляясь мастерству древних. Некоторые их творения невозможно повторить даже при нынешнем уровне развития цивилизации.

– Нон ло со ке чи соно танти пирамиди. Пуре соно джа станка далле пирамиди. Грациэ Ольф.*

*(Не знала, что существует столько пирамид. Уже устала от пирамид. Спасибо, Ольф)

– Что, еще пирамид хочется? Тогда следующим пунктом программы будет Ява, – с удовольствием сообщил я, желая сделать спутнице приятное.

– Коза?*

*(Что?)

– Сама ты коза, Сиси. Остров Ява. Пирамида в Боробудуре – самое массивное и богато декорированное сооружение такого типа. Самое, понимаешь? – Я ткнул пальцем в новую точку на глобусе.

– Нон каписко.* – Челеста покачала головой, глаза моргнули, плечи виновато приподнялись.

*(Не понимаю)

– Заладила: нонка писка, нонка писка… – огрызнулся я. – Знать бы, что это и с чем ее едят, а то фантазия у меня простая, мужская, как и логика. И такое выдает… Короче, летим.

### Глава 5

В дороге мы поели. Перелетать с материка на материк не такая долгая и нудная вещь, если включить автопилот, то есть довериться кораблю и попросить его быть с пассажирами поаккуратней. Усталая Челеста глядела в окно на облака, что проносились сначала вниз, затем вверх. Она по-прежнему сидела в будуаре, обняв колени, темные локоны свесились на лицо, глаза устремлены вдаль, где нет ничего, кроме пустоты и холода. Что творится в кудрявой головке? Попасть в такой переплет и остаться в себе не каждому по силам. Со своей стороны я старался помочь в меру человеческих возможностей и зачеловеческих невозможностей, которые предоставлял корабль.

Меня немного тревожило, что можем столкнуться с самолетами. Наверное, зря – корабль должен реагировать, и если выбраны такие маршрут и высота, значит есть гарантия безопасности. И нечего нервы портить из-за ситуации, с которой нам ничего не поделать. Имеется выбор: лететь в корабле по его прихоти или сидеть дома. При таком раскладе решение очевидно.

Летели мы не зря, пирамида поразила. Поразила не только несоответствием изысканного каменного убранства и окружающей дикости, сколько неверием в его нахождение именно в этих заброшенных людьми местах. Убедившись в отсутствии посторонних глаз, мы высадились сначала на первом широком основании, потом на пяти многогранных ступенях и, в заключение, на верхней из трех округлых площадок, где потрогали все собственными руками.

– Баста. – Цаплеобразные ножки подкосились, Челеста без сил опустилась на изукрашенный камень. – Аббастанца пер одджи. Соно станка.*

*(Хватит. Достаточно на сегодня. Я устала)

Первое слово я понял. Время позднее, впечатлений на сегодня более чем достаточно. Все логично.

– Вольо дормирэ.* – Ладошки Челесты сложились у щечки под склоненной набок головкой.

*(Пора спать)

– Прилечь хочешь? Нет проблем.

– Ма прима фаччо ля дочча.*

*(Сначала хотела бы принять душ).

– Какая доча? – оторопел я.

– Лаварси. Баньярэ. – Жестами Челеста изобразила нечто вроде плавания. – Ун аква. Э уотер.*

*(Помыться. Купаться. Вода)

– Поплавать? – сообразил я, тоже весь насквозь потный и пыльный. – Да сколько угодно.

Мы отлетели подальше в джунгли, корабль принялся нарезать круги в поисках подходящего водоема или морского пляжа.

– Гварда!*

*(Смотри)

Я притормозил. Вообще, бесшумный ракетосамолет с возможностями вертолета – мечта человечества. А если вспомнить о еще двух чудесных качествах – что он, во-первых, невидимый, а во-вторых, мой… Короче, жизнь прекрасна, и если кто-то возразит, значит у него нет такого невидимого ракетовертолета. А у меня есть. Потому и.

Челеста указывала вниз, под деревья. Там похрустывал чем-то для себя вкусненьким крупный кабан. Он совершенно не замечал, что рядом находится кто-то невидимый.

– По мясу соскучилась? – Честно говоря, это я соскучился по ядрено пахнущему куску истекающего жиром жареного мяса. И предложение не заставило себя ждать. – Поохотимся?

– Коза?*

*(Что?)

– Кабан!

Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я достал из кладовки карабин. Челеста удивленно наблюдала, как мои пальцы с привычной сноровкой снаряжают магазин. По окончании работ взгляды встретились.

– Держи. Да, это тебе. – Я передал оружие Челесте.

Но прежде, чем окончательно доверить его хрупким ручкам, пришлось провести инструктаж-пантомиму, а потом самолично взвести предохранитель – Челеста не поняла из моей невразумительной суеты, зачем это нужно. Но главное – не направлять в меня – осознала и даже показала, что вот этого (специально направила на меня) нельзя делать ни в коем случае.

Я нацепил перевязь с колчаном и взял блочник.

– Пошли? Гоу, коза, гоу!*

*(Пошли)

– Алла качча? Ва бе,* – смело кивнула напарница.

*(Охотиться? Конечно)

Неплохо. А нам втирают, что все европейки помешаны на вегетарианстве и охране животных. Или Челеста храбрится, стараясь делать то, что нравится мне?

Прицел карабина уставился на мирно жевавшее и ни о чем не подозревавшее животное. С оптикой промахнуться с такого расстояния невозможно. Чувствовалось, что Челеста выстрелит, едва я открою проем. Хорошее качество. Себя в обиду не даст. Вывод: не столь уж беззащитное создание поселилось у меня на корабле.

Снова «у меня». Ох-ох-ох.

– Нечестно. Это будет убийство.

Перехваченный моей рукой ствол взметнулся вверх. Так, не опуская ствола, я вывел Челесту из корабля под темнеющее небо, а когда отпустил, карабин продолжил смотреть на кроны деревьев.

Кабан был животным, но дураком не был. Повернутый в нашу сторону круглый глаз заметил чужаков, но в ту секунду в место, где я подозревал у мохнатого зверя сердце, уже летела стрела.

Все вышло не так, как думалось. Да и думать стало некогда. Вместо того, чтобы удрать, как сделало бы любое мыслящее существо вроде меня, раненая зверюга бросилась на нас.

– А-ааа! – Джунгли потряс истошный девичий вопль, подняв стаи птиц, о которых мы даже не подозревали. Грохнул выстрел. И еще. Еще. Еще.

В холку мчавшегося кабана воткнулась вторая моя стрела. А толку? Челеста положила в него один за другим все заряды, машинально продолжая и дальше бессмысленно щелкать спусковым крючком, а зверь по-прежнему приближался, жутко всхрапывал и грозил оказавшимися совсем рядом громадными клыками.

Мы стояли рядом, но последний прыжок агонизирующего животного пришелся на застывшую с открытым ртом Челесту. Я с ножом бросился сбоку, толкая могучую тушу в сторону и раз за разом вспарывая жесткую шкуру проворачивающими ударами. Рука продолжала бить еще долго, не понимая, что дело кончено. Кабан издох.

Колени у меня дрожали, лицо и тело обтекали кровью. На шею мне, поднявшемуся в таком виде, с рыданиями бросилась Челеста.

– Все, девочка, все кончилось. Все хорошо.

Я погладил ее по кудрявой головке… и чуть не упал. Кровь на мне оказалась не только кабанья, левая рука безжизненно провисла, по телу прокатилась волна раздирающей боли. Оказывается, зверь много успел, прежде чем испустить дух. В горячке событий я даже не заметил.

– Помоги, пожалуйста.

Слова оказались понятными без перевода. Мою талию обвила теплая рука, и, придерживая, Челеста ввела меня в корабль, где бережно уложила на постель.

«Лечить», – приказал я.

Сумасшедшими глазами Челеста наблюдала, как на мне затягиваются раны. Опомнившись, я отворил проем:

– Выйди!

Надо было сразу вытурить ее наружу.

– Фуори?*

*(Туда?)

– Си, коза, все правильно поняла. Давай, шевели ластами.

Поджав губу, она подчинилась. Я долечился, вызванный душ смыл кровь.

Челеста удивленно осмотрела меня, чистого и здорового, и только развела руками.

Готовить добычу она отказалась, вместо этого ушла и долго сидела в корабле, пока я натаскивал дров, разводил костер и готовил вертел из подручных материалов. Опыта приготовления цельных туш у меня не было. Времени на освежевание, потрошение и размещение над костром ушло неимоверно много. Когда я вошел в корабль за солью, лежавшей в кладовке со времен бегства из землянки, Челеста спала. Веки ее нервно дергались, что-то снилось.

Будить? Не стоит, сон – лучшее лекарство от хворей и глупых мыслей.

Ужин прошел в одиночестве. В одиночестве – если не считать многих глядевших на меня из джунглей глаз (как мне казалось) и непрекращавшегося шороха, а также стука, хруста, хрипов, стонов и взвизгиваний. Возможно, за ближайшими деревьями еще кто-то кого-то ел.

Не осилив больше одного куска (оказалось, что снаружи мясо подгорело, а внутри осталось сырым), я отрезал для Челесты достаточно съедобный ломоть, достал из кладовки несколько ее тряпочек, чтобы переоделась из грязного, когда проснется, и тоже отправился спать.

Спалось божественно. Насыщенный выдался денек.

### Глава 6

Разбудило щекотание уха, будто по мне ползал жучок. Открыв глаза, я нашел причину. Это были проделки Челесты. Высунув голову и руку из будуара, она получала удовольствие, глядя, как я покрываюсь мурашками от легких игривых прикосновений. Успев сменить пропитанную пылью трех материков одежду на самодельное бикини, Челеста лучисто улыбалась, раскинувшись на постели и потешаясь над спящим на полу капитаном. Я вскочил на ноги.

– Свистать всех наверх!

Открылась панорама. Солнце пекло нещадно. Джунгли блестели. Зелень, солнце и песок – чудесное сочетание.

– Хотела купаться? – напомнил я, продублировав жестами. – Тогда – быстро одеваться, умываться и завтракать.

Челеста опять все перепутала. Это я, впрыгнув в джинсы и ограничившись майкой, отправился к умывальнику. Она выполнила мою программу с точностью до наоборот. Еда-питье – умывание-зубы – одевание шортов. В таком порядке. И для нее, насколько понимаю, именно моя очередность кажется глупой. Чудеса.

Я вспомнил о мясе, которое вчера ей оставил. Жаль, не сумел приготовить лучше. Чтобы как в ресторане. Чтобы с корочкой, чтобы словно только что из духовки…

Что за безумный аромат? Почему?!

Потянув носом, я обнаружил поверх зеленой «приборной доски» с рукоятками вчерашний кусок кабанятины. Корабль его дожарил. О как. Оказывается, мы и такое умеем.

Когда Челеста вышла из туалета-умывальника, я уплетал еще шкворчавшее мясо за обе щеки.

– Да довэ э?..*

*(Откуда)

Я протянул половину. Наступила блаженная тишина, перемежаемая треском за ушами.

Вывернутая наизнанку программа напарницы как раз дошла до одевания шортов и топика, когда мои уши едва не взорвались от ликующего вскрика – Челеста обнаружила все постиранным. Более счастливого человека на ту минуту я не встречал.

Потом корабль сел на диком песчаном пляже, я специально выбрал местечко подальше от человеческого жилья. Сам неоднократно оказываясь случайным или, что еще хуже, неслучайным свидетелем, теперь я не люблю свидетелей.

– Купаться, Челеста. Буль-буль. Идти.

– Ке белецца!*

*(Какая красота)

Восторги простительны – природа сверкала нетронутой красотой, солнце палило, песок переливался мириадами бриллиантов. Я создал проем и указал на тихо шепчущее, спокойное море:

– Давай.

Очередной Тарзаноподобный вопль ликования взорвал джунгли, моя подопечная ринулась к воде. На ходу на песок полетели шортики, руки схватились за топик…

Челеста обернулась. Я был далеко. Пробежав дальше, у самой кромки она все же скинула топик, оставшись в набедренной повязке, и веселый смуглый «дельфин» ушел под воду.

– Девчонка, – с улыбкой хмыкнул я себе под нос. – Как есть девчонка.

Тоже нестерпимо хотелось купаться, но я остался у корабля. Кто-то должен смотреть по сторонам. Защищать. И строить планы. То есть, заниматься настоящей мужской работой.

Так я решил, чтоб не признаться себе, что боюсь остаться наедине с непредсказуемой полуобнаженной итальяночкой. В чувственной стихии моря. В антураже райского сада. Уф, от одних образов защитные системы давали сбой.

Взгляд еще раз пробежался по сторонам. Опасностей не видно. Пока. Ни четвероногих диких зверей, ни двуногих.

Ошибочка. Нельзя зацикливаться на джунглях, беда может прийти отовсюду, даже из воды. Никогда я не задавался вопросом, водятся ли в этих широтах акулы. Узнавать опытным путем не хотелось. Девочка мне доверилась, а она уж точно не знает, кто и где здесь водится. В конце концов, чего стеснятся? Я охраняю! Часовой обязан контролировать ситуацию, значит обязан смотреть за всем и везде.

Либо Челеста не всю жизнь была горожанкой, либо кто-то в ее роду согрешил с русалкой. Волны любили ее как дочь, она любила воду как мужчину. Даже завидно стало. Почему я сейчас не с ней?

Потому. Серьезней надо быть, товарищ кораблевладелец. Косивший на море взгляд со скрипом вернулся в рубку. По мановению мысли перед лицом возник виртуальный глобус.

Вспомнилось одно место, которое я не успел посетить в одиночестве. Ладно, что делать, поглядим вдвоем. Даже интересно, что именно вдвоем. Посмотрим, как напарница отреагирует. И как я. И вообще – посмотрим.

Возвращаясь обратно, накупавшаяся Челеста сияла ярче версальской люстры. На топике задорно вздымались две острые кнопки. Кожа, вся в зябких пупырышках, оживала от липнущих солнечных объятий. Глаза блестели, как начищенные пуговицы новобранца кремлевского полка, мокрые волосы умиротворенно змеились по гордо расправленным плечам. С узелков капало. Нимфа.

– Заходи, располагайся. Сейчас слетаем кое-куда, покажу удивительное сооружение. Единственное в своем роде.

Челеста не возражала. А если и возражала, я все равно не понял.

Перелет в довольно близкую отсюда Индию (близкую, естественно, по сравнению с прошлыми перелетами) прошел незаметно. Прямо от береговой линии с высоты облаков расползлись кляксы многомиллионных термитников, похожих на Каир, но более красочных. Тот был один на всю пустыню, а здесь их – десятки. Если не сотни. Если не тысячи. И вокруг них отнюдь не пустыня.

Иногда корабль снижал скорость и спускался, когда попадалось что-то особенное. Впрочем, особенным здесь было все. Еще через час я все же довел летучее судно до искомого городка в Мадхья-прадеш. Назывался он Кхаджурахо. Сам городишко ничем не примечателен и выветрился бы из памяти, если бы не случившаяся на наших глазах кража. Первой происходящее заметила глазастая Челеста.

– Гварда Ольф!*

*(Смотри)

Стекло стоявшей у магазина машины со звоном разлетелось от брошенного камня. Из подворотни мелькнула тень, салон машины расстался со спортивной сумкой, а совершивший это подросток бросился наутек. Прохожие подняли шум, но малый улизнул дворами, пробрался через какие-то лачуги и оказался в оживленном переулке на соседней улочке. Сумка висела на плече, ноги небрежно шагали вдоль облезлых хибар из самана, ломаного камня и вообще непонятно чего. Парнишка был доволен, у него получилось все, что он задумал.

Корабль следовал за ним сверху. Мы с Челестой переглянулись и поняли друг друга без слов. Воровать – плохо. Нужно принять меры, а ступившего на неправедный путь вразумить так, чтоб неповадно было. Челеста ждала от меня действий. Я потянулся за масками.

Скученность строений, множество проводов и натянутых веревок не позволяли снизиться до приемлемой высоты, приходилось пока просто следить.

Трущобы становились все запутаннее. Наконец, паренек юркнул в кособокую хижину, где, судя по виду из окна, жила большая семья. Жила настолько бедно, что жаль стало отбирать добычу. Правда, жалость не смогла конкурировать в душе с жаждой справедливости. И присутствие Челесты, не понимавшей моей заминки, тоже сыграло роль. Я приготовился к выходу. Проверил наличие ножа, скосил глаза на карабин и со вздохом снарядил новую обойму. Мало ли. Кабан многому научил.

Парнишке на вид было не больше тринадцати, совсем мальчишка. Он открыл сумку. Его лицо вытянулось, губы задрожали, он явно собирался плакать. Внутри лежало не то, что ожидалось. Лямка вновь заняла место на плече, мальчуган помчался на улицу.

Мы следовали за ним. Точнее, над ним. Вот, наконец, удобное место, чтобы снизиться до проезжей части…

Я едва успел остановить корабль.

Мальчишка замер как вкопанный. Его медленно окружали несколько таких же, только главарь маленькой банды был выше, крепче и старше. Начался спор о чем-то. Наш воришка открывал сумку, показывал, оправдывался. На него наседали. Главарь вынул и поднес к лицу мальчишки кривой нож, одновременно пытаясь взять за руку.

Не успел. Воришка вывернулся и бросился наутек. Шпана толпой понеслась за ним. Большинство быстро отстало, но оставшиеся резво сокращали дистанцию, а главарь почти настигал отчаянно лавировавшего беглеца. После недолгой погони парнишка понял, что уйти не получится. Он решительно остановился и обернулся.

В глазах Челесты я прочитал такое же отчаяние, как у мальчишки.

– Ольф?!

Я схватил старый лук, оказавшийся чуть ближе нового, второй рукой не глядя потянулся за колчаном – глаза следили за улицей. В момент, когда метрах в пяти от жертвы здоровяк замедлил ход, стрела ударила ему под ноги.

Остолбенели оба, и преследователь, и недавний беглец. Головы завертелись, как флюгеры в смерч. Главарь осторожно переступил стрелу.

Рядом воткнулась вторая. Почти в ногу.

Оба вновь стали озираться в поисках невидимого стрелка.

– Отдай, – прошипел я, приоткрыв проем и сдирая сумку с плеч мальчишки.

Взамен в испуганно вздернутые руки упали лук и стрела.

Осматривавший крыши и окна малолетний главарь резко оглянулся на движение, вскрикнул и побежал назад. В ужасе. Продолжая что-то кричать.

Беглец бессмысленно улыбался, сжимая лук и оседая на подогнувшихся ногах. Улыбалась Челеста. Улыбнулся и я, подняв перед собой сумку, оказавшуюся почти невесомой.

– Надо вернуть.

Немало покружив, мы нашли место, где произошла кража, но машины с разбитым стеклом у магазина не было, она уехала. Мы покружили еще. Без толку. Легковушки в городке в большинстве своем были похожи, одной модели, напоминавшей старый советский «Москвич», в основной массе – светлого цвета, боковые окна почти у всех открыты, нужную не опознаешь, даже если увидишь.

Челеста потянулась к сумке, деловито вжикнула молнией, и мы синхронно заглянули, чуть не столкнувшись лбами.

Сумка оказалась под завязку набита застежками-молниями. Разными. Короткими, длинными и очень длинными. Понятно разочарование мальчишки. У Челесты была почти такая же реакция. Я переместил сумку в кладовку – авось, сгодится на что-нибудь, выбросить всегда успеем.

Когда мы подлетали к месту назначения, уже издали Челеста ужаснулась:

– Пирамиди?! Ди нуово?!*

*(Пирамиды? Опять?)

Что-то я не разобрал интонации. Появилось странное ощущение, что ей больше не хочется воплощать мечту. Но как такое возможно?

– Ну-у… – протянул я. – Да. Тоже своего рода пирамиды. С другими пирамидками по бокам. А вообще – храмовый комплекс. Точнее, три комплекса.

Под нами проплывала вереница храмов, их красиво подсвечивали разноцветные лучи и окружали ухоженные газоны.

– По древней легенде, бог луны тайно полюбил земную женщину, их дети основали династию, а потомки построили эти храмы, чтобы искупить грех праматери.

Жаль, Челеста не поняла ни слова. Но слушала она так воодушевленно, что хотелось рассказывать бесконечно. Наверное, в ее глазах я был таким же богом луны. «Бог луны тайно полюбил земную женщину, их дети основали династию, а потомки построили эти храмы, чтоб искупить грех праматери…» Звучит божественно. И с намеком. Для меня. А не было ли у бога луны невидимой летающей колесницы?!

Вокруг храмов бродили туристы, фотографировали и фотографировались на фоне. Кто-то горячо обсуждал и показывал пальцем, кто-то старательно отворачивался от чего-то неприятного.

– Тот, который сложен из гранитных блоков – самый древний.

Челеста приникла к теплому подобию стекла и, следя за моим пальцем, кивала, будто что-то понимала.

– Он посвящен богине Кали, – продолжил я рассказ о храме и вообще о месте, куда привез спутницу. – А самый большой, с аркой, где застыли в камне некие небесные существа, посвящен Шиве. Следующий храм посвящен богу солнца Сурье, вон и сам Сурья, на колеснице с семью конями.

Плечо ощущало плечо Челесты. Мы стояли рядом, глаза смотрели в одну сторону. Кажется, мы снова подружились. Сейчас проверим, насколько можно доверять друг другу. Итак, испытание смущением.

– А это – Деви Джагдамба.

Когда мы приблизились к храму, где многие отворачивались и куда детей вообще старались не подпускать, Челеста тоже конфузливо опустила глазки. Ненадолго.

Я с некоторым злорадством наблюдал, как она пытается примирить в душе застенчивость с любознательностью. Точнее, дикое любопытство с природным стыдом. Известные всему миру храмовые скульптуры сочетались между собой по одному и группами, с людьми и животными, всеми возможными и невозможными способами. Да уж, чужая религия – потемки.

Периодически Челеста нервно косилась на меня, но продолжала рассматривать подробности со все возрастающим вниманием. Не выдержав моего разглядывания, она выстрелила длинной фразой:

– Си, иль мио куоре е джа оккупато ма нон о пердуто иль густо делла вита. Тутто ми интэрэссо.*

*(Да, мое сердце занято, но я не потеряла вкус к жизни. Мне все интересно)

– Насчет пердуто сильно сказано, – кивнул я. – Респект. Тоже считаю, что здесь с этим перебор. Си, Челеста, пердуто слишком густо для святого места.

Смуглое личико обернулось, губки улыбнулись нелепым попыткам общения на ее языке.

– Комэ квелли нон о май висто. Костуми либери.*

*(Такого я никогда не видела. Вольные нравы (в презрительном контексте))

– Правители династии Чандела, которые сотворили это безобразие, были последователями тантризма. Это ответвление буддизма, где потакание чувственным желаниям есть путь к нирване.

Не понимает. Жалко. Любопытно, что сказала бы в ответ. Или сделала.

– А в догматах индуизма сексуальная любовь считается формой передачи энергии, – забил я еще один гол в абсолютно пустые ворота.

Странный такой футбол. Играли две команды, но на разных полях. Без судей и болельщиков. И забивали, забивали…

Челеста внимательно осмотрела последний барельеф и на некоторое время замерла, конфузясь и словно боясь обернуться. Садившееся солнце оплело ее красивую фигурку сиянием, длинная тень уперлась мне в ноги. Я ждал. Наконец, моя спутница совершила подвиг, мимикой изобразив: «Ни в какие ворота. Но – история. Чужая культура. Что поделаешь». И молитвенно сложила ладошки.

Я перегнал корабль в пустыню. Здесь никто не побеспокоит. Приземлившись вдали от всего, мы поужинали. После необходимых вечерних процедур вместе поглядели на чувственный закат. Другому такого зрелища хватило бы для разрыва сердца. Мы просто повосхищались, твердо зная, что завтра найдем не хуже. Человек не быстро ко всему привыкает, а мгновенно.

Я поднялся.

– Ну что, мадмуазель, твой бог луны объявляет отбой. Жаль, что ты не тантричка, а то бы, для здоровья…

Решив не договаривать, я обреченно махнул ей внутрь будуара. Как там брякнулось недавно: до желания или просьбы? Просьбы не дождетесь, я гордый. Негоже владельцу мира просить подачки.

Сидевшая на краю постели Челеста беспрекословно повиновалась жесту. Мягкая масса лежанки слегка спружинила под влезшими ладонями и коленями, Челеста легла на бочок, глазки закрылись. Она не заснула сразу. Пальцы взялись за нательный крестик, губы что-то зашептали. Похоже, молится.

Да, спутница у меня аховая. С такой не покхаджурахаешься, как я выразился, «для здоровья». Это большой маленький ребенок, птенец, выпавший из гнезда. Живем на разных планетах. Не понимаем друг друга ни в словах, ни в делах.

Но… может оно и к лучшему?

Правильный вывод. Чему суждено случиться, то случится, а остальное, как говорится, от лукавого. Есть время собирать камни, есть время разбрасывать. До сих пор я только разбрасывал. Наверное, судьба дает мне шанс доказать, что со мной не все так плохо, как кажется.

Я лег. Спать на полу столь же тепло и мягко, как на постели, никакой разницы. К тому же, подушка здесь вырастала прямо под приклоненной головой, именно такая, как надо. Но общее ощущение неуютности…

От неожиданного прикосновения меня подбросило:

– Что? Где?

Надо мной склонилась Челеста, зачем-то выползшая из будуара.

– Но. Иль туо посто ста ла. – Ее пальчик последовательно и очень требовательно показывал на меня и на постель, а затем на себя и в пол. – Ква дормо ио.*

*(Нет. Твое место – там. Здесь теперь буду спать я)

Я ни слова не понял. Но жесты красноречивы.

– Хочешь поменяться? Думаешь, откажусь?

Еще раз повторюсь: да, спутница у меня аховая.

### Глава 7

– Иль буон джорно си коноше даль маттино.*

*(Хороший день узнается поутру)

Звонкий юный голосок наполнил рубку весной и счастьем. Я протер глаза.

А на постели действительно удобней. Потому что привычнее, что ли?

– Вольо ти аютарэ. Коза поссо фарэ пер тэ?*

*(Хочу тебе помогать. Что могу сделать для тебя?)

– Прости, ни бельмеса в твоем чириканье. Что будем делать дальше? Куда еще хочешь?

Я чувствовал себя богом. Приятное ощущение.

– Ну, куда? – Перед глазами возник глобус.

Челеста поняла.

– Пари,* – очаровательно картавя, прошептали с французским прононсом блаженно растянувшиеся губки.

*(Париж)

– Никаких пари. Азартные игры на борту – табу. Заруби на носу. Пари могу предлагать только я.

– Париджи, Парис, торре дЭйфель… Франча!*

*(Париж, Эйфелева башня, Франция).

– Франция? Хочешь в Париж?

– Си-си!

– Слушаюсь и повинуюсь, мэм-ханум. В таком случае, юнга, о-отдать швартовы!

Так мы оказались в Париже. Будучи здесь во второй раз, я чувствовал себя прожженным морским волком, который сопровождает молодого морячка в первом рейсе.

Облет Парижа по большой дуге закончился не планируемой мной посадкой в Диснейленде.

– Ольф! – Указывая на центральную громаду замка Белоснежки, Челеста завизжала от ударившего в голову ребячества.

Она захлопала в ладоши, на меня вскинулся умоляющий взгляд щенка при виде сосиски. Пришлось искать место, чтоб незаметно выйти. Мы сделали это на одной из фанерных конструкций, изображавших горы.

– Гварда Ольф! Гварда! Гварда!* – посыпалось на меня, как гвозди из намокшей картонной коробки.

*(Смотри!)

И как только Челеста не свернула шею, пытаясь углядеть за всем и везде. Я чувствовал себя папашей, который выгуливал долго запертого за учебниками ребенка. Ребенок, что называется, дорвался.

Первый час ушел на предварительный осмотр огромного парка развлечений. Поскольку мы уже внутри, то сэкономили на билетах, и большинство аттракционов оказались для нас бесплатны. Челесту это настолько обрадовало, что мы потратили еще три часа на всяческие катания, ужасания и, само собой, на стояние в очередях к очередному бесплатному приключению. Все бесплатное издалека определялось по наличию несусветной людской толпы у входа в аттракцион.

Наконец Челеста выдохлась. Я облегченно вздохнул.

– Андьямо?* – грустно вымолвила она, с тоской провожая взглядом пиратский корабль, на котором так и не прокатились. И поезд в прериях. А тут как раз начался парад мультяшных персонажей…

*(Пойдем?)

Я утащил подопечную за локоть, пока у нее не открылось второе дыхание.

Наконец, мы добрались до самого Парижа. Внизу проплывали улицы сверкающих витрин и призывно сияющих вывесок.

– Ке пеккато. Нон абьямо и сольди, – с новой тоской проговорила Челеста, глядя на раскинувшееся перед глазами великолепие. Последовало пояснение: – Мани. Ноу мани.*

*(Какая жалость. Нет денег)

– А-а, мани. Мани нету. Сольди – это мани?

– Си-си. И сольди. Зэ мани.*

*(Да-да. Деньги. Деньги)

– Тогда вот что мы сделаем, дорогая Сиси… прости, Челеста.

В голове созрел кошмарный план. На что только не пойдет мужчина, чтобы сделать женщине приятно.

– Ван момент.*

*(Один момент).

– Ун моменто, – с веселой улыбкой поправила она меня.

– Йес, ит из, – безоговорочно согласился я, и руки вернулись на рычаги управления.

Корабль взял курс на пригороды. Точнее, на богатые пригороды. В сравнении с другими пригородами это большая разница, и слово «большая» почти не передает разницы в степени этой разницы.

После некоторого обдумывания я выбрал одну довольно богатую виллу. Огромная (даже по сравнению с не менее небедными соседями) территория, высокие стены, три роскошных этажа, дизайнерский проект (чтобы ни на кого не было похоже), охраны без счета. Честные люди так не живут. Мне так кажется. Если я неправ… то уже поздно. Мы перелетели всех охранников с их собаками, телекамерами и датчиками движения. Корабль опустился на широкой веранде второго этажа. При желании здесь разместилась бы целая флотилия летающих тарелок, размеры особняка позволяли.

За стеклянной перегородкой оказался бассейн. На втором этаже!

Как же приятно иметь адекватную напарницу. Она поняла с полуслова. Причем, с полуслова, произнесенного на неведомом языке. Ее лицо осветилось, будто моя безумная идея сработала фотовспышкой. Хоть и католичка, но спутница у меня настоящая коварная итальянка, как их показывают в кинофильмах. Я сам еще не созрел до того, что начал, а меня уже подгоняли.

Маски чертика и тролля закрыли лица, и, накинув на плечи куртки, мы с Челестой выдвинулись вперед. В руках – оружие. Как в прошлый раз на охоте: у меня блочный лук, у Челесты карабин.

Широкая веранда загибалась в сторону центрального входа. Челеста с ухмылкой остроухого чертика указала мне подбородком на охрану внизу. Вверх никто из них не смотрел. То ли незачем, то ли запрещено. Мало ли, чем хозяева тешатся. Так и хотелось сказать «Спасибо» и расшаркаться.

Стеклянные двери составляли продолжение стены, они оказались распахнуты. Жестом приказав Челесте остановиться, я первым вдвинулся внутрь.

Нехилый бассейн, если честно. Особенно для второго этажа. Слышно хлюпанье и тихое повизгивание. Охраны не заметно.

Махнув напарнице ладонью к себе, я с криком «Хендэ хох!» ввалился в помещение. Челеста за мной. И оба остановились.

Около бассейна стояли плетеные кресла и столик, в креслах сидели два дядьки в атласных халатах. С тревогой и достоинством оба уставились на нас.

В бассейне плескались дамочки. Несколько. Штук семь. Пара-тройка молодых, остальные молоденькие. Все голенькие, как только что народившиеся русалочки. Русалочий косяк с ужасом замер в позах, застигнутых вторжением. Их страх был несдерживаемым, настоящим.

– Ки эт ву?* – спокойно осведомился один из мужчин. Наверное, хозяин виллы.

*(Кто вы?)

– Ль о гвардато алла ти-ву, – как всегда бесполезно зашептала мне Челеста из-под маски. Фраза не содержала ни слова из знакомого мне репертуара. – Квест уомо е мольто фамозо политико.*

*(Я видела его по телевизору. Это очень известный политик).

– Политика, говоришь? – Спасибо окончанию речи, благодаря этому я разобрался в смысле остального. – Политика штука грязная. Это хорошо, если мы нарвались на политиков. Честных политиков не бывает. А нечестных не жалко. Значит, это мы удачно зашли.

– Ву нэ компрэнэ па ле франсэ?* – сообразил политик.

*(Не понимаете по-французски?)

Не обращая внимания на картавое воздухосотрясание, еще более невнятное, чем живенькое тараторенье Челесты, я громко обратился к джентльменам на общепонятном международном:

– Мани, плиз. Голд, евро, долларз.*

*(Деньги, пожалуйста. Золото, евро, доллары).

Если б можно было описать, что я чувствовал в этот грандиозный момент! Детские игры вернулись, я – крутой Робин Гуд! Бонни и Клайд, версия два-ноль! От эйфории мозги сварились, сознание грозило коротнуть и расплавиться. Стрелка всемогущества упала вправо, всесилие зашкалило – вместе с полной невообразимостью происходящего. Я – грабитель. Мама дорогая. А если ворвется охрана? А если начнут стрелять? А если…

Остатки английского выветрились, «хенде хох!» уже сказано, в голове из иноязычного остались только «Гитлер капут» и «феличита». Любопытно, как это поможет в дальнейших переговорах.

Мужчины переглянулись и что-то залопотали по-своему. По мимике и направлению взглядов я понял, что оба с удовольствием отдали бы мне кошельки (но только кошельки, не более), если бы я разрешил им выйти в соседнюю комнату. Дескать, деньги там, здесь только тела и халаты.

Инициативу перехватила Челеста.

– Ту. – Она выбрала себе жертву среди осторожно сучивших ручками и ножками русалочек, едва державшихся на плаву. – Дамми иль туо вестито.*

*(Ты, дай мне свою одежду)

Я ничего не понимал. Но не встревал. Авось, разберусь.

Хрупкая златокудрая наяда, в которую уперлись взгляд и ствол моей подружки, заморгала и пугливо указала на себя пальцем, словно переспрашивая. Она была самой мелкой из присутствующих. Правда, не менее фигуристой – господа политики знали толк в женщинах.

– Си. Ту,* – подтвердила Челеста.

*(Да, ты)

В тишине и при абсолютной неподвижности остальных русалочка подплыла к краю бассейна. Она оперлась о бортик ладонями, приподнятый корпус позволил колену перекинуться на инкрустированную плитку, и очень осторожно, не делая резких движений, русалка выкарабкалась вся. Нет, это не русалка, как бы ни хотелось выпасть из реальности и поверить в сказку. Хвоста не наблюдалось. Сверкнул молочный зад, колыхнулся увесистый балласт, способный прокормить обоих политиков. Оказавшись наверху, девица обхватила себя руками, поздновато припрятав ранее с блеском продемонстрированные прелести, босые ноги засеменили по мокрой мозаике и, под присмотром моей напарницы, прошлепали в сторону боковой дверцы, куда перед этим просились господа. Челеста двинулась за ней.

Обе скрылись, а я держал оставшихся на прицеле, направляя взведенный лук то на тревожно переглянувшихся господ, то на готовых расплакаться дам, разводящих в воде руками. Каждая из них боялась высунуться больше соседок, чтобы не выделиться и не получить стрелу, и одновременно боялась уйти под воду, что тоже могло восприняться как бегство или что-то вроде того. Все-таки кабан был храбрее. Уважаю кабана.

Через минуту из-за двери донесся радостный вопль Челесты, а еще через пару секунд – грохот выстрела, визг, мужской голос, снова грохот…

Первой оттуда вынеслась обезумевшая русалка. Выскочив с дикими глазами, она затормозила, ошалело замерев у меня на прицеле. Ни о каком соблюдении хотя бы видимости приличий речи больше не шло. Ее рот открылся, чтобы что-то сказать. Рука машинально поднялась, указывая назад…

С ворохом тряпок в руках из двери вывалилась ликующая и донельзя возбужденная Челеста, карабин был зажат подмышкой.

– Андьямо! Бизонья фар престо!*

*(Бежим. Поторапливайся)

В глубине оставленного ею помещения гулко бухали по бетонному полу тяжелые шаги. Ясно, охрана здесь не для галочки.

Не разбирая дороги, Челеста мчалась назад, на веранду. Я прикрывал отход. Когда выскочил следом, к бассейну из глубины помещения несся обнаруживший непорядок телохранитель. С пистолетом.

Интересно, кто стрелял, он или Челеста. И почему стрелок не попал.

Во дворе тоже нарастал переполох. Только деловые господа в халатах взирали на события безучастно, с отстраненным любопытством, словно попали в кино. Зато русалок как ветром сдуло. С них будто заклятие сняли, бассейн взбурлило, и с невообразимым многоголосым визговоплем мокрые тела снесли не успевшего затормозить охранника, который оказался на их пути.

Это нам помогло. Оторвавшись от погони, за поворотом мы с Челестой впрыгнули в открывшийся проем и буквально рухнули на пол. Проем еще не затянулся, а мозг уже дал команду стартовать.

Маски полетели на пол, взгляды встретились, и мы почему-то всхихикнули. Истерически. От выплеска адреналина. Сразу восстановившие порядок выражения физиономий недолго сохраняли серьезность, через миг новый смешок повторно вырвался из гортани, не успевшей его подавить. Потом еще один. И мы поняли, что остановиться не сможем. Вал неудержимого хохота накрыл с головой, повалив в корчах и не давая возможности разогнуться.

– Баста, нон поссо пью,* – наконец, выдавила боевая подруга нечто членораздельное.

*(Хватит, не могу больше)

Мы приступили к осмотру трофеев. Красное платье, черные туфли-лодочки, два банных халата и два бумажника.

– Умница! – Я схватил бумажники.

Около трех тысяч евро. Неплохой улов для нищих аэронавтов. И политикам небольшой ущерб, если прикинуть стоимость их имущества, охраны и развлечений. Плававшее содержимое бассейна стоило больше.

– Нэссун уомо сенца диффетти,* – вздохнула Челеста, отвернувшись от вида денег, очи вознеслись к небесам, губы что-то зашептали.

*(Нет человека без греха)

Похоже, опять молилась. Наконец, сложенные ладошки расцепились.

– Один вопрос. – Я с трудом отвлек внимание Челесты от вываленного на постель. – Кто стрелял? Почему стреляли? Пиф-паф?

Припомнилось, что по-японски «пиф-паф» звучит как «бак-вум». Итальянского или английского аналогов я не знал и выкрутился, как всегда, перейдя на жесты.

– Бух-бух. – Руки, словно сжимавшие оружие, дернулись два раза. – Кто? Ху?*

*(Кто)

Напряженное моргание карих глазок сменилось осмысленным облегчением.

– Ио. О спарато аи павименто.*

*(Я стреляла в пол)

Повторив мою пантомиму, Челеста дважды виртуально расстреляла пол. Ставший довольным взгляд снова упал на добычу.

– Дэво проварэ,* – Вместе с платьем и обувью Челеста удалилась в туалетное помещение.

*(Хочу померить)

Ее торжественное возвращение я встретил аплодисментами. Красавица! Мисс Летающая Тарелка этого года.

Челеста церемонно поклонилась. Через миг осчастливленное личико вскинулось с гордостью, на нем сияла улыбка.

Платье оказалось чуточку мало из-за мелкости бывшей владелицы, но лишь самую малость. Надетое на голое тело, оно сидело как влитое, пупырышки сосков торчали не вызывающе, а как-то виновато, словно оправдывались за отсутствие под ними ожидаемого богатства. Ниже умудрялся тоже торчать из гладкой ткани веселый пупочек. А еще ниже Челесту словно стянул широкий пояс, заканчивавшийся на середине бедер.

Я хмыкнул. Одно неверное движение, и красивое платье обратится в половинки красивого платья. Челесте следует быть осторожной.

Туфли она, видимо, примерила еще на вилле, размер подошел идеально.

– Отлично. – Я поднялся и приказал открыть панораму.

За потраченное на переодевание время я успел скинуть бумажники с оставшимися там документами и кредитками в сад той самой виллы. К месту падения ринулись огромные черные псы.

Никуда не торопясь, корабль поплыл над крышами в самое сердце Парижа.

– О мио Дио!* – восторженно взвизгнула Мисс Очаровательная Непосредственность от вновь открывшегося чуда.

*(О, мой Бог!)

Чудом это видела она, потому что затем мы долго и, на мой взгляд, абсолютно бездарно отоваривались в этих «чудесных» магазинах. Ох, и муторное же это дело. Если с дамочкой. Застрелиться и не встать.

Зато Челеста была на седьмом небе. Она купила косметический набор, нижнее белье, набрала каких-то тюбиков, коробочек, флаконов, салфеток…

Даже вспоминать не хочется. К тому же, на нас косились, как на мафиози – и не потому, что приметы розыска дерзких грабителей как-то сошлись, просто здесь давно не видели столько наличных.

Челеста летала. Даже когда стояла или сидела. Глаза сверкали непонятной одухотворенностью… и великим безумством. И бесконечным восторгом бытия.

– Э ту?* – иногда вспоминала она про меня.

*(А ты?)

– И эту бери, черт с тобой.

А я приобрел зубную щетку и пасту (первое – для Челесты, поскольку она думала сейчас совсем о другом), одноразовые бритвы и запасные носки. Почему именно носки? Одежду корабль чистит и гладит, но не штопает. Недоработка, однако. При первой возможности пожалуюсь производителю.

Потом мы гуляли по Люксембургскому саду, держась за руки, словно влюбленные. В другой руке Челесты парил, точно невесомый, бумажный пакет с веревочными ручками, где с каждым шагом ритмично подскакивало ее овеществленное счастье.

– Ту э иль мио маго. – Челеста вдруг хохотнула. – Нон о ке дире.

*(Ты мой волшебник. И я ничего не имею против)

Она светилась изнутри, взгляд обнимал мир, ножки в туфельках ступали как на подиуме. Об осанке можно было слагать гимны. Впрочем, не будь именно таких осанки и походки, платье перестало бы быть платьем. Не понимаю, как в таком можно ходить, да еще чувствовать себя хорошо. Что там хорошо, не то слово. В эйфории! О, нашел сравнение: появиться на людях в этом кусочке раздражителя корридных быков для девушки равносильно моему торжественному проезду по центральной улице на столь же красном Феррари, коего у меня нет и быть, по любой логике, не может никогда. Счастье тоже захлестывало бы мозги в ответ на восхищенно-завидующие взгляды окружающих. Джип надежнее, Бентли комфортнее, Роллс-Ройс роскошнее, Мерседес практичнее, большинство других машин доступнее, но «Феррари», который ни по одной улице родного города не проедет из конца в конец из-за низкой посадки, оставался мечтой. С этой стороны я понимал Челесту. Но то – машина, где не проедет – бросим, пойдем пешком. А Челеста уже пешком! Если меня обтянуть полиэтиленом, как чемодан на крутящейся штуковине в аэропорту, а затем для большей усадки оплавить паяльной лампой, то, возможно, я получу ощущения, примерные ее нынешним. Только снизу поддувать будет, мужчины к этому не привычны.

Куда бы ни уносились мысли, знание того, что под тонкой тряпочкой у подружки только она сама, приятно будоражило. Неважно, что не по Сеньке шапка, достаточно факта. О том, что мы не пара, окружающим неизвестно, и я гордо нес ее ладошку в своей, играя роль круглосуточного защитника демонстрируемой красоты. Типа, ночью тоже именно я защищаю всеми силами и способами. Кто же еще, дескать, если именно меня держит теплая ручка и в мою сторону обращается счастливый взгляд?

Однако, напрягало, что стоит девичьей ножке хоть раз взлететь выше положенного, и последствия трудно вообразить без смеха.

Мысль о задранных ножках не пропала втуне, и корабль перенес нас на крышу Парижа. Так здесь зовут холм Монмартр. С моей непредвзятой точки зрения – просто холм с церковью. Рядом – тесные рядки мольбертов, за которыми клиентов ждут художники вперемешку с теми, кто воображает себя художником. За их спинами и у ног – картины и то, что они считают таковыми. Кстати, некоторые картины оказались очень даже ничего, но как повесить эту прелесть на живую стену, даже если она неживая? Вдруг все-таки живая, проверить пока невозможно. Совесть не позволит вбить гвоздик в шевелящуюся мерцающую обшивку корабля, который стал одновременно домом и другом. И страх не позволит. Страх, что в ответ в меня тоже что-то вобьют.

Кроме картин Монмартр поразил живыми статуями. Раньше я похожее видел, но не в таком количестве и многообразии.

Вернемся к вышеупомянутым ножкам, мысль о которых коварно привела именно сюда. Мы завалились в расположенное внизу холма варьете «Мулен руж». Выйдя, опьяненные канканом, отправились в еще более раскрепощенный «Крейзи Хорс», расположенный неподалеку, денег как раз хватило. Бесплатно поднесенный официантом бокал вина совсем вскружил голову. Танцующие топлесс красотки долбили в череп вскидывавшимися ножками. Атмосфера бурлеска восхищала и веселила. И все это время меня подзуживающе тыкала в глаза не дававшая покоя мысль: как я дошел до разбоя – статья № 161 УК РФ часть вторая, что есть открытое хищение чужого имущества с незаконным проникновением в жилище и в сговоре с другим лицами. От трех до семи лет лишения свободы. Почему же? Для себя я никогда не сделал бы ничего подобного, даже мысль такая не пришла бы. Я не такой. Был. Значит…

Перед чернявой пигалицей хвост распустил?

Выходит так. Почему-то это было приятно. В старину мужчина добывал своей женщине мамонта, я добыл деньги. То есть, я настоящий мужчина. Пусть заодно и преступник, но меня давно в преступники записали. Отвечаю богатой братии их же монетой, краду краденое. Или накоррупционированное, один черт. Впрочем, если вы убедите меня, что красотки в бассейне второго этажа – младшие сестренки владельца или обездоленные сиротки, которых он взял на содержание…

Последнее слово очень хорошо их характеризует. И хозяина виллы тоже. Пусть я поступил преступно, но невинные не пострадали. Точка.

Гм. В начале отповеди проснувшейся совести сказалось: «своей женщине». Своей? Куда-то не туда мысли пошли.

Мы перелетели в другое место и с покатой крыши старой пятиэтажки полюбовались знаменитой пляс Пигаль. И что в ней такого знаменитого? Ну, парочка входов в клубы и несколько сходящихся улочек, что сплошь утыканы оставленными на ночь машинами. Точнее, машинками. Здесь ездят исключительно на транспорте для гномов, иначе просто не запаркуешься у тротуара.

Около одной серой машинки (в подсвеченной фонарями и рекламами ночи они все виделись либо серыми, либо черными) суетились двое.

– Быстрее, – громко шептал один, невольно привлекая к себе внимание.

– Чего шипишь? Говори нормально, все равно никто не понимает.

– Давай уже, что ли. Открыл?

Оп-ля. Воришки. Да еще, как говорится, носители родного языка. Опять здесь, в Париже. Мир тесен.

Запрыгнув обратно в корабль, я потянулся к маскам. Никто не понимает, говорите?

Челеста поняла намерение и даже опередила меня, теперь на ее мордашке скалились черно-белыми клавишами две октавы зубов светившегося в темноте черепа. Если вспомнить, что ниже располагалось алое зарево, до середины бедер облегавшее каждую выпуклость фигуры как упаковочная пленка сыр в магазине, то видончик получился аховый. Страшный и сексуальный. А поскольку отсутствие белья под натянутой материей тоже не давало расслабиться, то страшно сексуальный.

– Ва бэ?*

*(Пойдет?)

– Ты просто прелесть. В этом виде.

Свое лицо я спрятал под привычной маской тролля. Мы вышли на тропу войны. В качестве томагавка у нашего маленького воинства имелся карабин, имитирующий знаменитого «Калашникова», выглядело это зловеще. И просто дико. В недавнем прошлом «Париж», «тролль» и «Калашников» для моего мозга в одну картинку не складывались.

– Здравствуйте, господа. – Я создал видимую щель в воздухе над головами жуликов. – Как вам живется в славном граде Париже? Не дует?

Узрев наши морды в дыре пространственного континуума, две физиономии настолько быстро исчезли в разных сторонах площади, что подумалось о наличии у них еще более крутого телепортатора.

– Жаль, – уныло бросил я вдогонку. – А так хотелось пообщаться с соотечественниками. Вы российские или советские?

Уже след простыл.

Нет так нет. Я снял маску и обиженно насупился.

– Ну вот, даже не поговорили. Абыдна, да-а.

Челеста хохотала до слез, пытаясь воспроизвести мою речь при взгляде со стороны, вновь и вновь в лицах повторяя идиотский спектакль:

– Ню вьот. Дазе не говополили… Адын дада-а!..

Я показал язык. Это рассмешило ее еще больше. Корабль заложил крутой вираж, и вот среди ночи одни на ветру под звездами мы высадились на верхней площадке Эйфелевой башни. Испуганно прижимаясь к центральной конструкции, Челеста боялась подойти к опоясанному сеткой бортику.

– Ну, давай же. – Я потянул ее насильно. – По сравнению с прочим это детская забава.

Челеста сдвинулась с места. Шажок. Полный жути взгляд далеко вниз. Еще шажок. Затем ее сорвало с места, в один прыжок она миновала оставшееся расстояние и прильнула ко мне всем телом. Светившиеся благодарностью глаза поднялись, и…

– Грациэ пер тутто.*

*(Спасибо за все)

От ее горячего шепота меня выбросило из реальности. Наши губы не просто слились, они сплавились. Завязалась битва-беседа, где с оружием в руках стараешься донести до собеседника свою правду, которая не всегда правда, и где приглашаешь в мир своих чувств и одновременно попадаешь в ураган встречных. Из меня прямой наводкой била тоска. Ожидание любви, подспудно продолжавшее жечь подкорку, и вечный поиск понимающей души дрались за первенство со всколыхнувшимся вожделением, которое старалось затащить в рисуемый сад наслаждений любого, кто окажется рядом. Одновременно затягивала внутрь пустота, живущая в сердце. В ответ меня топили волны нежности, наивности и бескорыстия, за которыми следовало короткое виновато-покорное отступление, но тут же выплескивались валы любопытства, щедрости, страсти и усердия – безрассудно дерзкие, доверчиво заботливые, проказливо-провокационные…

Можно ли устать от поцелуя, в котором одна секунда не похожа на другую? Нет, но его нужно прекращать, пока белое не стало черным, иначе красота станет тенью. Хорошего помаленьку, говорил дед, а он прожил такую жизнь, что ему нельзя не верить.

– Насчет пертутто не знаю, слово некрасивое, а за грацию в очередной раз спасибо, – выдал я ответный комплимент, едва губы освободились.

Пока сердца успокаивались, наши руки продолжали стискивать друг друга. Шумел ветер, скрипело вековое железо, внизу горели огни Парижа. Мы были одни, были нигде и везде, всеми и никем. Невероятные ощущения. Вот как надо чувствовать этот город, тогда – да, после такого можно и умереть.

Два невидимых миру силуэта долго стояли в обнимку, глядя вдаль. Однако, пора. Чудеса случаются, но они не длятся вечно.

Основательно подмерзшие, мы вернулись к кораблю. Случилось давно ожидаемое: я запрыгнул первым и тянул изнутри руку помощи, когда в миг приседания перед отталкиванием алая ткань платья с треском разошлась по заднему шву. Челеста ойкнула, ноги вместо толчка выпрямились, руки прижали возвращенные на место половинки, которые теперь никак не сходились. Когда гибли Помпеи, у жителей в глазах, наверное, стоял такой же ужас.

– Горе ты мое луковое.

Как же хотелось рассмеяться. Зубы до крови впились в язык, чтобы погасить другие эмоции. Если позволю себе хотя бы тень улыбки, меня не простят до гробовой доски. Смеяться и шутить над женской внешностью запрещено законом – законом выживания человечества, и кто хочет продолжить род, обязан высечь это в мозгу крупными буквами.

Гул приземления, вызванный моими ступнями, вновь охватил пустую площадку башни. Челеста превратилась в компас: я был севером, куда указывало красное, а белое быстро пряталось, стоило моей ноге шагнуть вбок.

– Стоять, не двигаться! – Вряд ли сработали слова, скорее – тон. Нервная фигурка застыла передо мной. Я развернулся к ней спиной, подставив горемыке пригнутый загривок: – Запрыгивай.

Теперь сработала смекалка. Шею обвило, спину придавило, талию оплели ноги. Тонкие гладкие бедра доверились подхватившим ладоням, и пружинящий полет над бездной по ощущениям сравнился с экстазом героев «Титаника», раскинувших руки над волнами.

В корабле Челеста понеслась переодеваться, движения напоминали испуганного краба, на лице висела виноватая улыбка. А в глазах стояли слезы. Наверное, раньше у Челесты никогда не было такого платья.

Я без помех скинул лишнее и, вымотанный впечатлениями, рухнул на кровать.

Челеста объявилась в купленных бюстике и трусиках, неожиданно придавших слову «будуар» больше правдоподобия. По ее просьбе я снова открыл кладовку. Почти плача, моя спутница сшивала красную материю черными нитками – других у меня не было. Излеченное от смертельной раны платье осталось инвалидом, получив сзади выпирающий шовчик, а ширину в бедрах уменьшив еще почти на сантиметр. Но оно осталось платьем. С нескольких метров ничего не заметно. Челеста дважды бегала в кабинку, демонстрируя результаты. Я похвалил, чтобы история не затянулась до утра:

– Окей. Я не сделал бы лучше.

Как же приятно не лукавить.

Бедовая тряпочка отправилась почивать на полку, Челеста снова облачилась в кружевной комплект с оборочками. Пришлось еще раз похвалить:

– Чудесно. Ощущаю себя олигархом. До сих пор таких девушек я видел только на картинках – в качестве эскорт-моделей из агентства «только для миллиардеров». С такой сопровождающей готов отправиться на любой прием, буду чувствовать там себя королем.

Доброе слово и кошке приятно, гласит народная мудрость. Челеста просияла, поняв, что мне действительно нравится ее вид, и даже покрутилась на месте. Закончился показ благодарным поклоном, после чего постель рядом со мной прогнулась, и в ухе прощекотало:

– Квесто джорно е мельо далла миа вита.*

*(Это был лучший день моей жизни)

Я хотел что-то сказать, рот открылся, но слова застряли.

Челеста спала. Она отрубилась вмиг, будто перегорела. Из маленького прямого носика раздавался равномерный посвист. У кого-то избыток впечатлений вызывает бессонницу, а моя напарница обладала чудесным противоположным даром.

Погладив ее по коленке, я уставился в потолок. «Феличита… Э тенерти пер мано, фаре лонтано… Феличита…»* – затренькало в голове слащавыми голосами итальянских исполнителей. Неужели я схожу с ума?

*(Песня: Счастье. Держась за руки, идти вдаль…)

Зачем мне это? Как там было у Михаила Зощенко: «Уже все было сказано, и надо было уходить, но она не уходила». Здесь та же ерунда. Не ушла.

Я не воспринимал Челесту как женщину. Нет, вру, причем нагло. Воспринимал, конечно. Но изо всех сил старался не воспринимать. К примеру, Сусанна Задольская – это да. Жванецкий, говоря о красивой женщине, имел в виду именно такую: «Ее появление мужчины не видят, а чувствуют. Некоторые впадают в молчание. Кто-то вдруг становится остроумным. Большинство, вынув авторучки, предлагают помощь в работе и учебе…» Алиса, моя прежняя любовь, тоже была неплоха, хотя пленяла совершенно другой красотой – противоположной той, которой манила и искушала Сусанна.

По сравнению с Сусанной, с ее могучей силиконовой долиной, негабаритными бамперами и взглядом соблазнительницы, Челеста была ребенком. Прелестным, озорным, душевным… Не больше.

Не больше? Ну-ну.

Изрядно поворочавшись, я, наконец, сомкнул глаза.

## Часть третья. «Они хорошие, только сами себя не понимают»

### Глава 1

Раннее утро. Далекие деревенские петухи позевывают в преддверии предстоящей работенки, а ночная мгла тянет проснувшуюся душу к воспоминаниям и размышлениям «за жизнь». И что только в голову не лезет. Нет, хватит с меня полудремы с ее откровениями. Либо сон, либо вставать немедленно. И никаких новых гвоздей в извилины.

Я окончательно проснулся. Взгляд упал на окно, где за далеким горизонтом лилово розовело. Там, за горами и долами, нарождалось для новой карьеры искупавшееся в Тихом океане солнышко, но сюда ему несколько часов скорым поездом. В общем, не скоро, не скоро. А луна – уже почти полная…

Я встал, умылся, побрился. Руки нырнули в один из трофейных халатов. На принесенную из кладовки тарелку красиво легли ровные дольки еды, которую вдруг захотелось нарезать и поесть по-человечески, столовыми приборами. Стенка по требованию предоставила два стакана воды, и я задумчиво присел на краешек кровати, ожидая пробуждения соседки, с которой столько пережил за короткое время.

Голое нежное плечо. Беззащитное и трепетное, одновременно острое и мягкое. Начало тонкой руки, прикрывавшей затянутую в ткань грудку, так вызывающе уставившуюся на нахала… Почти детское лицо, особенно когда губки сонно причмокивают… А под дрожащими веками шла своя напряженная жизнь, словно Челеста читала книгу – во сне. Хорошую книгу. Добрую, поскольку уголки рта постоянно старались растянуться – блаженно, умиротворенно, улыбаясь чему-то, что никогда не станет мне известным.

Челеста лежала, разметав темные волнистые волосы. Их хотелось погладить. Хотелось пропустить струйки бурливых водопадов сквозь гребень пальцев, ощутить прикосновение на щеке…

Я вдруг понял, что Челеста проснулась. Медленно подняв веки, она смотрела на меня – с тревогой, с каким-то жутким ожиданием. К сожалению, не с тем, на которое я втайне надеялся.

Я продолжал смотреть на нее. Она смотрела на меня. Не отрываясь. Что-то выискивая или пытаясь что-то понять. Я в то же самое время выискивал в ней. Вспыхни в этот момент между нами хоть какая-то искра, пусть в одну тысячную той, что озаряла ночь, когда мне прошептали «Грациэ пертутто», а потом зацеловали вдребезги… или чуть позже, когда она сама пришла ко мне в постель… «Квесто джорно и что-то там вита»…

Искры не было и в помине. Наоборот, у Челесты был виден страх перед бесцеремонно разглядывавшим ее посторонним мужчиной.

Глядеть дальше не имело смысла и было неэтично. Я и так перешел все границы. Челеста – гостья, она мне доверилась.

– Прости. – Я отвел глаза.

Но щеки предательски горели. Пришлось подняться и отойти в сторону. Ночь не прошла бесследно, мысли еще надеялись, что Челеста улыбнется, губы вновь потянутся к моим губам…

Не улыбнется. Не потянутся. Все, что было ночью, там и осталось.

И что теперь делать? Спровадить домой, чтоб не трепать нервы? Возможно, это лучший из вариантов. Наверное, так и надо поступить – сразу же, как позавтракаем. С древнейших времен известно: женщина на корабле – к несчастью.

– Ешь. – Я протянул тарелку и стакан. – Сегодня как в ресторане. На блюде.

Машинально начав садиться по-турецки, Челеста опомнилась, покраснела и поджала ноги под себя, сведя колени вместе. Ела она молча. В тягостной тишине я тоже отправлял в рот кусок за куском, которые отказывались проталкиваться дальше. Напряжение не спадало. В душе Челесты бушевала буря, ее признаки сказывались в странной зажатости, хотя в мятущихся глазах сверкало и кипело. Вчера Челеста была совсем другой. Узнать бы, что происходит внутри симпатичной головки, постреливавшей на меня все более и более хмурыми взглядами. Как пить дать, там надумалось что-то нехорошее. Для меня.

– Аскольтаво ке экстратеррестри анно рапинато дельи уомини… делле донне…

*(Я слышала, что инопланетяне похищают людей… женщин)

Ее тон ничего хорошего не предвещал, Челеста явно обиделась на что-то или жутко боится. Если обиделась – на что? Я выполнял все прихоти, даже на преступление пошел. Если же она снова меня боится… то вообще ничего не понимаю. Она боится, что применю силу, воспользуюсь тем, что мы одни и никто не поможет? А как быть с фактом, что всю ночь я спокойно пролежал рядом, хотя кто-то другой на моем месте…

К счастью, ее и моему собственному, я не другой. Я это я. Да, прихотью судьбы стал всемогущим, но остался человеком. Мир, если подумать, должен быть счастлив и благодарен, ему несказанно повезло, что медальон попал именно ко мне.

Челеста так же тихо продолжала:

– …пер эспериментарэ…

*(чтобы проводить опыты)

Я смотрел ей в глаза. О чем талдычит? И все же – как же она женственна, несмотря на подростковую хрупкость и полное отсутствие того, что раньше казалось мне единственной гордостью женщин. Не формы делают женщину женщиной. Вчера со мной была стопроцентная женщина. Двестипроцентная, если такие бывают, а такие бывают – вот же одна из них, передо мной. Я хотел ее. Мало того, я и сейчас хочу ее – именно такую, чуть заспанную, с острыми коленками и напряженным лицом. Если б она хоть как-то показала, что думает о том же…

Я с запоздалым замешательством обнаружил, что бесцеремонно рассматриваю Челесту – пристально, почти жадно. Да какое там «почти» – до неприличия жадно!

Она опустила голову.

– Сэ нэ аспетти адессо… *

*(Если ты сейчас ждешь этого…)

Голос сорвался, взгляд заметался. Чего она опять так напряглась?

– Позавтракала? – спросил я сухо, строгостью заглушая готовую выплеснуться нежность. – Тогда – бегом умываться!

Проследив, как моя рука жестко махнула в сторону туалета, Челеста вздрогнула:

– Нель габинетто?*

*(В туалет?)

– Си-си, йес. Умываться, чистить зубы, приводить себя в порядок.

– О капито.*

*(Поняла)

Осторожно спустившись на пол, она поплелась туда, как на каторгу. Посекундно оглядывалась. А я все махал и сводил грозные брови:

– Давай-давай.

Оставшись один, я рухнул спиной на постель и бессмысленно уставился в потолок.

Кажется, выставлять Челесту поздно. Нет, не имею в виду, что не надо. Как только попросит – отвезу домой. Но теперь я не хочу ее выставлять!

Это что же: получается, я влюбился? В эту девочку, которая не понимает меня, не понимающего ее? В эту полуженщину-полустебелек, что готов сломаться от дуновения ветерка? Почему с ней меня тянет на подвиги и романтику?

В душе вызревала очередная вселенская катастрофа. И вдруг – как дубиной в пах: не этот воробышек был причиной. Нет. Мое сердце осталось в далекой холодной стране, заставляя хандрить, ностальгировать и нервно вздрагивать, когда я ловил себя на неприличных мыслях по отношению к случайно прибившейся девушке. Потому что…

Дни летели, а взгляд, как прикованный, постоянно обращался к луне. Полнолуние близилось. Одновременно в моем организме росли тревога и непонятное напряжение. Да-да, вопреки логике, меня, как убийцу на место преступления, тянуло на ту поляну, к счастливому дубу, к кострам, ценность которых так и осталась тайной. К ночным плясуньям, которых я предал…

Нет, не предал. Или предал? Не знаю. И знать не хочу. Есть правило: все, что ни делается, к лучшему. Будем придерживаться.

Послышались тихо переступающие шаги. Я продолжал глядеть в потолок. Перед внутренним взором в окружении чувственных ведьмочек сияла безупречной красотой и тянула к небу обнаженные руки их далекая таинственная распорядительница.

– Пуои фарэ тутто Ольф,* – услышал я.

*(Можешь делать всё)

Шажки босых ножек приблизились, Челеста полезла на постель. Поверх моих ног. Самодельного бикини, как и купленного вчера шикарного белья, на ней не было. Судорожно-смелым движением она раскинула полы моего халата, и на похолодевшее бедро опустился пушистый бутон. И сломался, вмявшись в мои мышцы.

– Ио пронто.*

*(Я готова)

Так приговоренный замирает на эшафоте, готовясь к непоправимому. Челеста зажмурила глаза, словно тоже собралась умереть – здесь и сейчас.

– Оньи эсперименти.*

*(Любые опыты)

Моя рука, опередив слова, сорвалась с места и стрелой крана смела Челесту вбок. Я резко поднялся. В опрокинутую итальяночку полетел второй халат:

– Оденься. И чтобы больше тебя в таком виде не видел.

Голос старательно изобразил недовольство, тон – грозность, а сердце екнуло. Кр-р-ретин. Чего мне еще от жизни надо?! Все само в руки идет. Другие о таком даже не мечтают.

Но отрешенный Челестин вид наивной дурочки, из каких-то неправильных побуждений решившейся на жертву…

Именно – жертва. Правильное определение. Совсем не пышущее желанием и, тем более, внезапной любовью лицо глядело на меня из-за предела чувств. Так смотрят рабыни.

– Тутти дискутоно суль сессо дэльи анжели. Адессо ио со ла риспоста.

*(Многие рассуждают, какого пола ангелы. Теперь я знаю ответ)

Злой до чертиков – на себя за глупое желание большего, когда давали все, и на Челесту за ее дерзкую искреннюю выходку – я ткнул пальцем в послушно выпрыгнувший глобус и сел, отвернувшись в рассвет.

Так и летели. Молча, не двигаясь, каждый на своем месте.

– Ла виста э танта страна,* – послышалось над ухом.

*(Вид такой странный)

Затянутая в халат, Челеста встала рядом со мной, тоже глядя вниз. Там простирались родные для меня просторы.

Корабль прибыл в мой город. Я бездумно покружил, с удовольствием впитывая всеми чувствами знакомую атмосферу, потом дал новую команду – и вот мы в Запрядье. Как же все быстро, когда в твоих руках техника высшей цивилизации.

Деревня словно вымерла. Бревенчатые домишки спали, свет еще нигде не включен. Можно заглянуть в окна, но это ничего не даст. Нужно подождать. Несколько часов. Не навестить ли пока старую подружку, присвоившую не свое и свалившую на меня? Именно из-за пропавших документов мое дело из предумышленного хищения с убийством свидетеля не может перейти в разряд самообороны, а я остаюсь без юридической свободы. Из корабля мне на нее, конечно, плевать, но сидеть в нем всю жизнь – со скуки взвоешь. Даже в обществе прекрасной дамы. Остаться за границей? У безъязыкого индивида без документов сложности могут возникнуть и там. Это я еще не беру вариант с возвращением владельцев сказочной игрушки. Они, как понимаю, просто выкинут меня под зад, если не искалечат или чего похуже. Любопытно, имеют ли народные сказки с превращением людей в животных исторические основания?

Пора выполнить свое обещание вернуться для восстановления справедливости.

Около дома Задольских дежурила охрана. И в квартире кто-то был. А Сусанны не было. Искать ее по городу – как песчинку на пляже. Водительские права у Сусанны были, но после разбитых двух Лексусов и одного Инфинити папаня решил, что жизнь и здоровье дочери, а так же собственные нервы и расходы на каждую новую тачку дороже. С тех пор Сусанна передвигалась на такси или, если планы заранее известны и связаны с разъездами, папаша Задольский присылал машину с водителем. На этом варианте он настаивал как на ежедневном, но тогда вся личная жизнь дочурки была бы на виду отца, что категорически не устраивало указанную особу. В итоге получилось то, что получилось: любой автомобиль при желании можно было отыскать в городе по марке и номерам, но безлошадная дамочка стала для меня в городе невидимой.

Я вспомнил о Рае, милостиво сбагренной мне Сусанной по случаю отставки. Кстати, хорошая мысль – использовать подругу. Если противник ждет лобовой атаки, умный полководец обязан предусмотреть обходной маневр.

Бумажка с адресом осталась в землянке, но улица с совпадавшими номерами дома и квартиры врезались в память. Стандартная многоэтажка с нужным номером нашлась легко. Здесь не было ни своей территории, ни охраны, ни стоянки. Сделав предварительный круг, я высчитал расположение квартиры: средний подъезд, шестой этаж. Балкон закрыт наглухо общей железной решеткой, идущей по всему дому от первого этажа до последнего. Окна заперты. Внутри, насколько можно разглядеть, никого нет.

Подождем.

### Глава 2

Челеста доходчиво (хотя сначала меня в краску вогнало) попросила жестами иголку с нитками. Используя для кройки ножнички и бритвенное лезвие, она долго колдовала с бельем, помимо купленного парижского наделав себе еще несколько комплектов из оставшихся лоскутов камуфляжа и трикотажа порванной блузки. Домой она, как можно судить, не собиралась. Пока. Во всяком случае, не просилась. А я не напоминал и не настаивал. Пусть остается. Вдвоем, как бы то ни было, приятнее.

Я смотрел, как она работает: мило, по-детски приоткрывая ротик и прикусывая губу от усердия. В особо сложных случаях высовывался язык. Иногда на меня вскидывался счастливый взгляд человека, которому больше ничего от жизни не надо. Как же хотелось ощущать то же самое.

То, что я любовался неумелой, но упорной работницей, не означало, что забывал смотреть на улицу, поэтому не проморгал. Вот и наш объект. Как по заказу – одна.

Рая повозилась с домофоном, прошла внутрь. В выходивших на эту же сторону окнах через минуту зажегся свет.

Время действовать. Корабль сел на крышу, где мне пришлось громко кашлянуть. Целовавшаяся парочка, застигнутая в такой позе, что не смогла сразу ретироваться, всполошилась, парень долго скакал на одной ноге, пытаясь второй попасть в нужную брючину, а девушка не пролезавшей в рукав головой искала соответствующее размеру отверстие в блузке.

Челеста зажимала рот ладонью, чтоб удержаться от смеха, переполненные весельем глазищи смущенно и лукаво косились на меня. Я тоже улыбнулся. Впрочем, пора серьезнеть.

– Жди здесь.

– Ва бене. Ти аспетто кви.* – Она постучала ладонями по кровати, где сидела.

*(Хорошо. Буду ждать здесь)

– Умница.

– Умнидза, – довольно принеслось в ответ.

Кажется, добрые отношения восстановились.

Чердачный люк за собой, понятно, удравшая парочка изнутри не закрыла, чем я с удовольствием воспользовался.

Несколько лестничных пролетов пронеслись на автомате, мысли были уже далеко. Кнопка звонка выдала едва слышный снаружи звук.

– Олег? – Удивление отворившей мне Раи в один миг сменилось оживлением. – Сусанка говорила, у тебя проблемы и может понадобиться место, где ты мог бы чувствовать себя в безопасности. Поверь, ты пришел куда нужно.

– Угу, – сказал я, бесцеремонно протискиваясь мимо распластавшейся по косяку девушки.

Рая была красива. Не природной красотой естественности, как Полина, и не искусственностью Сусанны. У нее просто в нужном объеме присутствовало все, что требуется женщине, а что не нужно, то на данный момент отсутствовало. Темные волосы были забраны в хвост, одежда свидетельствовала о достатке родителей.

– Так и живу, – развела руками Рая, пока я разглядывал не блиставшую зажиточностью квартиру. Возможно, съемную, поскольку для девушки, одевавшейся так, как Рая, совершенно неприспособленную. И неуютную.

– Что обещала Сусанна за мою поимку?

– Ты что?!

– Знаю я ваши секреты. Иначе с какого перепугу мне достался адрес?

– Да, Сусанна просила, – сейчас же признала Рая, с непреодолимой женской логикой довершив: – Ну и что?

– Хочешь сказать…

– Хочу. Я не собираюсь никому ничего докладывать.

Гордый взор пылающих очей. Выпрямившаяся до невозможности осанка.

Почему-то верилось.

– Тем более – ей, – принеслось окончание мысли.

«И ведь действительно не настучит», – подсказало мне что-то иррациональное, глубинное, исконно-пещерное.

– Если ты помнишь наше знакомство… – последовало тихое продолжение, – тогда, в клубе…

Голос Раи потеплел, лоб разгладился, взгляд наполнился непонятным огнем. Если перевести с женского, то это беззастенчивый намек, что я ей нравлюсь, и предложение сделать ответный ход. Нехило, однако. Что-то в последнее время мне странно везет в отношении женского пола. Неспроста, ох неспроста.

– Мне необходимо увидеть Сусанну, срочно, и чтобы папаша не знал. Сможешь устроить?

– Приходи завтра после трех. У нас здесь запланировано небольшое мероприятие, Сусанна тоже будет.

Я напрягся:

– Мероприятие?

– Вечеринка.

– Кто будет?

– Свои, универские.

– Только молодежь?

– Исключительно.

– Хорошо.

Увидев, что я направляюсь к выходу, Рая сделала последнюю попытку:

– Даже чаю не попьешь?

– В следующий раз.

– Ловлю на слове.

В дверях я обернулся:

– Если все же предупредишь ее…

– Дурак. – Одновременно злой и укоризненный взгляд прожег в моем левом зрачке основательное отверстие, и дверь захлопнулась со страшным треском – так, что чуть штукатурка с потолка не обвалилась.

Дурак? В каком-то плане – возможно. Но, может, в нынешнем случае оно тоже к лучшему?

Вернувшись к терпеливо дожидавшейся Челесте, я повел корабль в сторону своей разгромленной квартиры, куда не заходил со времени побега. Челеста принимала все происходящее безмолвно, словно ее не касалось. Она права, мои дела ее не касались. А то, как она философски относилась к судьбе, радовало до чертиков. У другой в такой же ситуации возникли бы нытье и скулеж вплоть до истерик, а выяснение отношений – это не мое, как я давно понял. Все выяснения кончались не в мою пользу. Выяснение отношений – женская спортивная дисциплина, где они обладают секретным оружием. У мужчин всего два оружия – удар кулаком (пусть будет по столу) и стук дверью с той стороны. На каждое из них у женщин заранее подготовлены десятки блоков, уходов и контратак. Потому лучше не ввязываться. И то, как итальяночка вела себя, меня восхищало.

Сначала корабль полетал у окон родной квартиры. Внутри ничего не изменилось, и если за домом следят, то, судя по всему, где-то снаружи. Скорее всего, тех, кто входит внутрь, контролирует камера слежения, а группа захвата высылается в том случае, если в объектив попадет кто-то похожий на меня.

Порывшись в складированных в кладовке вещах, я достал то, что искал, и начертил в воздухе знаки, которые Челеста легко распознала:

– Квартира сто семь: один, ноль, семь. Вот ключ. Войдешь.

– Уно дзеро сэттэ.*

*(Один ноль семь).

– Си. Номер квартиры. Зэ апатман. Гоу.*

*(Квартира. Идти).

– Дэво андарэ аль аппартаменто? Перке?

*(Я должна пойти в ту квартиру? Зачем?)

– Зайдешь – запрись и никому не открывай. – Я продолжил активно и даже, как показалось, доходчиво жестикулировать. – Когда войдешь, изнутри открой ручки окон, мне через подъезд входить нежелательно. Ферштейн?

Не ферштейн. Беспомощно похлопывали ресницы над карими глазками, ножки переступали, кисти машинально терли друг друга. Все признаки отсутствия контакта между цивилизациями. Я вздохнул:

– Окно, понимаешь? Виндоуз. Оупен. Андестенд? Ван хандред сэвэн. Открыть виндоуз.*

*(Окна. Открыть. Понимаешь? Сто семь. Окна)

Все же общение с компьютером чему-то научило. Сам удивляюсь, сколько слов выскакивает, о которых, как о чем-то применимом на практике, я понятия не имел.

– О капито. Дэво априрэ ле финестре. Ке фарэ допо?*

*(Поняла. Должна открыть окна. Что делать потом?)

– Умница, – произнес я, убедившись в понимании поставленной задачи. – Чао, бамбина, сорри. Вернусь утром, заберу отсюда.

Корабль сделал небольшой круг, снизился и приземлился за углом в темном сквере. Я открыл входной проем.

– Энтри алла финестра? Ти аспетто ла?*

*(Войдешь через окно? Ждать тебя там?)

И вдруг по моему взгляду Челеста догадалась, что оставляю ее одну надолго.

– Квандо риторни?*

*(Когда ты вернешься?)

А увидев, что прощально машу ладонью, Челеста испуганно пробормотала:

– Чао. Сперо арриведерти престо.*

*(Пока. Надеюсь, увидимся скоро)

– Арриведерчи, – брякнул я внезапно всплывшее из фильмов итальянское «до свидания», поскольку услышал нечто похожее. Кажется, я начинаю неплохо говорить на новом языке.

– Воррэй ди ведере иль туо аспетто веро Ольф…* – упало тихое вслед.

*(Как бы я хотела увидеть твой истинный облик)

### Глава 3

За полчаса до полуночи корабль завис над знакомой поляной в ожидании каких-нибудь событий.

Кстати, зачем ждать? Посетовав на собственную тупость, я совершил спиральный облет прилегавшей местности. Ну вот, есть! С той стороны, где я прежде базировался, когда вел аскетическую жизнь загнанного в угол мужичка-лесовичка, кто-то двигался сквозь чащу в нужную сторону. Один. В чем-то частично светлом. Что-то подсказало, что искомое найдено, и дальнейшее кружение бессмысленно. Я сопроводил неизвестного до ближайшей прогалины. Точно, все оказалось так, как предполагалось. Как в прошлый раз. Одна. Но пока еще в обуви и ветровке поверх белого балахона.

Нестерпимо захотелось поговорить. И я сделал это. Вопреки рассудку. Вопреки всему. Приказав «Сделай слышимым», я произнес сверху:

– Привет, Полина.

На миг девушка замерла от испуга, но почти сразу глаза радостно вскинулись к небу, прямо на меня (хорошо, что я знал о полной невидимости, а то бы…):

– Альфалиэль?

– Нет, это… гм, странник.

Праздничный салют глаз потух и обратил их в серые угли.

– Привет, Странник. Ты где – сверху или рядом?

Надо же, правильно мыслит.

– Сверху, – признался я.

– Мне нужно тебя бояться?

Вопрос обескуражил. А если я серийный маньяк – что бы ответил? Но в тишине и бездонности безотчетно-вслушивавшейся матери-природы любая ложь – как пятно на солнце, и я сказал просто:

– Нет.

– Спасибо. Я тебе верю. Спустишься?

– Н-нет. Не могу.

Дыхание перехватило от такого предложения. Я бы, конечно, с радостью…

– Ты зачем здесь? Посланник Альфалиэля?

– Нет.

Полина молча зашагала дальше. Невероятно, но происходящее воспринималось ей как нечто нормальное. Она даже не удивилась, что кто-то невидимый в глухом лесу знает ее имя. Или она не интересуется ничем, кроме близкой к помешательству идеи-фикс?

– Расскажешь про него? – попросил я, глядя в удалявшийся затылок. – Про Альфалиэля?

На эту тему дважды просить не пришлось.

– С удовольствием. – Сосредоточенно глядя под ноги, Полина двигалась через большую кустистую прогалину, абсолютно открытую сверху. – Следуй за мной.

– У меня другое предложение. – Рассудок мой совсем заснул, выпустив наружу всех дремавших в тихом омуте чертиков. – Подними руку.

Она подняла.

– Теперь не смотри вверх и ничего не бойся, – сказал я, снижаясь по максимуму. – Хорошо?

– Не смотреть вверх и не бояться. Принято.

Я осторожно выглянул и обхватил рукой тонкое запястье. Полина вздрогнула, но головы не подняла.

– Не бойся, – повторил я.

И скомандовал взлет.

Конечно, она вскрикнула от неожиданности, но через пару секунд с удовольствием летела над лесом, рассматривая его сверху.

– Знаешь, куда лететь? – донесся до меня громкий вопрос.

– Если ничего не изменилось, то да.

Снова это не стало для нее неожиданностью. Удивительная девушка.

Едва ее ноги коснулись земли посреди круга из кострищ, я спрятал руки за невидимой преградой.

– Спасибо, Странник, – сказала Полина. – Это очень любезно с твоей стороны. Ой, ничего, что я на «ты»? Голос звучит молодо, и я решила, что ты, как минимум, мой ровесник. Хотя, может, Вам тысячи лет…

– Конечно, на «ты», – быстро разрешил я.

– Ты реален?

Не зная, как лучше ответить, я сообщил:

– Во всех смыслах.

Ответ Полину удовлетворил. Она прошла к знакомым мне кустам и, несмотря на вовсе не летнюю температуру, скинула куртку и взялась за башмаки. Меня передернуло.

– Простудишься.

– Вряд ли. – Полина пожала плечами – равнодушно, словно мелочи вроде собственного здоровья ее не интересовали. – Я сейчас разожгу костры.

– Не лучше ли сначала разжечь, а потом разоблачаться?

– Так всегда делалось. – Полина осталась в знакомом сарафанообразном балахоне. – Наверное, так надо.

Целый час я наблюдал, как она таскает дрова. Хотелось помочь, но я боялся проявиться. Все же, помог ей тем, что быстро нарубил и наломал принесенное, когда Полина отправилась за следующей партией. Она сразу заметила.

– Спасибо.

– Не за что.

Наконец, костры занялись, в один из костров упала горсть какого-то порошка.

– Что это? – поинтересовался я.

– Травы.

Дальнейших разъяснений не последовало. Расположившись около пламени, ночная жрица неведомого культа перешла к главному:

– Ты хотел узнать. Я готова. Конечно, странно, что ты спрашиваешь о нем. В смысле, что спрашиваешь именно ты – невидимый и практически всесильный по сравнению, скажем, со мной. Впрочем, в мире все странно, и удивляться нечему. Спрашивай, я отвечу.

– Альфалиэль. Кто это или что.

Присев перед огнем на корточки, Полина вытянула вперед ладони, поводила ими, согреваясь, и с тихой торжественностью произнесла:

– Это Космос.

– Инопланетянин, что ли? – встрял я, перебирая в уме возможные и невозможные варианты с их участием. Поскольку и сам каким-то боком причастен…

– Нет, – отрезала Полина. Ее глаза сосредоточенно глядели на огонь. – Не космос в нашем понимании, как набор Галактик, которые окружает вселенский вакуум. Если брать изначальный смысл, то понятие Космоса ввели пифагорейцы, у них оно означало упорядоченную систему существования. Природу во всех ипостасях. Разум, материя, бог, все в одном, а не только физический мир, как считают сегодня. – Грея ладони, она сделала небольшую паузу. – Это и есть Альфалиэль. Единый и многоликий, вездесущий и всемогущий.

– Откуда все это знаешь?

– Он рассказывал.

– Подожди. Сам?! А-а, как Аллах Мухаммаду?

– И как Яхве Моисею. – Полина улыбнулась, не отрывая взора от полыхавшего пламени.

Понятно. Голос. Наверное, поэтому же она не удивляется моему голосу, приходящему из ниоткуда.

– Почему Альфалиэль выбрал именно тебя и твоих подруг из этой деревни?

Неужели в целом мире не нашлось других достойных? Если рассказчица это поймет, вылечиться будет намного легче.

– А почему Аллах выбрал Мухаммада?

Я запнулся.

– Наверное, – выползло у меня предположение, – зная, что тот сумеет потом…

– Вот именно. – Полина поднялась, потянулась, быстро глянула в небо. – Теперь оставь меня. Я буду взывать. Оставь совсем.

Такой поворот мне не нравился.

– Думаешь, Альфалиэль возразит против моего незримого присутствия?

– Не знаю. Он не жалует посторонних. Но ты не такой как все…

– Именно.

– Поэтому – не знаю. Но если он явится, то твое присутствие не понравится мне.

Подсвеченный огненными сполохами румянец покрыл ее щеки. Я не сдавался:

– Ты не думала, что, наоборот, мое присутствие станет дополнительным стимулирующим фактором, неким катализатором?

Полина стушевалась.

– Допускаю. Никто не знает всех факторов.

– Не попробовав, результата не узнаешь.

– Согласна, но…

Кажется, я понял. Полина стеснялась того, что могло произойти, она не хотела показывать это даже такому необъяснимому явлению, как я.

– Если что – исчезну по первому требованию, – заверил я.

– Договорились. Я очень надеюсь, что твое присутствие действительно поможет.

Она вышла из огненного круга, сплела несколько веток в подобие венка, которым привычно короновала себя, превратившись из обычной землянки, каких миллионы, в не принадлежащую этой реальности потустороннюю Избранную.

– Я приступаю. – Она вернулась к огням. Осветившееся величием одухотворенное лицо обратилось к небу: – Альфалиэль! Пришло назначенное время. Прости, другие сестры снова остались в миру, но я – здесь. Еще здесь Странник, но я не нашла причин считать его помехой. Если я неправа, подай знак, и все изменится.

Полина стала притоптывать левой босой ногой, не замечавшей ни промозглого холода, ни колючести усыпанной хвоей осенней почвы, затем подключилась правая нога, вскоре все тело изогнулось, переплелось, выстрелило собой, перенеслось, скрючилось, распрямилось…

Кажется, травы, сгоревшие в костре, добавлялись в огонь не просто для красоты взвившихся искр или запаха. Полину будто выворачивало изнутри, заставляя двигаться без остановки и одновременно возвещать в пространство:

– Альфалиэль! Ты понимаешь, Странник ближе к тебе, чем все мы, твои земные сестры, твои избранные жены, твои все еще неразумные дети, делающие по указанному пути первые шаги. Он тоже хочет познать тебя. Познать, насколько сумеет. А сумеет ли и как – твоя воля, всесильный и всевидящий. О, Альфалиэль!

Между кострами будто белоснежно-оранжевый вихрь возник, он умудрялся быть везде одновременно. Быстро двигавшаяся Полина словно бы превратилась в еще одно огненное кольцо между кострами.

– Нас было много, у тебя был выбор, но сейчас выбора нет. Не суди строго сестер, они увязли в глупых проблемах. Они очень хотели прийти, ты же знаешь. Они более земные, чем нужно, но у них все впереди, Альфалиэль. Посмотри на меня, всеобъемлющий и вездесущий! Я же здесь! И в час, когда свет сменит тьму…

Она сжалась пружиной, завертелась на месте, бормоча что-то несвязное. Ее лицо снова вскинулось к молчаливо внимавшим небесам, никак не проявлявшим своего отношения к происходящему:

– Каждая из нас и все вместе, мы все твои, чудесный и непознаваемый Альфалиэль!

Мне даже не верилось, что можно двигаться так. Полина металась как в бреду, выкрикивая новый и новый бред:

– Любая из нас готова отдать все, но я готова отдать больше! Не только настоящее, но и будущее! Прими мою жертву, могучий и ненасытный! Одари меня счастьем! Явись!

Пространство просто взорвало последним криком, и Полина без сил упала на землю. Шальные глаза огляделись, медленно возвращаясь в ничуть не изменившуюся действительность.

Над горизонтом занялась заря нового дня. Тьма отступила. Костры догорали, их свет терялся в обступившем розовеющем мареве.

– Альфалиэль! Каждую полную луну мы здесь, где ты ждешь нас! – уже другим голосом, поникшим и надтреснутым, объявила Полина мирозданию. – И будем там, где скажешь, пусть даже мир перевернется и моря выйдут из берегов! Альфалиэль! Будь с нами в беде и радости, раздели счастье, помоги в горести! Утешь страждущего, накорми голодного, спаси умирающего! Альфалиэль, родной и непознаваемый, далекий и близкий! Альфалиэль, чудесный и невозможный! Я здесь! Я всегда здесь, была, есть и буду здесь! Я – твоя, только твоя, Альфалиэль!

Исторгнутый вопль души остался без ответа.

Полина повалилась спиной на землю. Взгляд с тоской упорхнул в неведомые миры, руки безвольно раскинулись, вздымавшаяся грудь напоминала вулкан перед извержением. Когда сердце перестало рвать грудную клетку, а дыхание чуть успокоилось, Полина тихо спросила:

– Странник, ты здесь?

– Да.

– Ничего не видел?

– А что я должен был увидеть?

– Значит, не видел.

– Он не явился? – на всякий случай уточнил я.

Тоскливая гримаса была ответом. Последовало словесное подтверждение:

– Ты бы увидел.

Полина печально глядела в небо – на выпучившуюся желтую луну, плывшую в светлой дымке. На предрассветный мрак, хищно огрызавшийся на противоположном зареву горизонте.

– Странник. Прости… Не мог бы ты на некоторое время отвернуться… точнее, не смотреть? Конечно, если твоя физиология позволяет такое.

Я поперхнулся. Боже, за какое существо она меня принимает?

– Я собираюсь раздеться, – деловито продолжила Полина, – а у тебя мужской голос. Мне будет некомфортно.

– Конечно, я могу не смотреть, – быстро согласился я.

Тем более, что она никаким образом не сможет узнать, смотрю или нет.

От таких мыслей самому стало стыдно.

– Но нужно ли? Я уже видел тебя… вас… летом.

В конце я позорно смешался в мыслях о сорванном ритуале, погоне и моей не последней роли в этом.

– Видел? – Полина на секунду задумалась. – Видел все? От начала до конца?

– Да. – И зачем-то добавил: – Один раз.

– Что ж…

Подцепленный пальцами просторный льняной балахон пронесся по открывшейся фигуре снизу вверх и упал на землю – сморщенный и никому не нужный. Напоминавший меня. Я тоже воспринимался как предмет обстановки, хоть и говорящий. Как туман или ветер.

Посторонние мысли свернулись калачиком и уснули, жить остались только глаза – полной жизнью, самой что ни есть полнокровной. Ну как на такое не смотреть? Это преступление против человечности, за которое нужно судить, как за убийство прекрасного или насилие над беззащитным!

Полина двинулась вниз, к воде.

– Ты собираешься… купаться?! В такую холодрыгу?

– Мы всегда купаемся, это часть ритуала. – Она обернулась на миг, лицо было предельно спокойным, взгляд отстраненным. – Вода освежает и бодрит, а после нее снаружи покажется тепло.

Босые ступни прошелестели к блестящей глади, Полина улыбнулась миру (и мне как его неотъемлемой части), и чувственный силуэт, в то мгновение желанный просто до колик, погрузился во впившуюся ледяными иглами стихию. Полина бормотала какие-то необходимые случаю слова, словно заклинания. Снова: «Альфалиэль, сестры, я, любая, каждую луну…»

Шаг за шагом Полина погружалась все глубже. Я глядел и почти реально ощущал обволакивающую вязкость, покалывающую тьмой и холодом. В такую погоду ни я, ни кто-то достаточно вменяемый другой не рискнул бы по своей воле лезть в реку, а тут – хрупкая девушка с ласковыми тонкими плечами, стройным станом и…

Я поднял глаза выше. Хрупкая-то хрупкая, выстрелило в мозгу, а за своего Альфалиэля – в огонь в воду. Вот бы меня так обожали.

В посеребренной искорками водяной тьме смутно мелькало недавно скрытое, будоражило кровь безумием доступной недоступности, будило фантазию, а потом всеми силами загоняло ее обратно, опять в то стойло, откуда лучше бы ей носу не казать.

Олицетворение женственности и жертвенности. Она божественна, сказал я себе. И повторил, смакуя на языке и вникая во все смыслы. И еще раз. И снова, чтобы вспомнить и осознать, что в моих устах такой комплимент рождается только в крайнем случае.

Божественна. Желанна. И абсолютно недоступна, как мечта ребенка в одночасье стать большим. Потому что ее любимый мужчина – бог.

Однако, я влип, и основательно.

Прямо из воды Полина произнесла, привычно обращаясь в никуда:

– Странник. Приходи сюда завтра, поговорим еще. Сможешь?

– Конечно! С удовольствием!

– В полночь? Или… Сможешь раньше? Часов в одиннадцать?

– Как скажешь. За тобой зайти?

Полина вспомнила свой полет:

– Замечательная идея.

– Куда?

– Домой не надо. Я выйду на луг со стороны колодца.

Ночная купальщица умолкла. Другая на ее месте утопила бы меня в вопросах. На которые я не знал бы ответов. Поэтому с Полиной было легко. И приятно.

Она вдруг виновато улыбнулась.

– А сможешь назад меня тоже по воздуху? Не слишком бессовестно ломаю твои планы?

– С радостью! – выдалось как на духу.

И было рождение Афродиты из вод, затем восхождение и полет.

Денек удался на славу.

### Глава 4

Довольный, как слон после кормежки, я лихо подрулил к дому и завис около окон своей квартиры. Все замечательно. Оконные защелки, как я просил, Челеста открыла.

Внутри меня ждал сюрприз. Моей напарницы в квартире не было. Заскочив через подоконник, я промчался по всем комнатам. Куда она могла пойти и зачем? Ее похитили? Для воздействия на меня, чтобы вернул то, чего у меня нет? Сусанна ведь знает…

Она-то знает, а ее папаша – нет.

Я облетел прилегающие улицы. Потом следующие. Потом долго носился по городу, заглядывая в каждую подворотню. Пусто. Я вернулся в квартиру.

Прэлэ-эстная ситуация. Тупо раскачиваясь взад-вперед, я сидел в кресле. Никаких вразумительных мыслей не приходило. Бедная итальяночка, как можно было оставить ее одну в незнакомом мире, в чужой стране, где у меня проблемы с законом и теми, кто считает себя вне его?

Стоп, есть способ что-то узнать. Я вскочил с кресла, будто меня катапультировало, впрыгнул в корабль, велел спуститься и заглянул в окно первого этажа. Вечный дозорный нашего двора не спал. Точнее, не спала. Она сидела перед телевизором.

Я глянул на часы и чертыхнулся. Уже день. Время пролетело незаметно.

Светиться перед камерой на входе в подъезд мне нельзя, пришлось вновь подняться до окон квартиры. Я пронесся через нее насквозь и спустился по лестнице на первый этаж – пользоваться лифтом показалось опасно: куда бежать, если что-то случится?

За нужной дверью задребезжал звонок, сразу послышалось, как грузное тело прошаркало к двери.

– Кто? Кого?

– Баба Нюся! Это Олежик из сто седьмой.

– Олежа? – Для нее я всегда оставался маленьким неуемным сорванцом с верхнего этажа. – А тебя искали. Какие-то люди. Потом милиция.

– Полиция, – поправил я, но бабу Нюсю такие тонкости не волновали. – Я знаю. Пришел спросить, здесь в подъезде или на улице ничего необычного не происходило?

– А чего натворил? Небось, опять изделия номер два водой наполнял и бомбардировку устраивал? – Донесся сухой рваный смех.

– Баб Нюсь, я вырос уже. Смотрите, какой большой. И спрашиваю не о своих проделках. Говорят, что-то было у дома. Вы же всегда все знаете, расскажите, пожалуйста.

– Ну, заходи, присаживайся. – Дверь отворилась, баба Нюся пропустила меня внутрь. – Чаю?

– Спасибо, только что пил. Что вы видели?

Я старался вести себя предельно вежливо и аккуратно, как граф на императорском приеме. Иначе можно так попасть…

Боевая старушенция много лет гоняла нас, пацанов, как голубей, и всячески крыла за каждую провинность. Острая на словцо и тяжелая на руку, сейчас она подуспокоилась, с возрастом скандально-силовые методы ушли в прошлое и сменились скрытым наблюдением. На последнее я и рассчитывал.

– Кажется, понимаю, о чем спрашиваешь. – Покряхтев, баба Нюся расположилась на диване у окна – на обычном «рабочем месте». – Вернее, о ком. Точно, вырос ты уже, Олежа. Ты ведь имеешь в виду маленькую симпатичную грузинку?

У меня будто гора с плеч свалилась.

– Ага, про девушку, только она не грузинка. Черненькая такая, кудрявая, худенькая…

– Ну точно, она. Из девяносто девятой, должно быть. Не грузинка, говоришь? Тогда, наверное, молдаванка. Балаболила что-то по-своему. Речь вроде чем-то похожа. Однажды был у меня один ухажер-молдаван…

Я не выдержал:

– Почему из девяносто девятой? Не ошибаетесь?

– Откуда же еще? – Баба Нюся посмотрела на меня, будто я усомнился в шаровидности Земли или завел Волгу в Аральское море. – Поверь, голубок, Анна Макарьевна, как бы этого кому-то ни хотелось, из ума не выжила. Я всех своих назубок знаю, и русских, и нерусских. Всех! В сто третьей – армяне, в сотой – дагестанцы, но это не их девочка, иначе повыскакивали бы все на шум, такое бы началось....

Баба Нюся вдруг приникла к окну.

– Глянь, Олежа, какие стервецы. Не люблю современную молодежь – шумят день и ночь, в подъезде гадят, курят под окнами. А уж как ведут себя, поганцы…

Кривой палец погрозил из окна посмеявшимся мальцам, один из которых только что прилюдно помочился под деревом.

– Были бы силы… Раньше я бы им так не оставила. До обкома партии дошла бы, за уши в милицию бы притащила, чтоб не повадно было. А уж милиция бы их пужанула, так пужанула. А ныне-то у нас – по-ли-ци-я… Тьфу на них, войну забывших. – Она предупреждающе выставила руку, чтобы я молчал, и перевела дух. Речь еще не окончена. – Теперь всюду так, куда ни глянь – одно и то же: грязь, стыд, срам. Вона, гляди, какая идет: дойки выпятила, пупок наружу, задницей прямо танцует… Засранка малолетняя. Никакой управы на них, окаянных. И жаловаться некому. Только если родителям, но где ж их отыскать-то. Живут, небось, где-то в своей сельской Тьмутаракани и радуются, что вот, понимаешь, как умничка-дочка замечательно в городе устроилась, да как прилежно учится и хорошо себя ведет, старших уважает…

Я сидел, как на сковороде в аду, но не перебивал. Давний опыт сообщал – желание поторопить выйдет боком.

Баба Нюся проводила голоногую девицу взглядом до подъезда, перед которым юная вертихвостка решила, видимо, сдуть пылинки с лакированных туфелек. Или поправить что-то там, внизу, в общем, сделать что-то типично женское, что ей показалось необходимым. Словом, она нагнулась – со всеми вытекающими из формы ее одежды последствиями.

– Вот позорище-то, другая бы от стыда провалилась… Тьфу, срамота. – В сердцах баба Нюся перевела взгляд на другую сторону двора.

Я заметил, как то же самое сделал молодой человек, из тени ближайшего дерева, как и мы, только что наблюдавший за бесплатным представлением, а теперь уставившийся на дверь подъезда. Баба Нюся покачала головой:

– Еще один фрукт. Ему бы книжки умные читать, а он, бесстыжий, на титьки пялится.

Старушка снова умолкла, укоризненно уставившись на не о том думавшего незнакомца, я же резко подался назад. Лоб покрылся испариной. Если из окна так хорошо видно бабулю, значит, и меня, и если обнаруженный «фрукт» висит под деревом именно по мою душу…

– Собраться бы с силами, пойти да высказать все, что накопилось, насчет его глазенок распутных и мыслей поганых. Представляешь, – баба Нюра обернулась ко мне, – возвращаюсь вчера из поликлиники… Сталина нет на этих мздоимцев! Уйму народу без очереди примут, перед некоторыми лебезят, чуть задницу не вылизывают. Тьфу! А старики сидят, ждут. Потому как нету у нас ни родственников в верхах, ни денег лишних…

Неизвестный под деревом принялся кому-то названивать. Я занервничал.

– Что насчет девушки, молдаванки, из девяносто девятой? Простите, но если ей нужна помощь, то нужно торопиться.

– Зазноба твоя? Понятно. Да, правильно, нужно. Одна только Анна Макарьевна теперь никуда не торопится. Никому не нужна.

Баба Нюра вдруг старательно прищурилась.

– Ну, ты глянь, вон, выходит из подъезда. Опять эта, которая, когда входила, вымя вывалила. Еще недавно сикилявкой голоштанной в песочнице возилась… – Баба Нюся старчески-зло сплюнула без слюны, только чтоб обозначить отношение. – И, вона, гляди ж ты – опять прошла не поздоровавшись, как вдоль пустого места. Видела ведь, что я тут сижу! А я, между прочим, ветеран войны и труда! И ни «здрасьте», ни «до свидания», ни «как здоровье, бабушка»… Вот когда во дворе целых два месяца чужая машина стояла, из нее ребятки со мной здоровались, даже за лекарствами ходили.

Новость вышла не слишком неожиданной. Я ждал, что за квартирой будут следить. Не терпелось узнать насчет Челесты.

А человек под деревом с мобильником в руках по-прежнему глядел в мою сторону.

Во двор въехала незнакомая машина. Черная. Опасная. Чем-то меня встревожившая. Из нее раздался четкий гнусавый голос:

– Здесь?

Происходящее на улице я слышал прекрасно, у старушки окна старые, деревянные, все в щелях.

– Баба Нюся, быстрее, – взмолился я. – Куда пошла девушка? Что случилось?

– Как все было, сама я не видала, – выдала, наконец, Анна Макарьевна. – Мне Шурка рассказала. Из соседнего дома. Знаешь, из пятьдесят…

– Знаю, баба Нюся. Что она рассказала?

– Пошла твоя красотулечка вон туда, на овраг, церкву смотреть, увидела, как выносят гроб, и захлопала в ладоши, умалишенная.

– В ладоши?!

– Ну, дык. А хоронили Петьку, местного алкаша. Из сто десятой. Ну, его дружки, к тому времени не раз Петьку помянувшие, и учудили. Уделали бедняжку…

– Где она?! В полиции? В больнице? В…

Слово «морг» не вылетело, застряв на языке.

– В полиции? – Задумавшись, Баба Нюся отрицательно покачала головой. – Нет, полицию к нам сюда не вызывали. Полицию эту самую, чтоб ей пусто было, сразу в травма-пункт вызвали. Но сюда они тоже должны приехать, им же надо опросить, как все было. А кто расскажет, как не Анна Макарьевна? Ты заходи потом, я тебе все расскажу.

Подъехали еще две машины. Отнюдь не полиция. Часть выгрузившихся ребят окружала дом, несколько человек направились в подъезд. Некоторые смотрели на мои открытые окна вверху.

– Спасибо, баб Нюсь. Огромное!

Чмокнув старушку в сморщенную щеку, я опрометью бросился к выходу, потом вверх, в квартиру. И – через окно – на корабль.

– Взлет!

Кольцо окружения на улице плотно, но бесплодно сжималось.

### Глава 5

Вот она, родная: медикаментами с ног до головы перемазана, бинтами перемотана, сидит на стульчике в коридоре, среди прочих бедолаг. Увидела меня, расцвела, что-то радостно залопотала.

– О, порка мадонна… – выплеснулась из меня запомненная энергичная фраза, весьма уместная для такого случая.

Глаза Челесты вылезли из орбит:

– Довэ ай аскольтато квеста скифецца?!*

*(Где ты услышал эту мерзость?)

Я был безумно рад ее видеть.

– Сказал что-то не то? Сорри. Впредь буду ругаться своими словами, а не твоими.

В регистратуре выяснилось, что Челеста попала сюда с многочисленными ушибами и переломом руки. Ее долго не хотели обслуживать без полиса и документов, но, спасибо какому-то мужику с оторванным ухом, застращал иностранным подданством бедолаги. Первую помощь оказали до выяснения паспортных данных.

– Полицию вызвали, ждем, – напоследок сообщила регистраторша. – А они ищут переводчика. Вы кто ей будете?

– Знакомый. Не надо переводчика. Я ее забираю.

– Нельзя! Нужно дождаться…

Ее уже никто не слушал. Ойкнув, подхваченная на руки Челеста с восторгом повисла на мне, точно коала на любимом эвкалипте.

– Осторожно! – завопил я встречному потоку. – Дорогу!

Бегать по заполненным инвалидами лестничным пролетам – еще то удовольствие. Меня проклинали, о болтавшиеся сбоку девичьи ножки кто-то стукался, иногда эти ножки задевали стены или перила. Челеста терпела и счастливо прижималась. Я летел по зданию, изобилующему коридорами, лестницами и поворотами, в мозгу полыхало: промедление смерти подобно. Каждая потерянная секунда приближала трагическую развязку. Трагическую для меня. Думать только о себе – эгоистично, но как же иначе, ведь для меня – более чем принципиально.

Заботливо придержанная кем-то дверь выбросила нас на улицу, где я впрыгнул в зависший над газоном корабль, очень изумив хромавшего в травмпункт пьяницу. Пока я располагал Челесту на постели и выруливал вверх в обход многочисленных проводов, тот долго тер глаза и тряс головой.

Передвигаться по низу центральных улиц было сложно, везде что-то висело и мешало, но летательный аппарат успешно вышел из опасной зоны. Я направил его далеко за город. Челеста виновато моргала. Непривычно тихая, она сидела, не двигаясь. Даже не жестикулировала, что для нее совершенно несвойственно. Словно побитая собака. Причем, действительно побитая. Щеки и лоб расцарапаны, под глазом что-то наливается, шея в грязи. На остальное вообще смотреть страшно.

– Ключ, надеюсь, не потеряла? Ключ! Он вот так, – я показал руками, – в дверной замок вставляется.

– Си-си. Экко ла кьяве. Нелла таска.*

*(Да-да. Вот ключ. В кармане)

– Только скажи мне: зачем ты хлопала на похоронах?

Я изобразил «жмура»: руки сложены на животе, глаза закрыты, тело склонилось назад – типа, в лежачем положении. Потом я резко отстранился и зааплодировал, как бы глядя со стороны.

– Э пер традиционэ.*

*(По традиции)

Кажется, говорит, что у них традиция такая. У меня вырвался выдох облегчения: головой юнга не повредилась, и это радовало.

Она была в моей куртке, в туфельках, совершенно неуместных в средней полосе России в такое время, и в своем красном платье, ныне выглядевшем более чем плачевно. Одна рука – в гипсе, остальное перевязано на местах многочисленных ссадин и ушибов.

У меня горло перехватывало от ее усилий не выдать боль. От вымученной улыбки. От невероятного оптимизма. И от бесконечной веры в меня.

Пожав хрупкими плечиками (и конвульсивно дернувшись от этого движения), Челеста пробормотала под нос:

– Ки нон ведэ иль фондо нон пасси ль аква.*

*(Не зная броду не суйся в воду)

Я потянул с шеи медальон.

– Потерпи, если будет больно. Надеюсь, это недолго.

Наступать на прежние грабли? Увольте. Проведем эксперимент. Развязав веревочку укротителя корабля, я разулся и прилег рядом с Челестой.

Она заинтригованно наблюдала за моими манипуляциями. Страха не заметно, что логично: если кто-то помогает ей, пока она в таком положении, то это, с большой долей вероятности, друг. И предыдущие мои действия тоже, как мне кажется, показывали, что я больше друг, чем наоборот. Намного больше.

Я продел веревочку под напрягшейся шейкой Челесты, голова прижалась к голове, и завязки медальона, надетого теперь на две шеи, соединились.

На минуту мы застыли. Челеста молчала, прислушиваясь к ощущениям. И я молчал.

Мысли после бессонной ночи уныло ворочались. Ворочались-ворочались – и остановились.

Проспал я недолго, но почувствовал себя только что родившимся. Мгновенно вспомнилось все.

Вокруг ничего не изменилось. Во мне тоже. Все члены и чувства функционировали, как заложено природой, никто в их работу не вмешивался.

Я осторожно отвязал веревочку, вытянул и закрепил на себе. Только после этого нашлись силы улыбнуться недоуменно моргавшей напарнице. Она боялась пошевелиться без моей команды.

– А ну, давай руку.

Челеста не успела даже испугаться, когда я весело потянулся за ножом. Несколько надломов и перепиливающих надрезов – и остатки гипса свалились под ноги.

Взмахнув вылеченной, как по волшебству, рукой, Челеста вскочила и скакнула совершенно не болевшими ногами. Глазищи выпучились, как у улитки, у которой украли домик:

– Дио, квесто э ун мираколо!*

*(Господи, это чудо)

Вымазавшихся в гипсе, нас можно было принять за туземцев какого-то человеколюбивого (в прямом смысле) племени. А засохшая кровь рассосалась, будто не было.

– Димэнтико ке авево маль ди дэнти. Нэ нон о адэссо. Кон ун кольпо ди бакетта маджика!*

*(Я вспомнила, что меня все время мучила зубная боль. Теперь этого нет. Как по мановению волшебной палочки!)

– Другие бинты сама снимешь. Там. – Я указал на туалет. – Потом халат надень, андестенд?

Пантомима, что сопутствовала словам, оказалась убедительной.

– Йес!*

*(Понятно? – Да!)

Через пару минут пыхтящих стараний из проема туалета высунулась вопрошавшая о чем-то голова:

– Че нелла поссобилита ди фарэ ля дочча?*

*(Здесь как-нибудь возможно принять душ?)

Фареля доча? По аналогии с услышанным кроме дочки форели ничего на ум не приходило. Видя в моем глупо мигающем взгляде лишь непроходимую тупость, Челеста вылезла до пояса и всеми доступными средствами – шумящим голосом, быстро опускавщимися на голову руками и растиранием тела – изобразила, как с потолка падает вода.

– Душ? – дошло до меня. – Хе. Да пожалуйста. Это вот здесь. – Я ткнул указательным пальцем в будуар.

Прикрытая халатиком, Челеста подошла к спальной выемке в стене.

– Э ун скерцо?*

*(Это шутка?)

Я едва удержался от мальчишеского озорства и чуть не врубил ливень в тот же миг, чтобы посмотреть, как ситуация, некогда произошедшая со мной, смотрится со стороны.

– Мне надо выйти, – я показал на себя и на улицу, – и у тебя будет доча форели.

– Си-си! – последовал радостный отклик.

Корабль отворился. В миг, когда ноги выносили меня в люк, сзади донесся визг – Челесту накрыло водным потоком. Смилостивившись, я сделал воду теплее и вышел окончательно.

На лесной опушке дел не нашлось. Где-то сверху промчался реактивный лайнер, за ним, как шнур за утюгом, тянулся белый пушистый след. Я презрительно скривил губы: тоже мне, чудеса технологий. Чудеса – это летать как и куда хочется, не думая о заправках и ремонте, а технологии – делать это невидимо. С точки зрения создателей моего корабля человек недалеко ушел от обезьяны. Если вообще ушел.

Снова кольнуло: «моего». Наивный.

Интересно, пропустит ли корабль сквозь себя неодушевленный посторонний предмет, когда внутри кто-то находится? Потянувшись рукой к камешку, я остановился: а если эксперимент удастся? Вернее, если не удастся? Вернее… Короче, что делать, если каменюка не отскочит от невидимой обшивки, а тюкнет ничего не подозревающую гостью?

Думаю, обладателя медальона корабль внутри себя как-нибудь защитил бы, но Челесту… Пусть она гость официально приглашенный, а не Маша из первой части сказки про медведей, но для корабля – человек посторонний.

Я постоял с минуту и принялся нарезать круги. Место стоянки выбрано удачно – далеко от дорог, от населенных пунктов и от случайных зрителей, вроде недавнего меня в роли мужичка-лесовичка. Здесь были абсолютные дебри. На много километров – заболоченные леса. Надо запомнить на будущее.

Я обернулся к невидимому кораблю:

– Сделай слышимым отсюда внутрь.

Челесту надо известить, когда буду входить, чтобы не испугалась.

А чтобы войти, нужно знать, что омовение закончилось. Я расширил приказ:

– И оттуда тоже.

А гадливая мыслишка прибавила где-то очень глубоко, зато четко: «И видимым…»

– В одну сторону! – едва успел я втиснуть, переполняясь стыдом.

Потому что посреди поляны возникла мывшаяся Челеста. В непредставимой пустоте. Одна. Просто в воздухе.

Я беспокойно огляделся. Ничего. Все спокойно.

И взгляд снова утянуло назад. Висевшая на небольшой высоте Челеста совершала странные на посторонний взгляд движения, она казалась феей, которая танцует на радуге. Если не знать, что со всех сторон брызжут водяные струи, можно подумать, что девушка долго и разнообразно ласкает себя.

Все остальное, то есть свое нутро и привнесенные вещи, корабль не показывал. Правильно, он сделал то, что я подсознательно незатейливо сформулировал.

Словно вернувшаяся в материнское лоно, чувственная кудесница плавала в счастливом отрешении и неведении. Невидимый водопад заглушал все звуки и вообще вынес Челесту за пределы мироздания. Как мало иногда нужно человеку для счастья. Всем бы это качество – уметь наслаждаться тем, что имеешь.

Вчера мысли заполняла Полина, и я мог поклясться – это любовь. А позавчера и сегодня предмет грез – обаятельная итальяночка. Разве так бывает? Надо как-то помирить мозги с инстинктом. Не может сегодня быть любимой одна, а завтра другая.

Или может?

Если может, то это не любовь. И если копать до конца, то в пирамиде моих потребностей, сформулированной желаниями души и организма, первое место остается за статной фанаткой Альфалиэля. Зато второе, без сомнения, принадлежит уроженке Вечного города. Ниже по ступенькам упомянутой пирамиды душа в составлении списка участия не принимает, зато оставленный без узды инстинкт валит туда всех без разбора. Паршивец, даже Сусанной не побрезговал.

Сейчас, когда перед душой и телом блистала во всем великолепии Мисс Второе Место, пирамида вдруг задрожала от мощного землетрясения. Внутренние толчки содрогнули мироздание и пошатнули сложившуюся в мозгу картинку. А точно ли – второе место? Может быть, высоким судом учтены не все обстоятельства дела, от которого, возможно, зависит будущее?

Увидев, что Челеста заканчивает, я громко кашлянул. Она испуганно обернулась в сторону звука за закрытым люком, встрепенувшееся тельце быстрее молнии вделось в поднятый с невидимого пола халат. С халата текло. Ах да, я же «подшутил» – включил воду без предупреждения…

Отменив внешние видимость-слышимость и виновато пряча глаза, я вернулся, порылся в кладовке и протянул сухой халат.

– Переоденься и выйди, я тоже хочу принять душ. Так будем делать всегда. По очереди. Андестенд?

– Вольо фарэ тутто… пер рендерти мено дура ла вита.*

*(Хочу сделать все… чтобы облегчить тебе жизнь)

Она помедлила немного и тихо договорила:

– Фино алла мортэ.*

*(До самой смерти)

Кажется, дурой себя обозвала, подумал я. Так, во всяком случае, послышалось. С этим ее выводом почему-то очень хотелось согласиться.

### Глава 6

Теперь мы ходили по кораблю только в халатах. Челеста в очередной раз вооружилась иголкой и нитками. То, что нитки у нас были только черные, ее огорчило, но ненадолго. Этот солнечный зайчик не умел долго печалиться, злиться или обижаться. Сначала она зашила платье – пусть оно потеряло прежний шарм, но после починки стало вполне носибельным. Закончив с красным платьем, Челесте удалось меня удивить: из трофейного запаса застежек-молний трудолюбивая искусница умудрилась создать еще одно платье, сшив боковые полоски вдоль и замкнув начало каждой застежки с концом. Раздвигая молнии и убавляя по нескольку полос, она из длинного платья получала короткое, делала топик и мини-юбку или несколькими не до конца раскрытыми застежками добивалась эффекта рваных джинсов, в нашем случае – платья с многочисленными горизонтальными разрезами. Получалось очень сексуально. То, что проглядывало в щелочки, придавало мне заряд бодрости, и руки чесались ответно сделать для соблазнительной прелестницы что-то приятное.

Во время работы Челеста вдруг выдохнула с видом собачки, которая желает, чтоб ее приласкали:

– Соно феличе квандо сьямо инсьемэ.*

*(Я счастлива, когда мы вместе)

Она отвела взгляд и больше не отвлекалась.

Феличе, сказала она. Феличита – это счастье. Выходит, вот оно, женское счастье: тишина, покой и куча тряпок, которыми можно заниматься без отрыва на всякие там учебы и работы.

За прошедшее время я заметил некоторые особенности у своей юнги. Не ее личные, а, скорее, свойственные ее национальности. То есть, для Челесты абсолютно логичные и естественные, для меня – странные. Например, когда она не знала, что сказать, то тянула непонятное «Бо-о…». При счете пальцы разгибались, а не загибались, как меня приучили с детства. Челеста нервничала при бесполезной утечке воды, пока умывалась и чистила зубы, а при появлении на небе даже малюсенького облачка прикрывала глаза рукой и надуто произносила: «Ке брутто темпо» (Какая плохая погода). Еще – не стеснялась громко и смачно сморкаться (правда, с этим было покончено после лечения кораблем). Вместо прилежного расчесывания на ее голове сотворялся «высокохудожественный» беспорядок, и этого Челесте было достаточно для хорошего настроения. Желая выразить мысль вроде «Ну что я могу поделать?», она складывала ладошки, будто молится. Еще: она сначала завтракала и только потом умывалась и чистила зубы. А желая показать, что ей вкусно, крутила указательным пальцем, уперев его в щеку…

Вернувшись в реальность, я посмотрел на часы – указанное Раей время подходило. Дело восстановления справедливости звало на подвиги.

Точно в указанный час корабль был на месте, на крыше двенадцатиэтажки, где проживала Рая. При облете окрестностей ничего опасного в глаза не бросилось. Предварительно я заглянул в окна. Сусанна была внутри. Прекрасно.

Для похода на вечеринку пришлось переодеться. Выглядеть посолиднее для меня означало надеть на майку под свитер еще и рубашку, чтобы все видели – не бомж какой-то. Джинсы с кроссовками остались те же.

Я наскоро попрощался с Челестой:

– Пока. Скоро буду. Жди.

Она поняла по интонации. Плечи немного опустились. И носик тоже.

– Чао.

Через минуту знакомый люк на крыше пропустил меня в подъезд. Спустившись, я прислушался и позвонил в дверь. Внутри мелодично бумкнуло, через пару секунд мне открыла хозяйка в сногсшибательном для глаз усталого путника наряде, о котором скажу чуть ниже. Хитро подмигнув, она впустила меня в квартиру. Я разулся и прошел в комнату. Выключенную люстру обтекали и свисали с нее змейки бумажного серпантина, тускло светил торшер в углу рядом с окном, этим создавался некий интимный уют. Пахло индийскими благовониями, их забивали волны приторных духов и пота. Видимо, ранее здесь прошли танцы и прочие виды активного времяпровождения. Какие прочие? Мало ли. Не знаю, до какой черты доходит фантазия развлекающихся одиноких девиц. И какие черты переходит. Судорог воображения Сусанны мне вполне хватало, чтоб оценить масштаб бедствия для некоторых неокрепших психик: во время былых встреч она заставляла меня, к примеру, делать из квартиры море с помощью сотен воздушных шариков, в которых мы с противным резиновым скрипом плавали и не только. Или играть роль штыря для накидываемых игрушечных колец. Или моя спина использовалась в качестве столика во время завтрака, или я сам был одновременно столиком и завтраком. Однажды мы с ней устроили домашнюю снежную вечеринку на манер пенной – пена или настоящий снег могли испортить мебель, мы заменили их раскрошенным пенопластом. По окончании «снег» был выброшен в окно, его еще долго носило по двору к неудовольствию богатеньких соседей. Помня о прошлых развлечениях, сейчас я был готов ко всему.

Комната встретила меня сравнительной тишиной. Похоже, я застал последний акт успешно прошедшего девичника. Судя по произведенному разгрому и сваленной горе пустой посуды, вначале народу было много, но к этому часу большинство разъехалось по домам. А если учесть валовый литраж пустой тары в углу, то вместо «разъехались» лучше сказать, что их развезли. Кроме хозяйки веселье продолжали только моя бывшая и еще три довольно стойкие девицы. Одна – натуральная шатенка, очаровательная толстушка со смешливыми темными глазами и пышной шевелюрой. Вторая – худая, если не сказать тощая, крашенная в цвет воронова крыла. Черные волосы просто спускались на плечи, из-под челки выглядывали пронзительные маленькие глаза. Эта девица сидела отдельно, в кресле. Последней из представленного паноптикума была яркая сексапильная смуглянка, тоже крашенная, но в блондинку, чуточку отрешенная, давно и умело исполняющая роль роковой женщины. Вид у всех был… Примерно, как если заглянуть в гримерку при модельном показе. Или ранним утром в спальню, где живут сестры. Или в женское общежитие, когда не ждут гостей.

В однокомнатных хоромах Раи это помещение было одновременно гостиной и спальней, потому кроме стола, стульев, двух кресел и тумбочки здесь стояла кровать с коваными спинками и кучей подушек. Три из пяти присутствующих девушек расположились именно на ней. Еще одна, как уже сказано, сидела в кресле, а хозяйка пока стояла, выполняя роль посредника между старым и новоприбывшим наполнением комнаты.

Вернемся к внешнему виду отдыхавших девиц. На облокотившейся на матрас Сусанне были элегантные джинсы и кружевной лифчик телесного цвета со стразами. Предоставленные хозяйкой тапочки просто лежали на полу, используясь в виде дополнительного коврика между босыми ногами и паласом. Собственно, в отношении одежды Сусанны – все.

Худая девушка (впрочем, так о прекрасном поле говорить не принято, скажем – стройная) была одета в зауженные белые брючки и белый же мощный бюстгальтер, который способствовал созданию обширной видимости там, где природа недостаралась. Кроме указанных предметов остальное на этот час в комплектацию не входило и на представленном образце отсутствовало напрочь.

Пергидрольная смуглянка, в нарочитом прогибе положившая ногу на ногу, демонстрировала черные ажурные чулки и комплект нижнего белья того же траурного цвета. На этом ее одеяние тоже заканчивалась.

Сдобную пышечку, притулившуюся в углу кровати, облачали дерзко обтягивающий топик и короткая юбка. Из топика старались прорваться на волю раздавленные прелести, отцентрованные маленькими бугорками, юбка тоже не сильно сдерживала наступление плоти на здравый смысл. Округлые бедра хоть и прикрывались сверху пухлыми ручками, но приковывали взор помимо воли – как не смотреть, когда сразу столько мягкого и приятного глазу, и уже в кровати? По моим инстинктам будто артподготовку провели. Нельзя впускать трезвого мужчину к пьяненьким девушкам, когда они в таком виде и в соответствующем состоянии. Особенно, когда я стою, а они полулежат, и чувствуется, что с удовольствием легли бы, если б очередной вывих сознания не призвал к непонятным игрищам.

Компания сгрудилась вокруг края кровати, словно собралась «расписать пулю» в преферанс или, учитывая, насколько развезло игруний, раздать карты под обычного «подкидного». Но колода отсутствовала, как и прочие настольные игры. Я обернулся к вошедшей вместе со мной хозяйке. На фоне остальных Рая выглядела более достойно, будучи в скрывавшей выдающиеся формы застегнутой на все пуговицы длинной кофте, из-под которой, как карандаши из перевернутого стакана, торчали голые напедикюренные ноги. Нижняя часть одеяния, вроде брюк или юбки, отсутствовала.

Верхняя и прочая одежда, а также навесные бранзулетки с бирюльками, валялись на полу вокруг, как воины, павшие на поле брани. Битва была долгой, велась с переменным успехом, и выжили, сразу видно, немногие.

Сусанна увидела меня не первой, ей указали. Обернувшись, она просела на месте, и расположившееся в центре кровати тело безвольно расплылось, словно свалившийся с лошади бурдюк.

– Ты?! – Возникло ощущение, что волосы на ее голове зашевелились.

– Как видишь.

Я ее удивил. Как прошлым визитом, так и новым.

Надо отдать должное, госпожа Задольская быстро взяла себя в руки. Гневный взгляд едва не сжег Раю, а та развела руками: мол, что я могла, сама же просила приветить…

Сусанна совладала с собой.

– Позже поговорим, лады? – процедила она. – Не порть вечеринку.

– Как скажешь, – вновь согласился я, как соглашался со всем сказанным раньше, когда оставался с нею наедине. Сейчас мы были не одни, но это было намного круче.

В компании подвыпивших девчат, которые очень странно меня разглядывали (как овцу мясники), конечно, подмывало поставить всех на уши, наорать на паршивку, взять за жабры и выпытать все, что необходимо…

– Как скажешь, – повторил я, перенося выяснение отношений на недалекое потом. И беспокойно прибавил: – Но сначала один вопрос не в тему: ты таблетки пьешь, которые раньше, при мне?..

Девушки синхронно обернулись на Сусанну, ничего не сказав вслух, но что-то там себе соображая. Мою бывшую бросило в краску:

– Пью.

– Уф, – выдохнул я. – Камень с души.

Багровая, как свекла, Сусанна отвернулась. Ничего, зато мне будет спокойнее знать, что оглушительных последствий у предыдущего визита не планируется. А на будущее – пора завязывать с ситуациями, когда человек забывает, что он не обезьяна.

Кажется, я что-то пропустил. Некую быструю игру глаз, которой обменялась компания. Зато прекрасно увидел концовку: все четверо довольно неоднозначно, как соучастники чего-то крайне незаконного или неприличного, еще раз переглянулись, Сусанна последней заговорщицки кивнула остальным, немного нехотя. Подавляя в глазах хитрый блеск, Рая указала мне на стул в центре комнаты, где я и разместился, разбавив мужским обществом теплую во всех смыслах компанию.

– Садись. – Мне было протянуто что-то зажатое в кулаке. – Держи. Мы играем в кости.

Маленький белый кубик с точками-числами почему-то оказался один. Наверное, все делая по-иному, в кости женщины играют тоже как-то по-своему.

– Кидай, – распорядилась Рая.

– Если еще не понял, – одновременно сообщила Сусанна, – мы играем на раздевание.

Весьма своевременное замечание. Вообще-то, с такого начинать надо. А с другой стороны…

– Рая, Сусанна, вы нас не представили, – выговорила девушкам ху… стройная.

Ухоженный пальчик Сусанны указал мне на спрашивавшую, сидевшую в дальнем кресле:

– Наташа.

Затем последовал перевод взора и пальца на толстушку, сочно оккупировавшую один из углов кровати.

– А это Анюта.

– Очень приятно, – кивнул я.

– Инна. – Поднятая ладонь уперлась прямо в лопавшийся от содержимого черный лифчик блондиночки. Словно хотела сорвать.

Инна с Сусанной полулежали бок о бок по центру кровати.

– А кавалера нашего зовут…

– Олег Станиславович. – Я сыграл не опережение, не желая быть Ольжиком и, тем более, «милым Олежичеком» или кем-то вроде того.

Передо мной возник пузатый бокал с красным вином, а налившая его Рая с удобством расположилась в кресле.

– Мы в неравных условиях, – она кивнула на мою одежду, – поэтому твой проигрыш будет удваиваться, то есть две вещи на каждый проигрыш. Ну?

Я бросил кость на стоявший между нами журнальный столик. Выпало шесть.

– Кажется, мы попали, – протянула полненькая Анюта, ерзнув по покрывалу так, что оно сморщилось. – Перед нами профессионал.

– Или шулер, – глубокомысленно вставила буферисто-пергидрольная Инна.

Я попытался успокоить:

– Обычное везение.

– Новичкам везет, – согласилась тощая Наташа. – А еще, говорят, везет дуракам, пьяным и юродивым.

Сошедшиеся на мне взгляды сказали, что дамы решали, к какой категории меня причислить.

Игра продолжилась. Поочередно у Сусанны и Наташи выпало по три, у Инны – четыре, у Раи – пять. У Анюты… два.

Досадливо вздохнув, пышка поднялась со стула.

– Я как чувствовала!

Ее пальцы как-то очень снисходительно отстегнули пуговичку, бедра сексуально качнулись из стороны в сторону, и юбка упала вниз. На всеобщее обозрение выставился треугольник впившихся трусиков. Словно чайка раскинула крылья – белая чайка под красочным флагом, где изображены две сферические крышки с блюд из дорогих ресторанов. С моим появлением пимпочки крышек становились все более удобными для возможного официанта.

Анюта опустилась на место, кости снова покатились по столику. В новом туре везение меня покинуло. Произошла перестрелка довольными взглядами, и женское большинство приготовилось наслаждаться спектаклем одного актера. Со мной в главной роли.

Когда женщины смотрят на мужчину, который раздевается (если, конечно, он не профессиональный стриптизер), это игра, а не романтика. Без вариантов. Насколько я понимаю, такое действо неэротично и невозбуждающе, и главное в нем не как, а что будет потом. Не процесс, а следствие результата. Именно так – даже не результат, а его следствие.

Стянутый через голову свитер приземлился на чью-то кофточку. Из основного на мне остались рубашка и джинсы. Но результат обязали удваивать, и, подумав пару секунд, я снял носок.

– Не пойдет! – возмутилась Наташа. – Носки – понятие парное!

– Штаны и трусы – тоже парное? – полез я с возражениями. – Ведь тоже «они».

Взбудораженных игруний тонкости филологии не волновали. На меня посыпалось чуть ли не хором:

– Штаны и трусы – нет, а носки, чулки и обувь – парные!

Спорить с женщинами – себе дороже. Со вздохом я снял второй носок.

– Довольны? Все равно остаюсь при мнении, что слово, у которого есть единственное число, не должно объявляться парным. Перчатка. Ботинок. Носок. Левый. Или правый. Если он потеряется, то второй останется. Пары нет, но он – есть. При чем здесь парность?

– Из пары кед один тоже может потеряться, – с сарказмом заявила Сусанна. – Тогда как правильно: один кед или одна кеда? То, что осталось – он или она? Оно ведь осталось, хотя без пары даже названия не имеет.

– Кед, ножныц, очко, каструл и многое другое на Кавказе всегда мужского рода, а в Средней Азии и на Чукотке – женского: кеда, ножница, очка, панимаищь, нащяльниканама? – сначала грубым, каркающим, а затем мягким и стелющимся говором Рая спародировала телепародии на тему восточного акцента. Талант, однако.

– Если уж кедов пара, то гораздо естественнее, если один кед будет мужского рода, – подкинула Анюта новую мысль, – а другая, соответственно, женского: кеда. Потому они вместе.

– А двум левым или двум правым не очень удобно во всех смыслах, – подала голос доселе игравшая в молчанку Инна.

Наташа перемигнулась с ней, по лицу расползлась улыбка:

– Обувь и носочно-чулочные изделия – как лебеди. Если погибает один, оставшийся без пары тоже гибнет.

– Отсюда – обусловленная нами парность, – завершила Рая.

– Логично, хоть и типично по-женски. – Я начал третий круг игры.

На этот раз меньшую сумму набрала Сусанна. Она расстегнула джинсы, из них выскользнули беспощадные формы, повязанные ниточкой стрингов, как мустанг ковбойским лассо.

Пришедший поговорить и кое-что узнать, я почему-то ничуть не волновался, оказавшись в столь симпатичном переплете. Девушек я не опасался. Не совладать им со мной в своем напраздновавшемся состоянии, даже если Сусанна вдруг уговорит всех ловить меня скопом. Но за ней приходилось наблюдать тщательно, чтоб не осталась наедине с телефоном и не натворила других пакостей. Впрочем, по Сусанне не заметно, что она решится на некие крайности. Кажется, ей интереснее вот так, чем наоборот. Снова игра? «Забираю свои слова, ты не скучный» – вспомнилась ее реплика в момент, когда рядом лежал застреленный брат.

Ох, Вадим, не лучшим человеком ты был, но о мертвых, как говорится, либо хорошо, либо ничего.

Вот же, сколько бы ни прошло времени, сколько бы невообразимых событий ни случилось, а душа болит: убийство даже при защите себя – все равно убийство. И пусть в противном случае на его месте лежал бы я. Или, если учесть вкусы Вадима, не лежал, а висел где-нибудь в качестве мишеней – именно нескольких, частями, чтобы прикольнее было.

Стоп. «Либо хорошо, либо ничего». Точка.

Я обвел взглядом игривых подружек. Хотят игры? Нет проблем. Нежданный поворот событий подстегивал фантазию: что будет потом, после всего, когда кто-то первым дойдет до черты? Он (она?!) перейдет эту черту? Отступит? Сведет к шутке и уведет веселье в другое русло? Или…

В общем – что дальше?

Дальше, как ни прискорбно, проиграл я, следующий кон одарил меня хлипкой двоечкой, тогда как девушек – более серьезными цифрами.

– Ура! – завопила Наташа и начала скандировать в полный голос: – Да-вай! Да-вай!

Она с ногами вскочила на кресло, черные волосы развевались пиратским знаменем, белый лифчик подпрыгивал.

Другие подхватили.

– Да! – загремело под низкими потолками так, что люстра закачалась. – Вай! Да! Вай!

Под многоголосое, нестройное, зато очень азартное «Давай!» я сначала расстегивал и стаскивал рубашку, а затем, укоризненно поджав губы и покачав головой (в ответ раздался взрыв хохота) и штаны. Последним рубежом обороны на мне остались майка и длинные сатиновые трусы.

– Ну как, играем еще? – спросил я, соорудив на лице обиду.

– Еще! Еще! – загалдели все.

Глаза горели, щеки пылали. Сусанна не отличалась от прочих – тоже думала не о моей поимке или выяснении отношений, а о собственном удовольствии. В чем девчонки находили удовольствие, не знаю, мне до Тарзанов и прочих Конанов как стремянке до эскалатора, но общий настрой воодушевлял. Приятно, когда тебя хотят. Хотя бы хотят увидеть. Пусть чтобы потом посмеяться, но смех будет потом, а сейчас я ощущал себя принцем на золотом «Кадиллаке».

Брошенная мной кость в очередной раз прокатилась по покрывалу, будто олицетворяя прошедшую жизнь. Выпало четыре. Хорошо. В школе часто ставили меньше, а по жизни и подавно.

После меня кинула Сусанна, с вдумчивым интересом проследив за катившимся кубиком: пять.

Следующая – Наташа, которая глянула с непонятной тоской: три. Замечательно.

Затем отличилась Анюта, с энтузиазмом выкинув шесть.

Инна, так же невозмутимо и слегка отрешенно, как и до того, удовлетворилась тройкой.

Рая бросила последней, голос наполнился нелогичным восторгом:

– Блин, тоже три!

– Ну-с, мадамы-мадемуазели. – Я мстительно потер руки. Сразу три проигравших. Чудесно. – Кто хорошо смеется последним? То есть… Ну, вы поняли.

Первой поднялась Рая. Покачиваясь в такт какой-то звучавшей в голове мелодии, она осмотрелась горделиво, словно актриса, которая дождалась бенефиса, и пуговички ее кофты стали поочередно расставаться с прорезями – сверху вниз, медленно, томно, чтобы зрители получили от процесса максимальное удовольствие. Переступая с одной ноги на другую, она красиво дошла до последней застежки, с которой пришлось повозиться. Дело на миг застопорилось. Вылетело не вполне приличное словцо, но резкость моментально сгладилась виноватой улыбкой, и представление продолжилось. Повертев приспущенными плечиками кофты, Рая резко развернулась к нам спиной. От разворота мотавшиеся полы кофты заложили вираж, и ничем не прикрытые ягодицы владелицы на миг обнажились.

Негодница. Вряд ли выпила столько, чтобы не понимать, что делает. Подружкам на такое начхать, и получается, что шоу – для меня?

Кхм. А для кого же?

Тяжелая ткань быстро спрятала показанное, но намек остался висеть в воздухе, как и картинка перед внутренним взором. Между тем, кофта собралась на локтях и пояснице исполнительницы маленького спектакля. Обратный разворот лицом к зрителям представил вниманию алый панцирь бюстгальтера с роскошным содержимым. Видимо, Рая с Сусанной в одни клиники ходит.

Достаточно выложить такое в сеть, и утонешь в лайках.

Легкое колыхание напомнило, что передо мной не фотография.

Еще раз отвернувшись от нас, Рая скинула кофту окончательно, и очередной пикирующий дельтаплан спланировал на пол. Нижняя часть тела, только что поразившая ярко-нескромным эффектом, оказалась не обнаженной, ее прикрывало пятнышко трусиков, тоже стрингов, как у Сусанны, только красных – с центральной нитью, ушедшей в застенки плотно сжатого пространства, отчего бронзовокожий тыл действительно казался голым. Думаю, такого результата хозяйка квартиры и добивалась, подобно всем дамам, которые надевают такую амуницию. Женщины же упрямо носят неудобные стринги не потому, что жарко, я не прав?

Сцена с Раей в главной роли закончилась, хотя ей хотелось еще внимания. К сожалению, ее минута славы прошла, пришлось вернуться на место.

Не поднимаясь, вторая из набравших минимум, Инна, стянула с себя черные чулки и приняла прежнюю позу. Все это спокойно, деловито, флегматично, вроде бы совсем без игры на зрителей, чем отметилась предыдущая солистка. Но этим спокойствием и гипнотизируя.

Осталась Наташа с ее третьей тройкой. Без тени смущения она избавилась от белых брючек. Собравшимся открылись очаровательные белые трусики, они облегали тонкие бедра и столь же тонкую ладную попку. Тонкую, но довольно выпуклую – чем Наташа не преминула похвастаться, выставив напоказ. Сусанна с некоторой ревностью покосилась в мою сторону, уголки ее губ брезгливо разъехались. Рая отвела взгляд. Анюта ухмыльнулась.

Теперь мы все оказались в одном положении, каждый только в нижнем белье. Вроде бы кроме Анюты, но топик еще меньше скрывал распираемые прелести, чем лифчики остальных девушек, и фактически он тоже был бельем. Интересно, наверное, мы смотрелись со стороны: долговязый и лохматый я, в трусах и майке, с орлиным взором и волосатыми ногами, и со мной пять чудных созданий в неглиже, шумных и взбудораженных.

Наташа лукаво склонила голову набок:

– Еще?

Этот немой вопрос читался на каждом лице, и на правах моей бывшей подруги Сусанна утвердила голосование глаз:

– Давайте. Последний раз.

Ибо дальше ждала покалывающе-скользкая неизвестность. Мы подходили к драконам. Так говорили древние мореплаватели и географы: до этой линии мы все знаем, а за ней – драконы. Причем, драконы тоже были разные: хорошие и плохие, добрые или с детства воспитанные в лучших людоедских традициях. Всякие. Попробуй, определи по оскаленной морде, друг он тебе или враг. Потому драконов и боятся, что они, во-первых, страшные, во-вторых, могут сожрать с потрохами, а в-третьих, спалят к чертовой матери, и головешек не останется. И только в-четвертых могут оказаться незаменимым другом, который всю жизнь будет радовать и защищать. В том числе от других драконов.

Так и с человеческими играми. Да и вообще с жизнью. Но я отвлекся. Кости, точнее кость, были (была) вновь брошены(а). Мои обаятельные драконы поедали меня пока только взглядами, но зубки уже показывали. Сусанна – ревниво, будто имея какие-то права, Наташа и Рая – плотоядно, соревнуясь в возможности произвести впечатление, Анюта – искренне и бесхитростно-радостно, Инна – тихо и незаметно, как бы невзначай, зная, каким образом ее безукоризненная холеная внешность обычно действует на мужиков.

У меня выпала тройка. Едва кубик явил цифру, я замер в проскользнувшем и присосавшемся к сердцу чавкающем противном страхе. Хоть, вроде бы, и не боялся ничего, но все-таки…

Следующая – Сусанна. Четыре. В мою сторону обратился гордый и презрительный взгляд, донеслось фырканье. Ничего, еще сочтемся.

Наташа, чуть замешкавшись и косясь на нас, сыгравших, бросила следующей. Шесть!

Потом Инна, демонстративно небрежно: пять.

У меня внутри все упало. У противниц сохранилось по два рубежа обороны, у меня – единственного здесь обладателя других первичных признаков, тоже два, но по условиям удвоения – один. Последний.

Сдавило виски. В ушах застучало.

Анюта широко открыла глаза в преддверии непоправимо сладостного (или же чудовищного) результата. На нее надеялись остальные. Сусанна уже ухмылялась. Рая поигрывала локоном, за которым пряталось непонятное выражение лица. Инна с Наташей застыли, хоть на даггеротип снимай.

О том, что мне тоже не по себе, можно не упоминать. Драконы, как я говорил, бывают разные. Кажется, сейчас кого-то разбудим.

Кусая губы, очаровательная пышечка решилась, ее ладонь выбросила кубик, будто он горячий. Кубик долго катился, переворачиваясь то одним, то другим боком, потом завертелся пьяной юлой и упал со столика к ногам хозяйки. Ее брови исполнили странный танец.

– Что там?! – не выдержали соседки.

Я тоже ощутил, что ерзаю.

Анюта медленно выдохнула:

– Один.

Что поделаешь, игра есть игра, у игры есть правила. А если правила каким-то неестественно-жутким образом проигравшему нравятся…

В самом деле нравились. Я видел, вернее, чувствовал. Несмотря ни на что – нравились. Вопреки доводам рассудка. А может и благодаря им.

– Ну, господа-товарищи… – Анюта с достоинством выпрямилась, подбородок взлетел, сахарные плечи расправились.

Одно легкое движение через голову, и топик улетел, отброшенный и мгновенно забытый. Кудри встряхнулись, Анюта еще раз повела плечами, это вызвало приятное колыхание предоставленных гравитации красноносых прелестей. С таким же достоинством Анюта опустилась на место, словно только что не оголилась прилюдно, а шарфик развязала.

Конкурентки хмыкнули, но бодро поаплодировали за представление. И я не остался в стороне, отчего искупанная в овации Анюта расцвела и заулыбалась.

– Еще? – поинтересовалась со своего места Наташа.

– Нет, мы же договорились, – резко ответила Сусанна, хотя прекрасно осознавала, что это она договорилась, а они молчаливо согласились.

Не понимаю, неужели она боится? Казалось бы, чем больше бедлама, тем у нее больше шансов как-то выкрутиться, пока я занят прелестями поддатых подруг. Или надеется, что папаша вовремя спасет, а увиденное здесь как-то повлияет не репутацию?

– Собака на сене, – едва слышно проворчала Рая, так, чтобы услышал только я.

Инна махнула рукой: делайте, мол, что хотите. А Наташа сдаваться не собиралась, ее брови стукнулись друг о друга, губы истончились, повеяло холодком. Скорее, морозцем. И не повеяло, а мощно подуло. Еще миг, и дуэль взглядов перерастет в нечто серьезное.

– Слышали что-нибудь про Альфалиэля? – громко спросил я собравшихся собачиться приятельниц.

В такую минуту нет ничего лучше, чем решительно увести разговор в сторону. А если одновременно есть шанс собрать информацию…

«Выстрел в воздух» неожиданно попал в цель. Глаза одной из девушек выдали, что она, скорее всего, слышала. Ни на кого, кроме полненькой Анюты, и без того не отпускавшей мой взгляд волшебным видом проигравшей, незнакомое слово впечатления не произвело.

– Что-то знаешь?! – всколыхнулся я.

Ее полненькие руки вдруг прикрыли, что смогли уместить, она замялась:

– Так… чуть-чуть.

– Откуда?

– А что это? – получил я поддержку от прочих участниц вечеринки.

– Да, расскажи!

– В деревне двоюродная сестра… А почему ты спрашиваешь?

Все взгляды перенеслись на меня.

– Я был в той деревне.

Анюту покрыло краской вместе с руками и прочим:

– Тогда не буду рассказывать.

Новый поворот заинтересовал всех.

– Мы же подруги! – накинулись на нее. – Альфа… как там? Кто это? Что это?

– Нет. – Взгляд Анюты бегал, как мышь по электроковрику. – Потом.

– Когда?

– Позже.

– Вечером?

– Завтра. – Анюта выглядела совсем затравленной.

– Почему не сейчас? Объясни, ведь с живой не слезем.

Последний довод оказался наиболее убедителен.

– При нем, – последовал кивок на меня, – не хочу.

Сусанна нехорошо расхохоталась:

– То есть, трясти сисяндрами у него на глазах можешь, а деревенские сплетни рассказать – нет?

Анюта, этот плюшевый божий одуванчик с вечно смеющимися глазами и милыми ямочками на щечках, впилась в нее злым, вмиг посерьезневшим взглядом:

– Об этом – нет. Точка.

Инна устало скривила губы в легкой досаде. Рая вздохнула. Наташа выпалила:

– Может, перейдем к следующему пункту программы?

– Правильно. Сыграем в фанты. – Рая спрятала костяной кубик и по-хозяйски распределила дальнейшие обязанности. – Я буду говорить «что», а Сусанна – «кто».

Никто не возразил. Пока Сусанна вытаскивала из общей кучи и поднимала первую попавшуюся в глубине вещь – ею оказался Анютин пиджак – отвернувшаяся Рая сказала:

– Для начала пусть будет что-нибудь простенькое. Этот счастливчик, первым размыкающий круг нашего нового развлечения, пусть поцелует по очереди всех присутствующих.

Она радостно обернулась. Видимо, последующее представлялось ей иначе, взор погас.

– Ну вот, опять я, снова я, – запричитала Анюта, чьи заискрившиеся лучиками глаза выдали истинное настроение. – Вечно, как идти первой, так я, самое трудное – снова я.

Весь ее вид показывал: не хочу, но надо. Кого обмануть пыталась? Прикрывая рукой набегавшие в ритме прибоя выпуклости, которых не могли удержать искусственно созданные берега, Анюта начала с хозяйки сборища. Наклонившись, она чмокнула ту в кокетливо выставленные губки и перешла к Инне, проделав ту же бесхитростную процедуру. И оказалась около меня.

Я смотрел на нее напряженно и весело. Солнечная пышечка решилась. Мягкие влажные припухлости мокро и горячо ткнулись в мои закрытые губы, оставив на них клубничный запах. Анюта сразу отошла к Сусанне.

Глядя чуть виновато, Анюта таким же образом взаимно соприкоснулась с ней и этим закончила выступление. Странно. Давно понятно, что Сусанна – бывшая, то есть мы с ней друг другу никто, но дистанцию со мной все почему-то держат. Мне самому, что ли, сделать шаг навстречу?

– Дело пошло, – подвела Рая первый итог. – Следующий наш фант пусть пролезет под столом с полным стаканом на спине так, чтоб не пролить ни капли. Кто там?

Сусанна держала собственные джинсы. Я ободряюще подмигнул.

Буркнув что-то не совсем цензурное, Сусанна спустилась с кровати, ноги и руки заняли на полу устойчивое положение. Рая принесла воду. Стакан торжественно водрузили в районе копчика. Я смотрел и самым наглым образом наслаждался знакомыми формами в столь изысканно бесстыдной позе эротического великолепия.

Казалось, что на тигрицу надели слоновью кабинку, или как там она называется. Сколь мягко не ступай, а пошатнется. Каждый шаг давался с трудом. Уже находясь головой под столом, Сусанна припадала спереди, приседала сзади, ноги разъезжались, все еще приноравливаясь к колебавшемуся на спине стакану. Вскоре снаружи остались только соблазнительные, будто специально для меня выпяченные луноподобные округлости, под видом одежды украшенные тоненькими полосками ткани. Вскоре исчезли и они. Зато с другой стороны стола раздался победный клич, и Сусанна, поднимаясь, предъявила нам по-прежнему полный стакан.

– Зачет! – объявила Рая.

Она дождалась, пока приятельница вернется на место.

– А теперь…

– Теперь пусть скажет, – перебил я, – где спрятала ворованные документы.

Только что почивавшая на лаврах, Сусанна не сразу перестроилась.

– Я же просила! – взвизгнула она. Ее лицо напряглось, пальцы будто обросли когтями, а тело, вдруг вспомнившееся мне в мертвенно-зеленом исполнении, приняло женскую защитную стойку: ощетинилось и пригнулось, будто собиралось в броске порвать на куски.

– Какие документы? – мгновенно отреагировали кумушки.

– Где? – жестко повторил я.

– Что «где»? – ответно взъелась Сусанна.

– Почему ворованные? – осведомилась Наташа.

– Давайте, вы порешаете свои семейные проблемы в более интимной обстановке, – осадила нас Инна и выразительно зевнула. – Мы собрались, чтобы отдохнуть. Не надо портить замечательный вечер.

– Именно, – согласилась Сусанна. – Не порти.

– Правильно, – поддержала Рая, – давайте играть дальше.

Я вздохнул и утих. Не прошло. Ладно, разберемся позже.

Пока моя бывшая работала подъемным краном, подцепляя вещицу хозяйки квартиры, Рая отпила разом добрую половину бокала и масляно поглядела в мою сторону.

– А этому фанту возложенной на меня властью велю, как бы он ни сопротивлялся, обнажить перед честным людом свой тыл!

По ее лицу расползлась ехидно-хамоватая полуулыбочка, Рая обернулась… и все грохнули хором, задыхаясь от хохота и едва не сползая на пол. Злорадное ржание продолжалось минуты две, пока Рая, уяснив, кто исполнитель задания, с фальшиво-обиженным видом выходила вперед и вставала к нам спиной, взглядом уставившись в покрытую узорчато-пупырчатыми обоями стенку. Несомненно, ей нравилось происходящее, она упивалась им, без стыда и стеснения навязывая присутствующим рискованные поступки, но изо всех сил стараясь этого не показать. Она играла роль обычной хозяйки-затейницы, которая не дает гостям скучать. И все же ей больше хотелось властвовать над ситуацией, чем самой выставлять себя – хорошо, если только на всеобщее обозрение, а вдруг на посмешище? Этого боялась не только она, этого боялись все. И я в том числе. Честно говоря, сейчас, в бурлящей феромонами алкоголепропитанной атмосфере, это оставалось единственным сдерживающим фактором.

Если вызванное призраком вседозволенности не совсем приличное действие не сделать смешным, оно станет непристойным, а если сделать – значит, обидеть исполнителя. Особенно, когда он относится ко всему серьезно. Рае приходилось балансировать, сидя меж двух огней на остром заборе, а это не только жжет сразу с двух сторон. Лезвие ножа – плохая подпорка для сидения, как и частокол человеческих комплексов, все время где-нибудь колет. Отвернувшаяся Рая решила кольнуть сама. Большие пальцы рук втиснулись под тонкие шнурки, нисколько не скрывавшие загорелостей. Прогибаясь вперед, Рая резко, словно доказывая что-то, содрала ненадежную конструкцию едва ли не до колен. Распираемые законами биомеханики бедра подались в стороны. Простояв так несколько бесконечно долгих секунд, Рая медленно вползла в подтянутое оперение, зло села и громко, весомо выдала:

– Этот фант…

Сусанна шаловливо подмигнула нам – ее рука держала добытую из разбросанных пожитков еще одну тряпочку Раи.

– …пусть повторит то же самое! И пусть только попробует придумать отмазку! Ничего не принимается ни под каким соусом!

Новый взрыв гомерического смеха накрыл комнату. Анюта даже прослезилась, ухахатываясь в левую ладонь, пока тыльная сторона правой неустанно подтирала уголки глаз.

Обернувшись, Рая остекленела. И не возразишь – после выдвинутых ею условий. Пришлось ей растянуть губы в улыбке и посмеяться вместе со всеми.

– Давай-давай, Каллипига, – подбодрила Наташа, вдохновляя на новый подвиг. – Не заставляй уважаемую публику ждать, повернись к лесу аверсом, а к нам крепким реверсом!

– Калли… кто? – Рая, видимо, решила, что ее оскорбляют.

– По-гречески – прекраснозадая, – успокоила безучастно-спокойная Инна.

Вопреки полосе неудач и нараставшему раздражению от нее, меднотелая хозяйка повторно заняла место на маленькой сцене, ноги расставились на ширину плеч, руки уперлись в стену, и по направлению к нам, зрителям, выпятилось то, что обязано выпятиться в таком положении. Оно насмешливо качнулось несколько раз из стороны в сторону, как грудь загулявшей цыганки. Студень заказывали? Услада для глаз в собственном соку, дубль два. Едва природное волнение улеглось, владелица сиих яств резко нагнулась до пола, по пути срывая книзу фиговый листочек. Причем, фиговый в всех смыслах. Чтобы окончательно доконать мои здоровые инстинкты, Рая еще раз потрясла образцово-показательной кормой с красными, похожими на уши Чебурашки, овалами от долгого сидения. Создавалось ощущение, что шалунью отшлепали за непослушание.

Когда необходимое вернулось на отведенную анатомией часть тела, я, наконец, сосредоточил взгляд на том месте, где сидела Сусанна. Сидела – в прошедшем времени. Ее не было. Вообще не было в комнате.

Меня подбросило. В направлении выхода. Взгляд налево – никого. Направо – закрытая дверь туалета. Я дернул. Заперто.

– Открой немедленно!

– С ума спрыгнул? – раздался изнутри голос бывшей подружки.

Голос был истерично-испуганным. Понимаю, испугаешься, если к тебе ломятся в ответственный момент. Но на правду больше походила другая причина.

– Считаю до двух. – Я примерился плечом, боковым зрением отметив появление сбоку обалдело застывшей Раи. Наплевать. Приоритет – безопасность.

– Дурак! – донеслось из-за двери.

– Раз.

Один взгляд на косяк (дверь, оказывается, открывалась в мою сторону) – и стало ясно, что внутрь не вышибить. Если только с разбега и вдребезги сминая все, что находится за дверью, включая Сусанну и сантехнику. Возник вариант номер два: ломать саму дверь по центру, для санузлов их не делают мощными. Примериваясь, я поднял ногу для прямого удара, от которого филенчатое полотно обязано разлететься на кусочки или образовать дыру. В первом случае от испуга Сусанна использует помещение по прямому назначению, в последнем у моей ступни может состояться свидание с ее физиономией.

А нечего было запираться.

Решимость в моих глазах произвела впечатление на хозяйку квартиры.

– Открой!!! – взвопила Рая. – Немедленно! Он сейчас весь дом разнесет!

– Да нате, пожалуйста.

Дверь с шумом отворилась, причем показательно, настежь. Чтобы мы узрели величину свершенного святотатства.

Сзади из комнаты к месту действия повалили остальные, общим взорам предстала Сусанна на унитазе, веревочка стрингов окружала лодыжки.

– Любуйтесь, извращенцы. Нравится?

Истеричность тона меня не убедила, испуг в глазах говорил больше.

– Встать! – приказал я.

– Еще чего.

– Олег, ты что?

Это, кажется, голос Раи. После нее в нашу искрящую эмоциями дискуссию вступили остальные, почти хором:

– Олег!!

В меня вцепились в попытке удержать, но я уже схватил сидевшую Сусанну за локоть и выволок наружу. Позади нее, прислоненный к бачку, белел грузившийся окошком соцсети планшет.

Открытые в негодовании рты девиц замерли на вдохе. Сусанна пожала плечами:

– Ну да. А что? Не получилось. Один-ноль в твою пользу.

Заметив, что все невольно уставились на ее доселе скрытую фривольную причесочку, Сусанна водрузила на место треугольничек ткани, с губ едко упало:

– Концерт окончен, прошу занять места согласно купленным билетам.

### Глава 7

После многозначительного переглядывания все потянулись обратно в комнату. Вопросов или комментариев, как ни странно, не возникло, а если возникли, то их благоразумно оставили при себе. На этот раз я сел рядом с Сусанной, чтобы держать в поле зрения постоянно.

– Так пялился на исполнительницу, – с ядовитой усмешкой прокомментировала Сусанна, – что тебя можно было раздеть, не заметил бы.

Рая улыбнулась.

– Мужики, одно слово, – философски вставила Инна, механически потягивая из бокала.

Сусанна странно склонилась назад. Не очень естественно. Словно хотела что-то достать. Я угрожающе покачал пальцем перед ее носом.

«А что я? Я ничего» – сказали ее хлопнувшие ресницы, а корпус принял прежнее положение.

– Следующий фант, – медленно проговорила Рая, будто размышляя, говорить лито, что придумала, – следующий пусть… пусть снимет еще одну вещь.

Выдав это не слишком оригинальное предложение, она обернулась – Сусанна весело держала мой носок.

– Одну, – твердо сказал я, – теперь только одну вещь.

– Ура! – несмотря на непонравившуюся оговорку, все же воскликнула Рая, знаками прося всех поддержать ее и подбодрить на дальнейшие подвиги меня. – Урра!!! Наконец-то мы приближаемся к равному внешнему виду.

Под радостный галдеж я стянул с себя майку. Обнажилась, может быть, не самая спортивная, но вполне мужская грудь с полянкой редких волосиков. На ней покачивался бесценный медальон. Скромный и блеклый, он не привлек внимания ни одной из девушек.

– Замечательно. – Рая вспомнила о роли ведущей и приободрилась. – Следующий фант пусть возьмет и… повторит это!

Все взгляды мощно устремились на Сусанну. На этот раз ее рука держала собственный носок.

Нисколько этим не обескураженная, моя бывшая пожала плечами и поднялась, с немым вопросом обернувшись ко мне.

Помочь? Как раньше? Почему нет?

Я помог. Крючочек расцепился, и ослепительные грозди с удовольствием покинули искусственный плен, совершенно не подходивший для неохватной красоты, расправились в первозданной форме и вновь запросились в ладони. Я понимал, что надо держаться, иначе эффектом от соблазна тоже введу в соблазн. Собственно, меня давно на это подбивали. Мои потуги сохранять невозмутимость веселили Сусанну, ее взгляд сквозил уверенностью в сокрушимости любого мужского сопротивления, если подход верен. А он, с ее точки зрения, был верен.

А вот хрен тебе! – мелькнуло в мозгу.

А может и не хрен, – напыжилось намного ниже.

Встряхнув головой, я принялся считать про себя от ста в обратную сторону, в деталях представляя каждую цифру.

Спелые фрукты с витрины удовольствий гордо выставились, подбородок вскинулся, и Сусанна села на место, словно Екатерина Великая на трон. В собравшейся компании она действительно была королевой. Другое дело, что народу это не нравилось, народ мечтал о демократии. А во главе будущей демократии каждый, само собой, видел себя. Все как обычно.

– Хорошо, – задумчиво вымолвила Рая, и Сусанна потянулась к тряпкам. – Пусть владелец следующей вещи… Пусть он тоже лишится одной вещи. – Рая резко обернулась, и разгоряченно-вопросительный взгляд будто о стенку разбился.

Облом. Не я. Сусанна держала в руках брюки Инны.

Мой пульсирующий мозг бешено жал тревожную кнопку: пора прекращать безобразие!

Или чуть-чуть повременить? Совсем чуть-чуть. Вожжи все равно в моих руках, что бы ни воображали себе мои мучительницы.

Инна не заставила себя долго упрашивать, заведенные за спину руки флегматично расстегнули черный бюстгальтер, и он был отброшен как нечто совершенно ненужное, неважное и непонятно как здесь оказавшееся. Ярко-белые красоты Инны, напоминавшие паруса Бурдж-эль-Араба, из-за привычки загорать в купальнике казались больше, чем были в действительности. Хозяйка этих природных красот еще раз невозмутимо пригубила из бокала. За исключением меня периодически это делали все. Рая безостановочно подливала. То, что я не пил, никто, кроме нее и косо поглядывавшей Сусанны, не замечал. Первая догадывалась об обстоятельствах, а вторая помалкивала, чтобы не вызвать новый раунд выяснения отношений. А я, если честно, был пьян и без вина.

Рая вновь изобразила глубокую задумчивость, из чего однозначно следовало, что затеяна новая пакость. На девяносто девять процентов все были уверены, что сейчас последует снятие еще одной вещи. Из шести присутствующих четверо были на грани абсолютного неприличия.

– Рая! Может быть, хватит? – Анюта пробежалась глазами по оставшимся преградам на пути к торжеству полной свободы. – Придумай для разнообразия что-нибудь новенькое, или хотя бы вспомни что-то удачное старенькое.

– Хорошо, – не стала спорить Рая. – Тогда пусть этот добрый человек, чье знамя развевается за моей спиной, отгадает кого-то из присутствующих на ощупь.

– Что будет, если не отгадает? – осведомилась Инна.

– Штраф! – Рая обернулась.

Руки Сусанны держали мою рубашку.

Что-то мне подсказало, что сделано это нарочно. А как доказать? Не знала же Сусанна заранее, что взбредет в голову пьяненькой подружке?

Я почувствовал себя выброшенной на берег рыбой. Глаза хлопали, рот разевался в желании сказать «нет», одновременно не понимая, почему нужно говорить «нет». Это же игра, в нее играют! Сейчас выбрали меня, что в этом плохого? В конце концов, не каждый день приходится веселиться в такой компании, как сегодняшняя. За право так сыграть большинство моих приятелей почку отдадут, а то и не одну.

Но – завязать глаза?

– Не выйдет! – объявил я, демонстрируя жесткий оскал в сторону бывшей.

В ответ – всеобщий вздох.

– Осточертели вы со своими разборками, – выдала Наташа. – Развлекаться не даете.

Меланхолически отхлебнувшая Инна обошлась без церемоний:

– Чего ты боишься? Того, что Сусанна кому-то позвонит? Почему боишься?

– Девочки, это их личное дело, – попыталась разрулить ситуацию Анюта, милое создание, не выносившее напряженности. Игры на грани – да, за гранью – нет. А сейчас мы подошли к грани. Ей стало неуютно.

– И все же? – не унималась Инна, чье белое на загорелом, чуть склоненное и разведенное в стороны, упорно лезло в глаза.

– Мне вот тоже интересно, – вклинилась Наташа. – Раньше я никогда не видела штурм туалета. И что за документы? Сусанна, объяснишь?

– Он думает, что я воровка, – откликнулась та.

– Нет, это ты думаешь, что я вор, если судить по твоим показаниям.

Встряла Анюта:

– Ребята! Все было так замечательно. Может, вернемся к игре?

Единственная, кто имела некоторое представление о подоплеке событий, Рая снова налила себе (хотя, по-моему, не стоило) и скомандовала:

– Ну-ка, собрали все телефоны и прочие средства… ха-ха, связи.

Похоже, последний стакан был лишним.

Девушки полезли в сваленные вещи за техникой.

– Собрали? Умницы. – Рая вывалила всю кучу на кровать рядом со мной. – Проверь, Олег. Здесь все.

– Верю.

Я следил за сборами. Особенно за Сусанной. Ее инкрустированный аппаратик лежал здесь, на ее же планшете. И еще четыре трубки.

– Городской телефон висит в прихожей, до него не добраться. С дверью мы поступим вот так. – Рая заперла ее на ключ, его тоже бросила к телефонам. – Сами встанем сзади, ты – между нами и тем, за что волнуешься. Девочки, анкор.

Весело перешептываясь, все передвинулись.

– Что скажешь теперь?

Прикрыв опасную кучку краем покрывала, я прижал этот край, сев на него.

– Уговорили. Но…

– Чего еще боишься? Что нападем и изнасилуем?

Это выдала Сусанна. Анюта болезненно скривилась. И Наташа оказалась недовольна грубостью подружки:

– Я за игру, причем честную. Лично обязуюсь следить, чтобы все вели себя прилично.

– А если не успеешь уследить, и она меня бутылкой по башке?

Я перевел взгляд на фыркнувшую Сусанну, тут же съязвившую:

– Кстати, хорошая мысль.

Встряла Рая:

– Головой ручаюсь – не допущу!

– Успокойся, в обиду не дадим, – также уверила меня Инна. – И подходящих тяжелых предметов, как видишь, рядом нет.

Всеобщее воодушевление взнуздывало. Была не была. Накидка на голову лишила глаза зрения, а нос – запахов. Руки вытянулись в сторону поддатых озорниц. Их перехватили и осторожно опустили ниже. Ливень дразнящей лихорадки размазал меня по реальности. Потянулась невозможная пауза. Очень долгая пауза. Через томительные полминуты – шушуканье, непонятный шум и шорох одежды. Несколько крадущихся шагов в мою сторону. Снова пауза. И – вознаграждение за ожидание: мои руки, зависшие так, словно собрались что-то отталкивать, ощутили чужое присутствие. В них ткнулась, точнее как-то так энергично влилась веселящая магма, заполнив разверстые кисти. Большие пальцы погрузились в нее целиком. В центре столкнувшейся со мной планеты рождалась Сверхновая, леденил космический вакуум, ее омывал солнечный ветер.

Я предпочел не испытывать судьбу дальше. В моих руках – пороховой склад, и достаточно случайной искры, чтобы карточный домик приличий разнесло к ядрене фене. Требовалось только вставить, да что там, только поднести горящий фитиль к воспламеняющему отверстию, и – ба-бах быдымс трах-тибидох!!!

Спички детям не игрушка, как правильно вдолбили с детства. Я не стал полностью ощупывать предложенный материал, я сделал проще – подключил очень старавшуюся отключиться логику. Если нижнее белье на предмете исследования обычное, ткань была бы под пальцами, а ее категорически нет. Значит, пикантные полушария принадлежат более свободно одетой Рае, а ниточки ее стрингов проходят где-то глубже и выше. Это именно Рая, а не Сусанна в такой же амуниции. Тыл бывшей подружки в ладони просто не поместился бы.

– Рая! – Мои руки отлипли, лицо расплылось в улыбке победителя. – Думаю, это она.

В ответ – ехидный смех. Освобожденные от накидки глаза увидели, как Инна, отвергнутая железной логикой, вползает, придерживая по бокам, в приспущенные до колен трусики. Мои находившиеся под неусыпным контролем разума инстинкты заволновались, сознание вступило с ними в перепалку. Происходящее было опасно. Но оно было. И делалось оно, как понимаю, именно для меня, с целью разбудить пещерный инстинкт и оценить естественные реакции самца на искусственно созданный раздражитель. Отгоняя ожидаемое всеми состояние, я прикусил язык и попытался отвлечься на что-то постороннее. Сказано же в Откровении: всему свое время. Время разбрасывать камни, о котором я частенько вспоминал, еще не пришло, и я копил их, эти невидимые, но очень тяжелые камни, выжидая удобного случая, чтобы потом метать, как рыба икру.

– За неугадывание полагается штраф! – с ухмылкой объявила Рая.

Ей нравилось, что я принял ее за подружку-красавицу, и не нравилось, что в момент триумфа на ее месте оказалась другая. Она вновь опустила мне на глаза накидку:

– Штраф – еще один подход. Вытяни руки вперед!

Я повиновался, приняв позу, будто делаю утреннюю зарядку. Основания указательных пальцев были кем-то перехвачены, их прислонили, судя по шероховато-мягким ощущениям, к губам, причем к разным. Две головы, судя по движениям, переглянулись, и, когда вернулись в исходное положение, приоткрытые рты наехали на пальцы. Отдернув пальцы, я положил ногу на ногу.

– Хватит. – Серьезности в моем голосе хватило бы на весь дипломатический корпус ООН. – Давайте следующий фант.

– А как же штраф… – с обидой напомнила Рая.

– Я сказал – давайте следующий.

Мне было плохо. Мне было хорошо. Мне было никак. Мне было по-всякому. Но дальше продолжать в том же духе нельзя.

– Тогда другой штраф!

– Какой?

Рая задумалась, Сусанна ее опередила:

– Стакан вина! Залпом!

– Исключено, – отрезал я.

– Разве это штраф, – влезла Наташа. – Это приз.

– Вот и выпей за меня, – предложил я.

– С удовольствием.

Рая наполнила ее недопитый бокал до краев, а заодно снова свой. Наташа в один прием осушила предложенное.

– Продолжаем. Теперь желаю… – Рая отвернулась и столь напряженно задумалась, что едва губу не прокусила. – В общем, пусть очередной фант останется еще без одного элемента одежды!

– Нет, – сказал я.

Сусанна уловила мое пограничное состояние. Она мстительно и несколько ревниво улыбнулась и отвернулась, словно то, что происходило, ее никак не задевало.

Нет, как-то задевало, но она гасила готовое вырваться раздражение, гаденько-подзуживающе кивая соперницам. Я читал ее, как книгу – давно прочитанную и вновь раскрытую на знакомом месте. Сусанна думала, что я поведусь на прелести подружек и забуду о главном. С кем-то другим план сработал бы. Возможно. Возможно, сработал бы и со мной. Черт подери, а возможно, еще сработает… Потому что…

– Почему? – На меня уставился мутный взор Раи.

Я взял себя в руки. Хорошего понемножку.

– Достаточно. Давайте что-нибудь другое.

Анюта двумя хлопками привлекла внимание.

– Следующий фант… – быстро проговорила она, пока Рая не влезла со своими простыми, как пень, вариациями на одну тему, – пусть заберется на стол и скажет: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку».

Стараниями Сусанны сделать это выпало именно Рае.

Показав зубы в хмурой полуулыбке, избранница судьбы налила еще с полбокала вина, выдула залпом до дна, запрокинув голову и старательно изображая недовольство, а затем, вертя всем, чем оделила матушка-природа, взгромоздилась на хлипкий стол. Делалось все с такой помпой, словно исполнительница была царицей, восходившей на престол на виду у подданных. О том, что недавно королевой считалась Сусанна, благополучно забылось. Король умер, да здравствует король. Кто раньше встал, того и тапки. А кто так не думает – сам дурак.

Надменно возвышавшаяся хозяйка квартиры приняла позу чтеца-декламатора. Ноги расставились широко, балансируя на нестойкой поверхности, как матрос на палубе в шторм. Снизу в глаза бросались не модельная посадка головы, старательно Раей демонстрируемая, не нарочито отведенные плечи и выпяченная грудь, нет, взгляд увязал на уходящих ввысь внутренних поверхностях бедер. Округлые и гладкие, с ямочками в верхней части, они упирались в темный овал дна, разделенного шелковым клином на равные половины. И Рае нравилось, что все смотрят. И что это вижу я. Наконец, она вернулась из миража бесстыжей мечтательности в мир, где ноги стояли на столе во исполнение требуемого мероприятия, а зрители ждали, Рая встряхнула головой, остатки наваждения рассеялись.

– Гм, – прокашлялась она. Взгляд встретился с моим, кончик языка с подтекстом облизал влажные губы. – Шла Шаша.., тьфу, еще раз. Шла Шаса… сла Саса… Блин! Шла Са-ша по шо-се и со-са-ла суску! Сушку! Вот! Черт бы ее задрал, лучше б сосала и ехала.

Анюта как-то виновато прыснула, а я укорил:

– Попрошу без пошлости. Вообще-то, я думал, что попал в культурное общество…

Хулиганка Рая переломилась в фальшиво повинном поклоне, и непростая в ее состоянии операция «спуск с вершины» началась. Грациозности не было выказано ни на грош, сказывалось опьянение исполнительницы смертельного номера. Стол качнулся. Актриса погорелого театра заорала благим матом, нетвердо державшееся на ногах тело завалилось и грохнулось на Инну. Кровать под ними чуть не треснула, с трудом выдержав удар от падения двух пляжных амазонок. Обе отделались легким испугом.

– Пять минут – полет нормальный, – прокомментировала Рая приземление, точнее прииннивание, вставая с нее и оправляясь.

Инна приподнявшими снизу ладонями и разведением плеч восстановила форму подавленных грудей, по одной вытянула вперед ноги и вновь комфортно уселась принимать мир во всем его многообразии, невзирая на погодные условия и падающих с неба подруг.

– Следующему фанту – тройное задание. – Рая покосилась на Сусанну, предлагая быстрее выбирать жертву, и завершила: – Снять еще одну вещь, спеть «В лесу родилась елочка» и одновременно исполнить танец живота!

Условия еще произносились, а все уже косились на меня – из-за начала задания, которое не вписывалось в мое недавнее «Достаточно».

– Не хватит ли уже раздеваться? – вновь спросила Анюта.

– В последний раз! Даю слово! – Рая обернулась посмотреть, кому удружила. Две части одежды оставались у них с Наташей, остальные ее стараниями довольствовались одной.

И снова – всеобщие злорадные улыбки: Сусанна выбрала именно вещь хозяйки квартиры. Сусанна сделала это специально – повышала градусность вечера. От меня, окажись фант моим, прозвучал бы очередной отказ, себя под занавес ей тоже выставлять клоуном не хотелось, выбрала бы Анюту – не факт, что та согласится: уже волком смотрит, хотя вначале других подстрекала. Флегматичная Инна, скорее всего, выполнила бы условия, но столь же отрешенно, как делала все остальное, и потому нисколько не зажигательно. Это Сусанну не устраивало. Наташа, мне думается, против задания не возражала бы, но она еще не в нужной кондиции. А от откровенно поддатой Раи можно ждать чего угодно. Сусанна, видимо, надеялась, что произойдет нечто отвлекающее. Ну-ну. Я трезв и адекватен, корабль рядом. Подождем.

Равнодушным пожатием плеч я показал: делайте, что хотите, мне от этого хуже не будет. Жаль, заснять на видео не могу, в сети этот девичник с исключением в виде оператора оценили бы по достоинству.

То ли вино подействовало, по кусочкам отхватывая от приличных манер солидные части, то ли Рая решила морально взбрыкнуть и нарочно играла роль плохой девчонки, но со стороны происходящее смотрелось уже не совсем приятно. Если говорить прямо, оно выглядело развязно и отвратно. Увидев выпавший жребий, Рая нахмурилась, подозревая подвох, но не пытаясь понять его причин. Пальцы потянулись к застежке лифчика, и он свалился на пол, мгновенно ею забытый. Рая обвела окружающих затуманенным взором и пискляво затянула:

– В лесу-уу ра-ади-и… – Остановилась. Подумала. Губы скривились: – Петь не умею и не хочу. Вместо этого удваиваю первую часть задания.

Она быстро, никто даже не успел отреагировать, опустила до пола последний элемент одежды и вышла из него, как чародейка из магического круга. Впрочем, лучше подходит слово «ведьма». Ни один инквизитор не сомневался бы в определении того, что предстало глазам. Именно ради такого придуман «Молот ведьм».

Вниманием нашей ведьмочки завладел музыкальный центр. Мелодии отвергались одна за другой, наконец, что-то устроило. Рая выставила громкость почти на максимум и вышла на середину. Она была пьяна. Наконец-то это поняли все.

Наташа вышла в туалет. Анюта принялась копаться в вещах, отыскивая среди них свои. Сусанну, которая тоже потянулась куда-то, пригвоздил к месту мой взгляд. Колыхнув могучими выступами, она показала язык и отвернулась к окну. Только Инна всем видом сообщала, что собирается остаться до конца, и подлила себе в стакан.

И все же пора закругляться. Но едва я попытался встать, обернувшаяся хозяйка остановила меня:

– Минуточку внимания! Танец!

Нужно ли объяснять, как выглядит танец нетрезвой особы, которую толкает на подвиги зуд в одном месте? Бедра ожесточенно дергались, бронзовые ягодицы взбрыкивали, руки витали над головой, пока живот и талия крутились, изображая нечто цинично-энергичное. Посредине песни исполнительница вдруг рухнула на освобожденное Наташей кресло.

Что-то нехорошее разлилось в воздухе. Рая из озорно шалившего симпатичного существа превратилась в распоясавшуюся фурию, и эта фурия с неприкрытым бесстыдством разглядывала меня в упор.

– Ты, вот такой убогий и бес… бес-пес-пек-тивный… – произнесла она, продолжая сверлить взглядом. – Знаешь, почему каждая из нас вертит перед тобой задницей и тащит внимание на себя?

– Почему же? – хмуро осведомился я.

– Чтобы насолить этой! – Пустой взор скакнул на даже не обернувшуюся Сусанну. – Из-за папаши она считает себя выше всех. Заполучить парня, который бросил ее… сделать это здесь, вот так, на ее глазах… это… ну, ты понимаешь…

– Поставить ее на место?

– Именно! Плюнуть в зажравшуюся физиономию. Плюнуть и размазать. Чем Сусанка лучше меня или вот Анютки, скажи?

Конечно, о мотиве я догадывался изначально, но было так приятно ощущать себя султаном среди гарема готовых на все одалисок…

Мираж рассеялся вместе с тишиной. Во дворе дома забибикали, в ответ гаркнула крякалка непростой машины (простым машинам, как известно, крякалки не положены), послышались шум, что-то выясняющие злые голоса. Меня подбросило с места, я прильнул к стеклу лицом: у подъезда встретились два флота черных сухопутных дредноутов. Со двора пыталась выехать легковушка, которой перегородили путь, на нее не обращали внимания. Две группы крепко сбитых парней под командованием мужчин в костюмах выясняли отношения. Предметом спора было, скорее всего, кому первым войти в подъезд. Руки многих тянулись к спрятанным кобурам.

Я бросился назад, вскакивая в брюки и на ходу собирая прочую одежду. Сусанна сумела сообщить, или меня засекли по-другому. Возможно, она через окно подала знак, пока я с завязанными глазами сидел на телефонах.

Рая пьяно улыбалась. Вернувшаяся Наташа с тупым интересом наблюдала за мной из дверного проема. Анюта спешно натягивала топик.

Только перебравшей Инне было не до меня. Осоловело прикрыв веки, она так и не смогла в очередной раз их поднять – отдалась обольстителю-Морфею, как обычно, отрешенно и словно бы нехотя – откинувшись, разметав белую гриву, руки, ноги и уставшие от длительного показа красноглазые «грозди рябины», наконец-то отпущенные сознанием на волю и потерявшие протокольно-гламурную форму. Из расцепившихся пальцев вывалился маленький телефончик. Дьявольщина! Пока я следил за своей бывшей, ее подружка…

Женская дружба в действии. Или не дружба, а гаденькая месть? Или другие причины?

С первым кортежем все было понятно, это люди Задольского. Вторые – видимо, конкуренты, ловившие меня в лесу. Записанный на бумажке адрес Раи оставался именно там.

Я был почти полностью одет, когда на спину обрушилось что-то большое и тяжелое. Меня опрокинуло наземь.

Сусанна собственной персоной. С визгом она вцепилась в меня руками и ногами:

– Не уйдешь! А-а!!!

Пришлось применить силу и кое-что более страшное для женского пола. Несильный удар затылка по лицу в мгновение ока избавил от навязчивого груза.

– Держите его! – Сусанна отвалилась, хватаясь за разбитую физиономию.

– Ах, вот ты какой! – с какой-то детской остервенелостью взвизгнула Наташа.

Выставив когти, она кинулась на меня.

Согласен, нельзя бить девушку, тем более на глазах подруг, но разве у меня был выбор? Свобода против разбитого носа, который через час заживет – неплохая ставка. Но теперь одна, возмущенная поступком, повисла спереди, а очухавшаяся и злая до безумия вторая – сзади. С двойной ношей я медленно двигался в сторону выхода. Меня рвали, царапали, кусали и поносили последними словами. Последнему я был рад, потому что пока ругались – не кусались. Наташу я пытался отодрать от себя, выкручивая руки. Сусанне умудрился прищемить грудь. Ошалевшая Рая выпучила глаза, Анюта забилась в дальний угол. Инна спала.

Мелодично бумкнуло. Звонком не ограничились.

– Откройте! Быстро! Или сломаем дверь!

Гнусавый мужской голос с той стороны был жестким и категоричным.

Сусанна вдруг свалилась с меня – сама. Дело оказалось не в подоспевшей поддержке. Наташа, взглянувшая на подружку, тоже мгновенно отлипла.

Сусанна задрожала, кожа пошла пупырышками. Раскачивающиеся от дыхания белые дыни съежились до размера апельсинов и покрылись такой же корочкой.

– Что, дуэль внизу выиграли не те? – уколол я.

Моя бывшая, видимо, узнала доносившийся из-за двери голос.

– Другой выход есть? – обернулась она к беспомощно застывшей хозяйке квартиры.

Рая словно очнулась:

– Балкон на кухне.

– Там железная решетка, – осведомленно сообщил я.

– А внутри – пожарная лестница на другие этажи. На простой щеколде.

В дверь ударили. Рая, заорав «Иду!!!», кинулась открывать.

– Оденься, дура! – громко бросила вслед Наташа.

– А знаете… – Сусанна задумчиво потерла щеки. – Это шанс.

Все посмотрели вперед – на входную дверь, перед которой возилась Рая. Ее правая рука никак не попадала в рукав халата.

– Как думаете: задержим? – Сусанна переглянулась с Анютой, так и сидевшей в своем углу, потом с Наташей, которая на лету поняла замысел и, кажется, была довольна новым поворотом событий.

– Почему нет? – улыбнулась Наташа.

– Попробуем, – не отказалась и Анюта.

Сусанна просияла.

– Да оставь ты этот халат, – бросила она Рае в коридор. И остальным: – Что лучше всего останавливает мужчин?

Не обращая на меня внимания, девушки взялись за останки приличий, остававшиеся на телах.

– Беги, – уже в процессе подвинулась в сторону Сусанна и указала мне на открытый путь.

Повторять не требовалось.

### Глава 8

Снизу меня заметили. Сразу. Именно те, на кого рассчитывала Сусанна. Прибывшие вторыми и проигравшие конкурентам право взять меня в квартире, они готовились к схватке на улице. Возможно, те и другие ждали подкреплений. Теперь инициативу перехватили эти, вторые. Несколько человек ринулись в подъезд, остальные полезли по внешней стороне решетки.

Я помчался по железной лестнице наверх. Балконная дверь на этаж выше оказалась запертой, и сварные ступеньки вновь застучали под ногами – снизу подстегивали громкие голоса из Раиной квартиры, откуда выбиралась команда преследователей-конкурентов. Не очень-то их задержала наивная попытка девчонок.

Когда люк на восьмой этаж с грохотом отлетел вбок, мой взгляд встретился со взглядом солидного мужчины, одетого в домашнее. Он вышел покурить – немолодой, лысый, высокий, в замечательной физической форме, такой врежет – по стенке размажет. Мужчина с веселым интересом следил за моим появлением.

– Здрасьте, – машинально сказал я, выбираясь к нему на балкон.

Мужчина осторожно наклонил голову к улице, где за мной шли две параллельные погони. Одни грохотали ногами по железной лестнице двумя этажами ниже, вторые, как стадо вспугнутых горилл, взлетали по стальному ограждению снаружи.

– Можно пройти через вашу квартиру?

– Любовничек? Застукали? Ты не по адресу, я жену люблю. И она меня, надеюсь, не меньше.

Проницательный взгляд просканировал мою личность сверху донизу. Было в балконном собеседнике что-то военное. Выправка или взгляд.

– Никак нет, – почему-то вырвалось у меня. – Тут другое.

Не знаю что сработало – военный ответ, мой внешний вид, нежданно внушивший доверие, или еще что-то. Мужчина отворил мне дверь в квартиру.

– Ладно, беги. Но если соврал и от чужой жены удираешь…

– Спасибо!.. – донеслось до него. Надеюсь. Потому что я был уже внутри и достаточно далеко.

Комната оказалась пуста, я пролетел сквозь нее в прихожую, постаравшись не очень наследить, чтобы не добавлять хлопот хорошему человеку. Замки с вертевшимися язычками поочередно щелкнули, и взгляд в глазок, а затем из приоткрытой входной двери удостоверил, что снаружи никого нет. Топот доносился снизу, он приближался. Лифт натужно гудел, но куда он ехал, на слух не определить. Естественно, что ноги понесли меня по бетонным ступенькам к выходу на крышу. Еще два пролета…

В этот миг сверху, на последней площадке, остановился и отворился лифт. Внутри переругивались возбужденные мужские голоса, кто-то говорил по рации, неслись команды, не свойственные вернувшимся домой обывателям.

Я затравленно огляделся. Гулкий топот снизу нарастал.

Меня окружили. Итак, Ваше Всемогущество, каковы дальнейшие планы? Нету?

Через несколько секунд я нажимал кнопку звонка квартиры влюбленного в жену мужика.

– Снова ты? – Он открыл моментально, будто ждал за дверью. – Те, – последовал мах головы в сторону балкона, – поднялись выше. Не видели, куда ты зашел.

Тяжелый грохот по бетонным пролетам приближался.

– Входи. Как зовут?

– Олег.

– Меня – Владлен Олегович. Отчество?

– Станиславович.

– Я почему спросил: у меня сын – Олег Владленович. Сейчас в Питере учится. Отчество ныне редкое, но бывают же чудеса? Что ж, не совпало. Проходи в комнату, в самую глубину, и не маячь. Чай, кофе?

Сердце у меня прыгало так, что о кофе не могло быть речи. И любопытно бы это выглядело: удирать от убийц и вдруг сделать перерыв: «Куда ж вы так торопитесь? Садитесь, чувствуйте себя как дома. Сколько сахару? – Две ложечки, пожалуйста. – Сливки? – Нет, спасибо, предпочитаю черный…»

Сюр какой-то.

– Можно просто воды?

Владлен Олегович пожал плечами, его осанистая фигура скрылась на кухне.

Квартира была однокомнатной, такой же, как у Раи: прихожая, кухня, спальня, раздельный санузел. На стене спальни, на самом видном месте – свадебная фотография в рамке, где Владлен Олегович, еще молодой и волосатый, обнимает смеющуюся девушку. Черный костюм, белое платье, цветы, все как полагается. И – счастье. Огромное, невероятное, в глазах обоих. И – любовь. Оттого и счастье.

– Нина, – кратко бросил Владлен Олегович, проследив из кухни мой взгляд.

Особым шиком жилье не блистало, но ощущение уюта, которого не было в квартире у Раи, здесь пронизывало все – от пушистого покрывала на кровати до удивительно теплых штор. Я присел в единственное кресло, поместившееся в комнате помимо мебельной стенки, стола, тумбы и спального места.

В балконную дверь забарабанили – грозно, со звоном, предвещавшим хруст. Владлен Олегович спокойно принес мне воду, после чего достал из спрятанного за дверцей шкафа вертикального сейфа двуствольное ружье и зарядил его.

– Ну? – Балконную дверь он не открыл, спросил стучавших через нее.

Вид готовой к применению двустволки остудил пришедших ребят. Из темноты квартиры их было видно отлично.

– Извините, – совсем другим тоном сказали двое бугаев с выпирающими подмышками. – К вам никто не заходил?

– Нет.

– Точно? Мы ведь проверим.

Последняя фраза не понравилась Владлену Олеговичу.

– Ваше право. А мое – позвонить Василию Платоновичу.

– Простите. Василию Платоновичу большой поклон.

– От кого?

Но балконные посетители уже испарились, как по волшебству. Надо запомнить пароль. На будущее.

Ружье хозяин квартиры не убрал, оно заняло место в углу.

– Василий Платонович – это кто? – Я опустил пустой стакан на прикроватную тумбочку.

– Не знаешь? Лучше и не знай.

– Имя подействовало, как Святой Касперский на хилого вируса.

– Забудь.

– Вы бы действительно позвонили или это был блеф?

– Забудь, – более жестко повторил Владлен Олегович, и меня будто окатило ледяной волной.

Владлен Олегович присел на кровать напротив меня, проницательные глаза сощурились.

– У тебя появилась возможность поделиться своей историей. Учти, соврешь – голову оторву. Здесь и сейчас. Или потом – найду и оторву. Когда проверю.

По глазам было видно – оторвет. Впрочем, врать я не собирался. Основная часть моей истории вполне вменяема.

– Фамилия Задольский вам что-нибудь говорит?

Владлен Олегович медленно кивнул, брови при этом проделали быстро ликвидированный скачок удивления:

– В нашем городе мало людей, кто ее не знает, а из тех, кто знает, равнодушных не будет: либо «за» эту фамилию, либо категорически «против». К какой категории отнесешь себя?

– Получается, что ко второй. У него пропали какие-то документы, а я оказался не в том месте не в то время. Теперь его свора гоняется за этими не виданными мной документами по долам и весям, другими словами – гоняется за мной.

– За тобой охотятся две конторы. Кто конкурирующая организация?

– Если бы я знал…

– То есть, документы взял кто-то другой, а тебя подставили?

– Даже догадываюсь кто.

– Не секрет?

– Дочка его.

– Мотив?

– Наверное, тоже хочет получить все, не сделав ничего.

Мозги, отпущенные паникой погулять, на миг вправились на место: зачем выбалтываю все незнакомому человеку?!

С другой стороны, он мой спаситель. Единственный в эту минуту. Если он найдет прореху в показаниях, рассказывать что-то другое будет некому.

«Дзинь!» – сказал звонок во входную дверь.

Владлен Олегович поднялся с кровати.

– Сиди тихо, не высовывайся. Если вломятся в квартиру силой, я препятствовать не буду, потом разберусь. А ты снова уходи через балкон. Но только если вломятся.

Прежде, чем подойти к двери, из лежавшего на тумбочке бумажника Владлен Олегович достал распашное удостоверение бардового цвета, другой рукой прихватил двустволку.

– Кому я понадобился? – громко осведомился Владлен Олегович через дверное полотно.

– Ищем сбежавшего преступника.

Голос перенявшего у неизвестной команды эстафету скорее всего принадлежал кому-то из своры Задольского, он был вежлив, но требователен. – Возможно, он залез к вам. Откройте, пожалуйста.

– Вы не представились.

Голос лязгнул сталью:

– Если он у вас, укрывать не советуем. Откройте, и проблем не будет.

– Я сейчас наберу Василия Платоновича, и проблемы будут у вас.

– Василий Платонович нам не начальник.

– Тогда входите. – Внезапным рывком Владлен Олегович распахнул дверь.

Я находился вне прямой видимости, потому только слышал:

– Простите, Владлен Олегович. – Прибывшие, видимо, прочитали удостоверение. – Мы не знали. Достаточно вашего слова. В квартиру точно никто не приник?

– Нет. А вы до сих пор не представились.

– Простите за беспокойство.

Дверь захлопнулась.

Вернув ружье в сейф, Владимир Олегович задумчиво опустился в кресло недалеко от меня.

– Теперь выкладывай о себе все с самого детства. Отношения с Задольскими распиши особо, это важно. Впрочем, важно все.

И я рассказал – как на духу. О себе. О Сусанне. Обо всем, кроме корабля и связанных с ним событий. Получалось складно. Способ моих перемещений по маршруту Запрядье-город собеседника не интересовал, а если бы понадобилось, можно упомянуть автобусы и попутки. Владлен Олегович понимал, что здесь проблем не видно и кивал. Умение слушать у него выше всяких похвал, оно либо врожденное, либо профессиональное. За время повествования он приготовил два кофе, одна чашка теперь стояла рядом со мной, и я иногда отхлебывал.

В одном месте у собеседника проявился дополнительный интерес.

– Адвокат Кирилл Кириллович? – В голосе появилась легкая гнусавость. – Разговаривает так?

– Вы его знаете?

– Он не адвокат, хотя в прошлом достаточно известный юрист. Пересекались по моей работе.

– Можете о нем рассказать? Понимаете же, у меня свобода и жизнь на кону. Ему можно верить?

– Верить нельзя никому, даже мне. А Кирилл Кириллович в принципе человек хороший, чужого не возьмет, но и своего не упустит. Про таких говорят: в дождь между струй пройдет. Сейчас он в стане сил, которые пытаются свалить Задольского.

Рассказ о сегодняшней вечеринке Владлена Олеговича развеселил.

– Один с пятью пьяными бабами? – Коротко стриженная голова покачалась одновременно с лукавством и укором. – В то время, когда за тобой половина города гоняется? Гормоны взыграли?

– Хотелось узнать про документы. – Я опустил взгляд.

– Понимаю. Узнал?

– Не получилось.

– Зато оказался между двух огней и в результате попал в третий. – Владлен Олегович пожевал нижнюю губу. – Значит так, Олег. Как ты уже догадался, сдавать тебя я не собираюсь. Но и помогать не стану. Просто предоставлю убежище. Ненадолго.

– Спасибо!

– Подожди благодарить. – Пристальный взгляд с интересом изучал меня, как муху под микроскопом. – Еще я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал.

– С удовольствием!

– Сначала выслушай, – недовольно резанул собеседник.

Око за око, говорит Ветхий Завет. Ничего в мире не делается бесплатно, кроме добрых дел. Сейчас намечалась торговля, и я был готов на все, что не противоречит закону… в большом масштабе.

– Ведь ничего криминального не попросите?

Прямой взор мне в глаза был непробиваем.

– Помолчи, – сказал Владлен Олегович. – Сиди и не перебивай. Когда потребуется ответ, я сам спрошу.

Невелика задача. Я занял положение поудобнее, он начал:

– Как я уже сказал вначале, я люблю свою жену. Очень. С детства помня простые истины, например, что толпа всегда проигрывает и что для развертывания знамен нужно идти против ветра, я всегда строил жизнь сам, вел ее туда, куда нужно мне. Если мутное течение сносило вбок, выкарабкивался и рыл новое русло.

Он сделал паузу. Я молчал.

– Так я встретил и завоевал жену. Мою Ниночку. И так же, с затратой неимоверных сил, все эти годы удерживал ее и вел с собой в одной упряжке. И она не жаловалась. Бок о бок с мужчиной, которому доверяла, шагала по вымощенной пережитыми трудностями дороге жизни. Да, она доверяла. Доверяла все. Доверялась вся. Женщина, которой доверял я.

Вступление оказалось цветистым и долгим, но мне спешить было некуда.

– Если задуматься, – медленно вещал Владлен Олегович, – что есть наша жизнь: перечень удовольствий, непрестанное нытье или подвиг? Как по-твоему?

– По-моему, список коротковат.

– Отношение к жизни у любого человека обязательно попадет в одну из этих категорий, а конкретное попадание зависит от личности. Мне хочется узнать твое мнение.

– Перечень удовольствий, непрестанное нытье или подвиг… – Подумав, я рискнул предположить: – Подвиг?

– Для мужчины – да. Мужчина, который не способен на подвиг, не способен ни на что.

Здесь я кивнул. Но рта не раскрыл.

– Настоящая жизнь – со стороны и в воспоминаниях – всегда видится вереницей проблем, которые мы решаем, и неимоверных трудностей, которые преодолеваем. Такой она остается в памяти. В результате, истинное счастье – тихие, спокойные, светлые моменты, добрые и хорошие – остаются за бортом. А ведь именно они – счастье.

Я машинально кивал, делая вид, что слушаю внимательно, поскольку перед глазами совершенно некстати встала колом недавняя картинка: «Что лучше всего останавливает мужчин?» Нимфы, отбросившие комплексы…

Мысли настолько улетели в сторону, что я даже вздрогнул, когда Владлен Олегович продолжил:

– Тела – это всего лишь провода, они передают и принимают сигналы двух влюбленных душ. Главное – понять это. Тело, которое дарит наслаждение – продолжение дарящей души. Прочувствуй сказанное мной на слух, на вкус и на глаз. Потрогай, понюхай и лизни эту мысль. Пойми шестым чувством.

Отчего не понять. Все просто. Тело – продолжение души, никто не спорит. Хотя в случае с Сусанной и ее компанией я бы поменял логическую цепочку местами.

Владлен Олегович увидел, что я где-то не здесь и не сейчас.

– Прошу, сосредоточься. Повторю еще раз: тело, которое дарит наслаждение – продолжение дарящей души. – Голос его был настойчив, как у учителя, вдалбливающего туповатому школяру новые истины. – Тогда становится неважно, что приносится в дар любимому человеку, а любовь многократно повышает наши возможности – она стремится дать человеку больше, чтобы он мог больше дать в ответ. Больше сделать. Сделать лучше.

По-моему, где-то логика сломалась. Слова вроде бы все правильные, но смысл вырисовывался… странный, что ли, или что-то вроде того. Непонятно, какое определение подойдет лучше. Или смысл вообще потерялся?

– Тогда должен быть какой-нибудь… внутренний ограничитель, что ли, – возразил я, посчитав, что, кажется, уловил направление мысли. Уловленное меня насторожило.

– Должен. – Владлен Олегович кивнул. – Обязательно. Он должен уметь вовремя сказать: «Опасная зона! Остановись, подумай, посмотри: вот это можно сделать, то – нужно сделать. Об этом – поговорить, о том – забыть сразу же». Да, приходится быть пограничником, постоянно стоять на страже своих желаний и отсекать лишние.

Он задумался. Очень надолго. Настолько, что у меня в голове снова закружились раскованные баловницы, совершая то, чего не успели в моем присутствии.

– Но что значит «лишние»? – выдал Владлен Олегович, когда я уже нервно постукивал стопой по полу. – Каждая мысль несет в себе энергетический заряд, который можно использовать.

Новая пауза. Я решил взять инициативу в свои руки.

– Стараясь о счастье других, – вытащилась на свет однажды застрявшая в памяти фраза, – мы находим свое собственное.

– Именно. – Владлен Олегович расцвел, радуясь моему несомненному успеху в познании непознаваемого. – Настоящая любовь – дарить близкому человеку такое счастье, которое ты в состоянии дать ему. Я хочу сделать жене необычный подарок.

Последовала еще одна длительная пауза. Я с ярко выраженным почтением помалкивал, ожидая продолжения. Подарки – это хорошо. Это здорово. Дарить любимым подарки просто необходимо.

– В чем же моя роль? – не выдержал я томительной заминки.

– Подарком будешь ты.

Упс. Кувалда по мозгам. Хлоп-хлоп – глаза. Кадык – дерг. Желе вместо мыслей.

Олег Станиславович, а не занесло ли вас ненароком к маньяку? Возможно, скоро те ребята, которые остались снаружи, покажутся ангелами во плоти?

– У нас час до ее прихода. Может быть, ты есть хочешь? – прибавил Владлен Олегович, пока я выплывал, полуутопленный в мыслях и на голову обмороженный.

– Хочу. И еще в туалет хочу.

– Пожалуйста. И в душ. – Выходя на кухню, он обернулся: – Выполнишь все как скажу и лучшим образом – узнаешь, чем я могу тебе помочь. А я могу.

Помочь? Совсем недавно он не собирался этого делать, а теперь дал понять, что от моего решения зависит, вытурят меня за дверь, как только утихнет суматоха, или реально помогут, но потом. Что помогут реально, можно не сомневаться, передо мной был человек слова. И дела. Однако, слова и дела бывают разными.

А между ушами ухало нескончаемым эхом: «Подарком будешь ты».

### Глава 9

Когда в двери заворочался ключ, Владлен Олегович жестом отправил меня в спальню. Я залег под кроватью, как партизан в ожидании поезда с фашистами. Со стороны окна в комнату вползала наступившая темень, облака чернели, балконная решетка медленно таяла в ночи. В другую сторону вид закрывал свисавший край покрывала – чтобы я не видел и чтобы меня не видели.

Незадолго до этого Владлен Олегович выглянул на улицу и сообщил мне, что от каждой партии преследователей осталось по машине. Сейчас он помогал любимой супруге раздеться.

– Когда мы с тобой поругались утром… – доносилось его нежное воркование, – нет, не поругались, что я говорю. Так, поссорились чуточку. Даже не поссорились, скорее, не сошлись во мнении по поводу, о котором завтра вспомнить будет стыдно. Стыдно и весело. Ты ушла на работу, а я остался – разбитый, покинутый, обездоленный. Потерявшийся в осиротевшем мире, в котором внезапно зашло солнце…

Нина, видимо, таяла от обволакивающего баритона мужа. Их совместные шаги перемещались из прихожей в спальню и из спальни на кухню. Наконец, я услышал и второй голос, он был глуховат, но журчал, как ручей весной:

– Любой психолог успокоил бы, что все к лучшему – ссоры вносят в брак разнообразие и проветривают отношения. И помогают высказать наболевшее так, чтобы другой действительно услышал.

– И о примирениях после ссор психологи обязательно упомянули бы. – Владлен Олегович знал суть вопроса. – Но эти опустошенность, тоска, невыносимое одиночество и горечь потери, которые сдавливают сердце… Древнеиндийская мудрость говорит: «Две ошибки совершил творец – создал женщин и золото». Со вторым соглашусь, а за первую ошибку – большое спасибо. В конце концов, все совершают ошибки, и у всех есть маленькие – а у кого-то большие – слабости.

Некоторое время ничего не было слышно. Возможно, супруги целовались. Возможно, ели. Чуть позже разговор продолжился.

– Понимаешь, – говорил Владлен Олегович, – несмотря ни на что, в мозгу все еще бушует дискуссия на тему «кто прав, кто виноват» в нелепой размолвке.

– А зачем? – Тут явственно донесся звук поцелуя. – В любви нет правых и виноватых, в любви есть только любовь. А любовь, это «то, что происходит между людьми, которые любят друг друга».

– Вайан?

– Надо же, запомнил.

Послышался сдвоенный стук, будто что-то упало. Кажется, доблестный рыцарь встал на колени.

– «Боль заставляет кудахтать кур и поэтов». Я ни то, ни другое. Потому: люби душу твою и утешай сердце твое и удаляй от себя печаль, ибо печаль многих убила, а пользы в ней нет. Библия, черт подери. Прошу прощения, вырвалось. Поэтому. – Владлен Олегович прокашлялся. – Милая. Дорогая. Единственная. Прости меня за то, что ты была неправа, а за то, что я не прав, я себя уже казнил. Приговорил к непередаваемой муке и сам исполнил приговор. Я умер. И вновь возродился – чтобы снова ждать, снова любить и боготворить тебя. Слова – труха. Они были и сгорели, их больше нет. Есть только мы – ты и я, и наша с тобой любовь, пусть я в сотый раз повторяюсь.

– Да, Владик, по отдельности мы просто люди – ходим, едим, копошимся, хлопочем… как все. А вместе – летаем!

– Другие о таком только мечтают. И, Боже, как прекрасна Земля с высоты полета вознесшихся душ…И из космических далей…. И вообще…

Я слушал и недоумевал. Неужели так бывает? Не подростковые сюси-пуси, а разговоры двух взрослых людей, чей сын учится в каком-то высшем заведении. Пипец, но… завидно, мать моя женщина. До слез. Примерно так я представлял себе рай. Но кого мог представить в качестве жены – Сусанну? Фу, какая гадость. Из всех, кого я знал, только Полине можно с радостью подарить свое сердце. Да. Полине, чудесной королеве леса. Но ее сердце занято, а такого конкурента мне не одолеть.

Второй, само собой, вспомнилась Челеста. Вот и ответ на сомнения о странном двоелюбстве, однажды посетившие мозг и застрявшие там болючей занозой. Славную итальяночку я вспомнил после того, как убедился, что ничего не светит с первой, а в любви вторых не бывает.

Правда, иногда вторые становятся первыми. Прецеденты известны. Но для этого многое должно произойти.

Хозяева переместились на кухню, забренчали тарелки и чашки. Шепот, восторженные ласки, внезапные поцелуйчики, которые иногда заканчивались грохотом опрокинутой посуды. Идиллия. Вопрос на засыпку: чем эта идиллия аукнется мне? Не сбежать ли, пока осталась возможность? Если бы еще вчера кто-то сказал, что я буду прятаться под кроватью парочки психов и ждать, чтобы меня преподнесли в качестве дара…

А если бы сказали, что однажды я стану капитаном летающей тарелки – поверил бы?

Вчера казалось, что жизнь неузнаваемо изменилась, что случилось невероятное, невозможное, что такого с людьми не бывает.

Дежавю. Снова я думаю так же. Только с другими эмоциями. И что-то подсказывает, что изменения в моей жизни еще не закончились.

В небе зажигались звезды. По-прежнему спрятанный под кроватью, я любовался природным великолепием в щель из глубины «подземелья», где было велено дожидаться. Душа жаждала встречи с Полиной, но до этого еще далеко. И… не совсем возможно. Обстоятельства, блин им в печень. Что делать, когда подойдет время, пока непонятно. Пришлось в очередной раз успокаивать себя надежным доводом «авось».

Я едва не задремал. Теперь хозяева вместе принимали ванну – слышны были смех, брызги, шаловливый флирт. Первым вышел Владлен Олегович.

– Готов? – прошептал он тревожно.

Я выставил большой палец. Готов. Хотя неизвестно, к чему. Предварительные объяснения оказались краткими и особой ясности не внесли. И вот, когда Нина, свежая и благоухающая, появилась на пороге, Владлен Олегович поднес палец к губам и перегородил собой прямую видимость. Поняв это как требование убраться на место, я закрылся, но «мимолетное виденье» намертво засело в подкорке. «Гений чистой красоты». Именно. Ни лица, ни фигуры, ни прочих подробностей – просто маленькая женщина с полотенцем в руках, которая сияет от любви и светится неизмеримым счастьем.

Владлен Олегович зашторил окна – наглухо, чтоб не проник ни один шпионский лучик все опошляющих уличных фонарей или, тем более, посторонний взор.

– Дорогая, я приготовил сюрприз, – любовно прошептал он супруге. – Да, опять, такой я предсказуемый и не загадочный. Что делать. Мирись, тебе со мной еще жить и жить.

Послышались несколько шагов и скрип, словно слон не заметил попавшегося на пути фоторепортера. Через минуту нога Владлена Олеговича настойчиво забарабанила рядом со мной по ковру, то ли выбивая марш, то ли виртуально пиная меня, недотепистого. Поняв это как сигнал, я осторожно вылез.

Это действительно оказалось сигналом. В полутьме я различил мах головы, указавший в сторону, где едва виднелся расплывчатый силуэт сидевшей в кресле женщины – покорный силуэт любящей женщины, кинутой в неизвестность.

Закутанная в халат, она ждала участи. Глаза перетягивала широкая повязка. Прищуриваясь, я пытался быстрее привыкнуть к темноте. Первое впечатление рисовало образ белокожей чувственной дамы, она могла быть как ровесницей мужа, так и намного моложе. Возраст не имел значения – счастливая женщина всегда выглядит юной и желанной. Сейчас она казалась маленькой испуганной девочкой, которая спряталась от мира под покрывалом своего одеяния и замерла в ожидании Деда Мороза. И так захотелось стать этим всемогущим дедом-счастьедарителем…

Громкий хлопок заставил вздрогнуть и замереть, хотя казалось, что дальше некуда. Владлен Олегович, откупоривший шампанское, наполнил бокалы, два из них он придвинули ко мне и указал глазами на жену.

Настал мой час. Мягко взяв жертву фантазий за руку, отчего она опять дернулась, я вложил бокал в стиснувшиеся пальцы. Время снова остановилось.

Владлен Олегович не торопился. Я понимал. Для любых действий – возможных и невозможных, ожидаемых или совершенно нежданных – было рано. Сначала – томление. Призрачное предчувствие небывалого. Предвкушение необъяснимого. Остальное потом. А сейчас…

Темнота. Далекие посторонние шорохи. Реющий на крыльях надежды ангел немилосердия, который не дает разбежавшимся мыслям собраться в одном месте под названием мозг, изгоняя их оттуда веником ожидания чуда. Какого чуда? Какая разница! Разве в детстве ждут волшебников по какому-то конкретному поводу? А взрослые, если подумать, ничем не умнее детей.

Нина поднесла бокал ко рту, прислушалась к шелестящему шипению пузырьков, втянула носом охмуряющий запах и, пригубив и в восхищении дернув бровями под повязкой, выпила до дна. Владлен Олегович залпом осушил свой. Я последовал примеру.

Прелюдия закончилась. Режиссер невероятного спектакля приблизился, бокалы исчезли из поля зрения, вспыхнул живой огонь свечей. Владлен Олегович расставил их вокруг – все это время я и женщина в кресле оставались недвижимы.

Владлен Олегович достал вторую повязку и повернулся ко мне.

– Снимешь – останешься без глаз.

Он прошептал это тихо и просто. Проверять не захотелось.

Едва мир померк под фатой полной неопределенности, Владлен Олегович рявкнул – зычно, как перед строем на плацу:

– Встать!!!

Я вскочил, как ужаленный.

– Раздень ее, – последовала еще одна команда, теперь отданная глухим жестким баритоном.

Приказ командира – закон для подчиненного. Бывший солдат во мне не раздумывал ни секунды. С пулеметной очередью сердца, которое билось об уже, казалось, осязаемый воздух, он – внутренний солдат – выдвинулся вперед. Война началась. Приказ о наступлении получен, оружие – к бою, знамена реют в грохочущих небесах.

Фронты неумолимо сходились. Несколько совершенных в обреченном предвкушении шагов – и атака захлебнулась в столкновении с отшатнувшейся Ниной. Армии замерли на позициях, настала очередь разведки. В том числе – разведки боем. Слепо поводя руками, я определил, что есть что: Нина тоже среагировала на приказ «встать». Она не понимала, что происходит, кто здесь, зачем и что будет дальше, в ней дрожала каждая клеточка, тело готовилось взорваться от напряжения, как разогнавшийся до сверхзвуковой скорости паровоз. Тем не менее, она тоже молчала и подчинялась.

Хорошо быть подчиненным и ни за что не отвечать. Согласно приказу, мои руки с затаенным удовольствием спустили с маленьких плеч пушистый халат. Прошу заметить: ко мне – никаких претензий, я только исполнитель. Будут проблемы – все вопросы к полководцу. Если что, во всем виноват он, он и только он. Если все удастся, победят все, если нет – горе проигравшему, не будем показывать пальцем.

В паре метров от нас вновь с людоедским чавком вдавилось кресло. Владлен Олегович наблюдал за нами, получая от зрелища свою долю удовольствия. На его глазах происходило, как мне кажется, чудо перевоплощения, превращения любящей жены в Любящую Женщину – таинство, которое сминало логические связи, подавляло разум и даже воздух делало плотным, вязким и вкусным. Даже для меня, в некотором роде постороннего на этом, с позволения сказать, «празднике жизни».

Непредставимое действо началось. Снятый халат улетел в сторону, я легонько провел ладонью вдоль натянутого тетивой тела, от плеча через грудь, талию и бедро. Пальцы убедились, что под халатом больше ничего не было – Нину от макушки до пят покрывали только пупырышки восторженного ужаса. Я остановился.

– Теперь – его! – так же резко приказал Владлен Олегович.

Установленные мужем правила игры выполнялись безоговорочно. Нина приблизилась на шаг, ее ладони отважно ощупали дылдастую фигуру и, приняв помощь поднятых рук, стянули через голову мой свитер. Следующими были трудно поддающиеся пуговки рубашки, после чего нащупанные отвороты воротника потянулись назад и вниз, словно накрываемая на стол скатерть, содержимое этой скатерти-самобранки коснулось впередистоящих кончиков, пробил разряд молнии, и два тела резко отпрянули. Владлен Олегович молчал. Значит, все хорошо. Во всяком случае, не плохо. Нина избавилась от замешательства, ее руки продолжили начатое дело. Майка и брюки тоже подружились с полом. Нина, видимо, присела или склонилась передо мной. Воображение нарисовало соблазнительный ракурс и пустилось в неподконтрольный пляс. Во мне все томилось, пропитываясь сладким ужасом искушения и неизвестности. Неизвестность была пугающей, Владлен Олегович изначально ничего не объяснял и, главное, ничего не гарантировал. Он мог одарить, а мог поиграть и выбросить. И это в лучшем случае.

Последний оплот приличий улетел вслед за остальной одеждой. Нина поднялась, мы с ней замерли двумя статуями. Словно Адам и Ева в саду Эдема. А Владлен Олегович… Кем в этом случае был он?

– Опуститесь на колени! – упала следующая команда.

Мы сели друг перед другом на пятки, так что гладкие женские колени оказались прямо между широко разведенных моих. Тела практически чувствовали исходивший от обоих жар, расстояние – меньше полувытянутой руки. Обволакивающий шипяше-плывуще-взрыкивающий голос кромсал тишину под сводами комнаты:

– Коснитесь друг друга.

Легкая пауза.

– Потрогайте.

Томительная пауза.

– Почувствуйте.

Звуки команд стихли. Мы, как оказалось, синхронно подняли правые руки, они вытянулись вперед…

Новая искра соприкосновения потрясла до основания. Будто снизошедшее откровение после надкусывания приснопамятного яблока. Женская кожа пленяла, манила идти дальше, дразнила, жгла, жалила, испепеляла. Этой муке я не мог и, собственно, не хотел противиться. Нина напоминала воздушный шар, протараненный ракетой «земля-воздух», ей тоже хотелось невероятных ощущений и сумасбродных открытий. И вот мы мучительно узнаем и томно-красиво исследуем друг друга. Медленно и эротично. Упоенно и обольстительно. Смакуя и подавляя ненужное нетерпение, которому нет места – сегодня праздник чувственного сияющего безмолвия.

Осторожный как никогда, я боязливо касался ее. На глазах мужа. Доставляя ненормальное растянуто-странное удовольствие – одновременно ей, себе и (дурдом!) ему. Готовая взорваться женщина касалась меня. Всплеск взбудораженной радости накрывал нас всех с головой, нахлобучивая поток восторга прямо на вспотевшие макушки.

Мы старательно не дотрагивались до тех взывавших в мольбе частей тела, где накрывают девять валов гипнотического слова «хочу», так как это слово сейчас для нас обоих… нет, для всех троих не просто слово с каким-то заранее вложенным смыслом. Это неистовый шторм, копьями молний бивший в воспаленный мозг. Это слово отчаянно кричали наши помыслы, и то же самое кричали тела – неудержимый крик слышно и видно даже сквозь плотную повязку на глазах. Видно сердцем.

– Дальше! – как громом среди ясного неба.

Великий Зевс требует продолжения. Как будто мы сами не хотим его. Неуемная мысль обгоняет пальцы, но я медлю. Потому что «кто познал жизнь, тот не торопится» – так утверждают мудрые. И я не тороплюсь, хотя организм сходит с ума, требуя прямо противоположного. Нина делает то же самое, она играется и дразнит, снова и снова возвращаясь к уже исследованному, чтобы лучше запомнить, прочувствовать, в очередной раз приласкать. Чужие пронзительно-отзывчивые пальцы передвигаются быстро и невесомо, они вызывают режущую, движущуюся следом сладкую боль, она опаляет кожу и выкручивает внутренности. В трансе помешательства, завладевшего всем, что внутри, и отрезавшего все, что снаружи, мы – как дивная, ангельски чистая мелодия, прекрасная, восхитительная, мастерски наложенная на ритм колотящихся сердец. Владлен Олегович, создатель и дирижер этой музыки, ерзает, но молчит, придавленный насыщенностью получившегося творения. Под знобящий топот марширующих по телу мурашек Нина замирает, словно играя в «остановись мгновенье».

– Дальше! – истошно гремит фанфарами композитор.

Будто он на пределе. Нет, это мы на пределе, я и моя визави. Мы все на пределе. Но он – музыкант, а мы – скрипка и смычок. Я подчиняюсь. Инструмент обязан подчиняться, иначе музыки не получится. И будь что будет. Я хочу этого. И все хотят, чтобы я хотел. Все сделано так, чтобы я хотел, и чтобы все этого хотели. Ура режиссеру.

Я чувствую нараставшую дрожь Нины, которая с каждым новым касанием получает в сердце удар за ударом, она будто болтается в подвешенном состоянии на веревке безумия мужа: да? или нет? а если нет, то почему?

А если да, то когда? Сейчас? Позже? И если да, то тоже – п о ч е м у?!

Еще не высказанное вслух, но теоретически реальное и такое серьезное «да» – словно наваждение, словно опутывающие чары, которые стянули грудь и давят многотонной плитой сверху, сбоку и снизу.

– Ты беспокоишься, – грянуло обращение к супруге, – произойдет ли сегодня что-то, что снова перевернет твой мир, заставив еще больше, если такое возможно, любить меня?

Нина остекленела. Дирижер нашего дуэта прочитал ее мысли. И не только ее.

От кресла донесся тихий вздох, через несколько секунд – негромкие слова, что шли из глубины души:

– Я все понимаю. Я искренне дал бы незнакомцу свое мужское разрешение на желанные действия… Желанные для тебя, подведенной к последнему краю, для него, пока еще тоже себя контролирующего, и для меня, претворяющего в жизнь невиданное чувственное чудо, которое сотворила любовь…

Секунды наступившей паузы казались вечностью. За время, что Владлен Олегович подыскивал нужные слова, я сто раз умер и возродился.

– Любимая, игра только начата, – последовало, наконец, продолжение. – Она должна быть долгой. Это заводит и кидает в такие дебри сознания, о которых не подозреваешь. В такие омуты подсознания… Мир сжался в точку, и эта точка – точка касания.

Как точно сказано!

– …И ты словно падаешь вместе с этой точкой, слитая с ней воедино, ставшая ею. Чудовищная горячая волна идет в мозг, путает мысли… Тебе хочется новых удовольствий, не приевшихся от бесконечного повторения, а других, обольстительно-ласковых, напоминающих прохладный бриз после полного штиля. Таких, какие можешь предложить только сама.

Гипнотическое комментирование незаметно переросло в инструктирование.

– Это смело, это невыносимо, но ты приподнимаешься – и гладишь его тело своим…

Я ощутил божественный плывущий поцелуй тел.

– Проводишь волосами по лицу…

Боже, да!..

– Сжимаешь пальцами его пальцы…

До хруста! Я нисколько не возражал. А густой, вязкий голос стал живым, он окружил нас плотным кольцом, вползал в уши, проникал в кровь, пробирал до печенок:

– Ты растворяешься в потоке томления, тонешь в ощущениях с головой. Твоего незнакомца одолевают те же эмоции, помноженные на напряжение буйного фантазирования о том, что будет, как будет и будет ли. Его мечты – как растревоженные змеи, они шипят и бесцеремонно продираются сквозь шипы розового куста возможностей и колючую арматуру бетонных стен условностей…

Линкольн в свое время заметил, что люди, не имеющие недостатков, почему-то имеют и очень мало достоинств. Все верно. Потому что проявляется то и другое через поступки – через трупы событий и мыслей, которые осмелились встать на пути того, кто идет к счастью. Владлен Олегович имел неисчислимые достоинства. Представляю, каковы его скрытые недостатки.

Он продолжал. То есть, мы продолжали, увлекаемые его голосом:

– Не только касания, но и мечты, и мысли становятся у вас чем-то единым, желания слились, фантазии свились в клубок страсти…

Воздух сгустился до такой степени, что стало невозможно дышать. Мысли исчезли, сознание померкло. Жили только ощущения.

Кресло освобожденно вздохнуло, шаги приблизились. Возвышаясь над нами, сидевшими на коленях, хозяин положения наблюдал сверху в свете свечей за играми рук, тел и мыслей. Мы были его игрушками.

Самое обидное, что мы хотели ими быть.

– Ты же знаешь, большое видно издалека. – Голос Владлена Олеговича, минуту назад проникновенно-глухой и осипший, обрел грозовую звонкость. – Всю красоту и эмоциональность сегодняшнего вечера ты оценишь потом – завтра, через год, через десятилетие, а может и в конце нашей с тобой долгой счастливой жизни. Он будет напоминать о ярком славном прошлом, о нас в нем – невыносимо любящих, беззаветно любимых. Поэтому я промолчу о главном. Пусть все течет своим чередом. Продолжайте!

И мы танцевали на краю пространства и времени.

Но…

Словно не ко мне, а к нему, супругу-чудотворцу, тянутся женские руки. До него дотрагиваются пальцы. Нелогично. Необъяснимо. Но, увы, непоправимо реально. Здесь. Сейчас. Именно со мной.

На этот раз пауза вышла долгой.

– Стоп! – взорвалось над вашими головами.

Мы вздрогнули, тела отпрянули друг от друга.

Владлен Олегович снял повязку с моих глаз и безапелляционно указал на кресло. Пока я поднимался и отходил, он неслышно обошел Нину сзади.

Кресло недовольно крякнуло, и наблюдателем стал я. Нина не знала, что мы поменялись, это придавало остроты пикантному положению, устроенному для нее мужем. Пальцы еще помнили мое тело.

Краткий вскрик раненой чайки – и Нина унеслась в ощущения. На моих глазах чужой мужчина брал свою женщину, как брал бы я, испытывая то, чего еще никогда не испытывал. Он был Кинг-Конгом, он был отбойным молотом, он был Адамом, менявшим рай-сад на нечто непредставимое и несоизмеримое. Нина корчилась в судорогах, заполненная своим-чужим мужчиной, ее рот кричал немым криком, она хотела мужа, она звала его – беззвучно, умоляюще, настойчиво, неистово, яростно, мучаясь одновременно от счастья и неудовлетворенности. Она хотела мужа, хотела и ему подарить бездонное ощущение восторга, разрывавшее ее на части. А он и так получал его, и получал в тройном размере – находясь в ней, видя ее желание дарить и видя ее наслаждение от подаренного им. Раз за разом нанизывая жемчуг на ожерелье, он взбирался к вершине чувственного Эвереста, и жена была рядом, на той же вершине, покорившая ее собственным путем, но с его помощью. Они целовались на крыше мира, стоя над облаками в божественном сиянии чистого света и вместе радовались жизни. А здесь, внизу, тела продолжали безумствовать. Владлен Олегович взмок до корней волос. Водопад со лба и груди фугасными бомбами рушился на шелк женской поясницы, сливался в ручеек и отправлялся трогательной струйкой в путешествие по ложбинке вниз. Нина взвыла, взмыла, рванулась, ее скрючило, перекрутило в другую сторону, бросило грудью о ковер и распылило по всем частям мироздания, умершего одновременно с ее сознанием, в котором будто бы свет выключили. А потом снова включили. И мир родился вновь.

Нина возродилась девственно-новой, Венерой, сияющей в алых всполохах свеч из волн и пушистой пены, чистым листом, на котором можно было написать или нарисовать что угодно. И она безропотно приняла бы это. В этот момент я, кажется, понял, что имел в виду Владлен Олегович, когда объяснял о телах – продолжениях дарящей души. Ученые говорят: фрикции. Я говорю: блаженство. Они настаивают: коитус. Я отвечаю: любовь. Не может сухой лексикон ученых выразить обычное (казалось бы) соединение двух тел и сердец, соединение двух душ, до краев наполненных любовью друг к другу. И тогда даже тела – не главное. Наверное. Вопрос спорный, хоть и подкреплен конкретным, но пока единственным примером. В общем, каждому свое, лишь бы понимали друг друга. Ау, где ты, та, которая поймет меня лучше всех?

### Глава 10

Потом мы пили чай. Все вместе. Я, в брюках и рубашке и даже застегнутый на все пуговички, рядом – одетый в домашнее устроитель невообразимого действа и цветущая Нина. Только теперь, при свете и без повязки, я тщательно разглядел ее.

Красивая. Ухоженная. Младше супруга. Она была того возраста, который у следящих за собой женщин определить невозможно. Да и не нужно, если быть честным. Ростом – маленькая, волосы светлые, сзади убраны в хвостик. Одета в домашний халат. На лице конфузливая улыбка, в глазах счастье.

Когда муж поднял ее с мохнатого шерстяного ковра и снял, наконец, повязку, их поцелуй длился вечность. Потом еще одну вечность. Нина не могла остановиться. Она дарила свои сладкие губы, свою нежность, свои безумно-счастливые глаза как единственно возможный ответный подарок, который могла сделать сразу. Теперь она порхала по кухне, со смущенным удовольствием тоже рассматривая меня. Кажется, мой вид ее не разочаровал.

Чай был налит, мы дружно расселись на кухонном уголке: я на узкой стороне, они вдвоем на широкой.

– Это Олег, – представил меня, наконец, Владлен Олегович.

Невысказанный вопрос продолжал висеть в глазах супруги. Шею мужа словно стягивала удавка любопытства, с каждым мигом все сильнее. Он рассмеялся.

– За ним гнались бандиты, я спрятал. – Владлен Олегович повернулся ко мне: – Не жалеешь, что попал к нам?

Нина вспыхнула, как новогодняя елка, скулы напряглись. Я опустил глаза.

– Нет.

– Вот и славно. – Владлен Олегович отхлебнул из чашки.

Некоторое время никто ничего не говорил. Нина постреливала глазами из-под опущенных век то на мужа, деловито уминавшего печенье, то на меня, не знавшего, куда девать руки. А я, изнутри сгрызаемый невообразимостью наставшей домашней идиллии, наконец, решился:

– Можно вопрос?

– Можно. Но на ответ особо не рассчитывай.

– Почему? – Произошедшее по-прежнему не укладывалось в голове. – Не почему на ответ не рассчитывать, а вообще: почему?

Владлен Олегович пожал плечами:

– Хотел сделать супруге приятное.

– Просто сделать приятное? – изумленно повторил я.

– И ей, и себе. Я наслаждаюсь наслаждением моей девочки, это увеличивает мои ощущения вдвойне.

Приходилось слышать, что истинная любовь – когда немолодой мужчина называет взрослую состоявшуюся женщину «моя маленькая девочка» и при этом не обманывает, то есть он действительно видит ее такой. Владлен с Ниной – наглядный пример.

– Значит, вы очень любите друг друга, – констатировал я очевидное.

Любят-то любят, но какой-то странною любовью.

Две головы склонились друг к дружке, две пары губ нежно соприкоснулись.

– Пойду-ка, мусор выброшу. – Владлен Олегович начал подниматься, но, отследив скрытную молнию в мою сторону, блеснувшую из-под ресниц супруги, передумал. – Нет, давай ты, Нина. Посмотри там, что и где, а я из окна продублирую.

Нина отправилась переодеваться. Возможно, всего лишь обулась и вместо халата или поверх него накинула пальто – хлопок двери раздался нелогично быстро.

Владлен Олегович отошел к окну и, едва мы остались наедине, тихо сказал:

– Вижу, ты не понимаешь моих мотивов. Я любовался Ниной, когда она делала то, что немыслимо в любой другой семье – в семье, запертой на ключ печати в паспорте. В тех семьях после торжественной церемонии начинаются ритуальные шаманские танцы вокруг костра сжигания свободы. С милостивого разрешения государства типичные новоБРАЧНЫЕ свою любовь холят и лелеют в специальном ящичке в темном шкафу, он выдвигается с каждым разом все реже и реже, и в него ни под каким предлогом не допускаются чужие. Даже взгляды. Даже мысли. Потому что секретный ящичек от неправильных мыслей ржавеет и, в конце концов, ломается. Со временем, когда ящик рассохся и разболтался настолько, что содержимое течет через щели по соседским этажам, люди вдруг понимают, что перегородки, которые их так долго сдерживали – миф. Ненужный, хрупкий, ломкий, противный. Тогда тако-ое начинается… Потому вопрос: зачем люди прячут то, чем могут гордиться, и почему чем крепче заколочен ящик – тем больше шансов, что кто-то из хозяев вызовет МЧС и с посторонней помощью разнесет его вдребезги? – Владлен Олегович остановился, внимательно глянув, слежу ли я за ходом мысли. – Умелые спасатели всегда рядом, они всегда наготове. Невидимые, но оттого не менее реальные, они только и ждут подобного звоночка. И знают профессионально, как открываются ларчики.

– Вы просто боитесь, что жену уведут! – вдруг дошло до меня.

Владлен Олегович открыл рот, чтобы возразить, но в последний миг передумал. Он поморщился и нехотя поправил:

– Не уведут, а соблазнят. Новизной. Или юностью. Лучше я сам предложу ей то и другое.

– Но она вас так любит…

– Тем не менее. Как раз потому, что я ее тоже люблю.

– А ревность?

Я думал, что нашел слабое звено в нелогичной (для меня) схеме. Для собеседника все было нормально, он странно усмехнулся.

– Ревность. Хм. Дети тоже ревниво относятся к своим игрушкам. Пока те не надоедят. Пойми, в ревности больше себялюбия, чем любви. Ревнующий думает о себе, о своих «поруганных» чувствах, о своей боли и своем мучительном страдании. Желания и мысли «любимого» человека для него – пустой звук, он только мешает.

Прикрыв глаза, Владлен Олегович выставил руку, требуя молчания.

– «Кого окружает пламя ревности, тот подобно скорпиону обращает отравленное жало на самого себя. Самым опасным врагом, которого ты можешь встретить, будешь всегда ты сам, ты сам подстерегаешь себя в пещерах и лесах», – процитировал он кого-то.

Во входной двери провернулся ключ, в прихожую вошла Нина – глаза сверкали, лицо раскраснелось, будто она бежала.

– Стоят. – Она нервно махнула рукой назад, на лестницу. – Двое в подъезде, между этажей, и несколько на улице, минимум трое.

– И две машины, – присовокупил Владлен Олегович. – Незаметно не выйдешь.

– А на крышу? – глупо, с их точки зрения, поинтересовался я.

– Зачем?

– У меня есть парашют-невидимка.

– А-а, ну коли так… – улыбнувшись моей якобы шутке, Владлен Олегович кивнул жене: – К Фаине Львовне не поздно, скажем, за солью?

– У бабушки бессонница, она только рада будет.

Нина снова ушла. Ненадолго.

– Там какой-то хмырь в кожанке, – последовал ее доклад, когда она вернулась с последнего этажа. – Прямо на площадке. Едва не съел меня взглядом.

– Утро вечера мудренее. Нин, постели нашему гостю на кухне. – Владлен Олегович осторожно подвинул стол, мешавший расположению моего будущего ложа.

– На полу? – Длинные ресницы жены взметнулись.

– А где? Молодой, здоровый. Не простудится.

– Конечно, – закивал я. – Спасибо большое. Я и без того вас стесняю…

Получилось тесно, но всяко лучше, чем в лесной землянке. Когда все разошлись и улеглись, заснуть долго не удавалось – мешала страстная возня в спальне. Кажется, жена ожесточенно благодарила мужа за необыкновенный подарок.

Время – далеко за полночь. К Полине я не попал, балбес, из-за своего легкомыслия. И Челеста волнуется. Сам себя в капкан засадил. Спрошу себя: смогу ли я впредь поступать умнее? Вопрос номер два: наступит ли упомянутое «впредь» хоть когда-нибудь?

В спальне установилась долгожданная тишина. Минут через пять раскатистый храп сотряс стены. Вот ведь, хрен редьки не слаще.

Примерно через минуту послышались тихие шаги. Стараясь не выдать себя, я чуточку приоткрыл глаза. В сторону туалета проскользнуло искушающее привидение, одетое в полупрозрачную комбинашку. Проскользнуло не останавливаясь, прикрывая грудь согнутым локтем. На «спящего» меня метнулся быстрый взгляд. В мерцающей ночи нельзя было увидеть больше, нежели просто позу, но я машинально зажмурился – инстинктивно, как школьник, которого застигли за подглядыванием в женскую душевую.

Зажмуривание оказалось бесполезным, чувствительный удар по глазам заставил их непроизвольно распахнуться: включив свет, Нина открыла и быстро закрыла за собой дверь туалета. Кто-то красиво сказал, что ночь придает блеск звездам и женщинам. Правильно сказано. Особенно про последнее. Пробуя отвлечься, я собрал волю в кулак и изо всех сил не смотрел, как затем Нина перешла в ванную, еще раз устроив маленькую провокационную иллюминацию.

Через минуту водные процедуры закончились. Прошуршавшая по стенке рука нащупала кнопку. Свет погас. Шаги удалились.

Я отчаянно старался заснуть.

Тщетно. Снаружи по пожарной лестнице простучали чьи-то ноги, на закрытой шторе четким силуэтом нарисовалось темное пятно головы – сквозь боковые щели кто-то пытался разглядеть что-нибудь внутри.

Дверь спальни снова отворилась. Обхватив себя за локти, на кухню выглянула встревоженная Нина. Через прикрытые ресницы я осторожно наблюдал, как Нина приближается, аккуратно ступая, к месту моей горизонтальной дислокации. Я снова зажмурился, изображая сопящий труп, но над ухом раздалось:

– Спишь?

Сплю ли? Да как можно спать в таких условиях! Глаза честно открылись.

– Нет.

– Здесь очень холодно. И опасно. Если кто-то из нас опять включит свет, тебя обнаружат. Пойдем к нам. – Она взяла меня за руку.

– Но как же…

– Пойдем, говорю. – Нина подняла меня и повела, как на поводке.

Впрочем, почему – как?

Отвернувшийся к стенке муж безмятежно спал, укрытый по горло. Я застыл. Стоя посреди чужой супружеской спальни в одних трусах, я не мог решить – куда лечь? С пола меня забрали. Кровать просторна, но лезть под одеяло со стороны Владлена Олеговича… Проблема решилась сама собой, Нина продвинулась в середину кровати, краешек одеяла за ней призывно приподнялся. Я юркнул под быстро опустившийся полог.

– Ну вот, а то совсем окоченел, – матерински прошептала Нина.

После разового всхрюкивания с другого бока от нее снова разнесся храп. Нина прижалась к супругу, тот сонно покряхтел, храп сменился едва слышным размеренным присвистом.

Еще через полчаса волнительного пряного умиротворения провалилась в сон и она. А я…

Как же, заснешь в таких условиях, ага. Даже Сусанна вспомнилась. Все почему? Да потому. Я ведь не железный, как ни стараюсь доказать обратное.


***

Сжимая мужа в дремотных объятиях, потревоженная непонятным то ли шумом, то ли действием, Нина выплывала из реальности сна. Где-то там, за горизонтом сознания, из-за пределов мира, где только она и он, что-то живое и настойчивое упорно присоседивалось, едва чувствительными движениями раз за разом втираясь, просачиваясь, протискиваясь, при этом неясно, но приятно тревожа. А она все еще спала. Ну, почти спала. Уже – почти. Тревожащая непонятность покачалась, как готовящаяся к броску гадюка, и, продирающим толчком прорвав неготовый к отпору передний край обороны (стража уснула, враг подкрался незаметно), чужак вторгся, захватывая, наполняя и будоража. Неудержимая сила, коварным (или все-таки желанным?) обманом ворвавшаяся в спящий город, приступила к его освоению огнем и мечом. И город пал. Колонна войск хлынула по центральной улице, круша все на своем пути. Уставшие от безвластия горожане встречали ее овациями и душили в объятиях. Явь стала сном, невозможное – возможным, простое – сложным, а сложное – простым.

Чарующая картинка вдруг размазалась, пошла серой мутью, будто в крепкий кофе добавили молока, и реалии прорвались, наконец, в соблазнительное небытие. Боясь резким движением потревожить мужа и еще больше боясь не потревожить, Нина испуганно ойкнула. Даже я чувствовал, как бешено колотилось ее сердце.

Враг отступил на миг и вновь пошел на губительный штурм. Если дозорные поднимут крик, появится конница сюзерена, она разнесет вдребезги и войска, и тылы, и самого горе-полководца. Конечно, я был в ужасе от того, что делал. И все-таки делал. За прошедшие часы организм настолько раскалился, что едва не перегорел и не смог удержаться. Я не думал о будущем. Уже. Увы.

Владлен Олегович похрапывал. Сонно поворочавшись, Нина чуть прогнулась мне навстречу и замерла, ведущая в искушение, ведомая искушением. Спящая Красавица. Добытая преступным путем принцесса, принадлежавшая великану-людоеду – хозяину заколдованного замка. Смелый герой проник за стены и падающим в пропасть разумом понял, какой вулкан пробудил, какой взрыв возмездия накроет его сейчас, и что за это будет незваному пробудителю вулканов.

Но…

Кажется, страшная лава обогнула мое убежище. Во всяком случае, пока. После беспокойного непонимания последовало чудо тихого принятия случившегося. Что-то решив для себя, Нина снова успокаивающе обняла посапывающего Владлена, и наступило блаженное затишье.

Происходившее под покровом было зажигательно-запретно, прожженно-порочно и неприемлемо-бесстыдно, при этом дьявольски обольстительно и почти волшебно. Оно настолько заполнило накалом – или оскалом? – чувств бунтующий организм, что Нина, уже не спящая и ни капельки не сонная, видимо, уговорила себя оставить все как есть и наслаждаться капризом судьбы. Будущее невероятное воспоминание из области сна сном и останется, а разве сон наказуем? Разве сон – не алиби? (Реверанс Тинто Брассу).

Прекрасное оправдание для человека, который любит только себя. Утешит ли оно любящее сердце?

Бог слышит тех, кто кричит от смелости, а не от страха. Я был услышан. Я ощущал себя покорителем Запада, завалившим бизона на земле дикого племени, чье улюлюканье горело в сознании огненными письменами на пиру Валтасара.

– О, Боже… – содрогнувшись и покрываясь пятнами, прошептала Нина едва слышно. И дальше – совсем непонятно, словно молясь: – «…Ворота его не будут запираться днем, а ночи там не будет…»

Запрокинув голову, я ловил воздух открытым ртом. Когда дыхание стало ровным и сердце перешло с маршевой дроби на изысканное аргентинское танго, а кожа перестала вздрагивать, я благодарно и очень осторожно провел ладонью по спине Нины. Она не шевелилась.

С другой стороны кровати вновь рыкнул раненым тигром чудовищный храп.

Показалось, что Нина хихикнула. Или только показалось?


***

Когда едешь по дороге, видишь много съездов с нее, поворотов вбок и разворотов назад. Многие из них красиво украшены, сверкают неоном завлекаловок и просто-таки умоляют свернуть – там с виду все прекрасно и здорово, там такая жизнь, такой драйв… Но ведь не сворачиваешь, едешь туда, куда нужно тебе. Потому что есть дороги к храму, есть в казино, а есть тупики. Каждый решает сам, куда ехать. Кому-то нравится движение, которое – жизнь, еще есть коллекционеры перекрестков, а бывают любители езды на красный свет. Много всяких людей в мире, каждый сам определяет свои отношения с дорогой. Кто-то ее клянет на чем свет стоит, другие благодарят и хвалят, третьи вовсе не замечают, им главное не куда, а с кем. Четвертым – на чем. Пятые примут пол-литра на грудь, и остальное их вроде как не волнует: ни куда, ни с кем, ни зачем. А где моя дорога? Куда иду я? Зачем иду? И…

Боже, куда меня занесло?

Глаза открылись. Утро. Яркий свет за плотно завешенными шторами. Ах, да…

Щеки бросило в жар. Захотелось укрыться с головой и вновь заснуть, теперь навсегда.

С кухни доносились тихо спорившие голоса. Недовольный мужской и оправдывающийся женский. Мужской:

– …вообще есть голова на плечах?

Женский:

– Бедный мальчик оледенел. И эти люди на балконе…

– Но как ты могла…

– Я? Ты спрашиваешь, как Я могла? – шепот поднялся на тон выше.

– Мы словно говорим на разных языках.

– Я говорю на языке гуманности.

– Нужно различать праздник и будни. Твоя жалость однажды тебя погубит.

Нина с обидой промолчала. Владлен Олегович продолжил:

– Он не имел права без моего разрешения даже касаться тебя, не то что лежать рядом.

– И это после произошедшего между нами вчера?! По твоей, между прочим, милости.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Владлен Олегович, похоже, не знал о ночном инциденте, он говорил именно о вечере:

– Я пригласил его, потому что хотел, чтобы ты смотрела на меня другими глазами. Чтобы видела во мне больше, чем знала и думала до сих пор. А я – в тебе.

Неприятные нотки исчезли. Остались любовь, слепое обожание и желание компромисса. Ага, бумеранг лжи вернулся в запустившего его фантазера. Нина думала, что вчера в ответственный момент в кресле сидел муж, а не я, это служило оправданием и оказалось козырем. Крыть Владлену Олеговичу стало нечем. Теперь уже он чувствовал себя виноватым, не в силах открыть жене правду.

Я вылез из кровати, специально громко топнув об пол. Кухня встретила меня воцарившимся молчанием.

– Доброе утро.

– Доброе, Олег. – Нина покрылась смущенным румянцем

– Гм. Доброе. – Владлен Олегович обернулся к жене: – Как там сейчас?

Она отчиталась, стараясь не глядеть в мою сторону:

– Ходила за хлебом. Все так же: один сверху, чтобы к чердаку не пустить, второй внизу в подъезде, только морды другие, не вчерашние. И машины теперь с другими номерами.

Владлен Олегович повернулся ко мне:

– Мы уходим на работу. Останешься здесь. Сиди тихо, к окну не подходи, свет и телевизор не включай, в остальном чувствуй себя как дома, не забывая, что в гостях. По вещам не шарься, чужого не бери. Ну, не маленький. – Я благодарно кивнул, он продолжил: – Вчера я обещал помочь. Мы займемся твоим делом. Нина, между прочим, работает в бухгалтерии Задольского. Нина сведи Олега с кем-нибудь из ближнего круга или дай выход на босса.

– Попробую. – Излучая вокруг себя вернувшуюся юность, Нина прошла мимо Владлена Олеговича, попутно окатив упругостью прелестей, причем тот успел звонко шлепнуть вдогонку.

Совсем с другим выражением лица – чистым и мягким – Владлен Олегович прибавил:

– Во-во, попробуй. А я выясню что-нибудь по линии своего ведомства.

### Глава 11

Меня оставили одного. Я долго не мог найти занятия, пальцы механически полистали лежавшую на тумбочке библию, на некоторое время внимание отвлекли книги в шкафу. Чужая премудрость в голову не лезла. Нервы искрили, глаза бегали, то и дело желая выглянуть в окно: стоят ли? Удержаться было все труднее.

Телевизор включать нельзя, хозяйский компьютер тем более. Я вновь окунулся в консервированные мысли.

«Отрядом книг уставил полку,

Читал, читал, а все без толку:

Там скука, там обман иль бред…»

Нет, книги не помогут. А если учесть, что при воспоминании о ночи меня все еще бросает в дрожь, влажнеют ладони и бедра и по спине бежит холодок… А в голове сами собой возникают дикие мысли. Любовника Екатерины Первой, камергера Монса, по понятной причине (см. первое слово предложения) Петр посадил на кол – не став выяснять, комильфо ли то, что он сделал, или не комильфо, чем прямо-таки наплевал на лелеемые блажащей Европой ценности галантной куртуазности. А голова любимчика Екатерины царским повелением оказалась у нее на подоконнике в банке со спиртом – как вечное напоминание. И предостережение. На будущее. На смущенное любопытство окружающих царственная дама отвечала, предпочитая защите нападение: «Вот, господа, до чего доводит разврат придворных». Но это детали, главное – формулировка приговора, она гласила: «Государственный преступник Монс приговаривается к казни за вмешательство в дела, не принадлежащие ему».

Я не святой. Что заслужил от судьбы, то и приму. Аминь. С этой покорностью року тело плюхнулось на постель, взгляд тупо уставился в потолок.

Час проходил за часом. На любой шум меня подкидывало, ноги несли к двери, ухо прилегало к полотну. Если ничего не настораживало, я заглядывал в дверной глазок.

Среди дня приходили полицейские, звонили во все двери. Некоторые квартиры открывались, стражей порядка пропускали внутрь. Несолоно хлебавши, полиция, в конце концов, удалилась. Опять появились ребята в черном. Они подходили только туда, где полицейским не открыли, в том числе ко мне.

– По ходу, там или здесь, – сказал один, указав на мою и соседнюю двери. – И еще четыре по разным этажам, остальные проверены.

Я отпрянул от глазка. Когда в дверном замке заворочалась отмычка, волосы у меня едва не поседели. Взломщики возились некоторое время, один замок открылся, остался еще один. Через дверь было слышно, как по ту сторону ожила рация, перебиваемый шумами голос сообщил что-то громко и невнятно, и открытый замок защелкнулся. Квартиру оставили в покое.

Порадовавшись затишью, я решил принять ванну. В сполоснутую посудину побежала вода, вскоре я залез внутрь, раздвинув сушившиеся под потолком полотенца и белье. Из теплого океана выпирали острова коленей и блаженствовавших рук, голова откинулась на холодный бортик, глаза закрылись…

– Олег, ты здесь?

Последовал стук в оставленную приоткрытой дверцу, ведь свет мне велели не включать. Я чуть не утоп, провалившись и заглотнув мыльной воды.

– Кто здесь? – вылетело машинально.

Мог бы не спрашивать. Во-первых, еще на уровне подкорки я узнал голос, во-вторых, не дожидаясь ответа, вслед за стуком в проеме показалась Нина. С улыбкой проказницы она поглядела на меня, старательно съежившегося под решеткой скрещенных ладоней.

– Ушла с работы пораньше. – Она присела на бортик. – Насчет тебя договорилась, в конце недели познакомлю с Красавиной, это секретарша Задольского. Она может помочь – если не делами, то хотя бы информацией. В пятницу к шести часам вечера тебе нужно быть у центрального рынка, я встречу.

– Спасибо. Постараюсь. И… прости меня… за…

Было нестерпимо стыдно за ночь. Мое глумливое удальство… Ее смиренное приятие и последующее прикрытие перед мужем воспользовавшегося случаем лиходея… Один вскрик, одно движение – и не лежать мне здесь живым и здоровым.

– Это тебе спасибо.

– По… – Едва не вырвалось наивное «пожалуйста», в последний момент замененное на нечто более трезвое. – Почему?

– Глупыш. – Нежная ладонь погладила меня по голове, словно ребенка. – Маленький миленький глупышок. Подожди, я сейчас.

Нина вышла.

Судорожно сглотнув образовавшийся в горле комок, я снова погрузился в ванну с макушкой и, вынырнув, изо всех сил потряс головой. Почему я глупыш?

Нина вернулась быстро, безо всего лишнего. Лишним, по ее мнению, оказалось все. Я лежал, таращась и моргая, продолжая прилежно прикрываясь руками. Нина влезла в воду между моих коленей, откинувшись на захлебнувшееся выпускное отверстие.

– Олег, ты подарил мне шикарную ночь, – услышал я, чувствуя, как крепкие ноги стискивают ребра по бокам.

– Но ваши с супругом чувства…

– Послушай. – Голос Нины стал прозрачен и невыносимо пресен, как теплая вода – ничего не выражая и в то же время являясь криком души. – Ты молод, но когда смотришь вокруг, разве у тебя нет чувства невыносимости от серых лиц и тусклых взглядов? У большинства людей дни и ночи заполняет пустота, она возникает от ощущения, что их жизни и они сами существуют врозь, у них не жизнь, а медленное кружение в танце без музыкального сопровождения. Они не знают себя. Они не ищут себя.

– А если ищут, то видимо не так и там, – вставил я с пониманием. – И находят не то.

– Именно. – Нина обрадовалась, в глазах заискрило. Ее ладонь потянулась к моему медальону. – Еще вчера заметила, а спрашивать не решилась. Что это?

– Амулетик на счастье.

– Помогает?

– Еще как.

– Тогда тоже хочу такой. Чтобы все вокруг вертелось, кипело и постреливало, а потом ррраз – и в дамки.

«Дилинь-дилинь!» – громко сказал звонок. Мы вздрогнули.

– Владлен?!

– Еще рано. И у него ключ. – Поднявшись, Нина накинула халат, мокрые ноги прохлюпали к двери.

Последовало быстрое отпирание – видимо, сразу после взгляда в глазок. Пришел кто-то знакомый, поскольку не прозвучал вопрос «кто».

– Привет. Одна?

Захотелось влезть под воду с головой и накрыться тазиком. Я узнал этот гнусавый голос.

– Конечно. Зачем пришел?

– Ехал мимо, время вроде бы неурочное, но гляжу – идешь. Развернулся, и – сюда. Владлен же на работе?

– Может прийти в любую минуту.

– Да ладно тебе. Можно подумать, я его графика не знаю. Ванну принимала?

– Душ.

– Пошли в комнату.

– Не сегодня.

– Ну тогда…

Послышалась непонятная возня. Нервы у меня искрили, как провода троллейбуса в минус тридцать.

– Что ты там забыл? – хлестанул голос Нины. – Не пойду.

– Никого же нет.

Снова понеслись странные звуки, о природе которых не хотелось думать, чтобы остаться о хозяйке хорошего мнения.

– Хватит. Уходи.

– Я еще приду.

– Сначала позвони. На работу.

Входная дверь гулко хлопнула.

Вернувшись и на миг растерянно остановившись в проеме, Нина сбросила халатик и с вымученной улыбкой заняла прежнее место. Бегающие глаза с трудом остановили галоп, уставившись в меня вселенской пустотой.

– Дай руку. – Нина требовательно вытянула открытую ладонь.

Полученная правая ладонь была схвачена, как палочка-выручалочка, и возложена на сердце.

– Чувствуешь?

– Нина… – Мне было чертовски приятно и столь же неуютно. – Зачем ты это делаешь? Ты же счастлива с мужем.

С непонятной тоской Нина вымолвила:

– У Цветаевой хорошо сказано: «Если счастлива, то это не любовь».

– И ты решила, что имеешь право… – Я поперхнулся. – Процитирую Дюма, который сын: «Узы брака настолько тяжелы, что нести их можно только вдвоем, а иногда и втроем». Ты об этом?

Наполненная жизнью пятерня продолжала гореть в аду. Бедра почти обуглились. Я отдернул руку.

– Почему нет? – Взгляд Нины был пронизывающ и туманен. – Владлен борется с этой тяжестью по-своему. Он думает, что помогает нашему браку. А у меня не столь извращенная фантазия. – Ее голос вдруг изменился, стал сухим и ломким. – Никому не рассказывала, но тебе… хочу. Чтобы понял. Это было в августе, я возвращалась с корпоратива. В летнем платье, на каблуках. В руках сумочка. Улицы были пусты, я торопилась. В своем подъезде я нажала кнопку лифта. Лифт не работал. Я стала подниматься по лестнице. На одной из межлестничных площадок из закутка за мусоропроводом выскочил мужчина – весь в черном и в черной шапочке-маске на голове. Толкнув меня лицом в стенку, он прошипел в ухо: «Пикнешь – убью!»

Нина перевела дух.

– Я протянула сумочку, но его интересовало другое. Рот мне сжала рука в перчатке – уже ни позвать на помощь, ни даже нормально вздохнуть. Я пробовала брыкаться, но с дюжим мужиком мне не справиться. Он бросил меня лицом на подоконник. В общем, белье порвано, руки заломлены, ноги придавлены. Я еще некоторое время отбивалась…

Долгое молчание воцарилось в ванной. Я бережно погладил оцепеневшую Нину по коленке.

– Не переживай так. Время лечит.

Бездумно зачерпнув, она смотрела, как вода стекает сквозь пальцы.

– Ты ничего не понял. Я не сказала главного.

Ее руки сжали мои кисти и медленно сдвинули ниже, на мягкие бедра.

– Может, не надо?

– Тогда ты не поймешь, почему я делаю то, что делаю.

– Владлен отреагировал на случившееся… неправильно? – попытался я догадаться, – и все пошло кувырком?

– Нет. – После горькой улыбки сникший голос вновь полился, застыв на одной ноте: – Я ничего не сказала Владику, боялась сделать больно. Он так меня любит… всегда такой заботливый… деликатный в постели… мягкий, нежный, чуткий… Но однажды я случайно нашла ту маску в его вещах.

В горячей ванне меня прошибло холодным потом.

– И только потом я вспомнила, – продолжила Нина, – как за неделю до того Владик интересовался: а не хотела бы я, дескать, жестко, без спросу, как еще никогда в жизни не было, потому что не могло быть? Я пожала плечами: не знаю. И забыла о разговоре. Но я не сказала «нет». – Нина положила свои пальцы поверх моих и вновь заговорила, нежно поглаживая и словно бы сама себя успокаивая: – Когда живое зубило крошило мои внутренности, могла ли я представить, что муж хочет сделать мне приятно, и «розыгрыш» придуман для моего удовольствия?

– Он мог бы предупредить и сделать это в виде игры.

– Тогда я отнеслась бы как к игре. То есть, я понимала направление его мыслей, но…

– Это же не ролевые переодевания, это жизнь. Не театр. Так нельзя!

– Только правдоподобность делает ситуацию захватывающей. – Нина помолчала. – У той истории есть продолжение. Мы были в гостях в одном частном доме. Все основательно набрались, вменяемыми остались только непьющий хозяин дома и мой Владик. Не помню по какой причине, но я оказалась у них в гараже. Кажется, просили принести что-то. Там на меня напали. Напавший снова был во всем черном и в маске с прорезью. Свет в гараже погас, мой вскрик был задавлен ладонью в перчатке. Когда глаза немного привыкли к темноте, я была стреножена навалившимся телом, руки-ноги чем-то стянуты, рот сжат еще крепче. На этот раз я решила подыграть – выгнулась в экстазе, пережатый ладонью рот промычал стон удовольствия. Налетчика будто подменили. Я скулила и бесновалась, и завела его до беспамятства. Казалось, что происходит землетрясение, только гараж почему-то никак не падал. Одаривший меня безумными ощущениями силуэт зарычал и бессильно отпал, а мне хотелось продолжения банкета. «Спасибо, Владик, но этого мало, мало» – пела моя душа. Никак я от себя такого не ожидала. Губы сделали движение, которое сдавливавшая рука однозначно истолковала как поцелуй. С соответствующими выводами. Незнакомец схватил меня за загривок…. и я заорала во всю глотку. Это был не Владик. – Сняв мои ладони с бедер, Нина перенесла вес вперед и легла на меня грудью. – Насильник испугался крика и сбежал. «Заявишь в полицию – в гробу достану» – пообещал он. Я привела себя в порядок и вернулась за общий стол. Владик был там, он явно никуда не отлучался.

Нина вынула пробку внизу.

– И ты снова ему не рассказала?

– Это что-то изменило бы?

Я искренне не понимал.

– Но доверие в семье…

– Милый мальчик, от моего рассказа лучше не стало бы никому.

– Зачем же рассказала мне?

– Ты считаешь, что у нас с Владиком идиллия. У нас – противостояние. Идейное. Он растравливает себя, стараясь дать мне больше, чем нужно. Из-за этого я обнаружила, что действительно хочу больше. И… самое ужасное, что теперь я счастлива. А с твоей помощью стану еще счастливей.

Вода большей частью утекла, и я лежал как запеченный поросенок, ниже пузика фаршированный баклажаном. Махаоны губ порхали по моим щекам, по прикрытым векам, по безвольно отворившемуся неотвечающему рту.

– Может, ты просто мстишь ему с моей помощью? – после долгой паузы выдал я продолжение мысли, которую обсосал в голове с разных сторон.

– Или так. Вернее, и так тоже.

Кто-то заметил, что жизнь – это то, что происходит где-то в другом месте. Раньше и у меня шло похожим образом, но с недавних пор все изменилось, жизнь стала здесь и сейчас. И ее стало слишком. Ну почему люди всегда хотят одним местом, а думают другим? И думанье на хотенье мало влияет. Выходит, хотенье главнее. А думаньем мы свое хотенье оправдываем. Завтра я прекрасно обосную себе все, что произошло и еще произойдет. Но как быть с совестью, которая тоже присутствует здесь и сейчас?

– Подожди. – Я попытался отстраниться. – Не могу так. Владлен Олегович старается для меня, а я…

– А вчера вечером – мог? А ночью?

Насчет вечера можно было вывести ее из заблуждения, но это стало бы еще одним предательством человека, который меня спас.

– Расскажу еще случай, – Нина подняла на меня посерьезневшие глаза, – чтобы ты лучше разобрался в наших взаимоотношениях и не мучился зря. Это произошло между теми двумя эксцессами. Я всегда занималась уборкой по субботам. Владик находился в краткосрочной командировке, он должен был вот-вот вернуться. Позвонив, он хитро поинтересовался: «Дома никого? Открой входную дверь. Ничему не удивляйся. И, главное, не бойся. Я с тобой. Я думаю о тебе. Я чувствую тебя. И потому, наперекор обстоятельствам, я с тобой». И еще он сказал: «Помни, это просто спектакль. Ты должна сыграть роль человека, стать которым тебе никогда не хватало отваги». Я сгорала от любопытства. Красная от стыдливого предвкушения, бросилась к двери. Там с букетом цветов стоял незнакомый мужчина – в кепке и больших черных очках, отчего я совсем не разобрала лица.

– Переодетый супруг?!

– Ниже Владика, стройнее, солиднее. Молча вручив букет, он прошел сюда, в ванную. Полился душ. Вышел незнакомец в одном полотенце и указал мне на ванную. Вытершись после душа, я задумалась: одеть то, в чем была, или тоже выйти в полотенце? Какой-то чертик подзуживал: в полотенце. Все же я оделась полностью. Я очень смущалась. Хотелось развернуться и убежать от липкого стыда и полной безответственности происходившего. Все происходило будто не со мной, не по моей воле. И будто не я шла навстречу этому обнаженному, пусть и с обернутыми чреслами, постороннему мужчине. Сумасбродство. Ужас. Наваждение, которое хотелось прогнать встряхиванием головы, чтобы снова оказаться у любимого надежного плеча.

Слушая, я не шевелился, хотя некоторые члены упорно противились благому намерению.

– Окна оказались наглухо зашторенными. Играла музыка. Мужчина по-хозяйски притянул меня к себе, чужой рот впился в губы, чужие руки занялись моей одеждой. Сознание плыло, как кусок масла на сковороде. Одной рукой незнакомец расправился с застежкой лифчика, другой нацепил мне на глаза такую же повязку, как была у нас вчера вечером. Я почувствовала, что полотенце слетело с его бедер. На пол рухнули остатки и моей одежды. А рук на мне вдруг стало четыре. Имею в виду, помимо моих.

– Незаметно пришел и подключился муж?

– Да, но понимание пришло ко мне не сразу. Кто-то из них придвинул меня к креслу. Ноги дрожали. Владик тихо произнес: «Не бойся. Страх портит игру». Меня усадили в кресло, в руки дали подсвечник и сняли повязку. Перед глазами горящая свеча, вокруг темень. Меня трясло. «Смотри на пламя, – сказал Владик откуда-то сзади, – только на пламя. Никого и ничего больше не существует. Нет мира, нет мыслей, нет тела. Нет тебя. Есть только пламя и голос. Смотри, молчи и слушай». Он встал за креслом справа от меня, а тот, второй, слева. Губы Владика приблизились к моему уху, и он медленно, проговаривая каждую букву, зашептал слова из святой книги: «Ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими; волоса твои как стадо коз, сходящих с горы Галаадской». Рокочущий шепот растревожил темноту, побежали мурашки. Второй подхватил: «Как лента алая губы твои и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими». Я парила, растворяясь в двух обволакивающих шепотах. Все ощущалось так, как сказал Владик: нет мира, нет мыслей, нет тела. Не было ничего. Только пламя. И двойной колдовской голос: «Шея твоя как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем – все щиты сильных». Второй перехватывал инициативу: «Два сосца твои как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями». «О как любезны ласки твои, сестра моя, невеста, о как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих много лучше всех ароматов» – любя и желая, проговаривал Владик. «Сотовый мед каплет из уст твоих, мед и молоко под языком твоим» – не менее страстно нашептывал второй. Журчащие ручейки слов переливались слева направо и обратно. Я давно и полностью отсутствовала как личность. Где-то далеко, за тридевять земель, меня несло по пустыням и садам святого города, и вход в рай был где-то рядом. Солнце поливало сладострастными лучами, сжигало кожу, мутило разум. «Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами» – рокотал один. «Округление бедер твоих как ожерелье, дело рук искусного художника» – чуть возвышался второй голос до гортанного полушепота.

Погруженная в воспоминания, Нина машинально теребила волоски на моем животе. Хотелось убрать ее руку, но я боялся потревожить и сбить. Потерплю. И не такое терпел. Кстати, «терпеть» – слово неоднозначное.

– «Живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино, чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями» – слышала я в правое ухо. «Этот стан похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти» – в левое. «Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблоков» – один. «Уста твои как отличное вино. Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных» – второй. «Положи меня как печать на сердце твое, как перстень на руку твою» – Владик приблизил шепчущий рот к самому уху. Я не утерпела, повернулась и впилась губами в губы. Второй едва успел перехватить качнувшуюся свечу. Поцелуй был нескончаемым. Не выдержав затянувшегося акта признательности, незнакомец взял мою руку, и безвольную ладонь тоже нежно и очень витиевато обцеловали. Я вздрогнула, Владик прервал игры трех пар неутоленных губ. «Хочешь танцевать?» – спросил он шепотом, что прогремел в искрящем безмолвии раскатом грома. Я едва выдохнула: «Очень». Звучала мелодия Луи Армстронга, наполненная переливами хриплого голоса и поющей трубы. Руки мужа подняли меня с кресла, легкий толчок в спину придвинул к незнакомцу. В другое время ревнивый до потери пульса, Владик позволил, если не сказать заставил, обнять неизвестного. Сам он прижался сзади и тоже обнял, как рок-гитарист любимый «Фендер-Стратокастер». Тройное объятие вызвало пробирающий мурашками трепет, дрожь и настоящий озноб. Меня сомкнуло, сдавило, сплющило, спрессовало. Четыре руки, будто несколько одновременно надетых обручей, скрутили меня, четыре ноги вжались в бедра. Наши волосы струились между лицами, оплетая сладкой паутиной щеки и шеи. Время остановилось. Мы начали танцевать…

### Глава 12

Хороший человек делает то, что просят. Плохой не делает то, что просят. Глупый делает то, что не просят. Умный не делает то, что не просят. И только мудрый делает то, что нужно. Нужно было молчать и слушать. Я старался быть мудрым. Не в силах пошевелиться, слушал жаркую исповедь. Не рассказ, как Нина это назвала, а именно исповедь. Я удивлялся. Телом Нина была здесь, со мной в тесной ванне, а душой – в том вечере, в том танце и тех ощущениях. Случившееся оставило в ее сердце не просто след, а перепаханное трактором поле.

– Танец втроем – это возможно, – возбужденно вещала Нина. – Это безмерно эротично. Это невыносимо возбуждающе. Когда, подчиняясь общему ритму, три ставших одним тела делают вместе единое движение и утопают в нем – это безумно романтично. Тройные наклоны, тройные повороты, тройные чуть неуклюжие вначале, но быстро освоенные переступания, тройные летящие чередующиеся поцелуи – это красиво. Тройные входящие в раж смыкания и размыкания, захватывающие игры рук и трущихся животов – это непередаваемо. Мы раскачивались, как в трансе, мы уплывали по реке закипающей страсти, нас с головой окунуло в ее воды, и течение несло нас вдоль берегов времени, унося за его пределы. Танец связал некой новой интимностью и без того слитые тела, он озвучил новой ноткой вяжуще-жадные прикосновения, собрал в едином порыве помыслы растрепанных сердец. Труба еще раз выстрелила безукоризненной тирадой, необыкновенный голос спланировал вниз, и нас, застывших в сладостном посапывании, вновь поглотила сияющая тишина. Я подняла голову: что дальше? Владик медлил с ответом. Я понимала. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время рождаться, и время умирать, время плакать и время смеяться, время разбрасывать камни, и время собирать камни, время обнимать и время уклоняться от объятий…»

Стало понятно, что библия на тумбочке лежала не для декора, ее активно штудировали и цитировали. Так же, как я, тоже абсолютно цинично и неуместно. Надеюсь когда-нибудь искупить этот грех. А пока не хотелось отвлекаться – меня захватила чувственная история.

Нина прижалась ухом к моей груди.

– Владик взял меня под руку и подвел к зеркалу. Там, как в мистическом фильме, отражались размытые силуэты и подсвеченное красным огнем лицо незнакомца. Он следовал за нами со свечой в руках. Поставив меня напротив темнеющего портала в запределье, Влад велел поднять руки. Я выполнила с удовольствием. На полу оказался заготовленный набор детской гуаши. Влад зачерпнул пальцем из одной банки, и первый мазок лизнул холст моего тела. Длинная зеленая полоса пролегла через поежившийся живот. Гость тоже подключился к процессу. Я быстро покрывалась красками. В мерцающем полуявью зеркале отражалось, как кожа обрастает буйной зеленью лиан и листьев, а сквозь нее распускаются цветы невероятных расцветок. На цветы садились радужнокрылые бабочки, а их собратья, будто живые, порхали и обмахивали легкими касаниями всю меня сзади, от корней волос до щиколоток, забираясь в самые потаенные уголки. – Голос Нины заманчиво тек, струился, как змея по песку, оставляя влажный след в моих мыслях. – Слой за слоем невесомо ложились на грудь, на спину, под мышками, везде, куда доставали кисти художников, превращая меня в одно большое произведение домашнего искусства, искреннего и пронзительного. Свеча мерцала, то вспыхивая, то собираясь погаснуть. «Можно опустить руки», сказал Влад. «Здорово!» – на смог сдержать восхищения долго молчавший второй. Последний мазок, последний взгляд на сотворенный своими руками шедевр, и Влад заранее подготовленным фотоаппаратом сделал десяток кадров. Потом он взял в руки мою ладонь, а наш гость, повинуясь его взгляду, вцепился в другую мою кисть, и меня привели сюда. – Нина обвела затуманенным взглядом помещение ванной. – Шесть ног встали под душем. По мановению свыше на триединый организм обрушился теплый поток. Цветы и бабочки хлынули наземь, а мы парили в искрящемся сиянии, внутренне улетая сквозь алмазный ореол брызг. Руки носились и трогали, касались и сдавливали, рвались ввысь и опускались в самое сокровенное. Это было божественно. Особенно прекрасным было то, что все это – было. Вот что стало главным чудом. От этого факта не отмахнуться, как от надоедливой мошки, он останется в памяти навсегда и в безмерной дали будет так же волновать и сообщнически подмигивать. Мое подставленное потокам лицо, запрокинутая шея, стиснутые грудь и спина – все жило и трепетало, рвано стучало и вибрировало. Я словно продолжала недавний танец, но теперь сама сводила с ума невероятными намеками и невозможными предложениями. Обоих мужчин, вожделеющего и сомневающегося, я чувствовала каждой клеточкой. Томящиеся и надеющиеся, они вызывали в организме голодное неудобство. В какой-то миг я обернулась на второго, который стоял сзади, лица оказались рядом, и чужой язык влез в мои губы, расточая мед и пожирая разум. Это было олицетворение того самого процесса, что не выходил из головы каждого. Процесс – без процесса. Ощущения внизу через ощущения наверху.

Нина умолкла, ее глаза прикрылись, как от боли. После долгой паузы тихий шепот зазвучал дальше, более буднично:

– Влад потом сказал, что в этот момент на него накатило какое-то отрешенно-злое отношение к происходящему. Второй стал лишним здесь, в нашем доме. С обнаженной мной в руках. И муж велел незнакомцу собираться.

– Правильно сделал, – вставил я свое мнение.

– Думаешь? – Впервые за время рассказа Нина посмотрела мне в глаза. – Слушай дальше. Второй послушно вылез из ванны. Наверное, они изначально договорились, что слово хозяина – закон. А я не шевелилась, голова трещала, в висках стучало барабанным боем. Тишина шипела и требовала к себе внимания. Есть время разбрасывать камни, есть – собирать пришибленных. Муж поглядел на меня, на мои затуманенные глаза – я смотрела одновременно настороженно и смущенно-вопросительно. Стояла и молчала. Очень выразительно молчала. Потом я стыдливо отвела взгляд, как школьница, которую несправедливо выгнали из класса, а она не решается сказать учителю правду, что это не она подбросила презерватив в классный журнал, а просто не вовремя оказалась рядом. Было невозможно выразить словами очевидную мысль, которую одному до неприличия трудно сформулировать, а другому настолько же сложно воспринять. Но мой Владик догадался.

«Ты хочешь, чтобы его неутоленное желание… – проговорил, нет, скорее пробормотал он, выдавливая чугунные слова, – исполнилось?»

«Да», – одними губами прошептала я, стараясь не смотреть на супруга.

Удивленный Владик словно впервые увидел меня.

«Ты просишь… не для себя? Для него?!»

«Я не вправе просить, – сказала я мужу. – Но он столько времени сдерживал свои чувства и желания, переступал через тысячелетний инстинкт, чудовищной силой воли останавливал себя, потому что следовал твоим приказам доставить блаженство мне, мне и еще раз мне. Я всего лишь хочу вернуть долг». В затянувшейся паузе я вышла из ванны и стала вытираться.

«Ладно», – неожиданно выдохнул Влад.

Казалось, внутрипланетная магма брызнула в стороны, и Гималаи обрушились с плеч в подземные пустоты. Цунами с ревом промчалось по комнате. Шея второго вытянулась, рот приоткрылся, лоб покрылся судорожными морщинами, лицо – пятнами. Он шумно глотнул воздух.

Ошеломленная, я неверяще глянула на супруга.

«Эх, добрая душа…» – с любовью, но чуточку криво улыбнулся Влад.

Тогда я не поняла, о ком это – о себе или обо мне.

«Спасибо». Я чмокнула его в щеку.

«Пойдем, – приказал он. И уже в спальне: – Надень». Это снова была повязка на глаза. Я поняла. Владик не желал, чтоб в моей памяти сохранились картинки невозможного, которое собиралось случиться. Бросив ненужное полотенце, мы двинулась в темную бездну неведомого – к кровати, вдруг превратившейся в самостоятельную вселенную. Сглотнув комок в горле, Владик помог мне с повязкой и усадил на край постели. Наступила жуткая звенящая тишина. Только невнятные шорохи и передвижения. Мне стало не по себе. На уровне слов все казалось нормальным, каждое слово выглядело правильным и имело свои причины, но когда дошло до дела… В мозгу продолжало зудеть. Противно жужжащие пчелы запоздалых сомнений роились и жалили в сердце. С каждой секундой их становилось все больше. Но оно того стоило. Передо мной послышалось жадное дыхание, я упорхнула в запредельность. Меня вынесло на обратную сторону луны. Тело, будто механический однорукий бандит, щелкнуло вертящимися экранами и выдало джек-пот, а где-то надо мной, в другом мире, где все счастливы и летают, рокотал пробирающий голос любимого: «И увидел я город новый, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. Ворота его не будут запираться днем, а ночи там не будет. И не войдет в него ничто нечистое»…

### Глава 13

Так вот что она шептала ночью, когда я… Гм.

Интимная исповедь зрелой женщины выливалась на меня, заставляя то краснеть, то бледнеть, тело жило ее телом, руки чувствовали чужие негу и трепет как свои. Я не замечал возраста Нины, для женщины старость наступает, когда телевизор становится интереснее зеркала. Нина жила сегодняшним днем. И я смотрел на тревожащие (взгляд, но не душу) бесцеремонно выпяченные знойные барханы – сахарные, матово-сияющие, будто бы подсвеченные изнутри. Проникающий взгляд оплетал пустыни, разделенные жгучей полосой Суэцкого канала. Ладони ласково гладили спину, когда лежавшая на мне Нина едва не всплакнула на моем плече, упиваясь сотворенным безумством:

– То, что произошло тогда… Это было нечто. Во мне перемешалось все. Надежды и страхи. Долг и желания. Всплыло все, что терзало и мучило: борьба с собой, чувство вины, любопытство, желание узнать, где находится последний предел, за который нельзя переступать, упущенные шансы, неосуществленные возможности… Такое бывает у всех, оно увлекает, но большинство отступает, столкнувшись с первой же необходимостью что-либо предпринимать лично. Меньшинство отступает, обжегшись в первый или второй раз. До конца доходят единицы и узнают, что жизнь – игра, и в этой игре есть всего одно правило: ты никогда не должен делать того, чего делать не хочешь. Ты имеешь право ответить «нет» на любое предложение и в любое время. – Нина посмотрела на меня и четко произнесла: – Но имеешь точно такое же право ответить «да». Человек может познать свою суть, только дойдя до последней черты.

– Расскажешь, что произошло после?

– А что рассказывать? Утром было страшно открыть глаза. Облизывая пересохшие губы, я смотрела сквозь полуприкрытые веки, как муж направился к столу. Карта памяти из фотоаппарата перекочевала в компьютер, руки порхали по клавишам, страдающий отрыжкой принтер со скрежетом пережевывал бумагу и плевался ею в лоток. Через пару минут Владик подошел ко мне. «Вот». Передо мной легла пачка свежераспечатанных фотографий с радужно-расцвеченной, красочной и щемяще счастливой мной в разных ракурсах. Он указал пальцем на один снимок, я вгляделась внимательней. Стало видно как через всю спину, витиевато пробиваясь сквозь огненно-яркую флору, проходит спрятанная внутри надпись: «Я люблю тебя. Твой навеки, муж». У меня навернулись слезы. Расплакавшись, я зацеловала его до потери сознания, а потом зачем-то рассказала о первом из нападений на меня… но не выдала главного знания. Хотела посмотреть на реакцию. Он спросил, почему я столько времени молчала. Я сказала – чтобы не расстраивать. Он сказал, что о таком я должна говорить сразу. Больше мы никогда не возвращались к тем событиям ни словом, ни намеком. Я считала это правильным.

– Считала? Уже не считаешь?

– Теперь не знаю. Иногда это не дает мне покоя. С другой стороны, оно прошло, мы это пережили, и возвращаться – значит, выкапывать труп того, что умерло. Прошлому – прошлое, будущему – настоящее. Мне кажется, жить надо так. Если хочется жить счастливо. А жить нужно счастливо. Например, вот так.

Она съехала по мне, как с ледяной горки, и превратилась в космическую черную дыру, гипергравитацией притягивавшую и вбиравшую все – и материю, и свет, и энергию…

Когда поет сердце – разуму лучше не подпевать, а дирижировать. Если он еще жив. А если нет?

По направлению к ванной комнате прогрохотали шаги, донесся голос:

– Олег, не поверишь, что удалось узнать. Умора! Документы, из-за которых поднялась буча и чуть не полетели головы…

Из терпких глубин вынырнул взгляд, полный паники, Нина окаменела, как обернувшаяся жена Лота. Я помотал головой в жажде восстановить ясность ума, но добился обратного. Тело не слушалось. Мутная пелена заволокла Глаза, в мозгах стучал скорый пассажирский.

– А почему одежда… Ниночка? Ты уже вернулась? – На пороге возник Владлен Олегович. – Поня-а-атненько. Хочешь вернуться из командировки позже – предупреди начальника, а хочешь раньше – предупреди жену.

Он тяжело дышал. Шея будто вдвое вытянулась, по бокам сжатого рта вздулись желваки, из расширенных глаз готовы были вырваться фурии. Рука, машинально нащупавшая пластиковую вешалку, сломала ее с жутким хрустом. Ничего больше не говоря, Владлен Олегович направился к вертикальному сейфу.

– Беги, – шепнула мне Нина.

Слишком часто мне это говорят в последнее время. К чему бы?

– Владлен, опомнись! – Нина никак не попадали руками в рукава халата. – Ты же сам хотел…

– Хотел?! – Дрожа в непредсказуемой смеси гнева и отчаяния, Владлен Олегович обернулся. – Этого?!

– Ну да. Именно этого. Чтобы я с другими…

– Никогда!!! – Его кулаки чуть не порвались на выступивших костяшках. Лицо побагровело, напоминая серый асфальт, залитый кровью. – Наоборот, изо всех сил противился! Поэтому!

Нина безвольно опустилась на бортик ванны – ноги ей не подчинялись. Я лихорадочно оделся и выглянул. Владлен Олегович заряжал двустволку.

Я пронесся мимо и выскочил за дверь.

## Часть четвертая. «Мне нравятся обезьянки, с ними интереснее»

### Глава 1

За полосой неудач, как известно, начинается территория кладбища. Если жив, значит еще не все потеряно. Напяливая на ходу свитер, я дико вертел головой, пытаясь решить нерешаемую задачку.

Куда? Чердак и подъезд перекрыты. Выход один – быстро вниз, к Рае. Только бы она была дома.

– Ты?! – Рая открыла довольно быстро. – Каким чудом?

– Тем же, что в анекдоте: «Штирлиц выпал из окна и чудом зацепился за водосток». А вообще, ты просила зайти, я обещал и, вот, зашел.

Рая отвела взгляд.

Ясно. После вчерашних откровений надобность в моем соблазнении отпала.

– Можешь дать мне адрес или телефон Анюты? – попросил я.

Рая вздохнула:

– Ох, Олег, не везет тебе на хороших девушек.

– А они существуют, хорошие?

– Существуют. Но им не везет на хороших парней. – Она долго рылась в сумочке, листала меню телефона, копалась в памяти. – Адреса не скажу, не знаю. Вот номер телефона. Можешь просто набрать в поиске, она во всех соцсетях обитает. Рышкина Анна. А лучше просто езжай в первую городскую больницу, в хирургическое, она сейчас там.

Окатило холодом:

– Что с ней?

– С матерью. Какой-то подонок сбил и уехал.

– Ясно. Спасибо. Рыжикина, ты сказала?

– Рышкина, через «ша».

Вспомнилось, что в старину аристократы давали внебрачным детям свою фамилию в усеченном виде. Не от Нарышкиных ли досталось? Впрочем, что мне до того. Зато фамилия теперь не забудется, память получила якорь.

– Можно пройти через квартиру?

– Пока да.

– Пока?

– Жду гостей. Успокойся, не прежних. И нескоро.

Я пронесся через все проходное, и – по пожарной лестнице бегом на последний этаж, не глядя вниз, где мгновенно закопошились ребята в черных автомобилях. Мимо окна Владлена. Внутрь я даже не заглянул, заметит – застрелит. И – упс. Люк на крышу оказался заперт на висячий замок.

Снова бегом вниз. С первого этажа навстречу по внешней стороне решетки лезли, отпихивая друг дружку, громилы из конкурирующих организаций.

– Рая! – крикнул я, толкая недавно закрытую за собой дверь. – Где ключ от крыши?

– В квартире на последнем этаже, но там сейчас никто не живет.

– Ни фига себе защита от пожара. Тогда, ломик, пожалуйста.

– Есть гвоздодер. Держи. А что тебе надо на крыше? Думаешь, другие подъезды не обложили?

– Спасибо за заботу, не думай об этом, береги ум для более насущных проблем. Счастливо оставаться!

Я помчался по этажам вверх. Если придумали человека-паука, то мой образ напоминал боровшегося за жизнь человека-таракана, которого преследуют черные тапки. Или человека-зайца, скачущего от всего, что пугает, а пугает его все.

Меня едва не хватали за пятки. На этаже Владлена и Нины из квартиры донесся женский крик, одновременно – грохот выстрела. Смотреть было некогда, я едва успел выскочить на крышу.

– Откройся!

«И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…»

### Глава 2

– Ти о аспеттато дуэ джорни! О сете! О фамэ!*

*(Я ждала тебя два дня! Я хочу пить! Я голодная!)

Если бы Челеста могла двигаться, она искусала бы меня на месте, а возможно и сожрала с потрохами. Если бы. Но нет. Она лежала на полу полностью обездвиженная. Взгляд готов был разорвать и одновременно облизывал, покрывая невыносимым слоем радости, необъяснимой, почти животной. Одежду бедняжки составлял растрепанный халат, прихваченный узлом на поясе, его верх и низ выглядели, будто Челесту долго пинали, валяли и крутили в стиральной машинке. Но поза брошенной куклы с прямыми линиями конечностей свидетельствовала, что нечто уложило оставленную мной пассажирку с максимальным для нее удобством, ничего важного при этом не повредив.

В глаза бросился валявшийся у стены нож. Наверное, Челеста пыталась вскрыть стены. Корабль защитился. А также не кормил и не поил без моей команды.

– Отпусти ее, – разрешил я.

И будто встретился с разъяренной тигрицей. Меня едва не задушило в объятиях. Попутно Челеста высказала много, скорее всего, нехороших слов в мой адрес. Здорово, что я не понимаю итальянского.

Нужно ее срочно выгулять, иначе съест, как сейчас набросилась на осточертевшие мне корабельные еду-питье.

– Шшшшш. Душ? – поинтересовался я, исполняя знакомую обоим композицию с поливанием себя воображаемыми струями. – Форели доча?

– Ва бе! Оттимо!*

*(Да. Отлично)

Корабль отправился за город, на знакомую поляну в дебрях-топях. Челеста осталась заниматься собой, а я вышел, чтобы, как всегда, наблюдать за окрестностями, а заодно (ну, только иногда, честное слово) полюбоваться симпатичной напарницей снаружи. На этот раз вышло не как всегда, на этот раз в наслаждении журчащим потоком Челеста предоставила свободу инстинктам, и зрелище оказалось откровеннее обычного. Кажется, за время обездвиженности спутница успела основательно настропалить себя на чувственный лад, теперь эмоции требовали выхода. Выражение ее лица ежесекундно менялось, глаза то зажмуривались, то закатывались, то глядели, не мигая, словно жизнь поставили на «паузу». В них что-то вспыхивало и умирало, они взрывались салютом, то освещаясь изнутри, то погружаясь в глубины себя или косясь по сторонам. То, наоборот, напрягались и выплескивались энергией, настолько могучей, что легко переместила бы корабль на другой материк.

Мне стало не по себе. Лоб покрылся испариной. Я спешно отвернулся, и не зря. Метрах в тридцати, не замечая открывшего рот меня, из леса глядели двое. Тоже с отвисшими челюстями. И с оружием.

Два мужчины обалдело застыли перед нереальным зрелищем чувственно двигавшейся нагой прелестницы. У одного в руках стандартный «Калаш», у второго укороченный, а спецжилеты-«разгрузки» маскировочной расцветки увешаны, как елка игрушками, магазинами и прочими военными приблудами типа ножей и средств связи. Про последнее оба на время забыли, рты разинулись, лица с округлившимися глазами остекленели. Форма на них была… Собственно, не форма, а смесь войсковой и гражданской одежды. Головы – в банданах из камуфляжа, на ногах – кроссовки.

Первое, что пришло на ум – террористы, как их показывают в новостях. Но откуда им взяться в наших глухих местах?

Второе – дезертиры. И тоже нет, обоим лет по тридцать, не меньше. Староваты для салаг, а если кто и бежит из регулярных частей, то, как правило, хилые духом новобранцы.

Контрактники такого неуважения к форме не допустят, если они на службе в местности, где их увидят, а они на службе, ибо с оружием.

Еще вариант – сбежавшие зеки. Зон по стране немеряно, и оружия в исправительных заведениях, редко кого исправляющих, тоже завались. Если так, то эти двое чудненько прибарахлились.

Кто бы они ни были, дела плохи. Если я побегу к кораблю, они успеют пристрелить, снаружи мне никакой корабль не поможет. Что тогда ждет Челесту? А что ждет корабль, попади он в ТАКИЕ руки?

Майка прилипла к спине: а что в таком случае ждет мир?

Один двинулся вперед, второй замер с автоматом наизготовку, присев для удобства стрельбы с колена. Видимо, в миражи не верили оба.

Ноги дрожали в желании броситься на помощь Челесте. Сумбур в извилинах чуть-чуть прояснился. «Стань невидимым!» – мысленно приказал я.

Лесные бандиты оторопели. Искушающее наваждение рассеялось. Но было поздно. Пока один держал окружающее на мушке, второй упорно продолжал двигаться к кораблю. Сейчас он наткнется на невидимую стену, вскинет оружие…

«Откройся», – бросил я мысленную команду.

Вооруженный «партизан» не верил ни в Бога, ни в черта, он без раздумий влез в третье измерение, тоже став невидимым.

Второй занервничал, рука потянулась к кармашкам разгрузки на груди, где вполне могла быть парочка гранат. Еще чего не хватало.

Донесся девичий вопль – вопль ужаса. Я не выдержал: «Видимость снаружи!» Вместе со вторым зрителем мы увидели, как бандит, удивленно осмотревшись, толкает Челесту в грудь, опрокидывает на постель и, отставив в сторону автомат, начинает расстегивать амуницию.

Если б не второй, я бы…

Будто по моей команде второй поднялся из позиции для стрельбы и сделал два шага вперед. Ну же?! Едва он окажется внутри, корабль утихомирит обоих. Только бы побыстрее. Челеста отбивалась, царапалась, но у нее почти не осталось сил. Бандит не церемонился, за сопротивление он ударил Челесту по почкам, она застонала, ее скрючило. Явственно донеслось:

– Ольф аютами!*

*(Помоги мне!)

Если не вмешаться прямо сейчас…

Тот, что снаружи, остановился, внутрь он не собирался. Видимо, решил прикрывать. Правильное решение, хотя до колик мечталось, чтобы противник был туп, как фашисты во многих советских фильмах, и невежественен, как русские во всех американских.

Я прекратил все еще лившийся в корабле дождь-душ. Насквозь мокрый бандит недоуменно осмотрелся.

Обездвижить? Но второй… С автоматом, с возможными гранатами… Как он отреагирует? Если начнет палить во все и взрывать, когда с подельником что-то случится… Что для Челесты будет хуже?

А что я еще могу? От злости на собственную бестолковость захотелось пнуть что-нибудь…

О!

Спина стоявшего на улице нервно выпрямилась, глаза полезли из орбит. Тот, что внутри, схвативший Челесту за ноги, отшатнулся от нее, как от огня.

– А-а-а!!! – Не разбирая дороги, врезаясь в углы проема, он с воплем помчался в лес. Второй присоединился. Через секунду ничто не намекало на недавние события.

Внутри корабля по моей следующей команде зеленый монстр «Сусанна» потихоньку втягивался обратно в постель.

### Глава 3

Челеста лежала, похожая на мертвеца, губы дрожали, глаза уставились в одну точку. Не сразу узнав меня, она с рыданиями бросилась в объятия. Кажется, появившуюся из ниоткуда и быстро исчезнувшую «Сусанну» Челеста даже не заметила, перед ее глазами все еще кривилась в оскале гнусная похотливая рожа. Я обернул напарницу халатом и долго укачивал как ребенка.

– Все кончилось, миленькая, все хорошо. Успокойся.

Когда всхлипы прекратились, я осмотрелся.

В корабле остался трофей: настоящий АК-47 с перевязанным изолентой двойным рожком. Я обнял автомат как брата, с которым давно не виделся. Человека можно убить даже из рогатки, но из пушки надежнее. Та же ситуация с охотничьей «Сайгой» и боевым «Калашниковым», хотя выглядят они как воспитанные в разных семьях близнецы. Первое хорошо, второе изумительно. Теперь с кем угодно повоюем. Поставив оружие на предохранитель, я показал Челесте за окно:

– Прослежу.

Она, конечно, не поняла. Или поняла. Чужая душа – потемки.

Я послал корабль по спирали. Беглецы нашлись быстро – между двух разлапистых сосен в стадии выяснения отношений. Они никого не боялись: ни лесников, ни местных жителей, ни тех, кто может носить оружие по праву. Хозяева леса, понимаешь. Один нецензурно отчитывал второго за потерю автомата, и если опустить непечатное, смысл получался таким:

– Что сказать бригадиру? В избушке на курьих ножках оставил? На ведьму польстился?

– Но ведь была чертовка, своими руками держал!

– Объяснять будешь не мне, потому придумай что-то правдоподобное.

– Но ты же видел!

– Мало ли что я видел. Во сне тоже много чего вижу, под кайфом тем более.

– Давай вернемся туда. Может, получится забрать.

– Ответ правильный. С одним условием: в избушку пойдешь сам.

Они осторожно двинулись назад. Лес расступился, валежник почти не выдал чужого присутствия. Безоружный бочком, посекундно останавливаясь, вышел на центр поляны, второй засел в кустах, держа окрестности под прицелом.

Долгое хождение вдоль и поперек ничего не дало. Еще раз обматерив друг друга, они повернули назад. Корабль следовал над их головами. Видимость и звук включены на «снаружи-внутрь». Высота – минимальная, чтобы деревья не задевать.

«Партизаны» знали лес назубок. Болотистую местность, где другому сгинуть – раз плюнуть, они миновали резвым шагом. Давненько тут обитают. Куда же направляются?

Через полчаса глазам открылся тренировочный центр. Землянки, полосы препятствий, все неплохо замаскировано. Не приглядись я внимательно, может, и не заметил бы. Рядом – поляна. Плац или вертолетная площадка. Нигде не видно ни военной техники, ни особых строений и охраняемого периметра, что присущи военным городкам. Ощущение, что со времен Великой Отечественной здесь окопались настоящие партизаны, которым забыли сообщить о победе. Другое дело, что на вояк за Родину обнаруженные мной типусы не похожи. Живут и передвигаются скрытно, увешаны современным оружием, к мирному населению особого пиетета не испытывают, если судить по намерениям, проявленным к первой встречной, которой оказалась Челеста. Любопытное местечко.

Оба скрылись в одной из землянок. Надолго. Черт с ними. Еще вернусь. Позже. Задача номер один – вернуть к жизни Челесту.

Чтобы не напороться еще на кого-то столь же любопытного или опасного, корабль отлетел на полсотни километров и завис над топью в самой непролазной чаще.

– Челеста, у тебя все нормально? Как ты?

Ладонь, которой я потряс за плечо отвернувшуюся к стенке напарницу, накрыло тонкими дрожащими пальчиками. Пришлось сесть рядом. Пальцы вцепились клещами и не отпускали. Выход виделся один, и, развернувшись, я прилег за спиной Челесты. Буквально у носа из-под растрепанных кудрей торчало прозрачное ушко. Напряженное ушко. Оно ждало. Отказать в столь простой услуге выглядело предательством.

– Я рядом. Больше ничего плохого не случится, а что было, то забудется. – Успокаивающий голос тек ручьем и шумел прибоем. Сейчас сойдет что угодно, лишь бы выводило из шока. – Пройдет время, старое исчезнет под могучим пластом нового, и это новое будет намного лучше. Помнишь Париж?

Может, зря я напомнил о памятной ночи? Все же тот поцелуй оказался очень… как бы это сказать… интимным. Словно я и Челеста – мы. Мы, конечно, рядом, но разве вместе? Для настоящего «вместе» требуется постоянное движение навстречу, а мы как вращающиеся с разной скоростью магниты, нас то притягивает, то отталкивает. Если нужно определение случившимся отношением, то мы – команда. Участники невообразимого квеста. Теперь еще и соучастники. Много пережившие товарищи по совместному приключению.

– Мне было хорошо с тобой. Мне всегда хорошо с тобой. И сейчас тоже. Я сделаю все, чтобы тебе тоже было хорошо. – Мой голос убаюкивал. Челеста не понимала слов, но смысл разве в словах? Говорила душа, говорила напрямую с другой душой. И Челеста воспринимала сказанное по-женски интуитивно. – Многое получается не так, как задумано, много случается такого, чего не предусмотришь. Но я стараюсь. Верь мне, я больше не дам тебя в обиду.

К моей груди придвинулась тонкая спинка. Впервые мы оказались н а с т о л ь к о близки. Словно ложки в наборе, но не только телами, но и душой. Дар речи куда-то испарился.

Приподнявшаяся кудрявая голова легла поверх одной моей руки, а вторая моя рука бессознательно завершила полное объятие. И время остановилось.

Проявленное участие сработало – шок прошел. Челеста успокоилась. Точнее, я ее успокоил. Однако, какой ценой? Подлое подсознание не преминуло напомнить, что под халатиком, разделявшим две кожи – ничего. Организм проявил инициативу. И это называется дружеским участием? Человеку плохо, а тут я с утешениями, больше похожими на приставания. И чем дальше, тем хуже. Хватит, я не железный. Как было в поставленных мной условиях? Желание или просьба. Прекрасно сформулировано. Просителем я никогда не буду, не то воспитание, а насчет желания с другой стороны… Какое, к черту, желание после того, что произошло? Вектор чувств, направленных внутрь, нужно сменить на что-то внешнее. Лучше менять вместе с обстановкой и как-то растормошить, чтобы отвлечь от того, к чему снова идет.

Темные локоны получили от меня братский поцелуй, руки высвободились, я поднялся.

– Синьорита, карета подана, кони роют копытами. Позвольте кучеру узнать направление, куда следовать.

Челеста не оборачивалась.

– Весь мир у твоих ног. Что хочешь увидеть? Куда слетать?

– «Синьорита» нон е веро. Дичи синьорина, соно ль итальяна.*

*(«Синьорита» – неправильно. Говори «синьорина», я итальянка)

А я что сказал? Показалось, что меня поправили. Или снова просится в Италию? Прозвучало похоже, дескать, синьорина просится в родную Итальянию.

Я знал, что однажды момент этот наступит, Дамоклов меч расставания давно ковырял макушку. Но сердце сдавило.

– Значит, все кончилось, и везти тебя домой?

Она не понимала. Жесты помочь не могли, поскольку руки опустились – во всех смыслах. Я сипло выговорил на смеси родного и международно-понятного:

– Ты хочешь домой? Хоум?*

*(Дом)

Челесту словно плитой придавило, и отнюдь не кухонной. По реакции не поймешь, воодушевило сказанное соседку или испугало. Однозначно, заставило напрячься и обернуться с одновременным запахиванием халатика:

– Ти каписко, ми ай бизоньо кванто ди ун кольпо нель седере.*

*(Понимаю тебя. Я нужна тебе, как рыбе зонтик. Буквально: как пинок в зад)

В ответ с моей стороны – незамысловатое пожатие плеч. Чем больше слов, тем меньше смысла для меня, неужели Челеста не понимает? Но ее прорвало, и она не могла остановится.

– Ми манди а каза? Вуой леварси иль фастидьо? *

*(Отсылаешь меня домой? Хочешь избавиться от мороки?)

В жизни я не встречал глаз серьезней.

– Димми Ольф, ту вуои пер ресто кон тэ?* – продолжился тихий щебет с интонацией птицы, которой перебили крылья.

*(Скажи мне, Ольф, ты хочешь, чтобы я осталась с тобой?)

Слова по-прежнему непонятны, но движения глаз, повороты головы и шевеление ладоней, поочередно указавших на меня, на корабль и на саму говорившую, сомнений не оставляли. Челеста спрашивала, можно ли остаться еще.

– Конечно! Йес. Си-си. Я только рад. Оставайся, сколько захочешь.

– Ва бэнэ. Аллора риманго.*

*(Хорошо. Тогда я остаюсь)

Принятое решение расслабило ее мышцы, взгляд посветлел.

– Хоум – ноу? – на всякий случай продублировал я для уверенности. – В смысле, ноу гоу хоум?*

*(Дом нет? Нет ехать домой?)

Подтверждение кивком подвигло меня на действия.

– Тогда куда доставить милую синьорину? В Италию, но не домой? Нет проблем. И есть идея.

Снова мелькнули вниз-вверх непохожие друг на друга облака. Вдоль побережья Адриатики я вручную вывел корабль на Римини, у яхтенного причала с дельфинарием мы свернули над рекой вглубь города, и через несколько секунд в сторонке я нашел взглядом то, что искал.

– Прошу, синьорина. Вся Италия в одном флаконе.

Странно, что коренная итальянка здесь не бывала. Мы висели над парком «Италия в миниатюре», его сварганил на своем поле находчивый фермер, не желая по примеру соседей разводить овощи и оливки. Со всех сторон немаленького огороженного участка – ровные ряды грядок и садов, а под нами – окруженный выкопанными прудами «сапог» итальянского полуострова со всеми микродостопримечательностями, некоторые даже двигаются: летают игрушечные самолетики, плавают кораблики, ездят машинки и паровозики. Лепота. Рядом – уже не микро, а мини Венеция и прочее. Плюс аттракционы. Плюс пластиковые Альпы, за которыми стоят такие же микродостояния соседних стран.

Переодевшаяся Челеста выскочила в районе Альп, под невысокой Эйфелевой башней, растерявшей остальной Париж, залезла в нее, встала внутри и выставила руки в стороны, а перед этим мне прилетел воздушный поцелуй. Глаза при этом указали вверх, на копию площадки, где мы целовались. В ответ захотелось присесть, и чтобы руки изобразили развевающиеся полы фрака. Именно так у Челесты разошлось той ночью на том же месте. Чувство меры не позволило уронить достоинство, шутку-напоминание вряд ли оценят. Я просто улыбнулся.

Невероятное платье из молний мелькало то там, то сям, а я остался наблюдать сверху. Хватит на сегодня неприятностей. Если кто-то заинтересуется посетительницей, которая не входила в ворота и не покупала билет…

Все прошло удачно. Челеста нагулялась быстро: большинство аттракционов оказались платными, энтузиазм поутих.

– Если синьорине нравятся маленькие страны, предлагаю слетать в Сан-Марино. Отсюда рукой подать даже без корабля.

Особенность этого города-государства, никогда никем не завоеванного – расположение на верхушке высокой горы. Не завоевывали по простой причине: а зачем? Ни территории, ни сокровищ, ни полезных ископаемых. Впрочем, глядеть с крепостных стен в далекий-далекий низ, где даже машины не просматриваются из-за мелкости – круто. Нам обоим понравилось. Особенно с высшей точки – с верхушки башни, которая возвышалась над крепостью, горой и окрестностями.

Раз уж пошли микро-государства, то следующим пунктом путешествия я объявил Лихтенштейн. Корабль совершил маленький бросок на северо-запад. Повеяло бюргерско-надежным спокойным средневековьем. Германская строгость, красота и скука. За это люблю и не люблю Германию со всеми ее германоподобными ответвлениями. У этой красоты есть душа, но без куража южной Европы и отчаянной лихости Восточной. О непознаваемой Родине даже не упоминаю.

Далее – Люксембург. Он огромен по сравнению с прочими карликами. Этакий суровый карлик-великан, одновременно древний и современный. Почти настоящее государство со многими городами… гм, городишками. Все познается в сравнении.

Оттуда – зажатая в горах Андорра. Хмурая, скучная и чрезвычайно скученная, хотя заметно, что архитекторы очень старались. Горы, улицы, дороги. Тоже красиво, но, как говорится, не внушает. И выбраться из горной страны (в конкретном случае – странички) нормальным путем можно только в Испанию, хотя Франция ближе. Совершенно не хочется здесь жить. С другой стороны, многие ищут уединения и единения с горами и природой, а тут такое, да еще в самом сердце Европы. В общем, каждому свое.

Челеста удивила.

– Контрапас. – Пальчик указал на парную статую, когда корабль медленно барражировал вдоль улиц в ознакомительной экскурсии.

Бронзовые парень и девушка напомнили мне саму Челесту с ее покойным возлюбленным – взявшись за руки, эти тоже выпрыгивали с постамента куда-то в неизвестность.

– При чем здесь контрабас? – не понял я. – Прыжки под музыку? Как через костер на Ивана Купалу?

Бронзовая девушка придерживала… точнее, задирала на себе юбку намного выше колен, чтобы ткань не мешала ногам скакать вперед.

– Контрапас э иль балло пополарэ. Сарэтэ ди балларэ дэлла туа пьянэта?*

*(Контрапас – это название местного народного танца. На твоей планете умеют танцевать?)

– Балы? Слишком просто одеты эти ребята для придворных балов. Про возможность попасть на настоящий бал народ только сказки сочинял про всяких Золушек, чтобы ррраз – и в дамки без всяких заслуг. Мечта всех лентяек – ничего не делать и получить все. Короче, фильм «Красотка» с Джулией Робертс и Гиром: со всеми переспать и выйти замуж за миллионера.

Куда теперь? Ватикан я отбросил, в Рим Челеста пока не хочет. И не будем напоминать, сделаем вид, что такого государства на карте не существует. Это легко, если другая страна составляет квартал в твоем родном городе. Как если бы наш городской музей с двумя соседними малосемейками объявил себя суверенной территорией.

Гибралтар? Отсюда рукой подать, только Испанию пересечь. Нет, Гибралтар – не государство, а английский протекторат.

Что еще осталось? Монако. И мы полетели в знаменитое княжество, основанное несколько столетий назад двумя братьями-грабителями. Династия с тех пор не прерывалась, у нынешнего князя (европейцы говорят – принца или короля) фамилия та же – Гримальди. Князья Гримальди гордятся фамилией предков-бандитов, которые попросились в монастырь переночевать и ночью вырезали всех монахов. Когда однажды я коснулся истории монакцев, главный удар меня ждал по выяснении, как называются монакцы. Не существует никаких монакцев, в Монако живут монегаски!

Чудной музей на краю горы над обрывом мы просто облетели, высадка прошла в парке со скульптурами. У расположенного рядом княжеского дворца как раз происходила смена стражи, у меня она вызвала смех: словно воздушный шар пытаются выдать за истребитель, если сравнивать с кремлевским разводом караула. Как говаривал один киногерой, увидев такую же нелепость: «Ну, как дети малые!»

А больше и пойти некуда, так как государство состоит из одной бухточки, окруженной одной горой.

Тпррру, мысли-скакуны, а казино?! Знаменитое Монте-Карло!

А деньги? Снова кого-то грабить? Увольте, не мое это. Да и устали мы оба, если честно. Челеста прилегла набок, глаза бессмысленно глядели в окно и, похоже, ничего уже не воспринимали. Кажется, на сегодня познавательных экскурсий достаточно. Что теперь? Если брать в общем, то я был готов хоть всю жизнь вот так колесить с прекрасной подружкой по миру…

Если б. Все дело в занозе, поселившейся в сердце, которую заноза «Челеста» не могла перебить ощущениями. Пока не закончу все дела дома, покоя мне не видать.

– Теперь – на родину, – объявил я.

Минут через пять мы приближались к моему городу, манившему и отталкивавшему. Сейчас зов перевесил. Необходимо узнать связанную с Полиной историю, а помочь в этом могла Анюта. Корабль завис над городской больницей номер один, о которой говорила Рая. Я осмотрелся. Машин на стоянке было много, в двух из них сидели люди. Возможно, Сусанна не оставила без внимания мой вопрос к Анюте, и предупрежденный папаня принял меры. Рисковать не хотелось. Жизнь и так бьет ключом, и ключик этот, увы, не от счастья.

Челеста все еще переваривала последние приключения, она лежала в будуаре, глаза устремлены в потолок, и что в них – сам черт не разберет. Шевелившиеся пальчики рук и ног свидетельствовали о не прекращавшейся умственной деятельности. Пришлось извлечь спутницу из плавания в воспоминаниях.

– Поможешь? Нужно позвать человека. – Усиленная жестикуляция по-прежнему была единственным средством общения, навыки нарабатывались, взаимопонимание приходило все быстрее. – Отсюда, из хирургического. Гёрл. Нэйм Рышкина Анюта. Вывести за больничный корпус к кораблю. Хиа. Кол.*

*(Девушка. Имя. Сюда. Позвать)

Долгое моргание Челесты завершилось вскидыванием бровей, лицо прояснилось.

– Си-си. Рищкина Аниута. Синьора о синьорина?

– Анюта? Гм. Мадемуазель.

– Ва бене.* – Челеста отправилась переодеваться.

*(Ясно)

Корабль приземлился у хозблоков за внешними корпусами. В самодельном платье из молний и туфлях на каблуке моя посыльная будто на бал собралась. Бал неформалов. Несколько вжикающих движений в разных местах – и наряд подойдет для бала Воланда. Если б так одевались все исполнители спецзаданий, контрразведка умерла бы от скуки. Или от смеха.

Челеста улыбнулась и вышла.

Она поняла меня правильно. Через минуту между стареньких крашеных корпусов они двигались вдвоем – удивленная, постоянно останавливавшаяся Анюта и подталкивавшая ее, мощно жестикулировавшая Челеста. Челеста отчаянно тарахтела по-своему, отчего мозги Анюты, возможно, отключились, и потому она больше не сопротивлялась.

Здесь, вдали от чужих глаз, я решил явиться народу во всей непознаваемости заместителя пришельца. Корабль выплюнул меня почти под ноги девушкам. У возможного соглядатая должно возникнуть ощущение, что я прятался за углом.

Анюта изумленно вскинула лицо, Челеста хмыкнула.

– Привет, – сказал я. – Что с мамой?

– Плохо. Врачи стараются, но…

Не люблю слез. Пришлось дружески обнять и погладить ладонью по локтю.

За моими действиями ревниво наблюдала Челеста.

– Все образуется, – сказал я, отстраняясь от Анюты под испепеляющим взглядом сбоку. – Что произошло?

– Наезд. Скрылись, гады. Следователь сказал, что машину через час нашли разбитой.

– Хозяин объявился?

– А как же. А у следствия на руках сразу появилось заявление об угоне. Все концы в воду.

– Обычно так и делается. Если следователь не дурак…

– А если дурак? А если купленный дурак?

– Фамилию следователя знаешь?

– Зачем тебе?

– На всякий случай. И скажи, как твою маму зовут.

– Рышкина Антонида Потаповна.

Анюта хотела продолжить, открыла рот… и закрыла.

– А ты пришел… – она напряглась, – по поводу Альфалиэля?

Пришлось кивнуть:

– Расскажешь?

– Нет.

– Все так серьезно?

– Все так неприятно.

– Даже не намекнешь?

– Нет. И насчет следователя… Олег, не суйся ты в это дело. Запись с камеры наблюдения каким-то образом стерлась. В полиции на мои вопросы только глаза отводят. Важная шишка за рулем сидела. Боюсь, скоро угрозы начнутся, чтобы я вообще заткнулась.

– Ты так и не сказала, кто ведет дело.

– Думаешь, если впряжешься – расскажу на бартер?

– Дура, – грубо оборвал я. – Или ты скажешь мне фамилию следователя, или я развернусь и уйду. Мимо твоего сознания как-то незаметно прошмыгнул толстый факт: мы больше не говорим об Альфалиэле, мы говорим о твоей маме.

Анюта вздохнула. Пухлые формы колыхнулись, создав единую вязкую волну, сбоку донесся завистливый вздох Челесты.

– Садиков, – выдала, наконец, Анюта. – Сергей Алексеевич. Подполковник юстиции.

– Данные хозяина машины знаешь?

– Нет. И не хочу.

– А найти на него управу хочешь?

В глазах Анюты сверкнула молния и громыхнул гром.

– Очень. Но мне такое не по зубам.

– У тебя запасного телефона нет?

– Только один.

– Жаль.

Анюта вопросительно уставилась мне в глаза, в ее глазах явственно пронеслись картинки погони и моего отчаянного удирания. Она догадалась:

– Проблемы со связью? Могу временно дать трубку матери. – Ее голос потускнел. – Ей пока не понадобится.

– И свой адрес, пожалуйста.

Через минуту Анюта ушла, провожаемая взглядом моей итальянской худышки, и мы тоже отбыли.

В корабле хмурая Челеста чертила что-то пальчиком по постели. Она молчала, мне тоже было не до светских бесед. Наша летающая карета летела над примыкавшими к Запрядью полями. Немало времени понадобилось, чтобы выследить нужный грузовик. Мы долго следовали за ним, пока тот не выехал на безлюдный сельский проселок. Обогнав грузовик, я припарковал корабль на одной из полян и вышел из кустов с автоматом наперевес. Через минуту грохочущий агрегат поравнялся со мной.

– Олег?!

– Привет. Как здоровье Кирилла Кирилловича?

Игореха поник.

– Все знаешь, да? – констатировал он с грустью, изучая взглядом грязные носки своих сапог. – Так получилось. Я только начал расспрашивать, что да как… Кириллыч – меня за жабры, и – вопрос ребром: я либо с ним, либо труп. Но я выцарапал гарантию, что тебе ничего не грозит.

– А взамен?

– Взамен я обещал разузнать про документы и глаз с тебя не спускать.

– Это Кирилл Кириллович сливал тебе информацию о следствии по моему делу?

– А кто же? Мало того, он и девчушку из ниоткуда добыл, и словечко о тебе в прокуратуре замолвил. Только бы документы ему отдать – и будешь как сыр в яйцах кататься. Такой вот консенсус.

– А если не отдать?

– Тогда из-под земли достанет.

– А с неба?

Игореха принял сказанное за шутку. Его голова тяжело опустилась на руки, лежавшие на руле.

– Могу чем-то помочь? – глухо осведомился он. – Если, конечно, примешь от меня помощь. После всего.

– Приму. Узнай домашний адрес следователя по Рышкиной Антониде Потаповне. Подполковник юстиции Сергей Алексеевич Садиков. Еще нужно все про хозяина машины, которая сбила женщину. И все по Задольскому. Что узнаешь, скинь по новому номеру. – Игореха записал продиктованные цифры. – Надеюсь, об этом докладывать не будешь?

Он оскорблено стиснул зубы. Но промолчал. И правильно. Слова теперь ничего не стоили, а если он предаст второй раз, я могу оказаться резвее Кирилла Кирилловича.

– Еще два вопроса. Первое. Ты говорил, что о землянке знают всего несколько человек. Двое деревенских летом притащили туда упиравшегося парня. Они увидели, что место занято, и ушли в лес. Хочу знать об этом все: кого, за что, а также что с ним сделали и почему.

Игореха мрачно кивнул. Я продолжил:

– И второе. Ты слышал что-нибудь о полувоенном учебном центре? Отсюда на север, километров сорок-пятьдесят. Живут в лесу как партизаны.

– Откуда узнал?

– Сорока на хвосте принесла.

– Лагерь построили в девяностые для ребят из криминальных бригад, сейчас он открыт для всех, кому требуется такое обучение. Заведение частное, земля выкуплена, к себе никого не пускают.

– Какими делами там занимаются? Надеюсь, благотворительными и душеспасительными?

Игореха нехорошо хмыкнул:

– Боевиков там готовят. Городских и лесных партизан. Всем, кто платит. Выводы делай сам.

– Ну, бывай. Мои просьбы не забудешь?

– Займусь сейчас же.

Я направился в лес. Сзади обдало чадом рыкнувшего грузовика, стальная махина угрохотала вдаль.

– Возвращаемся к нашим лешим, – проинформировал я Челесту, оказавшись в корабле.

Она снова лежала на постели, бесстрастно разглядывала потолок. Платье из молний, в котором гуляла в больнице, сократилось на несколько полос, оставшиеся для удобства были расстегнуты в разных местах. Будь я фотохудожником, этот вид прославил бы или обеспечил парочкой международных премий. Хотелось любоваться бесконечно, с разных ракурсов, но, к сожалению, настроение модели не соответствовало производимому впечатлению. Ничего, сейчас развеселим девочку. Облетев лесной лагерь, я вышел с автоматом у замаскированного сарая, что находился в самом центре. Судя по всему, это склад. Меня интересовал именно он. Здесь никого не было. Наверное, ужинают. В таких местах, как это, обязаны быть часовые, но они, скорее всего, сидели в засаде где-то в дебрях на далеких подступах. На территории я оказался один. Откуда-то слышалась брань, но из землянок никто не появлялся.

Сарай открылся свободно, здесь не запирали – не от кого, все свои. Внутри одна стена оказалась заставлена ящиками, противоположная – тем, что меня безоговорочно устроило: полными канистрами. Приоткрыв одну, я понюхал. Горючее.

Когда я выходил, Челеста с карабином в руках наблюдала из корабля за мной и обстановкой. Приключение ее расшевелило, лицо сияло детским чувством причастности к великому делу наведения справедливости. Я сузил видимую часть корабля до минимума, чтобы не бросилось в глаза посторонним.

Дальше – дело техники. От облитых ящиков мокрая дорожка вывела наружу, где я отбросил канистру, пробормотав под нос:

– Добро должно быть с кулаками. Так, кажется?

– Ты кто? – раздался голос.

– Сигаретки не будет? – Я достал спички.

– Сига… чего?! Отойди, дурень, здесь курить нельзя, горючее и боеприпасы!

– Ай-я-яй, какая жалость. Ну, нельзя, так нельзя.

Подожженная спичка неспешно полетела на пол, одновременно сделанный прыжок вбросил меня в отворившийся корабль.

– Взлет!!!

Челеста на прощание помахала ручкой бросившемуся наутек верзиле.

«На прощание» оказалось пророческим. Бабахнуло отменно. На такой звонкой ноте жуткий день завершился. Совесть за содеянное меня совершенно не мучила – каждому да воздастся по делам его, «партизаны» получили то, чего заслуживали. Отнесись они к Челесте по-человечески, у меня бы не возникло мысли отправлять их туда, куда они собирались отправлять других.

А Челесту неплохо бы удалить на время, пока не закончу свои дела. Поместить ее куда-нибудь в южные страны. Например, на необитаемый остров.

Я представил себе картинку, как это будет. Нет, не получится. Буду беспокоиться: вдруг покалечится, с акулой повстречается или на обед к каннибалам попадет. Надо найти местечко поближе.

Забросить ее в любое из пустующих помещений, которых в мире пруд пруди? Не вариант. Если рядом есть люди, она останется в опасности, а когда людей нет на большом расстоянии – тем более. Вдруг понадобится помощь? В жизни все бывает – от проблем со здоровьем до землетрясений и падения метеоритов. Плюс к этому – проблемы с неуемной головушкой, которая всегда найдет приключения для пятой точки.

Что остается? Опять в квартиру, и строго наказать, чтобы сидела как мышь?

Не проследишь. Снова нервы. Тогда – какой смысл?

Нужно сдать ее кому-нибудь под надзор. Только найти бы, кому.

По негласно установившейся традиции раздевшись для ночлега до трусов, я залез в постель, пока Челеста плескалась в умывальнике и чем-то мазалась. Решив «что» делать, осталось придумать «как». Всего-то. Ночь подскажет, а если промолчит – хотя бы высплюсь.

Дверь «удобств» расползлась, появилась смуглая фигурка, закованная для меня в броню парижских кружев. Именно, что для меня. Для кого же еще?

Помявшись немного, босые ступни прошуршали навстречу, Челеста осторожно влезла в будуар.

– Поссо?..*

*(Можно мне?..)

Она доверчиво прилегла рядом.

– Гм. Если понять на великом-могучем… То есть, если в смысле Ниссан-Пассат, то кабинет рядом, но пользоваться им умеешь не хуже меня. Если же это вопрос ко мне… Вряд ли. Не знаю, Челеста. Хочешь что-то спросить – покажи руками, а раз уж влезла, лежи тихо. Спать хочется.

Про то, что в ее присутствии хочется не только спать, я решил вслух не упоминать.

Ничего, конечно же, не поняв, но увидев похожее на равнодушие пожатие плеч, Челеста радостно улыбнулась:

– Грациэ. Поссо дормирэ суль павименто ма ми пьяче старэ вичино ди тэ. Нон ти дистурбо.*

*(Спасибо. Могу спать на полу, но мне приятно быть рядом с тобой. Я тебя не побеспокою)

Она расположилась на одном конце постели, я сдвинулся ближе к другому.

– Спокойной ночи, Челеста.

– Буона ноттэ Ольф.* – Она отвернулась.

*(Доброй ночи)

Спокойной, да? Когда она вот так ворочается и во сне трется попкой? Ну-ну.

### Глава 4

В такой компании сначала трудно засыпалось, потом нервно спалось. Хорошо, что соседка дрыхла без задних ног. Неужели ситуация на нее никак не влияет? Все до банальности просто: в замкнутом помещении находятся некие он и она, которые, без сомнения, нравятся друг другу… Скажем: в достаточной мере, чтобы не вызывать отторжения. А иногда почти любовники. Загвоздка в этом «почти».

Моя рука потянулась к чужому гладкому бедру. Прикосновение грозило взрывом. Как минимум – гормональным.

А надо ли? Приятная компаньонка согласилась остаться. Со мной она чувствует себя в безопасности. Если я нарушу сложившиеся отношения – на кого буду любоваться в последующем покорении мира? На зеленую «Сусанну»? На ощупь зеленый монстр, возможно, ничем не отличается от настоящей девушки. И целоваться, я уверен, сумеет не хуже. И затемнение можно довести до кромешной тьмы, чтобы глаза не видели, что целуют.

Кого я обманываю? Сейчас я хочу не абстрактную женщину. Сейчас я хочу именно Челесту. А она меня не хочет, иначе как-то намекнула бы взглядом или движением. Или поступком. Насколько я познакомился с ее характером, отваги ей не занимать.

Рука вернулась на место.

Разбудило ощущение опасности. Взгляд по сторонам – Челеста в упор смотрит на медальон.

– Чего не спишь?

– Ми скузи. Дорми бене.*

*(Прости. Спи спокойно)

Виноватая улыбка поползла по встревоженному личику. Не тот ли это поступок, о котором грезилось перед засыпанием?

Увы. Искра не промелькнула, мускусом не запахло.

– Приснилось что-то? Бывает.

Кудрявая головка исчезла, приятная соседочка отвернулась.

Дальше я спал спокойно, больше ничто не мешало. Кроме одного. Лишь оно по-прежнему беспокоило меня день за днем, наводя на тоскливые мысли. Если заявится истинный хозяин великолепия, которое я присвоил… Или другие его нечеловеческие сородичи…

Если явятся – милости прошу к нашему шалашу. Объясню, что ни на чью собственность не покушался, сама в руки свалилась. Точнее, я в нее. Если их техника мысли читает, хозяева тем более должны. Короче, разберемся.

А может и не придет никто за покинутым имуществом. Допустим, помер пилот от наших вирусов. Или погиб во время жесткой посадки. Или с гравитацией у нас для их физиологии не очень, и размазало его по полу сразу по прибытии.

Была еще одна версия. Оттого возник вопрос, с ответом на который вскоре может помочь Игореха. Тот парень, которого убили – кто он? За любую информацию о нем я отдал бы все… кроме родины и корабля. Этот парень, пусть земля ему будет пухом (или что говорят в таких случаях про утопших?), знал ценность медальона, что навело меня на мысль: он – мой предшественник. Почему нет? На инопланетянина убитый не походил, но если предположение насчет него верно, он, скорее всего, прилетел к нам из будущего. Это умозаключение упало не с потолка, предпосылка была, на мой взгляд, железобетонной. Какова причина случившегося с этим человеком, за что он пострадал? Возможно, за связь с деревенскими девками, считавшими его богом, или за то, что местными парнями было принято за некие шуры-муры. Допускаю, что при нынешнем мировом курсе на толерантность и феминизм в будущем при победе глобалистов возможны проблемы с женским полом, и тогда прилет оттуда таких «секс-туристов» вполне объясним. Хотя…

Вряд ли он из будущего. Никакой логике не поддается выбор местности, куда прилетел гость. И выбор партнерш. Почему именно эти, Запрядьевские, что в них особенного? И как быть с парадоксом времени, известным как «эффект бабочки»? Улететь в прошлое, натворить там чего-то, а то и ребеночка кому-то оставить… а потом оказаться самому себе дедушкой? Или, того хлеще, зачать здесь самого себя. Тоже вариант. Но не вариант. С изменением прошлого изменится будущее, в результате из нового будущего тот же гость не прилетит. А если прилетит, то время не имеет начала и конца, а ходит по кругу от рождения этого хмыря до зачатия им самого себя при полете в прошлое. Как теория это очень даже вероятно, а на практике плеваться хочется от таких предположений. Проще поверить в некоего натурального божка вроде тех, какими древние греки изображали жителей Олимпа – те тоже бросались на все, что шевелится, и другого смысла жизни не видели. Но у Зевса с компанией, насколько помню, не было техники, обходились своими силами и тем, что люди считали чудесами.

С другой стороны, разве корабль не чудесен?

Никаких понятных подсказок, откуда мое чудо явилось в наше измерение, найти я (пока) не сумел. И ладно. Разве не все равно, если быть до конца честным? А пользоваться плодами чужого умения до безумия здорово.

Утром открывшиеся глаза увидели «причесанную» Челесту, кромсавшую на дольки завтрак для меня. Накинутый халатик развевался без пояска, поскольку ночное неглиже по-прежнему присутствовало во всем блеске.

– Чао.*

*(Привет)

– Чао.

Челесте нравилось нравиться, мне нравилось за ней наблюдать. Всех все устраивало. Не жизнь, а сказка. Если б не некоторые тараканы в голове.

Обойдя непреднамеренную прелестницу, я достал телефон Анюты. Корабль, по мысленному требованию отправленный домой еще ночью, припарковался вблизи Запрядья. Едва нашлась сеть, телефон вздрогнул сообщением. Игореха созвонился с нужными людьми и каким-то чудом добыл требуемое: «Если можешь войти в интернет, в конце даю сноску на собранную информацию. Или набери меня». Ни оставленная им трубка, ни одолженный у Анюты «мамин» телефон не были смартфонами, и я набрал номер.

– Ты? – раздался сонно-тревожный голос.

– Говори.

– «Ниссан-Мурано» белого цвета, угнан, как сказано в заявлении, за десять минут до наезда, после чего столкнулся со столбом освещения. Владелец машины – Филозов Герман Кузьмич. Пятьдесят три года. Заместитель начальника охраны Задольского.

Опять Задольский. То ли мир настолько тесен, то ли карма у меня такая – до конца жизни пересекаться с этой семейкой.

– Живет один, постоянной спутницы не имеет, своего угла нет, квартиру переписал на дочь от первого брака, теперь обитает в однушке без удобств, жилье оставлено ему матерью.

– Где мать? Умерла?

– К дочке за границу уехала, за внучкой присматривать.

– Далеко?

– Во Францию. Лет десять назад. В досье все есть.

– А по следователю?

– Жены нет, детей нет, жилье съемное. Зато недавно машину купил, «Мерс», Е-шка трехлетка. Или подарили. За что-то.

– Чем дорожит?

– Собственно, ничем. Если не считать машины, он гол как сокол. Ни имущества, ни привязанностей.

– Адрес, телефон?

– В папке. Сможешь посмотреть, или тебе распечатать и передать?

– Передать. Оставь в пакете в том месте, где мы в последний раз встречались.

– Хорошо. Через два часа. Принтер есть только в конторе.

Я выключил телефон. Вот тебе и деревенский водитель. Все успевает.

Чтобы убить время, мы слетали в город, Челеста с любопытством впитывала незнакомый мир, непохожий на ее родной.

– Руссиа? – решила она проверить догадку.

– Си, Сиси. Россия. Лапти, водка, балалайка. Наверное, не понимаешь, где же медведи?

Она не понимала.

Под нами медленно проплывало старинное здание городского музея. Я пробежался взглядом по вывеске.

– Посмотрим? Приехала выставка, сокровища скифов. Окна на этажах огромные, все видно. Если хочешь, у меня есть бинокль.

– Ке дичи?*

*(Что говоришь?)

– Выставка. Скифы. – Я показал рукой. – Там!

Челеста повела себя непредсказуемо. Она почему-то взбеленилась и отказалась продолжать разговор. Ну и ладно, не хочет, не надо. Но любопытно, что ей скифы сделали. Или ее семье. Кроме как личными счетами объяснить презрение к ископаемому народу невозможно.

Я повел корабль над городом дальше. Под нами оказалось знакомое стрельбище. Там происходило что-то любопытное. Из луков неумело стреляли четыре девушки. Метров на десять. Четыре парня разной степени одетости стояли рядом. Пуск, попадание, подсчет очков…

Один из парней, блиставший хорошо прокачанным голым торсом, стащил с себя брюки. Все захлопали и со смехом поменялись местами, теперь парни взяли луки и отошли на длинную дистанцию, а девушки заняли места за их спинами. Прицел. Выстрел.

Осмотр результатов закончился смешками. Кто-то из девушек стащил с себя кофточку.

Ясно. Соревнуются четыре пары, одной своей вещью за проигравшего расплачивается партнер. Я повернулся к Челесте:

– Досмотрим?

Можно было не спрашивать, она все равно не понимала. Ее глаза внимательно следили за спортивно-озорным состязанием, неприятия не заметно, скорее, наоборот. Мне тоже хотелось узнать, чем все закончится. И время проведем, раз уж в музей напарница не захотела… кхе-кхе, а тут те же скифы, но в современной ипостаси.

Корабль завис над головами участников, мы с Челестой склонились над панорамным окном, едва не стукаясь висками. Плечи соприкоснулись. Это было приятно. Оба игнорировали произошедшее, делая вид, что ничего не происходит.

А разве происходит?

Минут через десять внизу выявилась пара-аутсайдер. Парень, будучи сам одет еще прилично, оставил напарницу только в юбке и лифчике. Следующий выстрел поставил в соревновании точку – горе-стрелок опять оказался худшим. Девица выползла из юбки. Кто-то включил музыку, почему-то кавказскую. Под заводной танцевальный ритм оставшиеся в нижнем белье проигравшие исполнили неумелую, но задорную лезгинку, остальные встали в круг и аплодировали, четко поддерживая такт. Потом, делясь впечатлениями и подкалывая друг дружку, народ разошелся, остался только мой старый знакомый, у которого я выиграл лук. Человек, который сдержал слово. Себе в убыток. Такими знакомствами разбрасываться не хотелось.

– Челеста, у меня идея. Некоторое время ты сможешь быть в полной безопасности, а я устрою свои дела и вернусь счастливым и свободным.

Мое лицо сияло, спутница в ответ бессмысленно улыбалась и кивала, принимая сказанное, поскольку оно нравилось мне. Идеальная женщина.

Она облачилась в молниевое платье и туфли. Наряд нелепо смотрелся в наших реалиях, но выбора не было. Намек на переобувку в кроссовки Челеста вызывающе проигнорировала, но по настоятельной просьбе укрылась камуфляжной курткой – погода у нас непредсказуема, а на улице осень.

Мы осторожно выбрались наружу из темного закутка у забора. Со стороны это смотрелось, будто мы занимались там чем-то предосудительным. Стрельбище состояло из двух частей: открытой, для хорошей погоды, и закрытой. Вторая часть, помимо огромного зала, который тоже был перепрофилирован для стрельбы, включала в себя несколько мелких помещений – кладовок, туалетов-душевых, каких-то других комнат. Мы прошли через них и остановились перед последней дверью, где я попросил Челесту обождать внутри.

– Привет искусным стрелкам!

– Здорово, охотник. – Меня узнали. – Странник, так, если не ошибаемся? Погремуху не менял на что-то менее пафосное?

После пожатия рук я обратился к рыжему:

– Уборщик еще требуется?

– Более-менее. Созрел? Или пришел сыграть на само помещение? Ищи дураков в другом месте.

– Есть кандидатура.

– Во сколько мне это станет?

– Найдется, где голову приклонить?

– Есть каптерка с диваном, вон там, за дверью справа.

– Тогда ночевка плюс питание. Э-э… хорошее питание.

Собеседник хитро сощурился:

– Насколько хорошее?

– Насколько совести хватит.

– Честно? На одной воде?!

– Если обидите – самих съем.

Рыжий улыбнулся:

– Что за чудо-клинингового специалиста сватаешь на столь драконовских условиях?

– Замечательного человека, но у него маленькая проблемка.

– Так и знал, что где-то подвох.

– Этот человек не говорит по-русски.

– Средняя Азия?

– Много хуже. Европа.

– Интересненько. И когда же мы сможем его увидеть?

– Много хуже. Ее. Челеста!

Куртку Челеста несла в руках, поскольку та портила общее впечатление, а платье из молний в мое отсутствие разнообразилось сексуальными разрезами в самых неожиданных местах. Ох уж это вечное женское желание выглядеть отпадно. От глагола «падать», что должен касаться исключительно мужчин. Он и коснулся. Из дверей ожидалось корявое чудо-юдо, и появление такой красотки произвело фурор.

– Хочешь сказать, этому прелестному созданию некуда приклонить голову?

– Если кто тронет – убью, – пообещал я.

– Хорошо, она принята. На твоих условиях. Кстати, меня зовут Руслан. – Рыжий пристально уставился на меня.

– Ольф, – нехотя сообщил я.

– Представь меня. Как с ней общаться?

– Жестами. Она понятливая.

Челесте показали все, она вынужденно кивнула. Я попрощался. Носик Челесты хлюпнул, глаза намокли, но она заставила себя принять все как должное. Капитан решил – юнга обязан подчиниться.

– Оставляю под твою ответственность, – объявил я рыжему, чье слово имело в этой компании основной вес, и на чье слово можно было положиться.

– Само собой. Проблем не будет. Она от кого-то скрывается? – догадался Руслан.

Я оставил вопрос без ответа.

### Глава 5

Мой курс лежал в Ниццу. Игореха хорошо сработал. Явки, пароли… то есть адреса, состав семьи, увлечения – в полученной папке было все. Главное – два адреса, один – в центре, где с семьей жила сестра следователя, второй – на полуострове Антиб, рядом с виллами особ королевской крови и дворцами российских олигархов, чье жилье по роскоши и размерам превосходило первую упомянутую категорию. Это как Лазоревское на Черном море – относится к Сочи, хотя далеко не Сочи. Но здесь, на Лазурном Берегу, приоритет сдвинут в обратную сторону, для местных жителей в плане престижа Ницца рядом с Антибом – отстой.

При облете города стало жалко, что Челеста не со мной. Ницца мне понравилась. Ей понравилась бы тоже. Я искупался в холодной морской воде – здесь это нормально для осени. В смысле, для приезжих нормально, которые купались в условиях и не столь райских. Море и пляжная галька – как в том же Лазоревском. Факт купания свершился исключительно для пометочки: был в Ницце, купался. По аналогии: был в Париже, смотрел на город с Эйфелевой башни. Хотя в Париже на башне с девушкой и в Париже на башне без девушки – большая разница. Здесь то же самое. Но окажись я здесь с подружкой, вместо дел получились бы приключения, а дела требовали собранности, дерзости и полной самоотдачи. Об этом думалось, когда я летел сюда, но когда зеленые волны обволокли соскучившееся по удовольствиям тело, все забылось. Не хотелось быть одному, когда можно быть не одному.

Из нижнего белья у меня по-прежнему были только семейники, они выполняли роль обиходную, ночную и, если приспичит, плавательную. Приспичило. Купаться пришлось в самом безлюдном месте, а потом впрыгивать в обтекающем «плавательном костюме» прямо в корабль.

Набираясь сил перед главным действом, я совершил променад по набережной, полюбовался пальмами, поругался на невыносимых мигрантов, не оставлявших в покое ни на минуту. Хотелось подшутить над отдыхающими, которые крутились на колесе обозрения рядом с набережной, их проплывающие лица оказывались в нескольких метрах от невидимо замершего корабля. Найдись среди них соотечественники, я так и сделал бы, а сеять панику среди иностранцев, чьих слов и действий не пойму, не хотелось. Получится не прикол, а чистое издевательство. Ну, не мое это.

Итог прогулки: сюда обязательно нужно приехать вдвоем. Ницца – рай для романтиков. Показать бы этот уютный городишко Полине… Образ статной красавицы вытеснил остальные мысли. Челеста по сравнению с ней – птенец-недомерок, Сусанна – переспелый кичевый ширпотреб. Женщина, о которой мечтаешь, должна быть идеальной во всем. Полина устраивала по всем статьям. Золотая середина: красива без излишеств, чувственна, душевна. И говорит по-русски.

Даю слово однажды вернуться сюда с Полиной. Она будет в восторге. И я, раз уж прибуду с ней и (главное!) буду с ней, тоже буду в восторге. Вот цель, которая стоит всего корабельного всемогущества. Итог размышления: все-таки я неисправимый романтик. И вопрос напоследок: а нужно ли с этим бороться?

Собравшись с духом, я отправился в дом Сусанниных родичей.

По сравнению с соседями-олигархами госпожа Задольская жила скромно. Примерно как тот политик, у которого мы с Челестой побывали в Париже. Ну, чуточку шикарнее. Сделав облет, корабль завис у распахнутого окна второго яруса. Оттуда прямо на меня смотрела… Сусанна.

Нарисованная. Огромный портрет, повешенный в холле.

Вот и встретились. Подмигнув улыбавшемуся холсту, я достал бумажку и вывел карандашом: «Вниманию господина Задольского. Только обстоятельное, беспристрастное, всестороннее рассмотрение дела о случайной гибели вашего сына может дать шанс на дальнейшие добрые отношения. С надеждой на понимание и вашу всегдашнюю прозорливость. Очень ценящие справедливость деятельные доброжелатели». Получилось заумно и, одновременно, по-детски. Это непринципиально, важен факт. Скатанную в рулончик записку я прикрутил скотчем около наконечника стрелы, которая, пущенная через открытое окно, воткнулась прямо в щурившийся плутовством глаз бывшей подружки.

Мелко, подленько, гнусно. Однако, впечатление произведет. Как говорится, бей врага его же оружием.

И ведь никаких угрызений совести, что поступаю так же, как делал бы противник. Что это: с волками жить – по-волчьи выть? Почему я безвариантно выбрался путь запугивания и шантажа? А потому. Голливудские фильмы и компьютерные игры убеждают: противостоять системе и выиграть может лишь герой-одиночка. Как делают ребята с Кавказа, когда у них возникает проблема? Они ищут в системе слабое звено, на него оказывается давление, цепочка рвется, система дает сбой, результат достигается минимальным напряжением сил. Я иду тем же путем.

С другой стороны: на стороне добра я борюсь со злом. Тот, кто подставляет людей и кто имеет возможность повлиять на полицию и пользуется этим в неблаговидных целях – разве не зло? Да его убить мало!

Вечная дилемма. Эффективно бороться со злом можно только злом. Но существовали святые, был Махатма Ганди, и, в конце концов, приходил Иисус, принеся себя в жертву за наши грехи. Разве путь добра не лучше?

Подставить вторую щеку? Я не Иисус.

А логика добавляет: если меня распнут, добро не восторжествует.

А если я кого-то распну по пути к насаждению добра силовыми методами?

Лес рубят, щепки летят. Не время для мерихлюндий. Дал волю чувствам – теперь пора заняться делом. Перехожу ко второму вопросу.

Семья сестры замначальника охраны, который сбил Анютину маму, по сравнению с Задольскими жила в нищете. Опять же, только по сравнению. Трехкомнатная квартира в историческом центре, третий этаж красивого четырехэтажного здания. После предыдущих хором – бедняцкая халупа. В окно я увидел, как из квартиры вышла девочка-подросток, знакомая мне по предоставленному досье. В одной из спален перед включенным телевизором лежала немолодая женщина, также известная по собранной информации. Женщина не двигалась. Она, скорее всего, спала. Одно из окон было приоткрыто – грабителей-альпинистов здесь не боялись.

Корабль причалил максимально близко. Подоконник, где среди цветов едва нашлось местечко для ступней, со скрипом принял на себя не предназначенную для такого обращения тяжесть. Балансируя, некоторое время я поработал руками как крыльями, в последний миг не позволив себе сверзиться вниз, и, наконец, скользнул в спальню женщины. Быстрое сканирование взглядом, секундное раздумье… Внимание привлекли очки на прикроватном столике – старые, в роговой оправе.

Вернувшись на корабль, я проследил за девочкой. Из подъезда она вышла уже с подружкой – видимо, из другой квартиры этого дома. Весело болтая по-французски, обе двинулись в направлении недалекого отсюда вокзала. Уж не в Монте-Карло ли намылились, или в Канны – на песочке понежиться? На электричке туда из Ниццы по полчаса пути, а мне вообще три секунды. Лететь так далеко охоты не было, следить дальше – тоже. Обогнав, я нашел на кустистом склоне местечко для незаметного десантирования и, прихватив Сусаннину видеокамеру, двинулся навстречу.

– Уважаемые мадмуазели, кто-нибудь из вас знает русский?

Вокруг полно народа, и девочки не испугались разговора с незнакомцем.

– Я знаю, – призналась племянница Филозова. – Чем-то помочь? Вы заблудились?

Мы стояли у входа в небольшой отель, что занимал один подъезд длинного трехэтажного дома, мимо носились люди, суетились носильщики. Я демонстративно включил камеру и, отведя руку вбок, поймал в кадр себя вместе с девушкой.

– Хочу послать видеописьмо родственникам и чтобы местная красавица передала родине привет. Скажете несколько слов?

– Любых?

Она добавила что-то по-французски, обе захихикали.

– Абсолютно, – разрешил я.

Девочка не блеснула оригинальностью, она просто помахала в объектив ладошкой:

– Привет, родина!

– Спасибо! Мерси!

– Не за что.

Прежде, чем покинуть Лазурный Берег, я сделал еще кое-что, совсем не типичное для себя. Прямо-таки отвратительное. В другое время за такое башку бы любому отвинтил.

Корабль завис в полуметре над клумбой с цветущими розами. Как совесть не пинала подзуживаемый тестостероном организм, а руки выворотили куст с корнями, и только тогда я с чувством выполненного долга погнал корабль дальше, в горы. Там, на одной из вершин, я и заночевал – с видом на красивейший древний городок, отринувший современность.

Впервые за несколько дней я спал в одиночестве. Ноющая боль скрутила сердечную мышцу, выжимая, как прачка тряпку. Оказывается, я привык к непритязательному обществу Челесты, и теперь мне ее не хватало. Вот же, дьявольщина. Сознание грезит об одной, а успевшее соскучиться по ежедневным встряскам тело – о другой. Одно стремится к звездам, второе – к уюту и тихой взбалмошной радости. Как последнее сочетается между собой? Не знаю. Но что оно, такое, бывает, теперь я знаю твердо.

### Глава 6

Проспав до обеда, я еще некоторое время валял дурака, собираясь с силами. Как одиноко, оказывается, одному. Не на кого сердиться, некем любоваться. Некому на жизнь жаловаться. Тоска. Глянув еще раз на отменные горно-морские пейзажи, я взял курс на дом, дав себе зарок обязательно вернуться сюда вдвоем с… кем-нибудь.

«Дом» – это в понятии страны, домой – то есть, к себе, в Россию, а уж в России, оказавшись над широкими безлюдными (по европейским меркам) просторами, сначала – в Запрядье, которое звало и манило к себе, как «Газпром» карьериста.

С высоты деревня казалась рассыпанным набором кубиков. Подлетая, я заглядывал в окошки. Из-за времени года и намного более раннего часового пояса, чем средиземноморская Франция, в домах горел свет.

Прикольно. Как в телевизоре. Реалити-шоу. Где-то пьют, где-то буянят, где-то читают, а где-то сами не могут оторваться от телевизора. Вот знакомую мне Саньку лупцует по закромам законный супружник. Вмешаться? Но у нее такое лицо, что не рискну лезть в чужие разборки. И правильно – Санька заняла круговую оборону, добралась до скалки и атака захлебнулась. Последовало контрнаступление.

А вот здесь…

– Стоп!

Корабль замер раньше, чем я открыл рот для произнесения этой команды. В глубине помещения под сводами низкого бревенчатого потолка, закутавшись в шаль, сидела Полина. Грустная. Сосредоточенная. Взгляд направлен в выключенный телевизор. К ней вошла женщина в платке и домашнем платье. Перекинувшись парой слов, они вместе занялись хозяйством.

Выбрав в огороде свободное местечко поближе к окнам, я вкопал в холодную осеннюю землю розовый куст.

Полина подумает, что это сделал Альфалиэль. Пусть. Если тот существует, он откроет ей истину. Не станет же бог присваивать чужие подвиги. Какой же он тогда бог? А если не существует – значит, со временем истина откроется сама. Я никуда не спешу.

А если она догадается, что это я…

Никчемные мечты ушли на второй план, когда рукояти управления послали корабль вверх. Итак, две главные цели: следователь и виновник наезда. План на день готов.

Машину следователя пришлось искать долго, ее не оказалось ни у работы, ни у дома. Удачу принес спиральный облет окрестностей. «Мерседес» с нужными номерами безмятежно спал на платной стоянке крайним во втором ряду.

Корабль опустился между стоянкой и высившейся напротив нее многоэтажкой. Хлопнула тетива, и протертая от отпечатков (на всякий случай) стрела сквозь сетку-рабицу полетела в дверь водителя. Стальное жало прошило железо и пластик дверцы насквозь, застряло только оперение. Если бы водитель был на месте, его печени несдобровать.

Веселыми огоньками загорелся в ладони оживленный телефон, пальцы прошелестели по кнопкам.

– Садиков у телефона, – отрапортовал следователь, ожидая, что теперь назовется звонивший.

– Сергей Алексеевич, – сказал я, не представившись, – знаю, что на вас оказывается давление по делу о наезде на женщину и вроде бы угоне орудия преступления. Со своей стороны прошу расследовать данный случай честно и справедливо. Это в общих интересах. И это – ваша работа, за которую вам платят зарплату. Помните, наше счастье в наших руках. И чужое тоже. Подумайте об этом. Кстати, брелок сигнализации у вас на машине с дальним действием?

Нажавший отбой палец еще некоторое время давил кнопку, отключая телефон совсем. Надеюсь, я не очень подставлю маму Анюты, используя ее номер. Даже если ее допросят вместе с дочкой, ничего нового обо мне не узнают. А когда у меня все получится – сочтемся.

Гм. Не «когда», а «если». Впрочем, я оптимист, причем деятельный. Где не удастся мытьем, возьму катаньем. Сусанна подтвердит, что вода камень точит, ведь изначально расстояние между нами с ней, как индивидуумами, и совместным барахтаньем измерялось парсеками. По результатам проведенного эксперимента заявляю официально: пространство и время не властны над человеком, если чего-то очень хочется.

Переходим ,как говорится, ко второй части Марлезонского балета. Через минуту корабль завис перед окнами Германа Кузьмича Филозова, владельца злополучного «Мурано», который сбил женщину. Я собрал волю в кулак. Начали.

Окна работавшего в охране человека оказались наглухо заперты. Балконная дверь тоже. Наверное, это у него профессиональное – следить за безопасностью даже тогда, когда не требуется. Ничего, мне хватит того, что балкон не застеклен.

На пол балкона упал маленький сверточек, а в моей руке застонал от производимого насилия телефон, полученный от Игорехи, другими словами – от организации-конкурента господина Задольского. Пальцы яростно давили цифры номера из досье. Если соперники запеленгуют и успеют прибыть быстро, контора Задольского станет защищать меня, чтобы потом перехватить. Как догадываюсь, в случае прямого столкновения они лучше отпустят ценного товарища, но не отдадут противнику. Сыграю на этом. А в суматохе улетучусь.

Летя сюда, я долго думал и в разных вариантах представлял, как лучше прищучить Филозова. Изначально созревший в воспаленных мозгах жестокий план рассыпался в прах. Восстала совесть. Первоначально, под действием эмоций, я хотел показать сбившей человека и скрывшейся с места преступления сволочи отснятый на Лазурном Берегу фрагмент с девочкой и предъявить очки, с которыми его родительница никогда не расставалась. И выбить необходимое признание. Вместе с обещанием уладить дело к удовольствию всех сторон.

Больше я так не думал. Готовясь к разговору, я пересмотрел запись с видеокамеры, и когда из переключенного на просмотр экранчика раздалось моим обесцвеченным голосом «Хочу послать видеописьмо родственникам и чтоб местная красавица передала родине привет»…

Не могу. Это бесчеловечно. Она – ребенок. Я бы за такое…

Камера вернулась в кладовку.

Другая дочка Филозова, от первого брака, жила в нашем городе, ее я тоже не стал впутывать в делишки папаши. Взрослые люди должны решать проблемы взрослыми методами. Родители за сына могут ответить, а дети за отцов не отвечают, это закон, за нарушение которого тоже нужно мстить. И тоже будет справедливо.

А дело уже завертелось.

– Здравствуйте, – сказал я в трубку, когда та четко выдала после трех гудков: «Филозов у телефона». – Меня зовут Олег. Тот самый, обвиненный в убийстве и краже документов. А ваше имя – Герман Кузьмич. Вы сидите в кресле напротив телевизора. В белой рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами.

Мужчина шарахнулся с прямой видимости. Мне было все равно, впечатление произведено. Пусть думает, что с далеких соседних крыш в него целится снайпер.

– Простите, по красноречивому молчанию я слышу, что вы меня узнали. Сильно Задольский свирепствует?

– Не очень. При случае закатает в асфальт. Кожу сдерет. Живьем зажарит. Не больше. Он человек добрейшей души, мухи не обидит. Если та в суп не гадит.

– Спасибо на добром слове, буду иметь в виду. А вообще, я не по его душу, а по вашу. Вы покалечили женщину. Если бы записи с места происшествия непонятным образом не стерлись, я принял бы версию об угоне. Но они стерлись. Ничего не хотите сказать по этому поводу?

– А вы? Чувствую, у вас есть, что сказать.

– Увы. У вас на балконе лежит маленький сувенир. Простите, я не должен был его привозить. Это не давление и тем более не угроза. Просто демонстрация возможностей противной стороны, которую вы зовете быдлом и в грош не ставите.

Герман Кузьмич осторожно переместился к балкону, встал сбоку около дверного косяка и, медленно присев, снизу выглянул сквозь стекло.

Роговые очки в целлофане заставили его побелеть.

– Что с ней?!

– Мир жесток. Вы тому пример. Сбитая вами женщина лежит при смерти, у нее проблемы, а у вас… их не будет, если вы поступите по совести. Не прошу большего. Просто по совести.

– Признания ждете? Разговор, как понимаю, записывается?

– А мне, например, совершенно не интересно, записываете ли его вы. Мне интересно, что о совершенном вами говорит ваша совесть.

– Позволь вопрос, Олег. Ничего, что на «ты»?

– Учитывая разницу в возрасте – пожалуйста.

– Как ты удрал от наших ребят? Никто не видел. Даже перекрестные камеры слежения ничего не засекли.

– Само как-то получилось.

Сверху мне стало видно, как за углом, на параллельной улице, высаживается десант живой мебели – шкафов, комодов, сервантов и прочих крупногабаритных одушевленных предметов с пистолетами на внутренних сторонах створок. Командовал шкафами гнусавый секретер:

– Где-то здесь. Брать осторожно! Живым!

– Интересно, что скажет обо всем этом Василий Платонович, – вбросил я пробный шар.

Собеседник удивленно застыл. Даже показалось, что поперхнулся.

– Знаешь Василия Платоновича? Понятно, почему легко ускользал. С такой поддержкой…

Больше он ни слова не прибавил. Загадочный Василий Платонович в очередной раз помог мне мифическим существованием, не сообщив принадлежности к какой-то конкретной структуре.

– Я больше не появлюсь на вашем горизонте, – сказал я, наблюдая за копошившимися внизу громилами. – Обещаю. Только прошу подумать: если бы в реанимации оказался ваш родственник – что бы вы предприняли? До свидания.

Палец держал «отбой», пока трубка не пропела арию умирающего лебедя. Тогда я запустил мобильник подальше, за линию рассредоточившегося оцепления. Пусть ищут.

### Глава 7

При подлете сердце радостно забилось – подаренный куст стоял на месте, радовал глаз и цвел, невзирая на холод. Я приблизился настолько, чтоб заглянуть в окно. В комнате друг напротив друга стояли двое. Оба на нервах. Взгляды напряженные, обозленные. Позы – будто убить друг друга готовы.

В доме о чем-то жарко спорили Полина и мой сослуживец. Игореха размахивал руками, то ли виновато, то ли собираясь ударить. Полина большей частью молчала и уничтожала противника взглядом. Наоравшись, Игореха удалился. Полина без сил опустилась на скамью. Хлопнула входная дверь. Игореха вышел из дома.

Мое внимание не отрывалось от окна: Полина принялась лихорадочно собираться куда-то. Через минуту, в знакомой уже фуфайке поверх сарафана и в сапогах ладная фигурка появилась во дворе. Улыбнувшись моему цветку, Полина вышла через калитку, улочка повела ее к концу деревни.

Хотелось верить, что Полина все поняла, по волшебному подарку догадавшись о моем желании встретиться. Назначенные время и место для обоих тайны не составляли: полночь, поляна с кострами.

Тьма на душе развеялась, ночь раскрасилась огнями внутреннего салюта. Я умиленно следил за лучом в темном царстве, который пробирался туда, где мы встретимся. Скоро. Очень скоро. Можно даже помочь, чтобы звенящие нервы случайно не порвались, выдавая рулады жуткой какофонии, звучавшей в моих ушах маршем победителя. Что бы кто ни говорил, а жизнь прекрасна.

Была. Из черноты противоположного домика выдвинулась тень. Парень. Городские пижоны возможности пофорсить не упустят; этот же явно местный, одет по-деревенски удобно. Ни слова не говоря, он пристроился за Полиной метрах в двадцати – вразвалочку, с ехидной улыбочкой, нисколько не скрываясь.

Я последовал за… нет, над ними. Точнее, чуть выше. При желании можно было погладить волосы Полины.

Она обернулась:

– Куда собрался?

– Тот же вопрос.

Парень был ниже Полины, но крепкий и, как видно, задиристый.

– Я в лес. Травку одну набрать надо. Лечебную.

– Значит, и я в лес.

– Следить поставили?

– Твой брат просил.

– А если я в свою очередь попрошу отстать от меня?

– Если очень-очень попросишь…

– Урод.

Полина отвернулась, сапоги продолжили чавкать в сторону леса.

Парень не отставал. Шли долго. Несмотря на окутавшую мир темноту, Полина уверенно двигалась вперед.

– Отвернись, – сказала она на третий час молчаливых хождений зигзагами.

– Чего это?

– Писать хочу.

– Никто не мешает, темно. Заодно и я деревца полью.

Парень бесцеремонно полез в штаны, через миг послышалось журчание.

Полина проскрежетала зубами, но и ей пришлось присесть за соседним кустиком. Организм требовал, а соглядатай был непреклонен.

– Урод. И как только Настюха с тобой живет.

Настюха? Вспомнилось появление Насти на ночном сборище: «Филька, скотина, никак не вырубался…» Затем: «Настюха, медь твою через коромысло! Ноги в руки и ко мне, паршивка!»

Я его узнал. И стало понятно, почему не узнал сразу. Филька сбрил бороду, оттого лицо резко помолодело. Он был одним из убийц прежнего владельца медальона.

Странная парочка углубилась в лес.

– Как ты свою травку в такой тьме искать будешь? – ядовито осведомился Филька. – У тебя в роду были совы?

– Зато уродов не было.

Когда до «нашей» поляны на берегу оставалось совсем немного, Полина свернула в сторону.

– Здесь.

– Это хорошо. – Филька с удовольствием плюхнулся на землю. – Ищи. А я за тобой понаблюдаю, чтобы чего лишнего не нашла.

План Полины провалился окончательно. Для виду она побродила по темной опавшей листве, но, в конце концов, прижав ладонями низ фуфайки, опустилась на поваленное дерево напротив преследователя.

– Не нашла.

– Так и думал.

– Все ты. Тонкие материи не терпят чужого присутствия.

– От тонких материй дети не родятся, – странно ухмыльнулся Филька. – Замерзла?

– Только тронь, кобелина.

– Я про костер. Разжечь?

Полина не возражала. Ей стало все равно. Проходя мимо, Филька нарочно коснулся пятерней ее кожи.

– Холодная, как водка из морозильника. Чего творишь? А мне потом за тебя отвечать?!

Он грубо обхватил Полину сзади, вроде как согреть. Именно, что «вроде». Согревают не так. Полина стала вырываться. Филька применил силу. Со скрученными руками Полина теперь едва могла пошевелиться, глаза с ненавистью косились на оказавшееся рядом лицо, до которого не могли достать зубы.

– Ух, какая горячая штучка. – Филька довольно оскалился.

– Отпусти!

– Я же только руки погреть. Люди должны помогать друг другу, слыхала? О твоей горячности слухи ходят…

– Отпусти, говорю!

– А если нет?

– Все Настюхе расскажу!

– Спорим, не расскажешь? Согласись, Настюха зыркалки-то тебе повыцарапывает, коли узнает.

Тело в его руках дернулось, тиски в ответ сжались еще крепче.

– Мерзавец!

– И что?

– Тварь! Подонок! Урод!

– Ну-ну, проявляй фантазию. Что-то все мелко, неказисто. И повторяешься. Скажи что-нибудь покруче, чтобы проняло. – Руки Фильки стали забираться глубже под распахнутую фуфайку, задирая сарафан.

Полину перекосило:

– Сейчас мотню оторву, бздюк!

– Уже лучше.

– Игорю расскажу!

– Совсем хорошо.

– Ау! – крикнул я, выпрыгивая в лес из корабля. – Есть кто?

Филька отпрянул, Полина быстро оправилась.

– Здравствуйте! – Я проявился из тьмы. – Наконец-то!

– Заблудился, что ль, малахольный? – настороженно прищурился Филька.

– Не-е. У меня машина. Во-он там. – Я неопределенно махнул рукой в лес. – На трофи-рейд приехал, решил заранее трассу осмотреть. И вот.

– Значит, все же заблудился?

– Потерялся. С дороги сбился.

– А чего ночью поперся? – подозрительно уставился Филька.

Он шагнул вперед и занял место между мной и Полиной. Как бы защищая. Полина не возражала, она даже спряталась за его спиной. Логично. Вдруг перед ней маньяк? Мало ей одного рядом.

– С вечера ищу кого-нибудь.

Филька хмыкнул:

– Подтолкнуть, что ль, надобно?

– Я и говорю.

– Показывай. – Он обернулся к Полине. – Пойдешь с нами. Или могу отвести к брату, а человеку помочь потом.

– Не надо к брату.

– То есть, про сегодняшние травки он не в курсе?

Полина вздохнула. Мы поплелись в лес.

Гуляние по бурелому ночью – не лучшее занятие. Я постоянно спотыкался обо что-то, рядом чертыхался Филька. Полина держалась позади.

– Теперь действительно заблудился, – сказал я минут через двадцать.

– Балбес, – добродушно ругнулся Филька. – Как зовут-то?

– Олег.

– Меня – Филя. – Полину он не представил. – Сделаем так. Разведем костер, посидим, подумаем. Может, вспомнишь, куда идти. А нет – выведу к деревне, оттуда до ваших покатушек прямая дорога через поле.

– Прямая? – удивленно воззрился я. – Из Запрядья? В четырех местах развилки, а дальше – речка, тупик. Только через трассу, по параллельной…

– Проверка, – хмыкнул Филька. – Значит, точно пробовал проехать. Но через поле тоже можно. На речке, к твоему сведению, есть брод, ниже по течению.

– Насколько глубокий? – Я вошел в роль.

– Наши деревенские на своих колымагах ездят, и ничего.

Филька огляделся на открывшейся полянке. Место, как видно, было ему хорошо знакомо. Разворошенная листва полетела в сторону, под ней обнаружилось старое кострище.

– Помогай, водила с Тагила.

Мы с ним накидали хвороста и сухостоя. У Фильки нашлись спички, а пока он разжигал, я присел на упавшее дерево около Полины.

Филька мгновенно нарисовался рядом, его широкий зад втиснулся между нами. Втроем стали смотреть на костер. Повеяло теплом.

– Будете? – Филька достал из-за пазухи фляжку.

Пахнуло спиртом. Полина отвернулась. Я тоже отказался.

– Ну, чтобы всем и всегда. – Филька отпил. – С Божьей помощью, не пропадем.

Он умолк.

– Олег, ты веришь в Бога? – обратилась ко мне Полина.

Филька настороженно заерзал. Я ответил:

– Не воцерковлен, но… Постараюсь объяснить. Видишь эти ботинки? – Я вытянул ноги. – Их сделал обувщик. Я его не знаю, никогда не видел, вряд ли когда-то увижу, но знаю, что он существует. Потому что существуют ботинки. Так же с миром вокруг.

– Его зовут Альфалиэль, – сказала Полина.

– Знаете что, ребята. – Происходящее надоело Фильке, он поднялся. – Пошлите-ка в деревню.

Раскиданный костер, умирая, обидчиво зашипел, в ответ был затоптан сапожищами и присыпан землей. Полину Филька поднял за руку и потащил за собой, я двинулся замыкающим.

– Обо всем, что мы знаем о мире, мы только думаем, что знаем, – произнесла Полина как бы в сторону, плетясь за прокладывавшим дорогу Филькой. – Все придумано торгашами от власти и ради власти – в борьбе за деньги и влияние. Истории нет, она придумана от начала до конца. Врут все.

– Ты сторонница альтернативной истории?

– Они тоже врут, потому что основываются на тех же фактах, только толкуют иначе. А факты – вовсе не факты, просто историки договорились считать их фактами.

– Хватит человеку голову морочить, – встрял шагавший напролом Филька, смачно сплюнув сквозь зубы.

– Почему же, мне интересно, – сообщил я, ступая след в след за Полиной.

Кто-то скажет, что фуфайка и сапоги не красят женщину. Мне жаль тех, кто так думает. Красивую женщину красит все. Красота не в линиях, она в том, как человек их видит. Я видел не фуфайку, а красоту, и никто не сможет мне доказать, что это не так. Свидетельство – перед глазами.

Полина улыбнулась поддержке.

– Тогда пример. Слышал про Александрийский маяк?

– Одно из семи чудес света, – кивнул я.

– Расскажу его судьбу по официальным источникам. Подчеркиваю – по всеми признанным источникам, к которым у историков нет претензий. Триста шестьдесят пятый год нашей эры – землетрясением разрушен Александрийский маяк, невероятное для тех времен сооружение высотой сто восемьдесят метров. Четырехсотый год, то есть прошло тридцать пять лет: тот же маяк, целый и невредимый, снова упал. Шестьсот сорок второй год – по арабским источникам, маяк спокойно выполняет свою функцию. Год примерно семисотый – маяк опять уничтожен. Семьсот девяносто шестой – маяк остался без верхушки. Восемьсот пятидесятый – маяк сносят в поисках клада, который будто бы зарыт в подземелье. Восемьсот восьмидесятый – верхушку маяка переделывают в мечеть, но ее рушит налетевший ветер. Девятьсот пятьдесят шестой – землетрясение уничтожает верхушку маяка, остальное идет трещинами. Тысяча сотый год – от маяка ничего не остается после землетрясения, на его месте воздвигают мечеть. Тысяча сто семьдесят пятый – европейский нотариус Бурхард по пути к Саладину описывает спокойно действующий маяк, а в тысяча сто восемьдесят третьем то же самое удостоверяет путешественник ибн-Джабар. Год одна тысяча триста третий – маяк падает во время землетрясения. Тысяча триста двадцать шестой – это уже просто смешно – маяк снова падает во время землетрясения. Тысяча триста семьдесят пятый – уже не до смеха: маяк в седьмой раз разрушен землетрясением. Причем, надо заметить, за все время его ни разу не восстанавливали. Падает всегда один и тот же, тот, древний. Тысяча четыреста восьмидесятый…

– Еще не все?!

– В этом году султан Египта из развалин маяка строит форт, который сохранился поныне.

– Уф… – вздохнул я с облегчением.

Даже Филька улыбнулся.

Полина продолжила:

– На карте тысяча пятьсот семьдесят пятого года маяк стоит на месте. На карте тысяча шестьсот восемьдесят третьего – тоже, напротив дворца правителя, даже отражения в воде нарисованы. Карты детализированы, все остальные постройки находятся на своих местах, не доверять картографам резона нет.

– Как это понимать?

Полина пожала плечами.

– Спроси у историков.

– Пришли. – Филька остановился. – Вон твоя дорога.

Мы оказались на окраине Запрядья. Полина бегом бросилась к своему дому.

– Спасибо, – сказал я, не особо рвясь отправиться в указанном направлении.

Пришлось. Через пару десятков метров, когда меня скрыла тьма, я побежал через лес назад и успел увидеть, как Филька, не догнав Полину, чертыхнулся и отправился к себе. Тогда я вышел на тропу, которой прибыли, глянул в дремучую тьму… и вздохнул, кляня себя.

Существует в мире замечательное правило: сначала думать, потом делать. И еще одно: чтобы легче найти, запоминай, где оставил.

### Глава 8

Корабль я нашел под утро. Едва не отчаялся. Каким-то чудом в нужный момент я свернул в нужную сторону – вот он, голубчик, ждет, миленький. Может не чудо заставило меня свернуть, а медальон? Знать бы. Если да, то у меня появится недурной навигатор. Только бы инструкцию где-нибудь найти, потому что практиковаться во вторичной потере и обнаружении невидимого корабля не хотелось.

Я вздремнул часик – больше не смог, подняли жажда жизни и виртуальное шило с другой стороны переда. Рановато, конечно, но следовало позвонить Анюте. Я включил телефон.

– Привет. Это Олег.

– Привет! У нас новости! Представляешь, он пришел с повинной. Владелец машины. Никакого угона не было. Теперь он под подпиской о невыезде ждет суда. А нам с мамой он оплатил операцию в Германии, собираем документы!

– Видишь, как все замечательно устроилось.

– Следователя сменили. Прежний ушел в запой.

– Бывает. Надеюсь, новый окажется честнее.

Поколебавшись, Анюта решилась:

– Это ты устроил?

– Какая разница? Хорошо, что у тебя все налаживается.

Я собрался отключиться, Анюта остановила:

– Постой. Ты спрашивал…

– Если думаешь, что я только поэтому… До свидания.

– Да подожди же. – Она грустно помолчала. Наверное, собиралась с силами. – Там только ужасные слухи. Катенька рассказывала…

– Катенька?! – Меня словно утюгом огрели. – Такая…

Я возбужденно обвел рукой в воздухе воображаемый силуэт. Ладонь нарисовала что-то невысокое, крепенькое, аппетитное. Вспомнив, что собеседница не экстрасенс и жестов не видит, я пояснил:

– Смешливая, тихая, лет пятнадцати?

– Шестнадцати. Моя двоюродная сестра. Ты ее знаешь?

Я поперхнулся.

– Видел.

Анюта немного помолчала, но, в конце концов, продолжила:

– Некоторые деревенские девушки…

– А замужние?

Анюта нервно отреагировала:

– Ну да, а что? И замужние тоже. Они объединились в этакий… кружок по интересам.

– Если боишься сказать, что они там танцуют раздетыми, то не стесняйся, мне это уже известно.

– Позволь спросить…

– Откуда знаю? Пролетал мимо. На вертолете. Случайно увидел. Собрались, мантры поют, руками машут. Так в чем же там состоит главный интерес?

– Стоп. Ты сказал, видел Катеньку?

– Ну.

– Значит… она тоже?! – голос Анюты задрожал. – Аська, мерзавка… Предупреждала ведь ее, чтобы и мыслей таких… – Анюта внезапно вспомнила про меня. – Аська – тоже двоюродная сестра, старшая.

– Все же, для чего они…

– Новый взгляд на мир. Новое мироощущение. Новая история. Этот голос, который возникает прямо в твоей голове…

– Ты тоже слышала его?!

– Больше ничего не скажу! – Во вдруг накатившем бешенстве Анюта отключилась.

– И тебе до свидания, – сказал я умолкшей трубке.

Интересно, заметит ли Анюта, что, глядя с пролетающего вертолета, я каким-то неведомым образом узнал имя ее сестренки. Вряд ли. А если и заметит – какая разница?

Корабль взял курс на город, и через минуту я входил на стрельбище.

– Привет. Пролетал мимо, решил проведать. Челеста освоилась? С обязанностями справляется? Как ей здесь? Думаю, скоро заберу.

Впуская, Руслан как-то странно глянул на меня, его глаза убежали в сторону.

Сердце сжало тисками. Ноги едва не перешли на бег. Полы оказались гулкими и отдавали сотрясающими басами. Или это был пульс? Дверная ручка каптерки почти выворотилась с мясом, хотя была не заперта. Дрожавшая Челеста, вся в слезах, забилась в угол дивана как в последнее прибежище, ее голова даже не поднялась посмотреть, кто пришел.

– Челеста?! Что с тобой?!

Неверяще вскинулись красные глаза, Челеста с рыданиями кинулась мне на шею. Пришлось подхватить на руки, чтобы не рухнула на подкосившихся ногах.

В двери осторожно возник Руслан.

– Это не я, – первое, что сказал он. – Сейчас все расскажу. Просто выслушай.

И я выслушал. С содрогающимся тельцем в руках. С ядом в крови. С жжением в жаждущих действия ногах.

– Я работаю посменно, – быстро говорил Руслан, – то менеджером в автосалоне, то здесь. И Лаврик, мой сменщик, так же.

Я не стал уточнять, Лаврик – имя, прозвище или фамилия. Успею. Я слушал.

– Знаешь, иногда здесь бывают довольно нескромные игрища…

Я хмуро кивнул. То, что мы видели сверху с Челестой, как раз входило в эту категорию.

– Вчера была Генкина смена…

– Генка – это Лаврик?

– Да, – подтвердил Руслан.

Значит, фамилия. Вместе с именем они намертво отпечатались в мозгу.

– Генка – фанатик пейнтбола. Он принес маркеры, пригласил друзей. Многие пришли с девушками. Придумали игру: девушки одевают защитные костюмы и в дальней части стрельбища бегут по очереди от стенки до стенки, а мы, для большего веселья мешая друг другу, палим по ним из маркеров. Цвет краски у каждого свой. За каждое попадание сраженная девушка целует удачливого стрелка. Челеста, наша всегдашняя зрительница, тоже присутствовала.

– Поясни насчет всегдашней зрительницы.

– А чем ей еще заниматься? – оправдываясь, вскинулся Руслан. – У нее появилось постоянное место на скамье под навесом. Сидела, смотрела. И тренировки, и междусобойные соревнования. Я, к примеру, учил ее стрелять из лука… – Он немного смутился. – Лаврик – из своего любимого маркера. Гусейн – из пневматики…

Ох, и оставил же я птичку в гадюшнике…

Насколько смог, я взял себя в руки, молча бурля в ожидании продолжения.

– Позавчера мы предложили Челесте турнир в ее честь. – Руслан еще больше смутился, красноватые щеки совсем покраснели. – За поцелуй победителю.

– Она согласилась?!

– По-моему, с радостью. В любом случае – не отказалась.

– Откуда знаешь? Кто-то выучил язык, принесли словарь или привели толмача?

– Я довольно сносно владею английским, намного лучше нее. С грехом пополам объяснялись.

– Кому достался приз?

Руслан машинально сделал шаг назад.

– Мне.

– Она плачет поэтому тоже?

– Что ты!

– Дальше. По делу.

– Мы предложили ей поучаствовать в новой игре, с которой я начал. Ей дали костюм, и она собрала больше всего попаданий.

Я помрачнел. Руслан виновато отступил еще, почти скрывшись за дверью.

– У нее привычки другие, совсем не для нашего менталитета. Увидев кого-то, она здоровается и норовит поцеловаться со всеми пришедшими, невзирая на пол и присутствие вторых половин. Причем, целуется дважды: когда люди приходят и когда уходят. Да еще по многу раз. Как поведал «Яндекс», это у итальянцев национальное. А нашим парням как реагировать? Генка принял поцелуи за приглашение. Утром я застал здесь вот это. – Покрытая веснушками рука указала на вздрагивавшую в плаче Челесту.

Чтобы не взорваться, я отвел взгляд. На такое нельзя смотреть безучастно.

– Где он сейчас? – выдавило перехваченное горло.

– Только что ушел к остановке на углу.

– Как он выглядит? Не важно, Челеста покажет. Мы уходим. Полицию вызывал?

– Нет. Ты же говорил – у нее проблемы.

– Лаврик на это же надеялся?

Рыжий отвернулся.

Еще поговорим. Когда я буду в состоянии.

Обняв Челесту, я бережно повел ее к выходу. Взгляд боялся останавливаться на ней, чтобы не сорваться на невозможное – мужские слезы. Еще не хватало. А держаться было все труднее.

Необходимо выпустить чувства наружу. Сделать это проще простого: мужчина обязан защищать женщину, а если не получилось, то отомстить. Око за око, один из главных постулатов Завета. Пусть Новый Завет не совсем с этим согласен, но прежний вроде как тоже в силе. Все, кончаю мешать Божий дар с яичницей, пора переходить от слов к делу.

– Этот? – Из корабля я показал всхлипывавшей Челесте наружу. – Хи?*

*(Он?)

Она инстинктивно отшатнулась. Ясно.

Высокий крепыш в кепке одиноко маячил под навесом автобусной остановки. Мясистый нос, накачанная шея, пустой взгляд. Не люблю таких. И не говорите мне, что это кипят эмоции, потому что когда эмоции, тогда просто ненавижу!

Корабль завис над остановкой.

– Лаврик?

– Что? – Он принялся озираться. – Кто?

– Подойди к столбу.

Осторожный детина сделал два шага, но не к столбу, а наоборот.

– Кто зде…

Этого оказалось достаточно. Я высунулся и, подхватив под мышки, резко втянул тяжелое тело внутрь. Одновременно корабль получил приказ обездвижить постороннего.

Счастье, что корабль признал опасность и команду исполнил. А если бы нет?! Как же мы все крепки задним умом. В следующий раз буду думать…

К черту. Следующего раза не будет. Думать надо до проблем, а не после. Это единственный путь, чтобы их не было.

Мои нервы корабль не волновали, но, похоже, в голове Лаврика происходило что-то, что напрашивалось на реакцию техники, и для меня все закончилось хорошо. Я ткнул новоприбывшего мордой в пол, чтобы он ничего не увидел. Рукоять управления проложила курс на расположенную неподалеку заброшенную стройку.

Банально, но миг полета показался вечностью. Бетонный пол одного из этажей недостроенной многоэтажки вздрогнул от упавшего тела, которое тут же стало брыкаться. Я спрыгнул рядом.

Челеста осталась внутри. Нечего ей смотреть на такое.

Мыслей, если это можно назвать мыслями, возникло и упорно дралось за первенство всего две: подвесить за причиндалы к стреле башенного крана, чтобы, когда оторвутся, гаденыш отправился в ад с наибольшей скоростью, или просто отрезать их на фиг. Такому человеку (странно применять к моральному уроду высокое слово, но пока оставлю, чтоб не забывать, что я тоже человек) от них одни неприятности, лучше сразу избавить. Всем станет лучше. Если это существо в образе человека выживет.

Определение найдено. «Существо в образе человека». На душе полегчало, можно переходить к делу.

– Ты чего?! – заорал Лаврик оттаявшими голосовыми связками. – Совсем, что ли?!.. Из-за этой подстилки? Да она сама…

– Не сама.

– Думаешь, если на меня пальцем показали, так остальные просто ангелы, и один только Лаврик виноват?

Ненавидящий лжет, бубнил я себе библейскую правду, стараясь не вдумываться в то, что слышал.

На полу валялся ржавый гвоздь с большой шляпкой. В голове сверкнула идея, гвоздь занял место в моем кармане, а я привалил морального урода к деревянным козлам, на которых что-то пилили строители – теперь его руки, закрепленные позади невысокой конструкции, едва могли двигать пальцами. И по ним, чтобы не двигались, тоже хотелось двинуть.

А он не унимался:

– Ты, вообще, знаешь, на кого батон крошишь, да еще из-за какой-то потаскушки?

– Заткнись, выродок. Она не потаскушка.

– Ты бы видел ее, мокрую, хлюпающую, когда показывала небо в алмазах…

– Заткнись.

Лаврик не затыкался.

– Думаешь, ты ей нужен? Ей все нужны! Это же просто оболочка с медом внутри, везде вывешен белый флаг и принимают как родного. Сначала она, конечно, ломалась для виду, играла в недотрогу…

Ему зачем-то требовалось довести меня до белого каления, вывести за пределы гнева. Это что – такая защитная реакция? Умолять о пощаде некий аналог совести не позволяет (настоящей совестью в рассматриваемом организме не пахнет), поэтому надо все испортить окончательно, чтобы потом вывести к чему-то несерьезному и достойному прощения. Если так, то логика поведения правильная. Он молодец. Одна ошибочка: со мной финт не пройдет.

Кулак со всей мочи навестил чужие зубы, прекратив поток мерзости. Костяшки пальцев взныли, у нас обоих что-то хрустнуло. Пальцы частично отнялись. Зато Лаврик, наконец, умолк.

Мне на глаза попалась валявшаяся в углу, под неоштукатуренной стенкой, доска длиной около метра. Я принес ее и вставил как распорку между ног человекоподобного существа, которое еще вчера выдавало себя за человека.

– Фтой, офтанофифь! Ффе фоффем не так!..

От удара ноги голова Лаврика откинулась назад.

Под окном в ошметках гипсокартона валялся строительный нож, похожий на усиленный канцелярский. Сточенное лезвие было насмерть зазубрено, словно им пытались кроить железо, однако нож оставался ножом и при должном желании мог выполнить свою функцию – я с трудом, но все же разрезал им середину брюк страшно мычавшего Лаврика. Тот делал страшные глаза, но внятно говорить не мог, не давал рот, полный крошева из зубов и крови.

Добравшись до главного, одной рукой я потянулся за обломком кирпича, другой достал из кармана гвоздь. Брезгливо откинув сморщенное уродство краем кирпича и примерившись, я с силой вбил гвоздь сквозь мошонку. Смесь рева-стона сотрясла стройку. Я поднялся.

В судорожно цапнувшие пальцы Лаврика упал строительный нож. С веревками и человеческими тканями хлипкий инструментик справится, а с железным гвоздем – никогда.

Внизу быстро растекалось бурое пятно.

– Захочешь жить – поймешь, что надо делать.

И я ушел.