I

Каждая история имеет своё начало, для меня она началась почти двадцать лет назад, в тот момент когда я по состоянию здоровья вынужден был переехать в деревню на севере острова.

Мне было десять лет, когда с начала учебного года меня начали мучить ночные кошмары. Знаю, такое в детстве случается со многими – кого-то пугает страшная книга, или просмотренный перед сном фильм, и вот уже начинается долгий период бессонницы и беспричинных страхов. Я ничего не помню о том, что же стало причиной моих кошмаров, да и с тех пор моя детская гибкая память стала мне изменять. Учеба начала даваться хуже, отношения с новыми одноклассниками я никак не мог наладить, так как банально не мог запомнить их имена. Уж очень часто с тех пор мне приходится извиняться за свою плохую память, хоть и стараюсь не злоупотреблять этим оправданием чтобы не создавалось впечатление что я давлю на жалость.

А вот ночные кошмары, мучившие меня в то время, я помню очень хорошо, несмотря на их великое множество. Если перевести это на современный торговый язык, то разнообразие и многогранность стандартных детских кошмаров можно представить как киоск на въезде в деревню, в то время как мои кошмары тянули на целый супермаркет Tesco. Что только не заставляло меня просыпаться по ночам – множество сценариев собственной насильственной смерти от рук безликих фигур, чудовища с потной шерстью и острыми зубами, горящие глаза в темноте, один прямоходящий оборотень преследовал меня во сне два месяца с небольшими перерывами, я постоянно терялся в безлюдных лесах, когда убегал от незримого ужасного.

Период кошмаров никак не хотел заканчиваться и становилось только хуже. Теперь я, как какой-то дошкольник, оставлял в своей комнате включенную настольную лампу, которую отец принес мне из своего кабинета. На это пришлось пойти, так как я начал жаловаться на кошмары, которые теперь начинались до погружения в сон, стоило закрыть глаза, как перед моим взором в кромешной темноте материализовывались белесые фигуры, и так как мой мозг ещё не погружался в стадию быстрого сна всё это происходило в полной тишине, которую изредка нарушал шум проезжающих машин за окном. Здесь был задействован только обман зрения. Эти фигуры не рычали, как мой частый гость оборотень, но мне казалось что сами они определенно двигались под музыку, слышную только им, тёмные силуэты с бледными лицами и поднятыми вверх полусогнутыми руками будто вальсировали, но никогда не приближались ко мне, а только смотрели немигающим взглядом и переступали с ноги на ногу. Лица их сложно описать, они почему-то казались мне старушечьими, хотя на них не было морщин, уголки губ никогда не двигались, и моему внутреннему взору очевидно представали носящие маски. Кто был под этими масками наверно уже не важно.

Хорошо помню тот день, когда отец отдал мне свою лампу. Я нашел его в гараже, он стоял у своего верстака в клетчатой рубашке с закатанными рукавами, густые темные волосы на сильных жилистых руках сливались с побледневшими татуировками – названиями любимых рок-групп, которые он набил в годы службы в армии, очевидно в то время он очень скучал по своим любимым пластинкам. Отец ловко орудовал наждачкой, полируя край зеленого стеклянного абажура, который весь был покрыт маленькими острыми зубчиками, о которые ребенок, то есть я, легко мог разодрать свои пальцы.

Интересно что мои сверстники и наши родители гораздо серьезнее относятся к технике безопасности, чем старшее поколение. Стоит приехать в деревню к бабушке с дедушкой, и только после долгих споров дед соглашается с тем что оголенные провода, которые начали вылезать из выключателя не есть норма и, так уж и быть, ради безопасности внука или внучки, которые боятся оплавленных от старости выключателей, он всё подлатает. Но некоторые считают что то как носятся с детской безопасностью сейчас, аукнется нам в будущем в виде изнеженного и несамостоятельного поколения, так это или нет, мы узнаем не скоро.

– Ты уже взрослый, и пора поставить тебе в комнату солидную лампу, – сказал отец и уже с чуть меньшим воодушевлением добавил, – раз уж бледный ночник в виде доброй улыбающейся луны не помогает.

Себе в кабинет отец поставил новую лампу, но уже с красным абажуром. Ни в гостях, ни в школе я больше нигде не видел такого света. Страницы книг окрашивались в нежный розовый цвет, от этого бледно-красного света, заливавшего комнату, мне становилось очень спокойно. Я будто оказывался на океанском берегу во время заката, когда красное солнце погружается в неподвижную воду. Но мама говорила что красный цвет – это плохой выбор, ибо он повышает уровень агрессии и голода, позже отец поддался на уговоры и сменил лампу на обычную и классический желтый уже не вызывал возражений.

Теперь, ложась спать, я включал зеленоватый свет, и когда он немного просачивался даже через закрытые веки, на его фоне танцующие зловещие фигуры почти исчезали и становились уже совсем не страшными.

Конечно родители не остановились на том что поменяли иллюминацию в мой комнате. Их всерьез беспокоило что я не высыпался и это отражалось на моем настроении и успеваемости. Первый врач к которому меня привели просто выписал мне снотворное и не увидел в моём состоянии никаких особых проблем. Второй специалист, к которому мы обратились, был наш школьный психолог.

Мои не особо религиозные родители отдали меня в местную христианскую школу. В принципе, ничего плохого о ней сказать не могу, ещё рано спорить о вреде консервативного воспитания, давайте подождем и посмотрим, чем увенчаются проекты либеральных школ, где детям можно спать на уроках и получать похвалу за необычный, но неправильный подход к решению заданий.

Эту школу заканчивал и мой отец и с большим теплом отзывался о ней. Правда, единственное, что он запомнил из школьной программы, это курс истории. Именно истории была посвящена большая часть книг в его кабинете. Правда, книг по истории римской империи, истории церкви, и даже посвященных нашему острову, у него в библиотеке было крайне мало, его больше привлекала эпоха накануне открытия бронзы. Да, честно говоря, он совсем позабыл библию, как забывал всё ненужное Шерлок Холмс. Но именно после нашего совместного похода к школьному психологу я впервые услышал гневные слова о школе.

Тот семейный визит к миссис Мартин лично я совсем не помню и знаю о тех событиях из рассказа родителей.

Миссис Мартин я видел до этого всего пару раз, она была довольно молодая, чуть за тридцать, высокая, стройная, с бледной кожей, не знавшей загара, длинные пышные черные волосы она собирала в хвост, большие зеленые глаза казались еще больше из-за круглых очков, что придавало ей чуть удивленный вид, хотя, на самом деле она была человеком невозмутимым. Вот только улыбка у неё была чуть вымученной, ну, не умела она улыбаться, да и поводов не было, но человеком она была доброжелательным и боялась что без улыбки этого никто не заметит. Как и многие психологи она была немного нервной, постоянно поправляла без надобности пару значков на лацкане своего шерстяного серого костюма, особенно значок местной христианской молодежной организации с крестиком, видимо переживала что крест повернулся набок.

Её крайне обеспокоил мой внешний вид – воспаленные красные глаза, бледная кожа, и конечно моя успеваемость, резко ухудшившаяся в последнее время. В таких случаях педагоги начинают подозревать что в семье происходит самое худшее. Миссис Мартин внимательно выслушала рассказ моей мамы о визитах к врачу за снотворным и заострила внимание на моих кошмарах. Она села на диван рядом со мной и попросила подробнее рассказать о моих собственных переживаниях. Я пересказал ей свои кошмары, правда, бессознательно опустил все сны с мучительной смертью, где я перед пробуждением вижу как из-под торчащего из меня ножа или из раны, нанесенной чудовищными когтями, на мою правую ладонь бежит струя крови. Свой рассказ я больше строил на описании внешности сущностей, являвшихся во сне. Похоже, обилие образов привело её в лёгкое замешательство, покрутив значок, она не нашла ничего лучше чем сказать:

– Простите, в личном деле ученика я увидела, что вы поженились уже после рождения мальчика… И к тому же, он до сих пор не крещен. Конечно, мы меняемся, меняется мир, и мы уже не предъявляем такие строгие требования к ученикам, но не пора ли вам покрестить сына? Сейчас об этом не принято задумываться, но такие дети находятся, если можно так сказать, в зоне риска, это очень лёгкая добыча для Сатаны.

В те времена до наших краев ещё не добралась «сатанинская паника», разговор проходил вполне спокойно, и, если кому-то покажется верхом неприличия заводить такие разговоры в светском обществе, то вы слишком строги. Разговор не выходил за рамки приличия и вполне мог закончиться без происшествий, если бы не моё самочувствие. После упоминания имени Сатаны меня начало мутить, в глазах потемнело, взрослые начали двоиться и размываться у меня в глазах, не успел я дважды моргнуть, как меня начало трясти, я согнулся словно тряпичная кукла пополам, и, против моей воли меня вырвало на юбку Миссис Мартин. На этом разговор был окончен, все поняли что и обучение мое в этой школе также закончено. Если б не резкое ухудшение самочувствия, речи нашего психолога даже не отпечатались бы в памяти моих родителей как бесцеремонное вмешательство в личную жизнь.

Школьный год закончился, не успев толком начаться. Это был лишь вопрос времени, тяжело учиться когда из-за кошмаров происходит нарушение сна, и заснуть удается лишь за два часа до начала занятий.

После начались утомительные хождения по врачам, бесконечные анализы… Сделали рентгеновские снимки мозга из-за подозрений на опухоль, но ничего не говорило о нарушениях. Электроэнцефалография показала лишь небольшие сбои, которые являлись последствиями инсомнии, а не её причиной.

Точку в лечении поставил друг отца психиатр мистер Эдвардс. В отличии от родителей, я не вслушивался в анамнез и диагноз, а внимательно изучал кабинет. Он был довольно старомодный, не похожий на ядовито-белый врачебный кабинет, но и не походил на кабинеты современных психологов, которые пытаются создать иллюзию скандинавского уюта, чтобы пациент чувствовал себя как дома, но где ты всё равно чувствуешь себя не в своей тарелке, скорее, кажется что ты пришел к друзьям своих друзей. Этот кабинет был отголоском прошлого – темные обои с ненавязчивым цветочным орнаментом, мягкий свет от люстры из вороненого металла и высокие шкафы до потолка, где книги были расставлены не по темам, а по годам и обложкам, книги прошлого века отдельно и также отдельно тонкие монографии в ярких цветных обложках. Кому-то такая расстановка книг может показаться выпендрежем, но именно к этой системе я пришел много лет спустя в ходе многочисленных перестановок на своих книжных полках. Но самым интересным в том кабинете были схемы строения человеческого мозга и гипсовые муляжи, где цвет кости оставался по-прежнему таким же натуральным, а вот краски, обозначавшие различные отделы мозга, побледнели и облупились.

– Что ж, скажу честно, поначалу меня насторожило описание видений, появляющихся до засыпания с закрытыми глазами. Я подозревал серьезное психическое расстройство, – сказал доктор Эдвардс, левой рукой поправил очки в толстой прямоугольной оправе, а правой встряхнул пачку листов в своей руке, – ну что, малец, замучил я тебя с этими непонятными тестами и задачками?

– Нет, сэр, – сказал я смущенно отводя глаза, но вовсе не потому что лукавил, просто схема с ветвистыми нервами была уж очень интересна. Нет, я не лукавил, непонятных тестов было действительно много, но в клинику мы пришли уже после обеда, и поэтому я был относительно бодр и даже неплохо выспался в этот день, да и самый долгий прием длился всего два часа, уж всяко меньше чем учебный день.

– Ну так вот, – продолжил он, – тесты никаких отклонений не показали, не будем останавливаться на проблемах с вниманием, с этим все ясно, анализы гормонов и снимки мозга в полной норме. Детская психика хранит много загадок, бывало раньше ставили дошкольнику диагноз «умственная отсталость», а через год он уже готов к школе, и на деле показывает результаты получше сверстников. Огорчает что транквилизаторы и антидепрессанты хоть и действуют, но симптомы ещё остаются. Я скажу так, надо вам с сыном ехать на свежий воздух.

– Да я бы с радостью, – сказал отец, – но работа не отпускает. Есть, конечно, загородные школы, но не хотелось бы в такую даль сына отправлять. Но мы что-нибудь придумаем.

– Подумайте-подумайте, свежий воздух порой творит чудеса! Растущему организму кислород нужен, а где его в городе взять?

Кто-то может и усомниться в силе свежего загородного воздуха. Соглашусь только с тем, что сила его и правда с каждым годом слабеет.

И вот встал вопрос, куда ехать. Самым оптимальным вариантом было бы отправиться к родственникам. Но вся родня по папиной линий уже умерла, родители мамы жили в городе. Последнее лето, проведенное на природе у моей прабабушки, умершей пару месяцев назад, закончилось не очень приятно. Когда мы всем семейством гостили у нее, родители повели меня на прогулку показать остатки настоящего римского форта. Пока нас не было, прабабушкин Альцгеймер дал о себе знать – она перестала узнавать свой дом и решила что её похитили, не зная куда бежать, она забаррикадировалась в доме. Вернувшись с прогулки, мы были сильно удивлены закрытым дверям и проклятиям в адрес похитителей, то есть нас. В доме двухвековой давности были очень маленькие окна, в которые мог пролезть только ребенок, поэтому мне было поручено забраться в дом через приоткрытое окно и отпереть засовы. Задание было непростое, это вам не окна до земли в современных загородных домах, которые не отличаются от дверей и, скорее, напоминают триумфальные арки, через которые можно заехать в дом на коне, то были почти что бойницы, но с заданием я справился блестяще. Прабабушка, несмотря на свою глухоту, была настолько взволнована услышав легкий скрип подоконника, что схватила довольно крупное полено и поспешила мне навстречу. В тот момент я совершенно не осознавал степень опасности – хотя прабабушкины кости и были разбиты артритом, и в обычной жизни ей было сложно даже просто поправлять занавески, но в момент отчаяния стресс придал ей силы, и она очень уверенно сжимала свое импровизированное оружие. Как только я спустил ноги с подоконника на пол, рядом с моим ухом просвистело полено, и я даже не успел подумать что это мог быть последний шаг в моей жизни, и старуха, находящаяся в отчаянии, легко могла размозжить детский череп, и меня спасло только то что она просто промахнулась! С невероятной скоростью я побежал дальше и отворил все двери. Прабабушка так и не пришла в себя, а спустя несколько недель, в больнице она впала в кому, поэтому тот случай уже никогда не мог вызвать между нами неловкости.

Это происшествие я вспомнил спустя много лет, а ведь не исключено что и эта ситуация, когда родной человек хотел меня убить, стала одной из причин нарушения сна.

Но я отвлекся. Поиски локации для поправки моего здоровья напомнили маме о том, что её тётя Бонни давно звала нас в гости. Стоило им разок созвониться, и вот уже родители взяли отпуск на месяц и всей семьей мы начали собирать вещи, особенно тщательно и основательно собирались мои сумки, ибо мне предстояло задержаться у тети надолго.

Как выманить городского ребенка за город на свежий воздух? Современным детям нужно пообещать, что за городом будет телевидение или даже интернет, мне хватило фразы «ты хочешь увидеть руины настоящего форта пиктов?».

Сейчас путешествия уже давно не роскошь, кажется путешествуют все, никаких преград уже не существует. Для кого-то перелететь шесть тысяч миль туда и обратно уже привычное дело. Я не могу похвастаться своими достижениями путешественника. Наш путь составлял всего триста миль. Да, я знаю людей которые просыпаются утром пораньше, чтобы проехать не меньший путь в другой город ради собеседования, работы или учебы, но с моим путешествием это все равно не сравнится. Да, можно проехать и ещё больше, получить хорошую работу в другом городе, но путешествие ещё более судьбоносное, чем моё, найти сложно.

Когда вещи были собраны, мы отправились в путь – в самое главное путешествие в моей жизни.

II

Именно это место я начал считать своей родиной. Мамины предки действительно жили в этих краях довольно долго, наверно все средние века, а может, и дольше. Но сам я был ребенком исключительно городским, выросшим среди сверстников, которые не привыкли находиться на природе дольше, чем длится родительский отпуск.

Меня не нужно было упрашивать и уговаривать остаться пожить у тети, вдали от дома, от родителей, настолько я влюбился в этот край.

Край чертополоха и вереска. Край скал, камней и холмов, противостоящих ударам морских волн. Бродя вдоль скал у моря, я будто бы видел как шотландцы сбрасывают связанного пикта в море, как это описывал Роберт Стивенсон. Конечно, надо помнить, что образ это романтический, о чем ещё при жизни писал сам Стивенсон, а из школьных уроков я знаю что пикты давно уже смешались со скоттами, и эти черные острые камни и рокочущие голубые волны, взбивающие такую нежную и невесомую белую пену не осквернены кровью невинного юноши, который мог выдать секрет верескового меда. Впрочем, местный пивовар до сих пор активно использует в производстве вереск, не знаю насколько его продукция проигрывает древнему напитку, но уж всяко лучше любой дряни из алюминиевых банок.

Насчет форта пиктов меня не обманули. Правда, он находился далековато от деревни, где я поселился у тетушки Бонни. Форт находился гораздо дальше к северу, до него было легко доехать на автобусе, а для тренированного человека не было проблемой проснуться в выходной день пораньше и с посохом в руках пуститься в путь, чтобы к обеду оказаться на месте и насладиться прекрасным видом. Здесь ты будто оказывался в другом мире, в другое время. Брох (если правильно называть это строение, или, точнее, то что от него осталось) возвышался на вершине холма. Несмотря на то что от башни осталось всего полтора этажа, достигавшие в самой высокой точке всего 6 метров, древнее строение из серого камня, сложенное столетия назад, до сих пор впечатляло своим видом. Возможно, остатками этих сооружений когда-то вдохновлялся Толкин, когда описывал сторожевые башни гномов, хотя, в те времена большинство связывало эти постройки с кельтами, и их не соотносили с полумифическим низкорослым народом.

Вдалеке, на западе виднелась дорога и крыши деревенских домов, кое-где выглядывающие среди множества холмов. А вот если встать у западной стены броха и смотреть строго на восток, то пейзаж открывался просто потрясающий – с восточной стороны холм резко обрывался и дальше не было никаких домов, никаких дорог, только разноцветный ковер, словно древний великан забыл здесь свою камуфляжную военную куртку – коричневые холмы, редкие заросли зеленых деревьев, серая каменная порода, растущий на ней мох всех оттенков зеленого, желтоватая к осени трава или, в период цветения, ровный фиолетовый цветочный ковер, а завершала эту волшебную картину голубая полоса моря.

Глядя на всё это величие, я начинал фантазировать, что не просто пришел сюда пешком или приехал на автобусе чтобы полюбоваться местными красотами, мне казалось, я вошел в портал между мирами, прошел через дыру в самой материи времени, что человечество освободилось от бремени техники и здесь не надо читать противопоказания на коробочке с лекарствами – древние волшебники лечат своей магией абсолютно всё, и не стоит бояться аллергии и индивидуальной непереносимости, тут лечит цветочный воздух, поднимающийся с полей вверх по холмам. Мне казалось, что пикты скоро вернутся и починят свою крепость, которую они покинули лишь на время.

А как красиво было здесь зимой! Всё было покрыто ровным белоснежным ковром, в котором отражалось голубое небо. Теперь можно было вставать у восточной стены броха и смотреть на запад – слой снега засыпал редко используемую дорогу, а крыши домов далекой деревни укрывались белым одеялом, скрывая свой ядовитый и неестественный цвет. И теперь даже этот уголок цивилизации казался сказочным.

Но зимой я бывал здесь крайне редко – доезжал, разумеется, на автобусе и бродил по холму в одиночестве. В теплую пору людей здесь было гораздо больше, взрослые и пенсионеры приезжали, как правило, большими группами на экскурсионных автобусах и задерживались не больше двадцати минут, а вот студенты, только недавно получившие права, приезжали небольшими компаниями и оставались до вечера. Как правило, это были будущие художники или историки, которые часами сидели на привезенных пледах и с разных ракурсов рисовали руины.

Многих очень привлекало с каким мечтательным видом я прогуливаюсь и изучаю наследие бронзового века. Некоторые ребята с альбомами заговаривали со мной, они были не местные и очень часто не знали о крепости ничего, кроме места расположения и её вида с одного ракурса из справочника достопримечательностей. В их глазах я выглядел архаичным старожилом (без году неделя!), я рассказывал известные только местным жителям истории о появлении здесь приведений и исторические сведения, которые почерпнул из справочников по археологии и этнографии. В нашей деревенской библиотеке книг о родном крае было мало, а те, что имелись, порой уже являлись устаревшими, но тетю очень радовало мое увлечение историей и после деловых поездок в город она часто привозила мне свеженькие тонкие монографии с новыми исследованиями местных памятников археологии. Не скажу что я был общительным, но студенты-художники были мне очень симпатичны, они показывали свои рисунки, исполненные во всевозможных техниках, в основном это были карандашные наброски, были также рисунки сделанные ручкой, ах как они передавали зазоры между камнями в стенах башни! Некоторые держали черными пальцами свои альбомы с рисунками, сделанными углем, в них мне особенно нравилось как получались облака и тучи, тени на далеких холмах и мох на сухой кладке. А некоторые приезжали на целый день со здоровенными мольбертами и писали маслом.

Мне кажется, им всем, приезжавшим издалека, действительно было интересно мое мнение об этих рисунках и, конечно, не потому что я производил впечатление какого-то эксперта в живописи, а именно потому, что я был местным.

Одна картина мне запомнилась особенно. Её нарисовал пожилой мужчина с длинными вьющимися седыми волосами, волнами спадавшими на плечи, закрывая часть посиневшей татуировки-узора на левом плече. Впервые я увидел наш брох в таком виде. Художник стоял к юго-западу от руин, и с помощью масла запечатлел их с фотографической точностью, с тем отличием, что источник света был не на небе, как я привык видеть это на других рисунках и картинах, да и, собственно, в жизни – на его картине царила ночь, луна и звезды ненавязчиво направляли свои серебристые лучи на полоску воды на горизонте и на холмы, серебряные звезды усеяли всё безоблачное небо, в центре композиции возвышалась крепость из тёмного камня. Жаль, я не додумался тогда узнать имя художника, наверняка сейчас эта картина висит в далекой галерее, а я даже не знаю её названия, чтобы поискать репродукцию. Уверен, что он был профессиональным художником, а не любителем, и отчасти алхимиком, примешавшим в свои краски нечто, заставляющее светиться не только звезды, но даже мох на камнях излучал на этой картине призрачное сияние. Пропорции крепости были сохранены – шесть метров в высоту, внешний диаметр 13 метров, самый длинный камень во всей кладке венчал арочный вход, и частично сохранившаяся на северной стороне стена на втором этаже. В центре второго этажа был разведен небольшой костер, служивший основным источником теплого света, а вокруг костра, взявшись за руки, танцевали молодые девушки – феи. Их светлые волосы развевались на ветру, как и ткань платьев из полупрозрачной паутины, в которой оранжевым и розовым цветом преломлялись отблески костра, их миниатюрные белые ножки почти не касались пола, и пусть за спинами у них не было крыльев, как у бабочек или стрекозок, казалось что они летят и касаются пальчиками ног холодного камня лишь для того, чтобы не шокировать неподготовленного зрителя, который наверняка притаился неподалеку и зачарованно наблюдает за чудесным танцем.

– Сам я этот танец, конечно, не видел, но уверен что так оно и происходит, – сказал он, – и мне кажется, плясуньи не обиделись бы на то, как я их изобразил.

Я же смотрел как завороженный и со всем соглашался. Я видел много сказочных картин, даже в моей комнате висела репродукция, на которой был запечатлен играющий на флейте гном, но ни одна из сказочных иллюстраций никогда не поражала меня так сильно своей реалистичностью. Наверно, секрет заключался в том, что я видел не незнакомое место, которое художник скорее всего выдумал, а реальное, хорошо знакомое мне место. Сейчас детей постепенно готовят к мысли, что пора уже перестать верить в сказки, но этот случай убедил меня в обратном. В наше время даже пастыри сомневаются в реальности библейских историй о великанах и чудесах, и предпочитают говорить об этом как о метафорах, уделяя больше внимания нравственным аспектам. Я смотрел на крепость и холмы за ней и ждал возвращения пиктов, а седовласый художник ожидал явление фей, конечно, он знал что они вряд ли осчастливят его своим появлением и решил сделать первый шаг навстречу со своим мольбертом и красками. Эта встреча показала мне что на самом деле, становясь взрослее, я вовсе не обязан отрекаться от множества чудес, окружающих меня.

Как уже говорилось, бывал я там не особенно часто, но эти прогулки мне очень запомнились. Однажды для своей научной работы меня сфотографировал на фоне руин один писатель-историк. Тетя, сопровождавшая меня, была не против. Но как же она была довольна, когда привезла из очередной поездки в город новый ежеквартальный исторический журнал, где на половине страницы была помещена фотография броха, сделанная со стороны входа, рядом с которым стоял я в армейской оливковой рубашке и в горных ботинках подросткового размера. Здесь мне была отведена важная роль – мой силуэт был продублирован на контрастной прорисовке строения с подписью роста на тот момент. Сама статья посвящалась вопросу о росте пиктов и, как и вся научная литература о пиктах, лишь поднимала новые вопросы об этом народе, в очередной раз напоминая, что всё, что мы о них знаем – это то, что на самом деле ничего не знаем о пиктах. Журналов тогда тетя привезла даже два, один она отправила по почте моим родителям и они до сих пор его хранят.

Наверно я слишком увлекся рассказом про это место, но всё дело в том, что оно покорило меня. Я чувствовал себя присматривающим за крепостью на время отсутствия пиктов.

Но, вернемся к рассказу о самой деревне. Приехав сюда, мы месяц весело жили вчетвером, а затем, по окончании отпуска, родители уехали обратно в город. Конечно, поначалу я не хотел оставаться, о чем несколько раз заявлял, но скорее это было нежелание расставаться с родителями, чем неприязнь к новому месту. Родители старались приезжать хотя бы раз в две недели и, в принципе, этого мне хватало. Жизнь постепенно вошла в своё новое русло. А свежий воздух и антидепрессанты с транквилизаторами сотворили чудеса – и вот я уже стал засыпать всего в 2 часа ночи, а вскоре сон нормализовался, и через два месяца таблетки уже были не нужны.

В деревне была только начальная школа, поэтому приходилось ездить в ближайшую среднюю школу мимо нескольких соседних деревень. Влиться в коллектив в середине учебного года особого труда не составило, ибо здесь училось много детей, живущих ещё дальше от школы, чем я, и перевод в школу нового ученика посреди зимы никого не удивил. Ничего особенного про обучение вспомнить не могу, было оно довольно скучное и серое, даже внешне школа была скучной кирпичной новостройкой. И я завидовал деревенским младшеклассникам, ведь они учились в небольшом здании из белого камня с розоватыми вкраплениями, обнесенном каменным забором. А главное, что из окон нескольких кабинетов можно было любоваться чуть покосившимся со временем пиктским камнем, на котором были высечены воины, змеи, лунный серп со стрелами и другие таинственные знаки, которые нам, наверно, никогда не суждено разгадать.

Вся местность состояла из двухэтажных, изредка трехэтажных домов из светлого камня, некоторые обшивали второй этаж досками и выкрашивали их в желтый, зеленый или красный цвет. Наша деревня была довольно крупной – население почти пятьсот человек, на мой взгляд почти идеальный населенный пункт, не переполненный благами цивилизации, но и не заброшенная глушь, откуда все стремятся уехать.

После города казалось непривычным что по утрам в окно видно солнце, ибо в городе наши восточные окна выходили на многоэтажки, и увидеть солнце можно было только в отражении окон соседнего здания, когда оно уже начинало садиться.

Здесь же я не чувствовал что солнце у меня украли, хотя и наслаждаться я им мог гораздо реже, чем в городе. Дожди здесь идут часто, порой солнце половину своего времени пребывания на небе закрыто облаками и тучами. Искренне сомневаюсь, что где-то небо предстает во всем своем величии также как здесь. Наверно, любой патриот будет воспевать небо своего родного края, считая его самым красивым, и с этим я ни в коем случае не спорю. Обратившись к аллегориям времен скальдов (хоть и у них не было принято вплетать описания природы в свой рассказ) я скажу, что здесь ощущаешь себя словно в центре кольца, в которое скрутился мировой змей, или стоящим на вершине мира, горизонт кажется безграничным, в какую сторону ни повернись. И вот только на закате последние лучи уходящего солнца блеснут на тонкой полоске чешуи мирового змея – вот он, Край Мира! А стоит поднять голову вверх – и тучи кажутся такими близкими, такими плотными, а небесная сфера поистине величественна в своей глубине, удерживая на себе всю тяжесть черной мировой бездны.

А тучи? Никакие фотографии не передадут красоту и величие наших туч. Особенно прекрасны темные дождевые и грозовые тучи, в них не осталось ничего, что ассоциировалось бы с легкостью и воздушностью, они полная противоположность белых облачков, безмятежно плывущих по небу.

У каждого народа есть мифы о Дикой Охоте. Существует множество теорий о происхождении этого мифа и о версий, кто у кого этот миф заимствовал. Не люблю я эти споры о заимствовании – самое пустое и бесполезное занятие. Несмотря на то, что в разных версиях этого мифа часто присутствуют персонажи, связанные с христианством, да и вообще сами действия охотников совершаются с контекстными упоминаниями таких понятий как грех, крещение, некрещеные. Корни этого мифа уходят в невероятную древность, еще задолго до нашей эры в древней Индии поклонялись Рудре, в индоевропейской мифологии это, пожалуй, самое раннее упоминание бога Дикой Охоты. Сейчас Рудру-Шиву можно встретить на майке какого-нибудь хиппи, считающего что он познал суть восточной духовности в своем стремлении к пацифизму. Но настоящий Рудра – это бог безудержного шторма, бог-охотник, подобно Одину, это бог битв и войн, он может насылать болезни и лечить. Только сопровождали его не валькирии и павшие воины, а божества Маруты. Несколько тысяч лет назад они проносились над зелеными лесами Индии, поражая своих демонических врагов молниями и вселяя в них ужас раскатами грома.

И вот, спустя почти четыре тысячи лет, американские ковбои, выживающие в краю ураганов и смерчей, сметающих все на своем пути, продолжают рассказывать о небесных Призрачных Всадниках. Почему этот образ такой живучий? Постоянные заимствования, или человеческое невежество, которое не могло объяснить природу электрических разрядов между небом и землёй? На мой взгляд, секрет в том, что в этих фигурах из конденсированного водяного пара, нам до сих пор являются эти всадники.

В Шотландии с давних времен нам является не образ заимствованного Рудры, перенесенный кельтами на остров в сотнях миль от древней прародины, а образы местных героев. Здесь, над моей головой, так часто устраивали скачки народ Слуа, а в Уэльсе, у берега реки местным являлся Король Херла, такой же величественный и молодой как всегда.

Пусть мои родители учились ещё в те времена, когда религия занимала важное место в обучении и воспитании, на моей семье это никак не отразилось. Отец, конечно, очень любил пасху, но вот мне эта любовь не передалась, скорее, мне была ближе мамина радость Иванову дню, как самому солнечному времени в году. Оторванному от религиозного воспитания (пусть в школе и оставались его рудименты) казалось, мне закрыт путь к духовным переживаниям.

Но, приехав сюда, далекий от фольклора мальчик, впервые увидел этих самых скакунов на тёмно-синих конях. Лежа на траве и глядя в пасмурное небо, я не играл в привычную игру «на что похоже это облако?», а задумывался «куда несется это грозное воинство?».

Здесь человек гораздо ближе к дикой таинственной природе. В городе не гремит молния и не дует ветер? Конечно, дует и слышен гром. Но я не помню чтобы молния попадала в кого-то или во что-то в пределах города, нанося урон – поваленный столб и оборванные электрические провода восстанавливали, чуть просыхал асфальт. Я помню, в городе как-то был случай, когда человека убило упавшим рекламным щитом, но не знаю куда эту жертву отнести – к жертвам стихии или прогресса. Даже моя прабабушка, живя осенью в городе, спокойно смотрела телевизор с чашечкой чая, пока на улице завывал ветер и сверкали молнии, но в загородном доме это был уже совсем другой человек – чуть на горизонте появлялись грозовые облака, как она выключала от греха подальше электричество и начинала молиться. Очень жаль, что такой контраст виден только в ситуациях с переживанием ужаса, при переживании изначальной природной красоты такое переключение в сознании современного человека практически не происходит. Вот вам и разница между paganus и urbanus. Наши города уже не окружены крепостными стенами, не столько из-за отсутствия войн, сколько из-за необходимости постоянного расширения, роль зубцов на городских стенах теперь выполняют небоскребы, защищая человека от внешних опасностей.

Ветер в городе – это что-то постороннее и почти незаметное, в то время как в деревне ветер, срывающий с твоей головы бейсболку, это тот же ветер что мчит по небу темных всадников, которые всегда готовы убить, это то же ветер, что развевает ленточки на майском шесте, и тот же самый ветер, что нежно на своих ладонях переносит семена вереска.

Дело не в плохом обучении в школе, в незнании физики, или в больной фантазии, просто наше мифо-поэтическое мышление иногда прорывается наружу. Мне виделась Дикая Охота, а физику Роберту Оппенгеймеру при созерцании ядерного взрыва, явился образ Вишну в его аспекте разрушителя. И совсем недавно на глаза мне попалось упоминание случая, произошедшего в 1956 году и описанного в news chronicle: молодого сапера убило молнией; сержант, описывая эту бурю, сказал что вокруг будто шла война, тьма сгущалась и казалось словно кто-то пытается впечатать людей в землю огромным молотом.

В такие моменты расколдованный мир трещит по швам.

Вернуться в город полностью у меня уже не получилось, ибо я был не способен вновь войти в городской ритм, что очень расстраивало и меня, и моих родителей. Вернулся в родительский дом я только после окончания школы, чтобы поступить в университет. С тех пор жизнь вновь перевернулась с ног на голову, и теперь, как только оканчивался учебный год, я собирал вещи и ехал к тете.

«Бросай своё изучение рунической магии. Психология – вот настоящая магия!» – сказали мне родители, когда я оканчивал школу. Я послушался совета и поступил в наш городской колледж на факультет психологии. Изучая ради расширения кругозора устаревшие теории и теории прогрессивные и современные, я всё больше и больше остывал к этой дисциплине. Возможно, находись я исключительно в студенческом вакууме, это остывание и не произошло бы, но я видел во что превращается психология, выйдя за пределы университетской среды. ТВ-шоу, популярные книжонки по психологии – в них было всё меньше и меньше научного, и всё больше «эй, я знаю что ты хочешь услышать, моя книга по психологии даст тебе это!».

Мне оставалось отучиться последний курс, когда я уехал на месяц навестить тётю в свой любимый северный край. Время пролетело незаметно, и вот вещи были вновь собраны и я готов был к последнему рывку на пути к получению высшего образования.

Невольно мне вспоминается отрывок из исландской саги о Ньяле, я помню её не очень хорошо, да и запутаться в самой длинной саге не мудрено. Гуннар, из-за серьезной опасности для жизни, должен был уплыть из Исландии, но, соскочив со споткнувшегося коня, он, мысленно прощаясь, последний раз посмотрел на родной дом и сказал: «Как прекрасен склон холма, таким красивым я его ещё не видел, как светло поле и скошенный луг, я вернусь домой и никуда не поеду». Правда, Гуннару это решение стоило жизни, а мне лишь спустя годы принесло огорчение, что я не перетерпел последний год обучения и не получил диплом о высшем образовании. Тогда я также повернулся спиной к автобусной остановке и пошел обратно в деревенский дом.

III

Всей этой красотой я наслаждался не один. Здесь у меня были верные друзья. По сути, мы были даже чем-то большим, чем друзья. У нас было своё маленькое эзотерическое подполье. Если бы мы разработали ритуал посвящения, то могли бы стать настоящим орденом. Мы интересовались всем: древней историей края, кельтским язычеством, ранним христианством, рунами, гностицизмом, уфологией и многим другим. Нет, каши в голове у нас не было, изучением рун занимались только двое (и то отдавали предпочтение разным алфавитам), остальные предпочитали огамическое письмо, да и к уфологии серьезно относились не все. Несмотря на всю пестроту нашей компании, как ни странно, в ней не было только атеистов.

В городе компании вроде нашей не были редкостью, но мы не были деревенскими подражателями, которые завидуют городской молодежи, наши интересы были определены не столько модой, сколько самим местом проживания, а черная одежда, экспериментальная музыка, индастриал и темный фолк, просто удачно подошли под наш уже сформировавшийся круг интересов.

В городах только начиналась сатанинская паника, просочившаяся из-за океана, и на ребят вроде нас смотрели косо, а с экранов телевизоров актеры, играющие роль экспертов, говорили о том что нужно присматривать за своими детьми, ибо если ваш ребенок одевается в черное, значит он стал сатанистом. И, самое смешное, что установка «мрачная музыка = сатанизм» на абсолютную веру принимали сами подростки и начинали считать себя детьми сатаны. В итоге дети ненавидели взрослых за то что те за ними шпионят, а взрослые и правда шпионили за своими детьми, а чужих детей презирали, и собирались в церковных советах, обсуждая страшный призрак антихриста, шагающий по стране.

Но то города, там каждый за себя, тут же население маленькое и все знают всех. Некоторые мои друзья ходили в церковь с детства – сначала с родителями, а затем и сами. Священники знали нас с детства и, в целом, у нас были дружеские отношения, поэтому нас ни в чем не подозревали и отношения с местными были вполне нейтральными. И, несмотря на нашу нелюбовь к кальвинизму, молодой пастор Браден, который просил чтобы мы звали его по имени, был человеком очень приятным и дружелюбным. Иногда мы даже обменивались с ним некоторыми интересными книгами, конечно, далеко не всеми. И если исследования ранних ересей он изучал с интересом, то труды католические даже в руки брать не хотел.

Одним из наших любимых мест сбора было тихое кладбище за церковью, где стоял один из древних крестов, которые здесь установили пикты ещё тысячу лет назад. Чуть розоватый камень с шапкой зеленого мха, являл нам шедевр древней резьбы по камню – змеи, воины и свастические узоры. Установлен этот камень был намного позже первого, о котором я уже упоминал, здесь уже не было столько неясных символов, так как в этот период времени искусство пиктов уже постепенно сливалось с кельтским. Казалось, все остальные кресты на кладбище относятся к этому двухметровому гиганту с уважением, и не смеют вырастать больше полутора метров от земли.

Но нашей любимой точкой сбора не стал древний камень, так как он находился довольно близко к дороге, да и с бутылочкой чего покрепче там не постоишь. Как я уже говорил, камень был виден из школы и подавать дурной пример детям не хотелось. Тут же мы могли посидеть за церковью на зеленой скамеечке, в ожидании пока все соберутся, культурно распить бутылочку вермута, перед тем как отправиться на прогулку в лес или по холмам, или же просто отойти на сто метров и, разложив пледы, устроить пикник. Конечно, зимой мы гуляли реже, наш любимый крест закрывали деревянным саркофагом, а бутылка вермута оборачивалась шарфом.

Раньше всех на встречи приходил Томас, настоящий кельт. Роста он был не самого высокого, но в нашей компании был самым крепким и спортивным. Зеленые глаза всегда смотрели чуть с прищуром и немного сурово, но тонкая линия бровей сглаживала это ощущение. Лицо всегда было загорелым, его фирменная короткая стрижка с укороченными висками не менялась с младших классов, изредка, для разнообразия он зачесывал волосы на другую сторону и на официальные мероприятие укладывал их бриолином. Руки у него были также загорелые, смуглые и от природы очень сильные и крепкие, доставшиеся ему от отца. С детства его тянуло к спорту и в школе он всегда показывал хорошие результаты. После окончания учебы в колледже он вернулся и нашел работу тренера в школе неподалеку. Так как школа была небольшая, работа не отнимала много сил и помогала держать себя в форме, оставляя достаточно времени на помощь родителям на ферме, на воспитание младшего брата и на свои увлечения. Носил он исключительно футболки, поло и рубашки с коротким рукавом, как темные так и светлые, так что всегда можно было разглядеть несколько татуировок на его руках: Дева Мария на внутренней стороне правой руки, на локте рыболовная сеть, на левой руке из-под рукава выглядывала нижняя часть традиционного кельтского креста.

Несмотря на то, что с местным пастором они были хорошо знакомы, Томас за всю жизнь ни разу не был на службе в местной церкви. Наши священники за это его не критиковали, скорее, сочувствовали что мальчика угораздило родиться в семье безбожников. Его родители – коренные шотландцы держали ферму на краю деревни, жили они не в замке, но зато могли похвастаться древностью своего рода, который проследили с конца XIV века. Кроме того что род был древним, он отличился своей бескомпромиссностью, всё это время они оставались ревностными католиками, хотя в некоторые моменты истории семье приходилось прикидываться протестантами и даже прятать распятия и четки в тайниках. Сейчас, к счастью, несмотря на то что католиков здесь раз в пять меньше, чем прихожан Церкви Шотландии, уже ни от кого прятаться не надо. Томас в этом плане всегда был гордостью родителей, ибо когда остальные дети, чьими родителями были «дети цветов», вступив в подростковый возраст, утрачивали интерес к религии, или занимали воинственную позицию по отношению к ней, молодой Томас сам погрузился в изучение писания и стал позиционировать себя как католик-традиционалист. Правда, это ничуть не мешало ему быть среди нас лучшим специалистом по древним кельтам.

Его семья была прихожанами католической церкви, находящейся в милях десяти от нас на востоке, у самого берега моря. Поездки в тот край были для него настоящим праздником, каждый раз он делился с нами своими впечатлениями от службы, восхищался красотой убранства, прекрасной органной музыкой. Да и расположением наша деревенская церковь проигрывает католической, у нас не услышишь волшебный шум моря.

Символом страстной любви к морю стала его татуировка с рыболовной сетью. Начиная с подросткового возраста Томас уговаривал родителей, чтобы те изредка отпускали его в море на подработки с дядей. Любовь к морю была усилена любовью к историческим романам о контрабандистах, которые, несмотря на угрозу жизни, выходили в разгневанное море. Конечно, законный заработок Томаса не требовал таких рисков, но юношеское очарование, почерпнутое из романов, не было разрушено суровыми буднями рыбаков, хотя одно разочарование все же было – запах сырой рыбы стал настолько ему ненавистен, что он больше не смог её есть.

– Как ты выдерживаешь эту вонь? – спрашивали у него.

– Не могу объяснить. Когда был подростком, меня удерживали там фантазии, – отвечал он, – вот подплываем мы к берегу ночью, и я представляю себе, как выйдем на берег, возьмем груз, подберем раненного подонка Дэррисдира, и снова отправимся в путь. Сейчас таких мыслей уже нет совсем, но любовь к морю крепнет. На самом деле, я бы объяснил всё это, если б написал книгу о своих плаваниях, да только ничего интересного со мной в море не происходило.

С детства лучшим другом Томаса был Пол, хотя дома его часто звали Пауль. Он не был местным, жил в стороне от деревни в усадьбе родителей, его семья происходила из древнего шотландского рода, породнившегося с немецкой знатью. В его роду стало традицией находить себе невест-немок. Самого яркого представителя рода Пол успел застать в живых – прадед его умер недавно, а вот прабабушка до правнука не дожила, уж слишком у неё было слабое здоровье. Прадед Дитрих, как мне кажется, сильно повлиял на Пола, он обладал прекрасной памятью и рассказывал правнуку много интересного по мере взросления. Встретился он со своей женой в юношеском возрасте, когда переехал с отцом в далекую Россию, в Санкт-Петербург, для работы с другими приглашенными шотландцами на чугунном заводе. Там он познакомился с молодой очаровательной дочерью местного землевладельца из немецкой деревни на окраине города. Недавно посвященный в местную масонскую ложу, молодой Дитрих планировал свадьбу, успешно трудился на заводе вместе с отцом, исполняя работу технолога как Великое Делание, представлял себе лучшие времена, как вдруг грянула революция. Всё резко начало рушиться, он лелеял надежду что братья-масоны поддержат контрреволюцию, но ложа была расколота – многие приветствовали новую власть, считая её новым шагом на пути к идеальному обществу, некоторые хотели переждать, и с интересом ждали что будет дальше, а тех, кто как и Дитрих, считали царскую власть священной, было слишком мало и они ничего не решали. Сохранить долю завода шотландцам не удалось, и, пока не стало ещё хуже, Дитрих увез молодую Хельгу к себе в Шотландию, навсегда порывая с масонством. Уверен, прадед поведал много тайн, гораздо больше, чем можно рассказывать за пределами семьи, но когда кто-то в его присутствии высказывался о масонском заговоре, Пол первый начинал возмущаться.

– Заговор!? Да они между собой договориться не могут – молодые ложи воюют со старыми за свою самостоятельность, а внутри молодой ложи идет война между консерваторами и либералами и, в итоге, от новой ложи со скандалом и расколом отделяется третья! И вы думаете, эти люди могут чем-то управлять!?

В семье сохранилось много фотографий и, можно сказать, что Пол был просто копией своих предков по мужской линии – высокий рост, длинное скуластое лицо, узкий острый нос, тяжелый волевой подбородок. Суровость черт лица чуть сглаживалась очень мягким взглядом. Единственное, что отличало Пола от предков, это постепенно темнеющие от поколения к поколению волосы, из-за вливания кельтской крови.

Его семья так до конца и не ассимилировалась и, отчасти чтобы подчеркнуть свою чужестранность, Пол в старших классах перешел в католическую веру, и хоть он стал прихожанином той же церкви, что и Томас, истинным католиком его было назвать тяжело, ибо не в меньшей степени его всерьез тянуло к изучению гностицизма, эдд, германского эпоса и рунической магии (особенно его привлекал англосаксонский ряд и полурунический готский алфавит).

Также по мужской линии ему передалась любовь к технике. Прадед был очарован машинизированными заводами, веря что это начало лучшего мира, но время показало, что ничего лучшего и светлого техника в наш мир не принесла, а скорее наоборот. Пол же отошел в сторону творческого и увлекся синтезаторами, в нашей компании любителей музыкальных экспериментов он был первым среди равных. В его комнате удивительно сочетались консерватизм девятнадцатого века и технологии. Один дубовый стол был заставлен книгами, а второй, поменьше, занимал синтезатор и рабочее место для пайки. На стенах висели классические гравюры, в том числе и с выдающимися немцами, с которыми соседствовали русские народные гравюры, привезенные ещё прадедом. Гордостью коллекции была раскрашенная гравюра с титаном, держащим солнце, поделенное на десятки пронумерованных секторов. Он никогда не доставал её из-под стекла, но на перерисованной копии нам однажды довелось погадать на Самайн. И тут же рядом с подсвечниками и фолиантами соседствовали различные провода. Стоило ему только услышать начало интересного диалога в фильме, он сразу бежал подключать провода к телевизору и записывал маленькие обрывки фраз на пленку:

– Обязательно вставлю этот момент в следующую запись!

Он даже взял в привычку постоянно носить в кармане своей зеленой военной куртки диктофон. Но не потому, что играл в шпиона, а из любви к полевым записям. И перед сном часто включал прослушать то что записал за день, а записывал он всё – от шума ветра среди руин до церковной службы.

Музыкой мы занимались исключительно для себя, и тираж наших демок, как правило, не превышал пары десятков кассет. Основная работа по написанию музыки лежала на Поле, в клавишах он был хорош, а вот струны ему не давались. Томас прекрасно играл на гитаре, я же немного пел, писал стихи и играл на экзотической челюстной арфе, привезенной мне в подарок из Швеции. Этот инструмент довольно прост, и его активно используют шаманы далеко на востоке. Но в нашей компании никто больше не рискнул её освоить – каждый, кто пытался на ней поиграть, тут же лишался кусочка зуба, чего я мистическим образом избегал. А вот женский вокал и оформление обложек наших кассет лежало на Сенге.

Я считаю нам сильно повезло, что мы были знакомы с ней с детства и сейчас нам уже не грозила любовь с первого взгляда. Повстречай мы ее сейчас – и в нашей компании могла бы начаться братоубийственная война за её сердце.

Насколько я помню, её натуральным цветом волос был светло-русый, но в последние годы её волосы были как правило черными, иногда она их обесцвечивала и красила в рыжий или синий. Несмотря на множество экспериментов, её волосы оставались такими же живыми и мягкими на ощупь.

Высокая, длинноногая, она могла бы стать балериной, но в детстве танцы её не интересовали, а занялась она ими совсем недавно. Когда я смотрел на финальное выступление её танцевальной труппы, то вспомнил картину, увиденную в детстве – феи, танцующие на руинах пиктской крепости. Да, она могла бы стать идеальной натурщицей для подобной картины, но не для художника Ханса Зацка. Его феи и нимфы были красивы, румяны, веселы, их темные волосы также немного завивались, они казались мягкими и теплыми на ощупь, но тело Сенги мне скорее казалось сошедшим с картин одного из любимых художников Пола – Хуго Хоппенера. Несмотря на свою идеальную стройность (некоторым казалось что ради неё она голодает, что было вовсе не так) её ноги, руки и живот были крепкими и мускулистыми, в ней не было той мягкости, как в картинах Зацка – когда она вставала на носочки, косточки на её щиколотках начинали выпирать и крепкие сухожилия натягивались, как струна. Феи Зацка были мечтательные и нежные, она же, казалось, была даже чуть напряжена, и была полностью сосредоточена на танце, как ритуале, и если нимфы Ханса Зацка казались мне теплыми на ощупь, то от тела Сенги шел настоящий жар, как от девушки с картины Хуго Хоппенера «Tempeltanz». Однажды я брал у Пола пару художественных альбомов, когда писал статью про древние танцы, он согласился сделать мне копии понравившихся страниц. И вот, листая альбом, я наткнулся на серию картин с танцующей девушкой. На предпоследней странице я узнал её – лицо было прикрыто руками из-за нестерпимо яркого света, но я узнал её! Чуть завивающиеся волосы, идеальная грудь и слегка выпирающие ребра. Я узнал её длинные, стройные мускулистые ноги, узнал изгиб ступни и только родимого пятна на лодыжке не хватало.

Глядя на девушку с картины, в своем воображении я невольно дорисовывал лицо Сенги, её яркие светло-зелёные глаза и пухлые губы.

Несмотря на её любовь к живописи, я никогда не делился с ней своими мыслями о том на каких картинах я её вижу. Её любимыми художниками были Дэниел Маклайз, Джозеф Ноэль Патон, Эдвард Артур Уолтон, Николай Рерих и, конечно, Луис Уэйн, так что о немецких живописцах времен не столь давних, но не столь простых, нам не доводилось говорить.

Она, как и я, не была прихожанкой ни нашей местной церкви, ни католической. Её, как и меня, больше привлекало восточное учение адвайты, с тем отличием, что я больше отыскивал параллели учения в европейской мифологии, её же взор порой уходил в сторону неоправданно оптимистического сомнительного нью-эйджа. И в моменты, когда она начинала высказывать эти хиповые идеи, мне хотелось щелкнуть её по носу, чтобы пробудить от наваждения.

Да, наша компания была очень необычна, и может возникнуть вопрос «и как вы все уживались?». Также, как и простые люди, жившие здесь полторы тысячи лет назад! Здесь с древних времен сосуществовали пикты и скотты. Приплывшие с войной германцы оседали рядом с кельтами, руны и огам, рощи Водана соседствовали рядом с рощами Луга. Разве что римляне из этого списка немного выпадают. Так и мы, несмотря на свои различия, были местными и все мы были очарованы древностью. Но не так, как очарованы ею историки и археологи, которые выставляют свои находки за стекло, а не очень интересное убирают на хранение в музейные запасники. Нам хотелось чтобы дух древности оставался с нами в полях, лесах и среди холмов.

И, несмотря на все наши различия, эта история коснулась всех нас. И началась она за церковью у старого кладбища.

IIII

Погода в тот день стояла просто прекрасная, идеальная для прогулки – солнце поднялось на высшую точку, легкий ветерок приятно освежал, но не был холодным. Несколько молодых деревьев покачивались у церковного двора и, пройдя мимо них и завернув за угол к кладбищу, я увидел Сенгу. Она сидела на скамеечке с томиком Виктора Гюго в руках, на ней была легкая черная блузка, черные шорты с колготками в виде паутинки, а на ногах старенькие кеды, которые она одевала для прогулок по холмам. Увидев меня, она сразу закрыла книгу и убрала её в маленький походный рюкзачок в стиле милитари.

– Привет, впервые ты пришла так рано.

– Привет, – сказала она и улыбнулась. На самом деле уголки её губ всегда были чуть приподняты и улыбка исчезала с её лица только в очень серьезные и волнительные моменты, именно такой момент и наступил через пару секунд, когда улыбка исчезла и она продолжила уже довольно серьезно, – нужно сходить к эльфийскому холму и проверить, всё ли в порядке.

– Это не связано с новой стройкой?

– Именно с ней! Видела там активную деятельность вчера со стороны дороги, думаю, надо подняться повыше и осмотреться.

Холм, про который она говорила, недаром зовется эльфийским, правда последние сообщения об эльфах были почти вековой давности. В округе было много древних курганов с захоронениями, этот же холм захоронений не содержал, хотя с давних времен почитался не меньше соседних. Сейчас только мы и оставляли там еду для малого народа.

Волнение Сенги заключалось в том, что земли, где располагался холм, были недавно выкуплены и на их месте планировалась стройка. Конечно, курганы были защищены от незаконного строительства, но вот холм естественного происхождения, который пользовался славой дома эльфов, к разряду охраняемых законом памятников древности не относился, поэтому легко был продан неизвестному бизнесмену.

Тут мы услышали голоса, и через минуту к кладбищу подошли Томас и Пол. Томас был одет в черную ветровку, темные джинсы, а на ногах были кроссовки наподобие футбольных, в которых он ходил на работе. На Поле была бундесверовская куртка, с рукавов которой он срезал флаги и заменил нашивками любимых групп. Он всегда оставался немцем в Шотландии, но немецкие флаги он сильно недолюбливал, он скучал по Германии времен Нибелунгов, но никак не по Германии современной. Как только они подошли к нам, Сенга сразу посвятила их в суть дела. Не теряя времени, мы дошли до конца кладбища и прошли вдоль рощи, поднимаясь на небольшие холмики и спускаясь вниз.

И вот перед нами вдалеке предстал эльфийский холм, у основания метров двадцать и метров шесть высотой, поросший ровной зеленой травой с еле заметной тропкой, ведущей к вершине. Когда-то, наверно, его вершина была округлой, но много веков назад из-за часто проводимых там церемоний, стала плоской. Мы наблюдали издалека, и сегодня здесь было уже не так спокойно, как обычно. Если раньше по холму бегали только тени от плывущих по небу облаков, то теперь вокруг него суетилась группа рабочих и геодезистов, перемещаясь от холма к вагончикам и заграждениям, а в десяти метрах от холма стояло два экскаватора.

– И что они тут забыли? – проворчал Томас.

– Мне не нравится это, – сказал я, – не похоже, что здесь собираются строить просто очередную ферму или загородный домик.

– Главное, чтобы не завод, – произнесла Сенга.

– Отец говорил, что в наши края в последнее время наведывался какой-то бизнесмен из Лондона, – сказал Пол, – и инвесторов с собой таскал, но сомневаюсь, что он знает что-то больше нас.

– Не нравится мне это, – тихо произнес Томас, – родители рассказывали, что еще лет тридцать назад местные жители берегли деревню, ни о какой стройке в заповедной зоне и речи идти не могло, ходили собирали подписи, а теперь всем как будто все равно.

– Ладно, ребята, не будем отчаиваться раньше времени, – сказала Сенга, – я поговорю со старушкой Агнесс из деревенского совета, может, зря я себя так накрутила и ничего страшного не предвидится.

На том и разошлись. Следующие две недели собирали сведения, кто где мог. Сенга пообщалась с главой совета, а Пол даже осмелился сходить на собрание местного экологического общества и попытался поднять вопрос о новой стройке.

Отдельно скажу о местном экологическом обществе. Мы всегда были экологически сознательными гражданами и они, по идее, тоже. Поначалу мы честно пытались присутствовать на собраниях и вносить свою долю в общее дело, но между нами пробежала черная кошка. В итоге у нас пропало желание посещать собрания, и я думаю, они догадываются, кто сорвал их последнее заседание и испортил вывеску. Нам не удалось найти общий язык, так как нас – вдохновляющихся образами благородных дикарей – они считали фантазерами, а мы считали фантазерами их. На последнем собрании, где мы присутствовали, мы пытались поднять вопрос об ограничениях в охоте на лис. Сначала эту тему поддержали, но затем всё вылилось в дискуссию о том что охота на лис и ущемление прав женщин – суть одно явление по своей природе, а закончилось всё дискуссией о недопустимости использования в речи ругательств, происходящих от названий болезней – «кретин», «шизик» и т.д.

В этот раз Пол пришел без новостей – да, общество в курсе новой стройки, и их заверили что всё будет экологично. Деревенский совет также не обеспокоен, поскольку земли приобретены в соответствии с законом, и никто на наши памятники древности не покушается.

В один из вечеров мы собрались в местном баре. Народу было мало, но мы забрались в самый дальний угол и уселись за массивный деревянный стол. В баре как обычно играло местное радио, по которому крутили песни десятилетней давности, в основном новую волну. Музыка была негромкая, самое то, чтобы заглушить наши голоса для немногих посетителей. Солнце бросало свои красные лучи через решетчатое окошко и преломлялось различными красками на наших пивных кружках.

– В общем, эти чудики говорят, что бояться не стоит и наш жизненный уклад вне опасности, – сказал Томас и отхлебнул первый глоток тёмного пива, – а вы что узнали?

– Ровным счетом ничего, – сказал я.

– Да и я не больше вашего.

– Я продвинулась дальше всех в своем расследовании, – сказала Сенга, – мне удалось пообщаться с новым владельцем, и он все выложил.

– Так просто? – удивился Томас.

– Ну да, просто я оказалась рядом, когда он приехал на стройку, и сразу у обочины пристала с вопросами. Нужно было только включить восхищенную деревенскую дурочку.

– Я тобой восхищаюсь, – улыбаясь, произнес Пол.

– Ничего сложного, просто пара вопросов «ой, а что это вы строите?», «а тут будет красиво?». В общем, он все и рассказал – там планируется строить гостиницу премиум класса и поле для гольфа, половину холмов планируется перекопать, включая эльфийский.

– Только кучи снобов нам тут не хватало, – проворчал я, – C'est la vie, прогресс добирается и до нас, ничего с этим не поделать. Жалко холм, но раз никто не против, похоже, только нам одним он дорог.

– А вот насчет того, как гладко будет идти прогресс я, откровенно говоря, не уверена, и мне сдается что не все так радужно у них. Он мне пел песни, как преобразится деревня, что у него ещё в запасе наготове новые проекты. Говорил «вы свою деревню не узнаете, курорт будет, молодым ребятам будут новые рабочие места». Я решила поддержать разговор и сказала что очень рада, что мой брат сможет найти хорошую работу рядом с домом, и тут он неожиданно проболтался.

Мы усмехнулись, так как знали что у Сенги не было ни брата, ни сестры.

– И тут он мне заявляет: «вы, деревенские ребята, толковые и рукастые, а мне инвесторы всучили своих рабочих, так с ними горе. Какие же они криворукие, работы еще не начались а уже двое покалечились». – И тут я вспомнила про курган с камнем.

Такие легенды есть во многих местах, наверно, по всему миру – в США, в Египте, России, где угодно вы услышите истории про раскопки древних захоронений, которые кончились нехорошо для тех, кто их осуществлял. Несчастные случаи и болезни, как правило, очень быстро настигали бедняг. Так и у нас в прошлом веке один фермер решил раскопать холм, который до него никто не осмеливался трогать, сокровищ особых он там не нашел, и приостановил раскопки, когда извлек из земли череп, решив что продолжит на следующий день. Во сне ему явился незнакомец и обвинил в нарушении покоя и пригрозил скорейшей расправой. Про сон этот узнали все, так как сам расхититель и рассказал своим соседям. Те его надоумили, что не дело взрослому мужику снов бояться, а надо в соседнюю деревню к антиквару отправиться и продать все, что смог откопать. Человек он был, очевидно, легко поддающийся влиянию и последовал совету друзей, а через два дня слег и умер. Может, и совпадение, увы никаких медицинских документов нам уже не найти.

Насколько я знаю, археологи, осмотревшие курган через несколько десятков лет, нашли ещё несколько захоронений, но остались живы. Наверно, к археологам наши мертвецы относятся с большим уважением, а вот египетские мумии европейских исследователей не очень жалуют, и особой разницы между расхитителями и учеными не делают, если верить историям про проклятые пирамиды.

– И серьезно им досталось? – поинтересовался я.

– У одного перелом запястья, у второго ступню раздробило. Так или иначе, но работать они пока не могут.

– Вот это интересно, – сказал Пол, – может, это знак? Может, это славный народ им напакостил, а может, они действительно криворукие?

Несмотря на наш интерес к вопросам духовным, занятиям рунической магией и тому подобному, мы оставались детьми современности. И если наши прадеды в начавшейся череде несчастных случаев сразу увидели бы проделки скрытого народа, то мы были склонны сильно сомневаться в их участии. Да и два перелома – ещё не показатель.

– А вообще, ребята, что-то мы с вами сильно завелись от всего этого. Вам не кажется? – заговорил Томас после того, как осушил свою пинту. Он не поднимал глаз от пустого стакана и тихо постукивал им о картонную подставку, – похоже, мы единственные, кому не нравятся перемены. Времена луддитов прошли, уже никто не громит фабричные станки. А гольф-клуб и гостиница, тем более, уже никого не пугают. Я тут подумал, может, эти наши нынешние обиды ничем не отличаются от тех детских обид по поводу стройки…

– Это ты про наше любимое место детских игр? – спросил я и улыбнулся от нахлынувших воспоминаний.

Много лет назад строительство одного дома по соседству встало в самом своем начале, был только установлен фундамент и частично стены первого этажа, а под наскоро сооруженным навесом лежали подвезенные стройматериалы. Так как продолжение строительства было под вопросом, и такое чудное место просто пустовало, мы сделали его своей резиденцией, которая в играх заменяла нам и корабельную палубу и замок.

– Именно, – ответил Томас, – два года это было идеальное место для игр, а затем стройка продолжилась.

– Зачем ты напомнил, – сказал Пол, – мне теперь стыдно вспоминать, как мы с вами были злы на весь мир за то что в один день внезапно у нас забрали то, что было так дорого, но нам не принадлежало.

– Наверно, это все так… может, вы и правы, – сказа Сенга, последней допила своё пиво и отставила стакан на середину стола, – для нас два года игр на стройке, а для деревни много веков почитания эльфов… увы, перемены не остановить.

– Да, но зато мы можем порадоваться что остальные памятники древности у нас охраняются с величайшей заботой, – заметил Пол, – Ребята, я думаю нам пора переключиться.

– Пожалуй, а то сидим и дуемся, как тогда с этой стройкой, – сказал я.

– Вот что, – сказал Томас, – мы выпили по пинте и обсудили что нас волнует. Теперь пора заказать ещё по пинте и обсудить следующие вопросы. У меня сейчас в школе работы поменьше стало – поменяли расписание и теперь я стал посвободнее. Давайте сосредоточимся на записях, которые мы уже давно хотели сделать. Я принес показать вам парочку новых текстов песен, давайте зачитаю вам и, может, вместе ещё что придумаем, – он снял накинутую на плечи облегченную пилотную куртку и достал из внутреннего кармана несколько сложенных вместе листов.

– Давно пора, – отозвался Пол и достал маленький блокнотик из коричневой кожи на замочке, – я не сам написал это, но перевел шведскую балладу о девушке и оборотне, мне кажется из этой вещи может получиться что-то интересное.

Мы заказали ещё несколько кружек пива. Все меньше и меньше красноватых отсветов солнца проникало через решетчатые окна, уже зажглась люстра в форме тележного колеса, стилизованная под старину и пара настенных светильников, и по бару разлился теплый желтый свет. Мы читали стихи, обсуждали предстоящие записи, вставки нарезанных фраз из фильмов, которые можно будет включить в демку. После третьей кружки всем нам стало заметно веселее, хмельному напитку хоть ненадолго удалось выбить из нас печаль, навеваемую детскими воспоминаниями и событиями нынешними.

За это время несколько раз посетители занимали и освобождали соседние столики. Мы перечитывали стихи, смеялись, пили пиво, перекидывались шутками с хозяином и наслаждались каждым мгновением. Мы знали этот бар наизусть, каждый сучок на потолочной балке, каждую репродукцию на стенах. Здесь не было какой-то особой системы – любимые копии зеленых и морских пейзажей, парочка оригинальных пейзажей со знакомыми нам видами, которые подарили хозяину местные художники и, как особый маркетинговый ход, несколько репродукций с мясными лавками, которые так любили писать голландские мастера, а также несколько натюрмортов, которые напоминали нам что стол крестьянина в старину не был таким уж бедным. Налюбовавшись натюрмортами я принял решение – «хватит глушить пиво так, без всего, пора заказать сухарики с луком и солью».

Разошлись по домам только когда объявили что бар закрывается и улица погрузилась в ночную темноту. Горели редкие уличные фонари и свет в некоторых окошках жилых домов, эта минимальная иллюминация не засоряла ночное небо над деревней, и мы могли любоваться темно-синим звездным небом. А когда ещё этим заниматься? Просто так любоваться звёздами лучше всего из открытого окна мансарды, когда уже закрыл книгу и собираешься идти спать, или когда лежишь на траве рядом с любимым человеком, или как сегодня, когда навеселе выходишь с друзьями из деревенского бара на пустую улочку, в таком состоянии уже не волнует что любоваться звездами кто-то считает занятием банальным и пошлым.

V

Для меня это был последний выход на улицу за неделю. Поехать к морю холодной осенью, чтобы искупаться, поваляться зимой в снегу, промочить на летней прогулке ноги в болоте и полдня проходить в мокрой обуви – ничего из этого не было проблемой для моего здоровья! Но болезнь свалила меня именно после прогулки прохладной ночью от бара до дома.

Следующая неделя прошла для меня довольно уныло, и почти всё время я посвятил лежанию в кровати с книгой. Вот уже полгода я жил один, так как несколько лет назад в городе тётя познакомилась с симпатичным итальянцем. Сначала невысокий пожилой мужчина с непослушными черными волосами, которые в его шестьдесят лет были такими же как у юноши, и прямыми усами «карандашом», показался мне странным и комичным, но человеком он был добродушным и умел расположить к себе, поэтому, даже у такого подозрительного человека как я, он завоевал доверие. Полгода назад они поженились и решили перебраться к нему на родину – увы, наш климат он не выносил. Легкая на подъем, моя тетя без колебаний согласилась переехать к нему в Италию, но они договорились изредка приезжать сюда. Вернуться они обещали в канун рождества, и было решено собраться всей семьей.

Не скажу что я тяжело переносил одиночество, но когда ты здоров, занять себя гораздо легче. Сначала меня навестила Сенга, она принесла пакет с овощами и сразу направилась на кухню, чтобы приготовить мне суп. На самом деле с готовкой я справлялся легко, но от заботы и помощи не отказался.

Затем меня посетили Пол и Томас, они ничего не готовили, но принесли новую видеокассету с ужастиком, а себе по несколько бутылочек пива, и пока они наслаждались холодным пенным напитком, я давился чаем с бренди.

В следующий раз они пришли ко мне уже втроем. Я уже оклемался, но из-за плохого самочувствия за эту неделю сильно выбился из графика в работе над переводами. Последний перевод с немецкого о древней мумии давался на удивление неплохо. На самом деле особого таланта к языкам у меня не было, но хорошего результата мне помогала добиться моя дотошность и готовность часами листать этимологические словари, чтобы быть абсолютно уверенным в своем переводе. Такой скрупулезный подход давал свои результаты, правда занимал в три раза больше времени, чем у переводчиков с природным талантом и более глубоким знанием языка.

Вот и сейчас, я разложил листы на своем столе так, что черная поверхность столешницы проглядывала только в двух местах – там, где я упирался ладонями, вся остальная поверхность была завалена словарями, оригиналом статьи и моими заметками с подчеркнутыми красным маркером словами, которые я собирался показать Полу, чтобы удостовериться в правильности перевода.

Наконец, услышав стук в дверь, я, не теряя времени, впустил друзей и провел их в свою комнату – кабинет на втором этаже. Единственное, что в ней было в порядке – это книжные шкафы, в которых изредка появлялись пробелы из-за книг, которые после прочтения ещё неделю-две я любил держать под рукой (либо на краю стола, либо вместо подушки). А вот записи и наброски мне никогда не удавалось хранить в порядке, к тому же они лежали вперемешку с красивыми камнями и нашивками, пришить которые к одежде у меня всё никак не доходили руки.

На стенах, оклеенных выцветшими зеленоватыми обоями, висели старые карты – одна большая карта Европы и несколько маленьких, на которых были показаны маршруты миграции народов в начале нашей эры, военные походы и государства, которых уже не существует.

Войдя в комнату, Томас и Сенга сели на кровать, а Пол по моей просьбе взял рукописный перевод и сел на подоконник.

– Ну, в целом все правильно, – сказал Пол, – я тобой горжусь, вот бы тебе ещё произношение подтянуть, а то порой меня откровенно смешит твое «хь».

– А про что статья? – спросила Сенга.

– Про татуировки у недавно обнаруженной мумии, которой уже несколько тысяч лет. И, что интересно, нашли её на исторической родине Пола – в Альпах.

– О, дашь мне почитать перевод? Я родителям хочу показать, – сказала Сенга, – а то они никак не привыкнут, что татуировки это норма для человечества.

– А как же наши пикты? – спросил Томас.

– Отец говорит, может, они просто раскрашивали кожу, как индейцы. И, вообще, говорит что приличной девушке не следует брать пример с древних жительниц Каледонии.

– Хорошо, перевод проверил, а теперь пора обсудить кое-что поинтереснее, – сказал Пол и аккуратно собрал листы в стопочку в том же порядке и положил на край стола, – ты хоть в курсе последних событий в округе?

– Если честно, нет, кроме вас ко мне никто не заходит, а замороженных продуктов мне хватило на неделю и даже в магазин выходить не понадобилось.

– А тем временем о новой стройке всерьез заговорили в деревне, – сказал Томас, – как-никак погиб один рабочий.

– А это возвращает нас к мыслям о проклятии! – добавила Сенга.

– Именно. Приезжие рабочие уже начали собирать вещички, одни говорят – с этим местом что-то не так, другие считают, что им предоставили неисправное оборудование. Я, конечно, сам не видел, но очевидцы рассказывают: представь себе, вышел рабочий из экскаватора, встал перед ямой покурить и на работу свою посмотреть, как вдруг на ровном месте ковш сорвался, упал вниз и размозжил ему голову, – Томас сделал паузу, – Жалко, конечно человека, но машину проверили, оказалось все в порядке, а это наводит на определенные мысли…

– Да, и тут самое интересное, я пообщалась с Элли, и она говорит что это точно эльфы!

– Погоди, – прервал я её, – кто такая эта Элли?

– Ну, помнишь, мы рассказывали что познакомились с ней, когда ты уезжал на пару дней навестить родителей, – сказал Пол, – с тех пор редко пересекались с ней, а тут внезапно встретились снова в баре, вот и разговорились.

– Стоило мне заболеть, и вы тут же нашли мне замену!

– Ты незаменим, но вам обязательно, обязательно нужно познакомиться, – начала тараторить Сенга, – она классная! И столько всего знает! Она особо никуда не ездит, но сложилось ощущение будто она прошерстила весь остров и под каждый камень заглянула. Я еще не встречала людей, столь разбирающихся в фольклоре и знающих столько про эльфов. И я говорю не только про поучительные сказки, она откопала в архивах даже пару полицейских отчетов про необъяснимые события в наших краях.

– Да, то что много знает, это конечно круто, но насчет последних несчастных случаев, откуда у неё такая уверенность?

– Она говорит, что ей являются непосредственно сами эльфы, крайне редко, но тем не менее.

– В её слова мне верится с трудом. Реальных контактов с НЛО было не так много, но говорят об этом многие. В этом проблема нашего века – кто-то прочитал или посмотрел по телевизору шоу и уже представляет, что это случилось с ним на самом деле, – сказал я, пока не понимая, к чему ребята ведут разговор, – но когда такое слышишь от начитанной девушки, в это поверить труднее, чем в рассказ безграмотной деревенской дурочки.

– Ну, во первых, говорит она неохотно обо всем об этом, – сказал Томас, – так, случайно в разговоре зацепились за фразочку и разговорились. Да, мы в тот год все разъехались после школы, но ты так и не понял, про какую Элли мы говорим?

– Нет, я правда до сих пор не понял, к чему этот разговор и чем так примечательная эта ваша Элли?

– Попробуй вспомнить, она была звездой местных газет, а уж сколько об этом судачили в деревне, – продолжал Томас, – она ещё училась в школе, когда мы закончили, но, приезжая на каникулы, ты наверняка слышал про девочку в коме?

– Так бы и сказали, имена мне ни о чем не говорят. Эта та, которая пропала и нашли её без сознания на эльфийском холме?

– Именно, и напомню тебе что так, без сознания, она провалялась в коме ровно год, – добавила Сенга, – согласись, это уже интереснее.

– Хм, так с этого и надо было начинать, случай-то и правда не из простых.

– Да, и разговорились мы с ней на эту тему случайно. Встретились в баре, и пока ребята пошли к стойке за новым заказом, я решила начать разговор. Просто высказалась, как обидно что в таком памятном месте подправят ландшафт под нужды гольф-клуба, и тут только поняла, что для неё эта тема больная. А она мне и говорит – это место так легко своих обидчиков не прощает. Я попыталась выведать у неё поподробнее, что она имеет в виду. Она рассказала мне, что после выхода из комы стала чаще бывать в тех местах. Конечно, до начала стройки делать это было несложно, а сейчас к холму можно пройти в обход только поздним вечером, когда никого из рабочих уже нет на площадке. И вот в самый последний визит ей явился голос, и сказал что обиды прощать не будут и продолжат мстить.

– Да, возвращаемся мы к столику с Томасом и вдруг видим – девушки о чем-то шепчутся с такими серьезными лицами! Мы решили узнать, что стряслось, и Элли с неохотой говорит: «да, вы будете смеяться…». Но мы с Томасом заверили её что, будучи истинными джентльменами, смеяться не будем, и она нам все рассказала. Ну, на самом деле, расскажи она про голоса у холма ещё до того как рабочие начали разъезжаться кто в больницу, кто в морг, я бы и сам не поверил, но тут сомнений всё меньше и меньше.

Кому-то может показаться странным что христианин всерьез говорит об эльфах, о которых в библии нет ни слова. Но, не стоит забывать что христианин, выросший в деревне, и христианин, выросший в городе – два разных человека. И дело не в качестве церковного образования, а в том что в сельской местности, с переходом в новую веру, старые традиции не забывались, хотя и изменялись. Если, скажем, в германской мифологии альвы тёмные и светлые населяют нижний и верхний мир с момента сотворения вселенной, то христианам они представлялись либо падшими ангелами, либо бесами, или же древним родом существ, которых бог создал для тренировки перед созданием Адама и Евы.

– Я несколько раз раскладывала таро, и вижу что вокруг нас начнется хаос, и виноваты в этом чужаки.

– Ну, раз на то пошло, – сказал я, – в последних рунических раскладах мне всегда выпадает руна Турс. И ничего хорошего она не несет.

– Kátr værðr fár af illu, – дополнил меня Пол, – или «немногим радость приносит несчастье». И все эти многие знаки ведут нас к тому, что пора действовать. Даже местный совет забеспокоился, но когда стройка уже идет, от этого толку мало.

– Я так понимаю, вы уже что-то придумали и теперь пришли с этим ко мне?

– Да, собственно, перед нами встал вопрос этический, – начал Пол, – мы уверены что жертвы ещё будут, даже если усомниться в словах Элли. Мы видим странную закономерность. Мы не видим эльфов, но можем увидеть божью волю. У меня есть два желания – чтобы стройки не было и не было больше жертв. И, чтобы поставить в этом деле точку, мне в голову пришла идея подпортить дела этих новаторов.

–Таааак?

Пол откашлялся и достал шуршащий листок кальки, на который был перенесен кусок карты из атласа нашей местности.

– Кинь потом в камин, – сказал он, пойдя к столу, и начал разворачивать листок, – да простит мне Бог мою злость, но у меня эта идея в голове уже с самого начала зародилась. Я считаю что надо помешать стройке, и, самый оптимальный вариант, это порча техники. И я не про перерезание канатных механизмов в экскаваторе, я имею ввиду уничтожение техники.

Жар и легкое головокружение внезапно вернулись ко мне.

– Ну, не буду скрывать, ты озвучил и мои мысли, но стоит ли оно того? Дело-то крайне рисковое.

– Будь мы в городе, пробраться на стройку незаметно было бы проблемой. Но там всем наплевать, если только не застраивают последний зеленый сквер. Город есть детище Каиново, и что творится внутри города, меня не волнует. Здесь тоже хватает любопытных глаз, но вот, – и он ткнул пальцем в карту, – от твоего дома можно дойти до рощи и, пройдя через нее, подобраться к стройке незамеченными. Надо показать свою силу, иначе известно что будет.

– Да, увы, у нас не Исландия, там эльфийские места не трогают, – сказала Сенга.

– С одной стороны, да, – согласился Томас, – но, с другой стороны, их эльфийская вера превращается в предмет торговли на радость туристам. Я уже на всякий случай заранее озаботился и подготовил кое-что для ночной вылазки.

Наверно, некоторым стало неприятно, что мой рассказ переместился в сторону планирования преступления. Винить читателя я не буду. Помню, в студенческие годы на курсе литературы несколько студентов бросили чтение заданной «Лолиты» Набокова, посчитав тему омерзительной. Но то было по-настоящему талантливое произведение! Поэтому я не удивлюсь, если вы захотите бросить читать воспоминания человека без литераторского опыта. В оправдание скажу, что руководствовались мы сообщениями о намерениях местных эльфов, результатами гаданий и желанием сохранить свой мирок без изменений. Все эти причины большинству людей покажутся по меньшей мере несерьезными, незрелыми или абсурдными.

– Хм, не скажу что мне не хочется это сделать, но как по мне, есть очень высокий риск. Мне кажется, нас заподозрят в первую очередь как самых странных.

– Если сделаем всё правильно, к нам не подкопаются, – сказал Пол, – ты согласен? Хотя, в идеале, нужно пару дней посвятить разведке.

Вот так краткий рассказ некой Элли подтолкнул нас на путь преступления.

VI

В течении всей следующей недели мы встречались у меня дома, так как он был ближе остальных к стройке и холму и, главное, находился рядом с рощей, через которую можно было пройти туда без риска быть замеченными соседями. Конечно, днем быть застуканными прогуливающимися не так страшно, а вот прогулки в сумерках могли вызвать подозрения. Выходили мы, как правило, по двое, чтобы не создавать особого шума, и двигались на закате, когда деревенские жители обычно сидят уже по своим домам.

Здесь росли березы, рябины, высокие сосны и можжевельник. Благодаря соснам и можжевельнику роща даже зимой радовала нас зеленью, а недавно на деревьях распустились молодые зеленые листочки, и небольшая роща уже вполне могла скрыть нас в густоте своей листвы. Под ногами ковром расстелился мягкий зеленый мох, который делал наши шаги тихими, будто кошачьими. Через пару месяцев в этой зелени вспыхнут яркими красками красные ягоды и разноцветные дикие цветы.

Спустя десять минут передвижения по роще мы могли выйти к череде естественных холмиков, лёжа на которых можно было без труда разглядеть всю округу.

За рощей зелени заметно поубавилось, и перед нами предстало серо-коричневое поле с небольшими островками травы. Ряд маленьких холмиков был сравнен с землей, эльфийский холм и ещё пара довольно крупных, пока стояли нетронутыми, но это был лишь вопрос времени. Неподалеку от холма стояло два экскаватора – один, поменьше, желтого цвета одноместный экскаватор-бульдозер и за ним стоял огромный гусеничный гигант, настоящий вражеский танк, но окрашенный не в камуфляжные цвета, а в тёмно-красный цвет.

К моменту нашего прихода рабочие уже расходились и мы могли незаметно разглядывать стройку, лежа в траве на вершине холма. Мы заметили что на стройплощадке не делают обходов и, по сути, она никак не охраняется. Спустя три дня Томас осмелел и рискнул подойти к экскаваторам, чтобы слить из них немного топлива. За спиной он нес старый рюкзак из тёмной плотной ткани, в которую идеально помещалась единственная пластиковая канистра.

Мы ещё не приняли окончательное решение, но горючее в хозяйстве лишним не бывает. Так мы и пролежали все вечера грудью на земле, по очереди высматривая в бинокль – не пройдет ли кто вечером на стройку.

И вот в одно утро было решено: «сегодня!». Погода для нашего дела была идеальная – с утра гроза и проливной дождь и, если верить прогнозам погоды, гроза должна была начаться и ночью. Друзья, как всегда, приехали ко мне на машине Томаса. Обычно, когда все собирались у меня, он оставлял машину во дворе, но сегодня я специально расчистил давно пустующий гараж.

Двери гаража закрылись и Томас заглушил мотор своего черного Austin Ambassador. Он и Пол вышли из машины и Томас подал Сенге руку, помогая выйти из авто. Из гаража мы сразу попали в дом через заднюю дверь и поднялись в мою комнату.

В комнате стояла тишина. Я незаметно дотронулся правой рукой до груди чтобы притормозить биение сердца, но оно оказалось таким сильным, что ладонь тоже начала пульсировать.

– Погода сегодня идеальная, – сказал Пол, глядя в окно, внимательно изучая тёмно-серые тучи, плывущие по небу, и прислушиваясь к моросящему дождю.

– Ну что, решено? – обратился ко всем Томас, – сделаем это?

– Мне страшно, – сказала Сенга, – но совру, если скажу что не желаю в этом участвовать.

– Не скажу что и мне не страшно, – сказал я, – мероприятие как-никак рисковое, а с другой стороны, я также не буду отрицать что желаю это совершить. Проблема в том, что самое страшное преступление что мы совершили до этого – это воровство в соседских огородах, не помню уже сколько лет назад. Так что мы ни черта в этом не смыслим.

– Мне кажется, я основательно продумал всё, что касается нашей безопасности, – сказал Томас, – но, наверно, надо собраться с мыслями и решить окончательно: «да» или «нет». Если мы готовы, то назад дороги не будет.

– Надо доверить решение его величеству случаю, – предложила Сенга.

– Монетка? – удивился Томас.

– Нет, – ответила Сенга, – это слишком пошло.

– Бросить руны? – предложил я, – хотя нам нужен в этом деле точный ответ да или нет.

– А, может, старый бабушкин способ? – сказал Томас, – старое доброе гадание по открытой книге?

– Я мог бы предложить библию, – начал Пол, – но знаю что половина присутствующих не шибко ей доверяет априори.

– А почему бы и нет, – сказал я, – Сенга, ты у меня бываешь реже всех и библиотеку мою, наверно, знаешь чуть хуже… если, конечно, у тебя не шпионская память. Подойди к любому книжному шкафу, закрой глаза и выбери книгу наугад.

Сенга встала с кровати и подошла к ближайшему шкафу из темного искусственно состаренного дерева. В этом шкафу были самые широкие полки и поэтому я размещал на них крупные коллекционные издания классических авторов в кожаных переплетах, которые я расставил на уровне глаз. На нижних полках также стояла классика, но уже вперемешку с крупными фотоальбомами и путеводителями, которые не помещались на других полках. И на серединной полке, самой узкой, у меня располагались книги без всякой классификации, просто самые маленькие издания разных цветов, которые терялись на фоне других книг.

Сенга стояла перед шкафом, плотно зажмурив глаза, и водила пальцем в хаотичном порядке перед книгами, что-то тихо напевая себе под нос. Вот она остановилась и коснулась пальцем светлого корешка, затем открыла глаза.

– Пусть будет эта, – сказала она и повернулась к нам.

– О, интересный выбор, – сказал я, и подошел к шкафу, чтобы достать из пестрого ряда книг на средней полке ту самую, на которую указал перст судьбы.

– «Бретонские сказки», – произнес я название книги, доставая её с полки и вручая Сенге.

Если честно, книг по кельтскому наследию у меня было мало – «Мабиногион», «Странствие Брана» и пара книг по мифологии и этнографии. Наверно, потому что если и текла во мне кельтская кровь, то было ее не так уж и много, и относился я скорее к заурядному большинству потомков англосаксов. В Бретани мне не доводилось бывать, но бретонцы мне были очень симпатичны, поэтому я решил что такой книге довериться можно.

– А теперь закрой глаза и выбирай наугад любую строчку.

Сенга взяла в руки небольшую белую книгу со сказочными силуэтами ведьм и принцесс на обложке, положила её на левую ладонь, зажмурила глаза и запустила кончик ногтя наугад между страниц. Книга открылась и палец указал на средний абзац.

– …Он повернулся и увидел как горит замок из стекла и стали, пламя вздымалось до самого неба и жители даже дальних деревень видели кроваво-красное пламя… – медленно прочитала она отрывок из книги.

– Невероятно, – сказал Томас, который мне эту книгу и подарил, – каков был шанс что из всей книги нам попадется абзац про поджог?

– И тем более про поджог замка, построенного из стали и стекла, – сказал я, убирая книгу на полку.

Я подошел к комоду и достал из нижнего ящика бутылочку бренди и четыре стакана. Наполнил стаканы меньше чем на дюйм и раздал их своим компаньонам.

– Что ж, выпьем за успех мероприятия и успокоим нервишки. По одному стаканчику и достаточно, нам понадобится трезвый рассудок.

Согревающий напиток обжег глотки и тепло растеклось по нашим телам, а тем временем за окном сгущались свинцовые тучи, накрывая землю своей тенью, предвещая безлунную грозовую ночь. Этот день был воистину волшебным – сбывались предсказания синоптиков, обещавших что дождь вернется, и шло к своему исполнению предсказание сказочной книги.

Мы с Томасом спустились в гараж и он достал содержимое багажника. Небольшой ящик, накрытый тёмной тканью и две двухлитровые емкости из пластиковых бутылок, обмотанные скотчем и обычным медицинским пластырем. От крышек отходили самодельные фитили, скрученные из пропитанной веревки и бумажного скотча с какими-то темными вкраплениями и ещё один большой черный пакет, плотно набитый чем-то.

Бутылки мы положили в свои рюкзаки и убрали их до вечера в угол. Затем Томас поднял ящик и отнес его на кухню. В нём оказалось тёмное пиво, которое переместилось в холодильник.

– Зачем столько? – спросил я.

– Сегодня перед уходом оставим свет на втором этаже, и будем делать вид что у тебя была вечеринка.

Тёмная ткань, которой был накрыт ящик пива, оказалась старой спортивной сумкой, потерявшей форму.

– Я всё продумал, – сказал Томас, – в темной одежде у нас дефицита нет, но идти в своей было бы глупо. У меня на работе в тренерской каморке хранится куча старой формы, которую списали и оставили на тряпки. Я на глазок попытался подобрать одежду нам всем по размеру. Затем он вытряхнул содержимое сумки и черного пакета, в котором оказались старые футбольные кроссовки. И мы начали распределять содержимое по размерам.

– Фу, ну и запах, – сказала Сенга, держа перед собой тонкую курточку для тренировки в дождливую погоду.

– У меня не было времени постирать форму, – сказал Томас, – да, извини, она пахнет сырой кладовкой, может, немного плесенью и, что самое замечательное, она насквозь пропитана чужим потом, что для нас не лишнее!

Когда стемнело, мы начали собираться. Размер темных спортивных курток, штанов и кроссовок оказался почти идеальным, хотя нам с Полом кроссовки были малы, а рукава коротковаты, но это все мелочи. Я и Пол упаковали бутылки с зажигательной смесью и убрали их в рюкзаки. Сенга принесла два новых фонаря, но так как они светили даже слишком ярко, она приглушила свет при помощи своих резинок для волос и старых колготок.

Мы были готовы идти помогать эльфам в их борьбе за свою территорию.

В одиннадцать часов послышались далекие удары грома, дождь полил, будто в тропиках, он словно бросал нам вызов – водонепроницаемые фонари и куртки-дождевики против стремительных небесных потоков. Но спустя час дождь лил уже гораздо слабее, а вот вспышки молний освещали небо все чаще и гром гремел всё оглушительнее и оглушительнее.

В час ночи мы выбежали из дома и, не включая фонарей, по памяти добежали до рощи, которая находилась в пятидесяти метрах от дома моей тети. Теперь нам предстояло пробраться до места уже по самой роще, оставаясь невидимыми для жителей соседних домов. В хорошую погоду это не составляло труда, но сейчас земля под ногами размякла, а мох стал будто ещё мягче, но, тем не менее, передвигаться в роще под укрытием ветвей было гораздо проще, чем бежать по открытому пространству.

Впереди бежал Томас, будто вожак волчьей стаи и нес в руке первый затемненный фонарь, за ним спешил я, следом Сенга, и в конце «стаи» Пол, который следил чтобы Сенга не отстала в темноте. Моё сердце переполняла смесь радости и тревоги: вот также в древних обществах молодых людей в сопровождении старших уводили из дома на страшное испытание, с целью перерождения через ритуал или охоту. И вот теперь мы сами, пусть и с опозданием, собрались в такой тайный союз. Это напоминало инициацию не по принципу пламя от пламени, а скорее, огонь, разгорающийся внутри глыбы льда.

Вот очередная вспышка осветила небо и землю, зеленый мох будто задержал в себе на несколько секунд желтоватый свет молнии, чтобы осветить нам дорогу. Мох и деревья, казалось, были единственными живыми существами в лесу, все звери спрятались в свои уютные норы, выкопанные искусно, как их изображают в детских книгах, только в таких мышиных норках нет кроваток и столиков, лишь хитрые ходы с крышей из земли и мха, куда почти не доходят раскаты грома и где можно спокойно обсушить шерстку. Попрятались все: птицы, кролики, лисы, а вот мы, наоборот, вышли на свою охоту, разгоряченные как никогда в жизни.

Мы часто оглядывались, не горит ли там вдалеке свет в домах, не вспыхнет ли где в пределах рощи чужой фонарик. Мы были будто герои древней кельтской легенды, которые по воле злого колдуна во время праздника оказались в своих владениях совершенно одни, во всей округе пропали их друзья, гости и местные жители. Кому-то мы сами покажемся в этой ситуации озлобленными колдунами, но мы представляли себя артуровскими рыцарями.

«Что вверху, аналогично тому, что внизу» – гласит герметический принцип, подразумевая аналогичность микрокосма и макрокосма. Но мне в тот момент эта мысль пришла в голову в ином ключе. Наверху над нами проносилась Дикая Охота. Тёплая пена из лошадиных пастей падала на землю, топот копыт и стремительные удары светящихся копий заставляли вздрагивать всех живущих под небом, в нескольких автомобилях даже включалась сигнализация, и при очередном раскате грома они, будто напуганные дети, звали своих родителей. Так и мы бежали по лесу, будто нас нес вперед штормовой ветер, но мы были слишком маленькие, чтобы внушать кому-то страх. Дикая Охота часто описывается как войско, которое гонит по небу древнее проклятие, возможно, и нас гнало вперед проклятие, которое не давало нам сидеть со спокойной душой дома в такую ночь.

Казалось, что мы и правда летели! Тусклый луч фонаря, пробиваясь сквозь струи дождя, высвечивал стволы деревьев, и кора начинала блестеть, излучая белый свет. А камни, о которые так легко споткнуться даже днём, приветствовали нас бледными бликам и разве что только не расступались перед нами! Казалось, это волшебная сила эльфов помогает нам – никаких спотыканий о камни, никаких ударов веток по лицу, только одержимое движение вперед.

Наконец, мы замедлили бег и свернули влево к выходу из рощи. Деревья уже остались позади и перед нашими глазами предстало тёмно-серое поле со множеством больших и маленьких холмов, между которыми при каждой вспышке молнии сияли ярким цветом глубокие лужи. Нам предстояло спуститься на поле, преодолеть три небольших холма, за которыми недавно лежало множество камней, поросших мхом. Там нас ждал высокий эльфийский холм, в тридцати метрах от которого размещалась строительная техника, сравнявшая с землей уже десяток холмов и насыпавшая два новых.

Было решено что Сенга останется у входа в рощу и будет изредка включать и выключать фонарик, чтобы мы видели, куда возвращаться в темноте, и, в случае чего, начнет подавать световые сигналы. Томас для страховки останется на середине пути, а мы с Полом должны были подкрасться к экскаваторам.

Я взял один фонарь, но пока не включал его. Наши глаза привыкли к темноте, а мокрая земля и трава отражали ничтожные лучи света, пробивавшиеся из-за туч. Вот всю округу в очередной раз осветила вспышка молнии и мы увидели наше поле боя как на ладони, моё сердце остановилось и через три секунды забилось вновь после оглушительного раската грома.

Мы с Полом, пригнувшись, быстрым шагом направились к цели. По лесу мы бежали, словно хозяева, но здесь мы ощущали себя во враждебной среде – земля, чей покой нарушили тяжелые гусеницы гигантских машин, смешалась с водой и хлюпала у нас под ногами, как будто старалась засосать нас поглубже. Холодная вода заполняла кроссовки, струи дождя уже не стекали с листочков где-то рядом, а лились прямо на нас, волосы намокли и липли к лицу, нам приходилось протирать глаза и оглядываться по сторонам.

Пробегая мимо эльфийского холма, мы остановились на полминуты отдышаться в его тени.

– Это самое сложное, – сказал Пол, вцепился пальцами в полусогнутые колени и наклонил голову вниз, чтобы отдышаться и поправить волосы, – такое ощущение, будто мы на прицеле у снайпера.

– Ну и псина! – воскликнул я, когда поднял глаза на зеленый эльфийский холм, который ещё не успели освежевать ковши и гусеницы строительной техники.

Пол поднял голову и проследил направление моего взгляда.

На вершине плоского холма стояла огромная собака. Скорее всего, немецкий дог, хотя окраса непривычного и напоминал больше соседского английского сеттера – такой же белый, с ярко рыжими ушами. Пока что он не проявлял агрессии, хотя, не буду скрывать, нам он внушал неподдельный страх. Гордый силуэт, могучие мускулистые лапы – он не шевелясь смотрел на нас сверху вниз и оттого казался еще более крупным. Особенно пугала эта его каменная неподвижность – он не лаял, не бежал к нам, а просто смотрел. Очередная вспышка на небе перенесла нас с серой поверхности лунного пейзажа обратно на землю. Белый пес неподвижно стоял под дождем и не сводил с нас своих черных блестящих глаз.

Какую же ошибку мы совершили – неделю дежурили, а сторожевого пса ни разу не видели!

Бежать от него не было смысла, это настоящий охотник. Однажды я видел как на выставке собак довольно высокая девушка танцевала вальс со своим черно-белым немецким догом, который держал свои передние лапы у неё на плечах и, стоя на задних, был чуть выше хозяйки.

Убежать от какой другой сторожевой собаки ещё можно, хоть и с множеством рваных укусов на руках и ногах, но такому гиганту ничего не стоит завалить человека. Одно успокаивает, что псы этой породы незлобные по своей природе.

После вспышки по воздуху разнесся гром, и мы невольно вздрогнули, но только не пёс. Сначала были мысли, что нерадивые хозяева выгнали его против воли на дождь, но теперь он казался просто хозяином владений, вышедшим на прогулку.

– Только не смотри ему в глаза, – сказал Пол.

Я отвел взгляд в сторону и смотрел на вершину холма боковым зрением. Вдруг пес распрямил лапы и рванулся вперед, перемещаясь большими стремительными прыжками, уверенно отталкиваясь сильными лапами от мокрой травы. Мы не знали что делать и застыли на месте. Тем временем пёс спустился и остановился, он высунул язык, посмотрел в нашу сторону и вдруг резко отпрыгнул как-то боком, гавкнул на нас, но не оскалившись – он словно приветствовал нас или звал поиграть, а затем побежал прочь, несколько раз подпрыгнув на месте, затем сделал оборот вокруг своей оси в погоне за хвостом. И вот уже белый силуэт скрылся за холмом. Оцепенение прошло, и я рванул было за ним, мне хотелось убедиться – не стоит ли за холмом его хозяин, и далеко ли убежал пес, ибо не хотелось чтобы рядом в решающий момент здесь оказался кто-то живой. Но его уже и след простыл.

Сенга вдалеке подавала редкие световые сигналы. Нам оставался последний рывок и мы побежали в сторону экскаваторов.

Последние шаги по открытому пространству, и ,наконец, мы укрылись в тени экскаватора. Осмотревшись и поняв, что вокруг точно никого нет, мы продолжили действовать по плану.

– Возьмешь на себя ту махину? – спросил Пол, глядя на экскаватор, стоявший чуть дальше.

– Да, без проблем.

Я добежал до второго экскаватора и напряг зрение. Пол стоял на месте и ждал, когда я начну, чтобы все сделать синхронно. Он чуть пригнулся, сел под экскаватор, расстегнул рюкзак и начал доставать его содержимое. Мне пришлось сначала забраться с ногами на гусеницы и только тогда я добрался до топливного бака.

Я достал тяжелую бутыль, завернутую в полиэтилен, и тут меня ждал неприятный сюрприз – она была плохо замотана и дождем намочило фитиль насквозь. Тем временем Пол установил свою емкость под баком и смотрел на меня, ожидая сигнала. Техника была удачно расположена так, что мы могли видеть друг друга без проблем. Я также поместил сосуд под топливным баком, который здесь был в несколько раз больше, чем у первого экскаватора. И мы начали одновременно поджигать фитили. Зажигалка работала безотказно, а вот метровый фитиль, как я и боялся, промок и не хотел загораться. Я обернулся и посмотрел на Пола, у него все прошло гладко, фитиль загорелся и в темноте можно было разглядеть искорки, медленно бегущие по фитилю. В этот момент Пол был уверен в себе как никогда, словно Сигурд, подстроивший ловушку дракону Фафниру, а вот моя уверенность таяла на глазах, я попытался поджечь фитиль с середины но и это не дало никаких результатов.

– Что ты копаешься?! – шикнул на меня стоявший уже рядом Пол, – бежать пора.

– Проклятый фитиль не загорается.

– Да бросай ты её и бежим.

Я спрыгнул с высоких скользких гусениц ногами в лужу и мы уже готовы были бежать.

– Нет-нет, – сказал я и вновь забрался на экскаватор и забрал бутыль, времени прятать её в рюкзак у нас не было и я просто сунул её под мышку.

Теперь нужно было бежать. Я спустился на землю, Пол схватил меня за воротник потянул за собой. Мы бежали уже без передышек, шлепая по лужам и не оглядываясь назад. Мы молча добежали до места где нас ждал Томас, и уже втроем рванули туда, где нас ожидала Сенга.

Почему так долго в воздухе царит тишина? Дождь утихал, интервалы между молниями сокращались, а взрыв всё не раздавался. «Не сработало» – подумал я – «ну ничего, с утра будет весело, когда у экскаватора найдут бутылку с зажигательной смесью!»

Уже у самой рощи, когда нам пришлось последний раз штурмовать небольшую возвышенность, я вдруг поскользнулся на мокрой траве. Томас подхватил меня и рванул резко за руку на себя, но в итоге сам потерял равновесие. Помогая ему встать, я обернулся в сторону стройки, и тут в глаза мне ударила ослепительная вспышка света и оглушило мощным двойным хлопком. Сердце чуть не выпрыгнуло из груди! Сегодня мы вдоволь насмотрелись на молнии, но эта вспышка была не холодной белой, с синеватым отливом, а словно янтарь – красная, оранжевая. Такая тягучая, темная, с черными вкраплениями дыма, эта янтарная смола вспыхнула в воздухе и продолжала расти вокруг экскаватора. И, как много миллионов лет назад, тёплая нежная смола заключала в свои объятия насекомых, так и теперь оранжевое сияние обволакивало черный силуэт гусеничной машины. Но древесная смола застывает и сохраняет свою жертву на века, а это янтарное пламя оставит только скелет.

– Бежим! – сказал я Томасу, который засмотрелся на вспышку

Он оперся на меня и из положения низкого старта рванулся вперед. Да, мы не были точной копией Дикой Охоты. Призрачные всадники проносились по ночному небу в одном направлении и скрывались за горизонтом за чужими лесами, а нам еще предстояло возвращаться обратно.

Мы устали, кроссовки были насквозь мокрые, не говоря уже про всю остальную одежду, но тем не менее, казалось, что обратно мы бежим быстрее – нас уже не замедляли внутренние сомнения «а, может, не будем и повернём назад?». Пола уже не бил по спине тяжелый рюкзак, а вот мой груз так и остался висеть за спиной. Столб пламени, который был виден через ряды деревьев, через минуту растворился в ночной темноте, только отголоски взрыва ещё гудели в ушах.

Мы жадно вдыхали ночной воздух, чтобы охладить раскаленные легкие, дышали, словно запыхавшиеся гончие, и тут среди хриплого дыхания раздался голос Пола.

– Я ульфхеднар! Мы, носящие волчьи шкуры, и никто не устоит перед нами! – и тут из его пересохшего горла вырвался хриплый волчий вой.

Несколько часов назад этот человек молился о прощении грехов, а теперь молитва сменилась имитацией волчьего воя, который подхватили ещё три голоса.

VII

Вернувшись ко мне домой, первым делом мы скинули мокрую одежду и, по очереди приняв душ, переоделись в свою повседневную одежду. Сенге пришлось воспользоваться тетиным феном, чтобы тщательно высушить волосы.

Томас собрал одежду и спрятал её и бутылку с горючей смесью в багажник.

– Главное, завтра вернуть всё это в сырую каморку, и проблем не будет, – сказал он.

Переодевшись в сухое и высушив волосы мы поднялись ко мне в комнату и до шести часов утра пировали. На самом деле выпили всего по паре бутылок пива – мы были слишком разгоряченные чтобы всерьез напиться. Всё это время мы обсуждали случившееся, каждый со своей позиции, занимаемой на местности во время операции.

– Я такого никогда в жизни не видела, – сказала Сенга, – в кино это не так оглушительно.

– Да, помните, как тогда в детстве помогали тушить пожар? – вспомнил Томас.

– Да, такое не забывается, – сказал я, вспоминая, как мы вместе со взрослыми бегали с ведрами и тянули поливочный шланг из ближайшего сада, – самое обидное, что нас – детей, игравших неподалеку и заподозрили в поджоге.

– Да пошли они! – сказал Томас. – Главное, чтобы сейчас не заподозрили.

– Жалко что у меня не вышло, – сказал я. Не знаю, что меня волновало больше – то, что я не смог сжечь экскаватор, и что у нас на руках осталась бутылка с зажигательной смесью, или то что мне не удалось доказать своё мужество? – Проклятый фитиль, надо было лучше заматывать!

– Вообще, у меня была мысль заменить фитиль электронным таймером, – сказал Томас, – но как по мне, вещь это тоже не особо надежная. Да, не бери это в голову, это может даже и лучше, если бы было два взрыва, то всем однозначно стало бы ясно, что это поджог, и все сразу ринулись бы на поиски, а вот один взрыв говорит о возможной неисправности, или еще о каком форс-мажоре.

– Нет-нет-нет, все прошло отлично – добавил Пол, – всё прошло идеально, как мне кажется.

– Главное, чтобы всё не обернулось против нас, – сказала Сенга.

Но, думать о плохом нам не хотелось, и до самого утра мы больше не затрагивали негативную сторону произошедшего. А затем мы легли спать, конечно, я без проблем мог разместить всех гостей по комнатам и по диванам, но у нас даже в мыслях не было расходиться, поэтому Сенга уснула на моей кровати, а все остальные расположились на полу.

Но, очевидно, большое количество адреналина не дало мне долго спать, и поэтому в восемь часов утра, после бодрящего двухчасового сна, я открыл глаза и больше уснуть уже не смог. Тогда я спустился вниз и сварил кофе. Дождь прекратился и черные тучи сменились светло-серыми, ветер изменил направление, и утро было довольно-таки холодным даже по нашим меркам. В ожидании когда будет готов горячий черный напиток, я сидел за столом, смотрел в окно и неторопливо поедал овсяное печенье, и только собрался налить кофе в чашку, как раздался стук в дверь.

На пороге стоял местный полицейский Реджинальд Эванс. Высокий, с чуть седеющими на висках соломенными волосами, аккуратно уложенными под фуражкой с шашечками, и густыми усами, скрывающими верхнюю губу. Этот утренний визит резко выбил меня из колеи, но моё волнение и даже легкое заикание в этот момент легко можно было списать на ранний подъем.

– Инспектор Эванс, что-то случилось? – спросил я.

– Привет, Соэрли, – поприветствовал он меня. Сделав ударение на моём имени, которое так нравилось учительнице литературы, считавшей что меня назвали в честь поэта Сорли Маклина, хотя на самом деле это была местная вариация древнего имени ярла Сумарлиди, которое приглянулось моим родителям, любителям истории, – обхожу всех, кто мог что-то слышать.

– Пройдёте?

В этот момент его глаза встретились с желтыми глазами выглядывающей из-под длинного халата черной пантеры, вытатуированной у меня на ноге по эскизу Моряка Джерри.

– Да, благодарю, – сказал он и прошел в дом.

Мы прошли на кухню, я наконец-то налил себе чашку кофе и предложил гостю, при этом тратя все силы на то, чтобы кофейник не дрожал у меня в руке.

– Да, не откажусь от чашечки, с раннего утра на ногах на обходе.

– Ложечку бренди?

– Нет, нет, на работе даже ложечке не место, – он отхлебнул кофе и сказал, – дальше по домам идти смысла нет, уж очень далеко. Ты ничего ночью не слышал?

– Нет, у меня вечеринка была, с ребятами просидели наверху, музыку слушали, – ответил я и, подумав, добавил, – не громко, конечно. А что произошло?

– Ночью на стройке прогремел взрыв, – сказал Эванс, – с ночи ходим по округе и всех расспрашиваем, кто слышал взрыв, и не было ли ночью, или вечером чего подозрительного. Может, вечером кого-то подозрительного видели? Хм, в четверг вечеринку закатили? – добавил он, обратив внимание на несколько пустых бутылок на столе.

– Нет, мы с вечера из дома не вылезали, ничего не слышали даже. А что взорвалось? Никто не пострадал? А, вечеринка… да, Сенга со своей группой недавно в городе на танцевальном конкурсе первое место заняла, вот мы и решили её успех отпраздновать.

– Экскаватор рванул, жертв нету. Да, я для протокола спрашиваю, там и соседи, что ближе живут, ничего не видели и не слышали. Но эта стройка мне уже поперек горла, тут ещё экспертов вызвали из города на проверку техники из-за несчастных случаев, так я их везде должен сопровождать постоянно. Всё-таки летальный исход, это вам не шутки.

Кофе из маленьких чашечек мы допили уже в молчании.

– Слушай, как ты заметил, я без напарника пришел, – после раздумья добавил он и аккуратно вытер капли кофе с усов, – отпустил его отсыпаться и решил по старой дружбе с тобой поговорить наедине.

– Да?

– Хочу поговорить как старый друг семьи. Я не уверен на сто процентов но, кажется, я знаю, кто виноват в порче имущества экологического клуба. Хорошо они не подали заявление в итоге, уж слишком многим они не нравятся, даже жене моей. Она, как говорится, женщина сознательная, но один раз сходив к этим «экологам», больше не пошла. Говорит, марксистский кружок какой-то, может, шпионы советские они вообще!

– Да уже и советского союза нет, так, скорее сочувствующие.

– Да, но не суть, ты понял к чему я. Они не подали заявление и черт с ними, вроде все тихо. Думаешь, я не знаю, кто в замке на севере лисью охоту сорвал? Я эти вегетарианские штуки не особо люблю, но и богатеи эти с жиру бесятся – живности в лесах и так мало, а они последних лис и кроликов губят. Но и эти охотнички не направили запрос в наш округ, а то пришлось бы мне искать виновных, и я бы их нашел! Так вот, к чему это я, порча частной собственности по мелочи это одно дело, но если выяснится, что в этом взрыве вы, ребята, как-то замешаны, я не посмотрю на то что хорошо знаю всех ваших родных, это уже дело серьезное. Там на месте работают эксперты, и собак с собой привезли, но пока тушили экскаватор, все следы затоптали, да и дождь всё размыл, но если что-то найдут, то уж мне придется землю рыть, а виновных найти.

– А могла это быть молния? – спросил я, только ради того чтобы спросить.

– Могла, конечно могла, но надо ждать заключение.

Вдруг на лестнице раздались громкие шаги Томаса.

– Инспектор Эванс? Вы тут по делу? – невозмутимо спросил он.

– Привет, Тавас. Да, ночью на стройке взрыв произошел, но вы, ребята, ничего не слышали, значит? – у инспектора была привычка произносить имена на местный манер, как они звучат по-гэльски. И, на самом деле, собеседникам нравилась эта его привычка.

– Нет, абсолютно ничего. Никто не пострадал?

– Нет, всё обошлось без жертв. Возможно, какие-то неполадки с проводкой были, или ещё что. А наш тренер, значит, перед работой кутит? Скажи мне, как там мой Бриан, усердно тренируется?

– Да, я не то чтобы прямо кутил, – смущенно ответил Томас, – Бриан молодец, если не будет лениться, скоро будет гордостью школьной команды.

– Кофе? – я знаком предложил Томасу присоединиться к нам за столом.

– Нет, спасибо, – ответил он, – надо торопиться, в школе попью. Пока. Инспектор Эванс, всего доброго.

Не знаю, почему Эванс не завел и с Томасом тот же откровенный разговор, что и со мной? Наверно, ко мне было особое отношение из-за тёти, в которую он был когда-то влюблен и, возможно, из-за этого испытывал к нашей семье теплые чувства. По сути, сказать было больше нечего, и полицейский ушел через пару минут после того как от дома отъехала машина Томаса. Я снова остался на кухне один, но одиночество мое длилось недолго, шум отъезжающей машины разбудил Пола и Сенгу и через несколько минут они уже спустились вниз.

– Томас уже уехал? – спросила Сенга.

– Уехал, и Эванс ушел.

– Тут уже была полиция? – воскликнул Пол, – они уже что-то искали? Он уже что-то знает?

– Нет, опрашивал всех кто что-либо слышал. Но он, скорее, догадывается – не скажу что он угрожал, скорее предупреждал держаться подальше. Лучше нам в ту сторону на прогулки вообще не соваться и вести себя как ни в чем не бывало.

Неделя прошла в мучительном напряжении, ко мне снова вернулась бессонница, которая не мучила меня уже довольно давно. К счастью, срок годности старых рецептов ещё не вышел и мне не пришлось околачивать приемные перед врачебными кабинетами. Возвращаясь из аптеки и ещё не приняв таблетки, я уже испытал заметное облегчение и позвонил Сенге, пригласил её на прогулку, чтобы узнать последние новости. От неё я узнал что строительство гольф-клуба отменено и наши холмы пока в безопасности. Следствие зашло в тупик, собаки, носившиеся всё утро среди холмов, ничего не унюхали из-за дождя, да и ничего подозрительного в экскаваторе не нашли – уж слишком сильно он обгорел, хотя очаг возгорания все-таки вызывал вопросы. И как оказалось, уничтожение экскаватора не было главной проблемой, хотя и стало катализатором, ускорившим процесс развала всего проекта. Неисправную электронику ещё не сбросили со счетов, но хозяин проекта, от которого начали уходить инвесторы, заявил, что это однозначно был поджог, и виноваты или те рабочие, что получили травму на стройке, или родственники погибшего в результате несчастного случая. Потерпевшие же, которые надеялись на мирное разрешение конфликта и компенсацию за испорченное здоровье, были оскорблены до глубины души и подали встречный иск, обвиняя нанимателя в преступной экономии средств на своих работниках, и к медицинским затратам прибавилось требование компенсации морального вреда. Неудивительно, что про черный скелет экскаватора на самом деле все почти сразу забыли, это была уже не самая серьезная проблема.

«А что если какой-нибудь завод выкупит эту землю?» – такие мысли начали меня мучить постоянно. Это порождало очередную волну сомнений, которая полностью прошла только два года спустя, если говорить забегая вперед. Землю выкупил фермер, чьи родители жили в этой деревне много лет назад, и вот на пенсии он решил вернуться на историческую родину вместе со своей семьей, чтобы посвятить остаток жизни фермерству.

Мы с Сенгой шли вдоль дороги у выезда из деревни. На той стороне стояло несколько белых жилых домов и магазинчиков, а на нашей стороне каменным змеем уходил вдаль невысокий забор, сложенный ещё несколько веков назад, за которым начинались зеленые поля, неожиданно обрывающиеся глубоким оврагом, из которого торчали верхушки деревьев. А дальше, за горизонтом, было голубое море. Мы присели на нагретые ранним летним солнцем зеленоватые камни.

– Так, говоришь, раз твои родители дружат с Эвансом, ты бы точно знала, если бы в полиции про нас что пронюхали?

– Конечно, они с ним ужинали на днях. Если по горячим следам ничего не обнаружили, то теперь уж точно ничего не найдут, – сказала она и откинула прядь непослушных волос со лба, но ветер сразу же вновь поправил её прическу по своему усмотрению, – может, зайдем в лавку, возьмем по пинте? – спросила она и кивнула в сторону лавки по ту сторону дороги.

– Не, мне нельзя, – сказал я и распахнул свой черный харрингтон, обнажая клетчатую подкладку, достал из глубокого кармана пластиковый контейнер, чуть больше спичечного коробка, застучавший как кастаньеты, – я опять принимаю антидепрессанты, неохота с инсультом свалиться.

– Ааа, ну ладно, тогда и я не буду, – сказала она и посмотрела на меня с сочувствием, – ты же вроде уже давно их не принимал? Это у тебя после той ночи?

– Да, опять не сплю и эта мания преследования опять развивается.

– Тебе надо отвлечься. Мы, кажется, совсем забыли что у нас концерт через полторы недели. Я думаю, нам надо каждый день собираться и нормально репетировать. Заодно и мысли прояснятся.

Она была полностью права, программа была у нас нехитрая, и знали мы её назубок. Но сейчас было важнее отвлечься.

– А ты не будешь против, если мы на концерт позовем Элли? – внезапно спросила она.

– Ты про ту самую Элли? Нет, а почему я против должен быть? Зачем у меня разрешения спрашивать?

И тут я увидел во взгляде Сенги странный сердитый блеск. Она явно была недовольна моим ответом, кажется, я что-то упустил, какой-то тонкий намек.

– Аааа, ты имеешь в виду не просто послушать музыку? Под «позовем Элли» ты подразумевала «мы позовем Элли с тобой на свидание», я так понял?

– Ну, а почему бы и нет? Мы с ней в последнее время очень сдружились, а вот с ребятами она мало общается, она, как и ты, вообще мало с кем общается. И она очень симпатичная. Мы вчера с Полом созванивались и обсуждали это, он подумывает на старости лет уйти в монастырь, но ты то нет! Пора, быть может, уже и залечить сердце, разве я не права?

По идее, я должен был рассердиться что друзья у меня за спиной пытаются устроить мою личную жизнь, но Сенга была права – пора было уже и залечить сердце. Последние годы в любви мне не везло, пару лет назад я постоянно встречался и расставался со своей возлюбленной, и вот после самых горячих признаний в любви и заверений, что она бросает своего бойфренда и на этот раз мы будем вместе уж точно навсегда, вскоре объявила что беременна от своего парня. Она ушла от него, но и наши отношения рухнули как карточный домик. Меня она видела отцом своего ребенка только в перспективе, в будущем, а я себя в этой роли, признаюсь, вообще не видел. После я бросался в любовные авантюры без разбора, и последние отношения вновь привели меня в кабинет врача за очередным рецептом на транквилизаторы. И если до этого мне разбивали сердце, то в последний раз мне напалмом выжгла все нервы одна навязчивая особа «первой дивизии патологических лжецов», выдумывающая себе биографию и после расставания продолжавшая слежку. Что ж, если сам я не могу организовать свою жизнь и построить личное счастье, может, не стоит отказываться от помощи друзей? Вот до начала нашего века по всему миру браки вообще организовывались родителями, может, со стороны оно и виднее.

– Да ладно, зови её, познакомлюсь наконец, а то я единственный, кто из нашей компании до сих пор с ней не знаком. Ну что, вечером созвонимся и начинаем репетировать у Пола?

VIII

Следующую неделю мы посвятили репетициям перед выступлением в пабе-гостинице в соседней деревне. Благодаря музыке и компании друзей приступы паники и мания преследования отошли. Кроме того, до меня дошли слухи что анализ останков экскаватора показал вероятность преднамеренного поджога, но больше никаких улик в деле не было. Никто из нашей компании не заинтересовал полицию, даже как свидетель. Кажется, жизнь возвращалась в своё русло и единственное, что волновало меня сейчас, это предстоящий концерт.

В нашей деревне тоже был паб и никто не запрещал распевать там песни, но он был очень маленький и не предназначен для выступлений. В деревне же, что стояла к северу от нас, была гостиница, в которой довольно часто останавливались туристы, а в паб на первом этаже и местные очень любили заглянуть. Это было традиционное для этих мест трехэтажное здание, сложенное из белого камня, с крышей, покрытой тёмно-синей черепицей и высокими окнами. И вот, у входа в эту гостиницу при помощи Томаса каким-то образом появилась афиша с названием нашего проекта. Жанр мы решили не указывать чтобы не отпугнуть местных слушателей словами вроде «пост индастриал», «апокалиптический фолк» или «тёмный фолк». Да и программу мы составили довольно легкую для слуха, поэтому Полу для выступления не понадобились так любимые им различные примочки для создания электронных шумов и скрежетов, и он ограничился детским синтезатором.

В день концерта мы приехали за час до выступления, этого времени вполне хватило чтобы настроить звук и переодеться. По сути, настраивать было нечего кроме синтезатора, а переодевание состояло в том что мы скинули куртки и одели маски. Сначала мы хотели одеть маски фестивальные, которые изредка можно встретить на деревенских праздниках, но потом решили, что такие маски хороши в своё время и на своём месте, и выбрали себе дешевые венецианские маски в сувенирном магазинчике. Мой выбор остановился на полумаске серебряного цвета, чей узор вызывал аналогии с Зеленым Человеком, только тут узор был похож не на дубовые листья, а на листья болотного растения с острыми зубцами. Изнутри я приклеил тонкую черную ткань, так что никто не видел моих глаз.

В назначенное время перед сценой собралось несколько десятков человек. Но это была не наша заслуга, в субботний вечер они и так собрались бы как обычно, тут были и местные, и спустившиеся из своих комнат туристы, которым захотелось приобщиться к нашей культуре пабов, в чем в наших краях им никогда не отказывают.

В зале горел тусклый, но тёплый оранжевый свет, отражавшийся от красноватого лакированного дерева, которым были обшиты стены. Слушатели пока стояли ближе к барной стойке, чем к сцене. Сценой я называю это условно – небольшой подиум, возвышавшийся на полфута, на котором мы еле уместились вчетвером – впереди стояли мы с Томасом, который сегодня играл на акустической гитаре, а по бокам от нас и чуть дальше стояли Пол с небольшим синтезатором и Сенга с бубном в руке.

Томас поприветствовал публику, и нас авансом наградили аплодисментами. Первой начала аплодировать рыжеволосая девушка, подошедшая ближе всех к сцене. Пол зажал первую клавишу и по залу разлились медленные волны приглушенного охотничьего рожка. Первая волна гула, вторая, и вот уже пальцы Томаса ударили по струнам, наполняя зал волнующим звуком. Пока публике все нравилось, но впереди оставалось самое волнительное – сама песня.

Основными вокалистами были мы с Томасом – два баритона, правда его голос был более звонким, в то время как я пытался петь максимально ниже. Начать мы решили с воинственной песни о разрушении лондонского моста из древней исландской рукописи «Круг земной». Впервые эти стихи я увидел в старом библиотечном издании и решил исполнить их как песню:

Лондонский мост разрушен.

Завоеваны здесь злато и слава,

Щиты звучат,

Поют рога боевые

Хильд гордо гудит

Стрелы поют,

Кольчуги трезвонят

Один победу Олафу дарит

Король Этельред друга обрел:

Храбрый Олаф защитник трона -

В кровавой битве

Отстоит своё право,

Отвоевал свою землю

Кроваво-красной рукой,

И сын Эдмунд на троне его заменяет -

Эдмунд, звезда королевского рода!

На лондонском мосту Олаф вещал

Волю Одина воинам храбрым -

"Победите или падите!"

Эта песня понравилась нам всем, в ней была история, сражения и героические подвиги королей и святого Олафа. И у публики она, кажется, тоже вызвала интерес.

Затем мы решили исполнить переделку старинной песни, которую мы позаимствовали из книги Элис Гомм «Традиционные игры Англии, Шотландии и Ирландии». Пол сменил синтетический охотничий рожок на звук пастушьей флейты, и Сенга запела:

Дисы, дисы, зеленая трава,

Дисы, дисы, дисы;

Приходите все вы милые девицы

И танцуйте вместе с нами.

Есть ли у тебя селезень,

Или у тебя есть юноша

Чтобы ручаться за тебя?

У меня не будет утки,

У меня не будет селезня;

Но у меня есть милый

Что ручается за меня.

На эту песню обратила внимание моя подруга по переписке Алисса, она посчитала что «дис» не просто набор букв для заполнения вакуума в детской песенке, а память о древнегерманских женских божествах дисах.

В тот вечер мы практически не исполняли своих собственных песен, а сосредоточились на фольклорных, которые могли быть знакомы некоторым местным. По моим меркам концерт прошел замечательно, консервативная деревенская публика не выставила нас из паба, а некоторым даже понравилось наше исполнение, хотя некоторых смутил наш внешний вид и черный гардероб с элементами милитари, да ещё и карнавальные маски на лицах выглядели чудаковатыми. Мы отнесли инструменты в машину и вернулись в паб, по пути к стойке нас пару раз дружественно похлопали по плечам и отметили наше исполнение как «интересное», мужской публике особенно понравилась Сенга, а также Томас со своей акустической гитарой.

Вся наша компания собралась у стойки, когда Сенга подвела к нам за руку ту рыжеволосую девушку, стоявшую в первом ряду. Теперь, без маски с затемненными глазницами, я смог разглядеть её получше. Роста она была невысокого, почти на голову ниже меня, рыжие волосы, непослушной волной лежащие на плечах, были расчесаны на косой пробор и время от времени закрывали левую сторону лица. В её лице было что-то печальное – взгляд больших зеленых глаз, нерешительная улыбка нежных розовых губ, а также нечто кукольное – светлая, даже бледная кожа как у фарфоровых куколок, мягкие черты лица и очаровательный вздернутый носик и тонкие, будто нарисованные, брови. Она была одета в короткое черное платье с глубоким декольте и без рукавов, едва доходившее до коленок. И я, кажется, увлекся тогда, разглядывая её – ещё чуть-чуть и это уже выглядело бы неприлично. Но тогда я был поражен именно цветом кожи: меня всегда привлекали бледные девушки, и я вспомнил девушек в стиле «бэткейв», каким же нелепым мне казался теперь их вид – загорелые плечи и шея и белое лицо. А сейчас я наслаждался, созерцая настоящую природную бледность её длинных ног, открытых плеч и груди.

– О, привет, Элли! – поприветствовал её Пол.

– Привет, – улыбнулся ей Томас.

– Привет, ребята, – ответила она тихим и нежным голосом.

– Позволь тебе представить, – сказала Сенга, – всё никак не удавалось вас познакомить! Элли, это Сорли. Сорли это Элвина, для друзей Элли.

Мы обменялись приветствиями, и я по привычке притянул её ладонь к своим губам и поцеловал. Многие считают такие манеры устаревшими, но так уж я был воспитан книгами и фильмами про рыцарей. Элли была немного смущена этим жестом, но Сенга быстро отвлекла её разговором. Друзья успели взять себе по кружечке пива и я остался у стойки один.

– Вот уж не думал что молодежь ещё интересуют старые легенды, – сказал хозяин паба, высокий старик с роскошными седыми бакенбардами, – мы некоторые из этих песенок в детстве распевали постоянно, да я уже позабыл давно слова.

– Рад что понравилось, я боялся что освистают. А так песни же хорошие. Уж лучше повториться и перепеть древнюю песню, чем сочинять вроде того что по телеку крутят.

– Не, а что освистывать? Мрачновато, конечно, но, с другой стороны, у нас без мрачности никуда на самом деле. А паб у меня приличный, ребята, завсегдатаи люди душевные, никого не освистают просто так. Вот это верно. У меня эта коробка стоит в пыли – включаю, когда внуки приезжают. Господи, как такое крутят! Я им свои пластинки поставил, они говорят старье мол, не понятно ничего, а сами и слушать не хотят. Вырастут, вообще деревню забудут… Англичане они теперь…

– Да, надежда ещё есть, я вот детство в городе провел, а как переехал, так сердце здесь и оставил.

– На все воля Бога, – сказал он и на секунду провалился в свои размышления, – ты выбирай, я сегодня вас угощаю!

Я разглядывал содержимое полок за его спиной и изучал, будто покрытую белым туманом, зеленую меловую доску со списком напитков и ценниками. После недолгого изучения списка я озвучил свой выбор.

– О, так это же тоник безалкогольный! – удивился хозяин.

– Да, я знаю, – начал оправдываться, – с лекарством нельзя алкоголь.

– А понимаю, понимаю, – и протянул мне зеленую бутылочку с тоником.

Наша пятерка еще около часа провела в пабе, обсуждая прошедший концерт и планы на будущее. Хозяин угощал нас на протяжении всего вечера, и мои опасения, что его оскорбит выбор безалкогольных напитков, не оправдался. Томас, также как и я, сегодня пил только тоник – ведь ему ещё предстояло отвезти нас обратно. Сенга предложила покинуть паб и остаток вечера провести вместе уже у кого-нибудь дома, и лучшей кандидатурой на роль радушного хозяина единогласно был выбран я.

Весь вечер я наблюдал за Элли – кажется, её смущал шумный паб и больше всего она общалась с Сенгой. Элли попросила подкинуть её до дома, но подруга уговорила продолжить веселье. Кажется, план Сенги был очевиден, и она втянулась в роль свахи. С одной стороны, я не любил когда кто-то вмешивается в мою личную жизнь, но с другой, вечер прошел замечательно в компании хороших друзей и я не видел причины заканчивать веселье раньше времени.

– А я не помешаю вам? – смущенно спросила Элли.

– Да брось, не говори глупости, – сказал Пол. Он уже не раз виделся с ней, как и Томас, и, кажется, она произвела на них очень хорошее впечатление. Возможно, здесь сыграла роль её неподдельная скромность, так располагающая к себе.

– Если бы я тебя не вытаскивала на прогулки, ты бы так и сидела дома, – добавила Сенга. Похоже, за мной было решающее слово.

– Конечно, зачем так рано заканчивать нашу встречу? – сказал я, – Сенга столько про тебя рассказывала, а сегодня толком пообщаться так и не успели.

Мы распрощались с хозяином и договорились как-нибудь ещё выступить у него в пабе, и впятером с инструментами втиснулись в машину Томаса. Порой в общественном транспорте не так тесно, как было тогда в салоне авто, но в компании друзей теснота перестает быть проблемой. Я сидел на заднем сидении справа и держал на коленях гитару Томаса. Солнце клонилось к закату и вот-вот должно было погрузиться в одно из множества полей, которые мы проезжали. Я любовался то заходящим солнцем, то гитарой, которая отбрасывала красные солнечные зайчики от лакированной поверхности, затем повернул голову налево и залюбовался рыжими волосами Элли, которые светились как незамутненная бронза, но я не стал надолго задерживать на ней свой взгляд, ибо это могло показаться неприличным и вновь уставился на сияющую поверхность оранжевой гитары.

Мы, как всегда, расположились в моей комнате. Гости взяли из холодильника по бутылочке пива и продолжили неторопливый разговор обо всем и ни о чем, сидя на полу в центре комнаты, я периодически менял пластинки в проигрывателе, а потом мы отвлеклись на обсуждение, какую кассету с фильмом выбрать для просмотра перед сном. Тут я заметил, что Элли внимательно разглядывает мои книжные шкафы.

– Не стесняйся, иди посмотри поближе.

Мы встали и подошли к шкафам.

– Как здорово, как много книг, – сказала она.

– Тут собраны мои самые любимые, внизу в гостиной и в комнате тети тоже много книг.

– Можно посмотреть поближе? – спросила она и её пальцы уже нерешительно тянулись к полке.

– Да, конечно.

Её пальцы заскользили вдоль корешков, остановились рядом с книгой Изабель Хендерсон о пиктах и она взяла с полки большую книгу о волшебных существах, немного полистала до середины и поставила на место. Затем её внимание привлекла подборка книг по исландской магии. Листая одну из них, она особенно долго рассматривала фотографию чаши, которую эльфы подарили пастору местной церкви.

– Как интересно, – сказала она не отрываясь от книги, – мне такие книги редко попадаются в книжных.

– Надо знать места. Я, кстати, в понедельник еду в город с Томасом, у него там свои дела, но он обещал подкинуть меня в один магазинчик, где много хороших книг. Не хочешь с нами?

– Было бы здорово, – она подняла глаза от книги, посмотрела на меня и улыбнулась.

– Сенга сказала что ты очень интересуешься темой эльфов?

– Можно и так сказать, я не особо люблю на эту тему говорить. Скажем так, это очень личное, может, в следующий раз, если тебе будет интересно, я что-нибудь расскажу, – и чтобы её ответ не показался мне грубым она одарила меня улыбкой и убрала за ухо прядь волос, упавшую на глаза.

– Классная линза! – сказал я, когда впервые заметил что её левый глаз отличается от правого. Он был такого же ярко-зеленого цвета, но зрачок был не человеческий, а вытянутый кошачий. Наверно, это могло бы меня испугать. Но я вырос на новой волне и видел в журналах фото Пита Бёрнса с абсолютно черными глазами и пару раз видел в городских готик-клубах ребят с разноцветными глазами. Меня скорее удивило ношение такого аксессуара в нашей глуши.

– Это не линза, у меня это с рождения. Говоря научным языком, колобома. Правда, от этого я не стала видеть в темноте, как кошка.

– Извини, я подумал это линза для красоты. Выглядит и правда очень красиво.

– Спасибо, но не все с тобой согласятся.

Элли смутилась и, полистав книгу, решила поставить её на место.

– Я смотрю, тут много университетских книг по этнографии и истории. Ты учился на историка?

– Если честно, я бросил учебу. А интерес к истории и далеким странам – это у нас в семье наследственно. У тёти Бонни в комнате отдельный шкафчик с журналами по этнографии. Не знаю, может ещё поднакоплю знаний и попробую поступить туда, куда действительно интересно. Но, с другой стороны, мне не особо нравится университетская политика во многих вопросах.

– Это здорово, что у вас в семье все такие любознательные.

В комнате повисло неловкое молчание, и только сейчас я вспомнил, что пару минут назад Сенга увела ребят вниз, на кухню, чтобы позаботиться об ужине, и мы с Элли остались в комнате одни. Я почувствовал себя пресквернейшим хозяином, неспособным развлечь гостью. Кажется, затронутые темы про её глаз и про эльфов заставили её ещё больше погрузиться в себя, спасти вечер можно было двумя способами – начать пустой разговор на нейтральную тему, которую она поддержит из вежливости, или перейти к более решительным действиям – я сделал два шага навстречу и коснулся кончиками пальцев её щеки, она лишь подняла свой взгляд на меня и позволила себя поцеловать.

IX

Как и планировалось, утром в понедельник мы с Томасом заехали за Элли, с которой предварительно созвонились, и все вместе отправились в город. Томас по просьбе родителей должен был заехать в один маленький магазинчик, чтобы принять окончательное решение по поставке продуктов с фермы его родителей, и завезти на первое время пару ящиков с домашними заготовками. Я помог Томасу занести ящики в магазин и вернулся в машину. Ждать его пришлось недолго и уже через пятнадцать минут мы поехали дальше.

Пунктом назначения был наш любимый книжный магазин, хотя оговорюсь, магазин был не совсем книжный. На первом этаже трехэтажного белоснежного дома располагался магический магазин нашего знакомого Алекса. Открывающаяся дверь задела колокольчик и медный звон оповестил о нашем приходе.

– Приветствую! – воскликнул Алекс. Это был мужчина среднего роста лет пятидесяти, не смотря на то, что в его закрученных густых усах пробивалась седина, выглядел он прекрасно – был строен, а руки и плечи можно было смело назвать накачанными. Меня всегда удивляло и восхищало, как он успевает держать себя в форме с учетом того, что половину жизни проводит или стоя за прилавком, или сидя в кресле с книгой, и опять же за прилавком! – а как зовут вашу прекрасную спутницу?

– Элли, позволь представить тебе Алекса, Алекс это наша подруга Элли, – когда я произнес слово «подруга» Томас посмотрел на меня и довольно улыбнулся.

Мы рассредоточились по магазину, а посмотреть здесь было на что! Томас сразу пошел к знакомой полочке где стояли книги, посвященные христианскому мистицизму, а Элли начала изучение ассортимента магазина с чугунных ведьмовских котлов (которые Томаса интересовали в последнюю очередь). Был светлый безоблачный полдень, поэтому освещение пока было лишним. Интерьер будто перемещал нас в иную эпоху, здесь совсем не было пластика, одно дерево – старинные шкафы, полочки и табуреточки с резными ножками – все было из светлого отшлифованного дерева. Всю мебель Алекс собирал по барахолкам и сараям и ремонтировал, таким образом, он с одной стороны делал свой магазин атмосфернее, а с другой его душа не болела от мысли что красивый столик гниет в сарае или чьем-то гараже без дела. Только под самые тяжелые книги здесь был выделен современный стеллаж из темного дерева. Ближе к окну стояли изделия из металла – котелки разных размеров, курильницы и подсвечники. Ближе к прилавку со старой кассой стоял небольшой, полностью застекленный шкафчик с тремя полками, на которых лежало несколько самых редких книг и был разложен ассортимент алтарных ножей. У дальней стены стояли полки с алтарными статуэтками и различными благовониями, а над головой Алекса висел мой подарок – вырезанный из старой амбарной доски силуэт крокодила.

Подойдя к прилавку, я опустил на него небольшую коробку и нетерпеливо начал её распаковывать.

– Найдешь достойное место на полочке? – спросил я, доставая стопку недавно отпечатанных брошюрок с моим текстом под названием «Руническая магия для чайников», чьи обложки украшало изображение Бога Повешенных, прикованного копьем к древу.

– Конечно. Поставлю рядом с твоим «любимым» Ральфом Блюмом, – сказал он, ехидно улыбнувшись, и продолжил отсчитывать оговоренную сумму, за которую он выкупил мой первый тираж.

– Его-то можешь отправить на растопку камина, – ничего не могу с собой поделать, но его книги, недавно начавшие пользоваться популярностью, вызывали у меня неприязнь, – нет, ну ты же читал, он вообще заглядывал в рунические поэмы? Перевернутые значения, какой же это бред! Откуда они это все берут?

– Напиши по объему такую же работу, а лучше несколько, и я попробую убрать с полок подобную литературу. Но люди ко мне приходят, спрашивают, а если у меня не будет популярных книг то они перестанут ко мне приходить. На одном энтузиазме магазин не проживет. А берут они это всё из юнгианства. Ну, а с другой стороны, это ведь лучше, чем то что о рунах Каннингем писал?

– Вот поэтому я и ушел с психологического! Хорошо, еще фрейдисты до рун не добрались. В гробу я видал такое возрождение традиций, хороши рунологи – надо будет надпись памятную написать, и то не смогут, зато в самоанализ лезут!

Ход моих мыслей прервала подошедшая к кассе Элли, она уже выбрала пару книг по фольклору и книжечку с гэльскими сказками.

– Замечательный выбор, сегодня предоставлю вам скидочку на первую покупку, – сказал Алекс.

– Спасибо, – ответила Элли, – я ещё посмотрю, у вас тут так интересно!

Я присоединился к Томасу у книжного стеллажа и начал листать книги, которые не видел здесь в прошлый раз. В этот раз ничего из книг мне не приглянулось, и я переключил внимание на полочку с ножами. Один из них мне очень приглянулся – черная полированная рукоятка, зеркально отполированная гарда и обоюдоострое лезвие – выглядел он очень красиво, но покупать я его не собирался, стоил он недешево, а материал из которого делают такие ножи даже для срезания трав не годится. А вот нож с рукояткой из козлиного копыта выглядел очень эффектно, и пока я размышлял, не полиняет ли рукоять, в магазин вошло ещё двое посетителей.

Парень и девушка, примерно наши ровесники или чуть младше, выбирали алтарные фигурки из искусственного камня.

– Будьте добры, вот эту среднюю фигурку Богини и Кернунна, – сказал парень Алексу.

– Странно, почему сейчас так почитают именно Кернунна, а не Камула или Эзуса? – задал риторический вопрос Томас.

– При чем тут Иисус? – недовольно спросил парень, – мы кельтские язычники и не поклоняемся Иисусу.

Мы оставили это высказывание без ответа и только когда покупатели вышли, мы с Томасом позволили себе расхохотаться, даже Алекс не сдержал улыбку под густыми усами.

– Впредь попрошу не глумиться над моими покупателями.

– Прости, не удержался, – ответил Томас. На самом деле к кельтскому язычеству он относился хорошо, и считал что как религиозная традиция оно имеет право на существование, но современных хиппарей, переодевшихся в друидов, которые считали руны кельтским письмом, а Гекату записывали в пантеон кельтских богов, он не жаловал.

– Да уж, тоже мне реставраторы священной традиции, – проворчал я.

Мы ещё двадцать минут пообщались с Алексом, обменялись шутками, обсудили книжные новинки и переводы, Элли набрала несколько видов благовоний. После мы отправились в кафе, где на свой первый писательский гонорар я угостил друзей кофе с мороженым.

Эти благовония и несколько любимых книг Элли, уже через две недели переехали ко мне вместе с хозяйкой. Не могу сказать что наши отношения были такими, как их описывают в старинных романах, где благородная дама с первого взгляда влюбляется в отважного рыцаря. Да, наши чувства зародились с первого взгляда, но скорее это была любовь двух крайне одиноких людей, видевших в своем объекте любви своё же отражение. Наконец из моей головы ушел голос бывшей девушки которая пару раз говорила во время наших отношений: «Такой странный человек, вроде тебя ни одной девушке кроме меня не нужен». Сначала я воспринимал это как своеобразное признание в любви несмотря на мои недостатки, но позже оставшись совершенно один я почувствовал что эти слова и эти мысли зависли надо мной словно змеиная голова с зубов которой сочится яд капающий мне на грудь, а рядом не было никого кто мог бы подставить чашу под горячие капли. И каждый раз, когда яд этой мысли капал мне на сердце я сотрясался от боли и впадал в истерику, крича и ломая всё на своём пути.

Я видел что Элли многое скрывает, она как и я привыкла прятать все свои переживания от других, зная что расскажи окружающим о своих чувствах – они не поймут, то что разрывало её душу казалось окружающим банальным дискомфортом, волнение о судьбе мира было «не нашего ума дело», а на историю, рассказанную с открытым сердцем, смотрели как на фантазию. Поэтому мы первое время почти не говорили о чем-то важном что нас волнует. Хотя Элли часто спрашивала про мои старые отношения.

– Может и ты расскажешь что-то о своём прошлом? – парировал я.

– Да, мне особо нечего рассказывать, даже до помолвки дело не доходило, как у тебя. Наверно, я не самая перспективная партия – в младших классах я не нравилась окружающим как «кривоглазая», а уж после того как год провалялась в коме за мной очевидно закрепилась репутация нездоровой. Так что невеста я незавидная, – усмехнулась она, – в старших классах была пара парней, с кем недолго встречалась, но последний уже видел меня в роли матери его детей. А я себя матерью не вижу, мне страшно – вдруг и мой ребенок родится нездоровым. Возможно, глаз это меньшая из генетических аномалий, что может передаваться ребенку.

Меня тема детей и наследников на тот момент не особо интересовала, поэтому я просто внимательно слушал её речь.

– Знаешь, у многих же тела неидеальные, я даже не говорю про ассиметричность лица, – продолжила она, – у многих ноги и руки разной длины, врожденная кривизна конечностей. Но так как глаза – это зеркало души, я столкнулась даже с каким-то диким презрением.

– Не знаю, мне это кажется очень красивым, – и я посмотрел ей в глаза, – у тебя самые красивые глаза, что я видел когда-либо.

– Начнем с того, что ты слишком продвинутый для деревни, и принял мой зрачок за линзу. Наверно, когда я бываю в городе многие тоже так думают. Хотя в городе мне кажется каждый погружен в себя и даже в глаза людям не всматривается, и отчасти мне это даже нравится. А тут, в деревне, всем до всех есть дело, в этом и минус её и плюс.

– А ты не думала переехать в город? Многие так делают ведь.

– Думала, но мой дом, моё место здесь, я это чувствую.

После этого разговора её настроение заметно упало. Наверно, не вовремя разговор перешел в это русло.

– Так, Элли, – начал я, – что-то мы заболтались, а тем временем мы уже должны быть собраны и в идеале уже должны были выйти из дома.

Я попросил её спуститься вниз и переместить что-нибудь из холодильника в корзинку для пикника, а сам отправился на поиски походного пледа. Да, погода была замечательная для поездки всей компанией к морю, прекрасный солнечный безветренный день.

За нашей спиной остались бурые холмы, а перед нами лежала узкая тёмная полоска пляжа сплошь усеянная мелкими черными камушками, у самого берега из воды выглядывали светлые валуны. Море в этот день было совсем тихим и мы любовались на гладкую ярко-синюю поверхность морского зеркала, над которым простерся нежно-голубой небосвод, и лишь в самых высоких слоях атмосферы проносились полупрозрачные облака, в этот особый день они тактично огибали солнечный диск находящийся в зените, боясь даже на минуту убавить своей тенью его яркость.

Холмы позади нас скрывали дороги и дома, и мы будто оказались одни на целом свете. Только белые силуэты чаек иногда откалывались от таких же светлых облаков и с воинственной песней ныряли за рыбой. Мы же не спешили последовать примеру чаек и решили сначала понежиться на берегу. По нашим местным меркам в начале лета вода ещё недостаточно прогрелась, да и по-настоящему жарких дней еще не было, поэтому только самые преданные любители купания в море изредка могли встретиться в этих краях на пляже.

Наша компания расположилась буквально в двух метрах от воды. Теперь мы уже не были квартетом, нас было пятеро. Ребята познакомились с Элли раньше меня, и изредка приглашали её посидеть в пабе, но теперь она была полноценной частью нашей компании и наш летний отдых мы планировали уже на пятерых.

На Элли и Сенге были новые открытые купальники с ярким цветочным орнаментом. Кажется, Сенга взяла шефство над Элли. Сегодня она уговорила её позагорать, раз уж выдался такой чудный день, и Элли согласилась пожертвовать белизной своей кожи в угоду уговорам подруги. К вечеру её кожа на полтона порозовела, и несмотря на мою любовь к бледности, меня очень радовало это новое дыхание лета под её кожей. Они лежали рядом на походном пледе, не обращая внимания на твёрдые камни, оставляющие вмятинки на локтях. Сенга щурилась, глядя вдаль, её волосы были заплетены в две косы чтобы полностью открыть лицо лучам солнца, взгляд Элли проследить было невозможно из-за больших темных очков, ветер заботливо откидывал её волосы назад.

Пока две стройные нимфы загорали, мы втроем занялись распаковкой взятых с собой продуктов и Томас взял на себя сложную задачу настроить идеальную громкость небольшого магнитофона, чтобы дополнить веселье, но чтобы чрезмерная громкость не мешала нам разговаривать.

– Милые леди, – обратился я к девушкам во время нарезания легких закусок и сервировки походного стола, – не поможете ли нам с сервировкой? Скоро всё будет готово.

– Вы обознались, – ответила Сенга, она и Элли уже пригрелись на солнышке и не хотели шевелиться, – мы не леди, мы Селки – девы-тюлени! – и они с Элли задорно рассмеялись. Их упругие плоские животы и обнаженные плечи вздрагивали в такт заразительного смеха перешедшего и на нас. Через минуту на пляже снова наступила тишина и только чайки, кажется, подхватили наш смех.

Кому-то их голоса кажутся противными, но не мне, да и вообще у нас нет права судить их голоса, ведь они были хозяевами этих побережий задолго до людей. Интересно, говорили ли четыре тысячи лет назад птицы точно также, изменился ли их язык? Маловероятно, наверно их язык был тем же, в отличие от нашего. Тогда на этих берегах славили морских богов, резали огамические письмена на долгую память, а теперь волны выбрасывают на берег ядовитый пластиковый мусор с яркими бессмысленными надписями, такими же бессмысленными, как и весь наш язык рекламы и поп-музыки. И как наивны те, кто считает что язык можно спасти бездарными заимствованиями ради мнимого «обогащения»! Мы берем чужие красивые слова и также опошляем их. Как хотел бы я понимать язык птиц! Сигурда птицы предупредили об опасности, а человеческие речи сплели сеть интриг, погубивших его.

– …В январе я буду свободен, – говорил Томас, – что думаете о том чтобы махнуть на праздник на север в Бургхед?

– А от форта там что-то осталось? – спросила Сенга.

– Практически ничего.

– Жаль, но я всё равно хочу съездить. Главное, очень хочется посмотреть на праздник.

– А что за праздник? – спросила Элли.

– В Бургхеде каждый год одиннадцатого января празднуют новый год. И это сопровождается праздником огня, уходящим в глубокую древность, – ответил Пол, – ты как, заинтересована?

– Я так далеко не ездила, только на местных фестивалях была, но посмотреть было бы интересно.

– До праздника ещё полгода, – сказал Томас, – но лучше договориться заранее, чтобы планировать дела с учетом поездки. А поехать туда стоит, места там очень красивые, я там у дальних родственников летом гостил, но зимой должно быть не хуже.

– А у меня для вас тоже приятные новости, – сказал Пол, – из достоверных источников стало известно что расследование но поджогу зашло в тупик. Алиби рабочих перепроверили, никто из них ни при чем. Думали, сам хозяин мог устроить поджог, но у него тоже алиби, хотя и не отрицают что ради страховки мог и заказать. Из местных никого подозревать причин нет, так дело и повисло.

– Замечательная новость, – сказал я, – может теперь и спать смогу спокойно.

– И самое главное, – продолжил Пол, – грандиозный проект свернут окончательно.

– Замечательно, но главное чтобы не нашлось желающих продолжить стройку, может кто-заинтересуется и захочет продолжить начатое, – высказал опасение Томас.

– Этот бизнес так не работает, – сказал Пол, качая головой, – это строится для любителей тишины и благополучия. А мы закрепили за этим местом недобрую славу, поэтому маловероятно что сюда ещё кто-то сунется. Хотя гостиница для туристов, вроде той что на севере, вещь неплохая, в принципе. Но, если появляется гольф-клуб, то в такое место сразу тянется толпа толстосумов, и вот уже ближайшая деревня становится придатком элитного гольф-клуба. И ладно ещё если хозяева из местных. Я такое зрелище видел уже, мерзко всё это. Наверно слышали про церковь на юге которую в театр переделали при живом-то пасторе? Мы дружно кивнули.

– Так вот, – продолжил Пол, – это тоже началось с элитного загородного клуба, там чья-то женушка с театральными амбициями положила глаз на церковь для постановки своих пьесок. Муж замолвил пару слов перед нужными людьми, и вот уже Божий дом превращается в сцену для экспериментальных постановок.

– Ребята, мы как соберемся вместе, так всегда начинаем критиковать современность, – прервала ход мыслей Пола Сенга, – надо переместить разговор в другое русло.

– Да, мы показали кто тут главный, – сказал я, – будем жить дальше и будь что будет. Хотя моя жажда разрушения ещё не удовлетворена, в идеале я бы взял турнирное копье и посшибал бы эти уродливые антенны-тарелки, которые многие начали устанавливать чтобы смотреть дурацкие спортивные соревнования или прочую чушь.

– Точно-точно, – услышал я одобрительные голоса.

– На самом деле пусть смотрят что хотят, тут человека не переубедить, но тарелки эти конечно уродство редкое.

– Знаете, – обратился к нам Пол, – в евангелии от Матфея прямо сказано что не стоит давать клятвы. Но меня одолевает желание в такой славный день принести свою клятву-беот, как это делали в древние времена.

Мы все внимательно слушали его, и даже Томас, недолюбливавший англосаксонские традиции, затаил дыхание.

– На самом деле сейчас, оценивая наши действия, я понимаю что мы перегнули палку с поджогом, но жалею ли я об этом? Нет. Я долго думал и понял что поступил правильно. Мне очень не хочется чтобы прогресс и мода касались моей родной деревни.

– И это с учетом того, что ты живёшь уже чуть за границей деревни, – добавился Сенга.

– Тем более. И сегодня я поднимаю этот бокал вина и клянусь, что до своей смерти буду защищать нашу деревню, буду принимать участие в сохранении культурного наследия, природы и защищать интересы местных жителей, если они (эти интересы) не вредят культуре и природе. С Божьей помощью в моей борьбе я буду обходиться только законными средствами! – закончив речь, он осушил свой стакан с красным вином и наступило молчание.

Томас встал со своим стаканом и повторил клятву. После него, с небольшими изменениями в конце, произнес клятву и я, затем Сенга, и в конце к нам присоединилась Элли.

– Мало кто представляет, насколько это место важно для меня, – сказала она в заключение своей речи.

После этой торжественной части мы наконец отдались беззаботному веселью. И даже осмелились искупаться в прохладной воде. Для меня это одно из жизненных правил – если уж судьба забросила тебя на берег моря или даже озера, то уходить оттуда не искупавшись это дурной тон, и неважно – апрель на дворе, или сентябрь.

Я дольше всех плескался в ласковом летнем море и, выйдя на берег, обнаружил Элли сидящую чуть вдалеке от остальных и что-то внимательно разглядывающую на песке.

– Что ты интересное такое нашла? – спросил я.

– Да я вспомнила что уже сто лет так просто не сидела на берегу моря, – ответила она и подняла на меня глаза. Сейчас она сняла тёмные очки, чтобы лучше видеть поверхность под ногами и краем глаза наслаждаться бликами на морской глади, – раз выдался такой славный момент чтоб посидеть на берегу, я решила поискать гадючьи камни.

В далеком детстве я мечтал стать палеонтологом или геологом, очень любил собирать интересные камни, но к вступлению в студенческий возраст эта любовь не преобразовалась в исследовательскую научную жажду, а так и осталась увлечением. У меня остались заветные места, где я любил посидеть на берегу ручья, вылавливая из ледяной воды яркие камушки, изредка там можно было выловить осколки с окаменелым стеблем морской лилии, которые в наших краях некоторые называли винтовыми камнями, а в старину использовали как обереги, и делали ожерелья из этих окаменелых стеблей. Гадючьими же у нас называли камни, в которых вода за долгие годы проточила сквозные отверстия. Правда, точно также называются в народе и окаменелые морские ежи, поэтому камни с отверстиями ещё часто называют просто ведьмиными камнями

– Давай помогу в твоих поисках. – сказал я и присел рядом. Сейчас я увидел что нас с Элли роднит не только одиночество, присущее нашей внутренней природе, но и такие мелочи как любовь к красивым камням.

– Говорят, что через отверстие, которое проточила вода в этом камне, можно увидеть представителей волшебного народа, – добавила она после минуты проведенной в молчании. Камни у нас под ногами уже достаточно нагрелись и Элли легла на живот на темный песок, усеянный камнями и поочередно подносила понравившийся камень к глазам и, не найдя в нем искомой черты, бережно возвращала на место. Она настолько увлеклась, что начала мурлыкать какую-то песенку и медленно в такт ей болтала ногами.

– Чем вы там заняты? – спросила Сенга.

– Ищу упавшую линзу, – произнесла Элли в ответ и после тихого смешка попыталась вернуть своему лицу серьезное выражение, – шучу, мы просто ищем гадючьи камни с дырочками.

– У нас на ферме один такой висит в амбаре с животинкой, – сказал Томас, – отец там его повесил ещё до моего рождения.

– А мне почему-то никогда не нравилось название «гадючий», – сказала Сенга, – мне больше нравится «ведьмин», или «стекло друидов».

– В Германии его тоже ведьмовским камнем называют, – добавил Пол, – или камнем друды, это та что вроде мары. У тебя же вроде дома животных нет? Или тебя мучают ночные кошмары, – спросил он, вспомнив основное назначение таких камней в народной традиции.

– Или это для открытия двойного видения? – спросила Сенга.

– Ну да, скорее для видения, – смущенно ответила Элли.

– К слову, может ты нам всё-таки расскажешь поподробнее про встречи со скрытым народом? – спросил Пол, – я так понял, кроме Сенги никто не знает твою историю. А мы уже кажется все свои и доверять нам можно.

– В следующий раз, я думаю, можно будет рассказать, – ответила она, – но сегодняшний день мне уж неохота омрачать. Ибо эта история связана с комой и возвращением в реальность. А это непростое время не очень хочется вспоминать.

– Ладно, в следующий так в следующий, – сказал Томас, – а пока давай поможем тебе с поиском, – и его взгляд переместился под ноги.

И вот вскоре мы насобирали каждый минимум по одному заветному камню. Черные, белые, с серебристыми прожилками. Я вручил Элли свою находку – белый камушек размером со спичечный коробок, с дырочкой на краю, в которую вполне могла пройти первая фаланга тонкого женского мизинца. В подарок я получил маленький черный камушек с тонким отверстием толщиной как раз чтобы продеть в него толстую нить.

Когда наши магическо-геологические изыскания закончились, Томас произнес:

– Напоследок предлагаю тост за нашего медиума, за тебя, Элли!

– Да бросьте вы, какой из меня медиум, – сказала она, но все же приняла бокал.

Приближалось время заката. Мы любовались темнеющим морем, на поверхности которого играли яркие алые, золотые и белые солнечные блики. Внимание туристов не привлечет открытка с морем на закате, если в кадре нет раскаленного солнца и традиционной золотой дорожки. А такой пейзаж можно наблюдать только на западном побережье, на другом конце страны. На нашем же побережье солнце садится не в море, а уходит за холмы. Но этим и уникален и прекрасен наш закат, и его красоту не передать на фотопленке.

Элли повернулась лицом к холмам, взяла в руку камешек и поднесла его к лицу. Левый глаз она закрыла, а правым ловила луч заходящего солнца в каменное отверстие.

– Вот бы у меня такой стоял на заднем дворе в саду, – сказал я, – только не маленький, а метра эдак под два, какие солнечные часы-календарь могли бы выйти!

– Точно, – сказал Томас, – как арка в Нью-Гранже.

– Как же я вас люблю ребята, – сказал я, – вот скажи я где-то в другой компании что хочу сверять время по солнечным часам и календарю, меня бы умалишенным посчитали. Мол, зачем такие извращения когда уже есть электронные часы и календарь?

– Мы тоже тебя любим, солнышко, – сказала Сенга, – но не увлекайся, не таким уж психом ты кажешься окружающим, как ты себе воображаешь!

– Хотя, к твоему настенному англосаксонскому календарю, где неделя начинается с воскресенья, я наверно никогда не привыкну, – добавил Томас.

Элли продолжала смотреть на мир через белый камушек, удачно поместив его перед лицом напротив солнца. Солнечный зайчик лег на её лицо рядом с правым глазом. Я аккуратно отстранил прядь волос и поцеловал её в точку, куда падал луч солнца. Она повернула голову и, потянувшись в мою сторону, ответила на поцелуй. При этом она опустила руку, но продолжала крепко сжимать камушек в ладони, словно любимую игрушку.

Меня переполняла радость. Я даже забыл что здесь не каждый день так тепло и тихо, гораздо чаще на берег обрушиваются хищные волны, и собственного голоса бывает не слышишь из-за сильного ветра. В тот момент мне хотелось остаться на этом пляже навсегда. Как хорошо, что я решился записать эти воспоминания, которые уже начали стираться. Мучительно подбирая слова, я словно заново переживаю все что со мной произошло, будто это было вчера.

X

День был такой насыщенный, но сон почему-то не шел ко мне. Элли уже час как спала а я лежал лицом в подушку и ждал когда придет сон. Моя рука потянулась к прикроватному столику и нащупала выключатель лампы.

Лучше тогда почитать, чем бездарно смотреть в наволочку, решил я. Мне на глаза бросилась книжка с местными легендами, которую Элли недавно купила в магазине у Алекса. Вряд ли я узнаю из этой книги что-то новое, но такие вещи почитать всегда приятно. И я открыл книгу на середине, где Элли оставила закладку – карманный календарик с черным котенком.

Зеленые куртки и красные колпаки, красные куртки и зеленые колпаки, а иногда и белые колпаки – почему эти цвета от местности к местности меняются местами? Кажется, Элли действительно одержима эльфами. И все же, сколько книг про эльфов не читай, ответа не найдешь. Мне ближе всего версия, взятая из германских мифов, что эльфы это отдельный род существ – и не люди, и не боги, они сами по себе, и при этом на короткой ноге и с теми, и с другими. Примерно такого же мнения придерживалась и Сенга.

Томас и Пол считали что они первое, «доадамовское» творение библейского бога, а версия о том что эльфы тоже ведут свою родословную от детей Адама и Евы, их мало привлекала. А ведь у нас крайне богатые письменные источники, сообщающие о жизни скрытого народа. Масса легенд и описаний встреч, записанных столетия назад, и даже встречаются более свежие упоминания. Больше сведений только в Исландии, хотя, как мне рассказал один исландский фотограф, приезжавший как-то в город с выставкой, для туристов – там про эльфов информацию стряпают только так, поэтому к подобным сообщениям нужно относиться скептически.

В некоторых странах знаний об эльфах и того меньше. Пол однажды зачитывал нам отрывки из одной очень интересной книги, купленной в букинистическом магазине. Книга была на немецком языке и была посвящена русскому фольклору. Малый народец, живущий в России, во многом похож на наш – есть те, кто живет на фермах, есть те, кто в дома ночью приходит и за прялку садится. Только у них это всё разные духи, и представляют их скорее как наших немертвых, и часто считают что это проклятые души некрещеных или грешников. А про народец живущий в холмах информации никакой нет. Пол сказал: «Ну, а чего вы хотите, у них с революции столько переселений было по всей стране, столько новых деревень, столько переселенцев да ещё и атеистическое воспитание! Это с мельницы дух или домовой переехать с тобой вместе может, а малый народец – это исключительно местные жители, где были, там и остаются, а с новоселами на контакт не идут» – подытожил тогда Пол.

Да, вот так внезапно вырастает рядом с холмом новая деревня, а то и город, и никто из переселенцев про древних скрытых жителей ничего не знает. А если и знает, то уже не верит. Даже у нас в Шотландии и на юге говорили об окончательном исходе эльфов с острова, правда как по мне, сообщения эти поспешные. Но наверно именно эти фольклорные свидетельства вдохновили Толкина на трагичное описание эльфийского исхода на смене эпох. Как выяснилось, Элли собрала неплохое такое досье по появлениям эльфов в наши дни, есть сообщения относящиеся аж к семидесятым годам.

Вообще, как по мне, вера в эльфов это очень сложный вопрос в наши дни. Сейчас никто ни во что не верит – время такое. А попробуй заикнуться о вере, и будут насмехаться: «ты что, в космос уже давно летают, и бога там никто не видел!» Что ж, молодцы. Не понимают, что божественное можно и нужно понимать через язык символов, а высшую божественную сущность проще всего понимать апофатически, отрицая всякие атрибуты и формы. Но эльфов не объяснить через апофатическое отрицание. Они где-то на грани между мифологическими символами и нашей реальностью. Из книг этот феномен не понять, он просто должен оставаться где-то рядом, всё также неуловимо, с той лишь целью чтобы изредка выходить на свет и ломать наше рациональное сознание.

Кажется, чтение и длительное немое обсуждение прочитанного с самим собой подействовало, и мои глаза наконец-то начали закрываться сами собой. Я вернул книгу на место. Элли мои шаги и чтение с тусклым светом ничуть не помешали, она всё также крепко спала, повернув голову в мою сторону и разбросав непослушные волосы по подушке.

Те случаи, когда прочитанное влияло на мой сон, можно пересчитать по пальцам. Даже самые сильные произведения, как правило, не проникали в мои сны, которые кажется живут своей автономной жизнью. Но этот сон мне запомнился особо.

В нем я был не один, рядом со мной была моя подруга Ксения. Мы познакомились на музыкальном фестивале готического рока и стали переписываться. Она была настоящей путешественницей, но чаще всего она совершала перемещения между своими двумя историческими родинами – Грецией и Францией. Пару раз судьба заносила её к нам, и я принимал её у себя дома. Я и правда ожидал увидеть её в гостях этой осенью, если планы не изменятся. Мы оба разочаровались в готическом роке, как движении единомышленников, как в чем-то крайне консервативном внешне, но как губка, впитывающем самые худшие из моднейших идей. Зато она познакомила меня с новым интересным жанром тяжелой музыки из Скандинавии. Правда, Пола и Томаса я решил не знакомить с новыми кассетами, сомневаюсь что им понравилось бы.

Во сне мы оказались одни ночью под открытым небом. Небо было беззвездным и абсолютно черным, казалось что над нами огромный романский свод из темного камня и мы вдруг оказались в подземелье, где растут деревья, а не на открытом воздухе.

Ксения – девушка среднего роста со светлой кожей, любит яркую помаду тёмных тонов, а волосы любит осветлять до пепельного цвета, а затем выкрашивает их в довольно нежный оттенок розового. Не в тот кислотный, что у танцоров в модных клубах, а в довольно естественный лепестковый оттенок. В моём сне она была одета в черное платье и легкое тёмное пальто, на голове была черная шляпа с узкими полями, на ногах криперы на толстой подошве, которые у нас несколько десятилетий назад любили носить тедди-бои.

Она молча смотрела вдаль, куда-то за арку обнаженных осенних деревьев, сбросивших листву. Она всегда хорошо ориентируется в незнакомых местах, но я предпочитал водить её по малоизвестным достопримечательностям. И теперь я вновь вел её по ночному лесу, в котором неизвестно откуда хватало света чтобы осветить нам дорогу. Не пели птицы, не шумел ветер и мы почему-то молчали, хотя при встрече нам всегда есть что обсудить.

Наконец, впереди забрезжил бледный огонек, мы всё шли дальше, не чувствуя усталости, хоть были одеты не для прогулки через лес, особенно Ксения. Одна толстая ветка с крючковатыми пальцами будто попыталась остановить меня, зацепившись за погон моей военной куртки.

Вдруг, в моем сне небо чуть посветлело и можно было разглядеть свинцовые тучи плывущие по небу, а вдалеке стало слышно тихое пение. На фоне посветлевшего неба проявился силуэт заброшенной церкви, находящейся рядом с соседней деревней, в чьих окнах впервые за многие годы загорелся свет.

Не могу сказать что из множества местных достопримечательностей эта церковь меня сильно интересовала, бывал я здесь довольно редко. Но, очевидно, сновидение решило заманить меня сюда образом долгожданной гостьи, чтобы я решил наведаться туда дабы показать все местные красоты.

– Задолго до церковных свечей здесь, на этой поляне посреди леса, горели костры внутри небольшого каменного круга. Часть этого круга даже сохранилась, но эти камни уже почти полностью ушли в землю, а часть была использована в строительстве церкви, – заговорил я, взяв на себя роль экскурсовода.

– Здесь просто чудесно! – воскликнула Ксения из сновидения, – у нас в Афинах атмосфера заброшенных церквей совсем иная!

– Это потому что у вас туристическая столица. А здешние места в путеводителе не напечатают. По ту сторону за церковью раньше был торфяной лабиринт, уход за ним забросили и разглядеть его практически нереально.

– Лабиринт? Как наш лабиринт минотавра?

– Может да, а может и нет, про этот лабиринт ничего не известно, может его сделали, остававшиеся по сути язычниками, местные жители, а может и церковники.

– Может, от него ничего и не осталось, но если ты не устал, проведи меня, уж очень охота посмотреть! И когда ты к нам приедешь в гости?

– Я бы и рад приехать, но не могу преодолеть свой страх дальних путешествий. А если и соберусь, то точно не в туристический сезон.

А тем временем мы миновали невысокую каменную ограду вокруг кладбища и шли среди старых каменных крестов и чуть покосившихся плит. Вот уже лет семьдесят на этом кладбище не было новых захоронений, но некоторые местные жители, хорошо знавшие свою родословную всё же изредка навещали могилы прапрадедов, хоть и не застали их даже в детстве.

Мы подошли ближе и в темноте всё ярче проступал образ церкви из светлого камня, в углах, в кладке можно было разглядеть выделявшиеся своим размером камни взятые из древнего круга. Перед нами была классическая англосаксонская церковь, с остроугольной крышей и узкими окнами с внутренним скосом, на колокольне окно было настолько узким, что напоминало скорее бойницу. Почти вся крыша была покрыта чуть потемневшей со временем бордовой черепицей, и только крыша колокольной башенки была укрыта неровно окрашенной тёмно-серой черепицей, которая почти сливалась с ночным небом.

Колокольный звон раздался будто издалека, хотя мы и стояли уже совсем рядом с церковью. Похоже, служба восстановилась и сюда прислали священника. Мы преодолели последние десятки шагов и подошли вплотную к церкви. Тяжелая дверь была закрыта и мы не решились сразу ломиться внутрь, а остановились у окна. Мы подошли к самому удобному для наблюдения двойному оконному проему, из всех окон эти располагались ниже остальных и были самыми широкими.

Со стороны Ксении в окне ещё сохранилось витражное стекло которое усиливало бледный свет исходящий из церкви, а вверху оконной рамы подкрашивало его в голубой, с моей стороны стекла уже не было.

Внутри это была самая обычная церковь, скамьи и алтарь из полированного дерева прекрасно сохранились, только белая штукатурка на стенах и тонких колоннах облупилась обнажив холодный серый камень. А вот служба выглядела крайне необычно. Вокруг алтаря стояло семь человек, все не особо высокого роста и каждый в руках держал свечу. В свете свечей можно было легко разглядеть, что это были три мужчины и четыре женщины. У всех невероятно светлая кожа, но это не говорило об альбинизме так как волосы у них были темно-русые, и только у одной девушки и одного мужчины волосы были золотисто-рыжими. У всех семерых волосы были очень длинные и прямые и доходили до лопаток, мужчины носили длинные бороды, свет отражался в их живых темных глазах. Они были одеты в зеленоватые тартаны с редкими красными полосками, мужчины в куртки старого покроя с большими золотыми пуговицами, на женщинах были длинные юбки и накидки с нарядными заколками, а на белых маленьких стройных ножках кожаные сандалии с золотыми застежками.

Но не внешний вид этих людей был самым необычным, в этом кругу рядом с людьми находились три кошки, мало того что хозяева были небольшого роста, так ещё и кошки были гигантскими, пожалуй, самые крупные представители диких котов, которые на фоне своих хозяев выглядели небольшими сторожевыми собаками. Все три кошки сидели словно статуэтки и дремали, периодически закрывая и открывая глаза в которых горел дикий огонек.

Голоса девушек были невероятно звонкие и приятные, на их фоне немного терялись глубокие, более низкие мужские голоса, но этот гул низкого баса прекрасно дополнял песню, отчего музыка казалась объемной, а колокол при этом звучал невероятно тихо, хотя и был практически у нас над головами. Слов песни я не мог понять, кажется пели на гэльском, причем на его старом средневековом диалекте. Увы, я не знаю гэльский, в наших краях вообще мало кто его знает, а вот на северо-западе носителей языка довольно много. Я не запомнил ни слова, а было бы интересно зачитать этот текст Томасу и узнать явилась ли мне во сне реальная песня, или мой разум собрал пазл из услышанных когда-то гэльских слов.

Но что они делали я не мог понять. Видимо в моём сне смешались два известных фольклорных сюжета – свидетельства о похоронах фей и сказка про похороны кошачьего короля. Правда, самого главного элемента похорон – гроба я так и не увидел. Про то, что это могут быть похороны я понял ещё во время сна и начал осматривать церковь в поисках гроба. Тут я заметил, что из церкви исчезли все синие покрывала – неужели они истлели и исчезли без следа? Также исчезли все кресты со стен и крест с алтаря, в проходе между скамьями где раньше лежал ярко синий ковер теперь серел каменный пол, у самого алтаря, где некогда располагалась самая крупная плита было пусто, плита была выломана и в полу открывалась бездна. Насколько глубокая яма образовалась в свете свечей было не понять, да и тем более заглядывая в окно, возможно яма была глубиной всего фут, а может это было начало тоннеля, уходящего вглубь в подземные пещеры. И не смотря на то что выломанная плита была самой большой, на её место никак не поместился бы гроб, пусть даже кошачий.

Нет, это не было похоже на похороны, они все были в приподнятом настроении, и девушки меньше всего были похожи на плакальщиц, глаза их были ясными а лица полны жизни несмотря на отсутствие румянца.

Внезапно песня закончилась и всё вокруг погрузилось в тишину. Мы затаили дыхание, Ксения повернула голову в мою сторону и хотела что-то сказать, но тут мужчина, стоявший лицом к окну в которое мы подглядывали, заговорил и все остальные повернулись в нашу сторону. Казалось мы ничуть не смутили и не разозлили их своим внезапным появлением, кошки тоже повернулись в нашу сторону, но сразу начали жмуриться и казалось мы им не интересны вообще. Мужчина первым заметивший нас продолжил что-то говорить не отрываясь глядя в нашу сторону, после каждого произнесенного слова на его лице можно было заметить загадочную улыбку. Наверно, нужно было извиниться и уйти, но мы смотрели как завороженные и ждали что будет дальше. Мужчина опустил голову и сказал несколько слов кошке, сидевшей у его ног. Это был высокий зверь с длинными мускулистыми лапами и густой шерстью, переходящей из серого цвета в рыжий, с тёмными полосками на спине и пятнышками на груди и лапах.

Кошка встала, размяла лапы, несколько раз махнула хвостом и внезапно побежала в нашу сторону. Ей хватило нескольких прыжков чтобы достигнуть окна, ещё один прыжок и тяжелые лапы ударили меня в грудь. Не ожидая такого нападения я поскользнулся и упал на траву, а кошка издавая низкое утробное рычание вцепилась когтями мне в голову и стала рвать тонкую кожу на веках и на бровях. Мужской голос будто подбадривал кошку. Не знаю почему, но я уверен что он давал ей конкретные указания, касающиеся моих глаз. Я закричал от боли, Ксения не могла пошевелиться от страха. На секунду против воли я открыл глаза и увидел перед собой два кошачьих глаза, горящих зеленоватым огнем, хотя если говорить точнее, один глаз у кошки и правда был её родным, а второй выглядел как человеческий – с круглым зрачком и без мигательной перепонки.

Ксения кричала от страха, я кричал от нестерпимой боли, и всё равно я слышал таинственную речь. Голос был очень мягким и тихим, но кажется я точно понял что говорил незнакомец и внезапно неведомый язык стал для меня понятен.

– Забери у него все что он видел… – шептал голос в моей голове, – забери всё что видел, проснись, проснись, всё хорошо, – я не заметил как мужской голос превратился в нежный голосок Элли, – все в порядке, это просто сон.

Сбоку горел ночник, освещавший склонившееся надо мной лицо Элли. Эти два глаза. Похоже, я видел её глаза, а не кошачьи в момент когда реальность и сон из последних сил цеплялись друг за друга перед пробуждением.

– Да, ну и сон приснился же мне, – сказал я, ощупывая свои вспотевшие плечи и спину. Вдруг скрип двери заставил меня вздрогнуть, – через секунду в комнату на полусогнутых лапах вошла полосатая кошка, она хищно озиралась по сторонам, ища врагов. Выросла она у меня очень храброй – стоило мне порезаться или обжечься на кухне и тихо вскрикнуть от боли, как кошка была тут как тут и принималась искать моего обидчика.

– Волчица, успокойся, всё хорошо, – уговаривал я её, – и хватит ошиваться на кухне, спи с нами на кровати, – кошка с недоверием осмотрелась по сторонам, запрыгнула на кровать и уже через секунду свернулась клубком в ногах.

– Ну и перепугал ты меня.

– С каждым бывает.

– Что тебе такое приснилось?

– Да так, – я начал искать уклончивые ответы, – начитался мистических вещей перед сном вот от прочитанного и явилось.

– Попробуй ещё поспать, правда я наверно уже не усну.

Тут я почувствовал что это крайне удачный момент чтобы задать давно мучивший меня вопрос.

– Слушай, раз говоришь что сон пропал, – начал я, – может расскажешь мне про эльфов и холм.

– Да, на самом деле рассказывать-то особо и нечего, – кажется, мой вопрос не очень ей нравился.

– Ты что мне не доверяешь, или думаешь что я буду смеяться?

– Как правило только такая реакция и была.

– Но Сенге ты же рассказала, и Пол с Томасом что-то да вытянули из тебя.

– Да как-то подловили меня в баре и разговорили.

– Если всё дело в баре – нет проблем, давай я сбегаю вниз принесу чего-нибудь? – и я начал подниматься с кровати осторожно, чтобы не разбудить уже заснувшую кошку.

– Ничего не надо, ложись, – серьезность в её голосе спала и она тихо рассмеялась, – начинать пить посреди ночи это уж слишком. Хорошо, но как я говорила, рассказывать особо нечего.

Много лет назад рядом с эльфийским холмом жила моя бабушка, у которой я проводила много времени. Она с раннего детства рассказывала мне много сказок и легенд, но когда я подросла, она перестала рассказывать сказки про принцев, принцесс и драконов. А вот легенды про эльфов она рассказывала часто, она говорила что её мама даже побывала однажды на эльфийской ярмарке. Бабушка привила мне любовь к местным сказаниям и любовь к природе. Нам на прогулках никогда не попадались эльфы, но мы иногда по праздникам приносили на холм нашу выпечку и оставляли молоко. Еще она говорила что волосы у меня как у моей прабабушки, только у неё в семье были рыжие волосы, и говорила что эльфам очень нравятся рыжеволосые девушки и они считают их очень красивыми.

– Ну, тут у меня вкусы с эльфами схожие.

– И вот бабушки не стало, а я продолжала изредка ходить к эльфийскому холму. Правда, приходилось это делать втайне, так как родители считали что я заигралась. Так наверно это и выглядело со стороны. Пока я бегала по холмам, мои одноклассницы бегали на свидания, пока я лежала в коме, одна из моих одноклассниц даже родить успела от какого-то взрослого мужика.

И только после смерти бабушки я, если можно так сказать, начала получать обратную связь. Когда никого не было рядом я слышала как меня кто-то тихо зовет. И краем левого глаза я видела мелькавшие рядом тени.

– Но ты говорила что почти ничего не видишь этим глазом?

– Извини, я обычно не люблю вдаваться в такие подробности, вот и говорю, что ничего не вижу. На самом деле левым глазом я вижу неплохо, правда в темноте он видит на порядок хуже правого и есть слепые зоны, из-за чего я многого порой не замечаю боковым зрением. Но именно на границе между зримым и незримым участком эти тени и начали появляться, скорее даже не тени, а как некое затемнение видения, порой это были довольно яркие фигуры.

– Если ты хранила от меня в тайне, что видишь левым глазом, то какие ещё секреты ты хранишь? – шутливо спросил я.

– Да, у меня просто с детства привычка выработалась так отвечать на каждое «ой, девочка а ты видишь в темноте как кошечка?».

– Ладно, прости что перебил.

– Краем глаза я видела что-то непонятное только на холмах, а с учетом того что еще и слышала голоса, то у меня не было сомнений, что это эльфы. Несмотря на бабушкины истории про доброту славного народа, я всё же побаивалась, но всё равно шла к холмам. Голоса были почти неразличимы, но я надеялась что наконец смогу расслышать их получше когда-нибудь, что это лишь вопрос времени. Дома, само собой, я ничего об этом не рассказывала! Одно дело, когда ты в шесть лет слышишь голоса эльфов, но совсем другое, если тебе шестнадцать. И если бы это было банальное сумасшествие, то уж наверно слышала бы их везде, а не только у холма.

И вот однажды, в обычный весенний день, я пошла после школы прогуляться у холма. Я привыкла что изредка встречала там людей – местные старички выходили туда на прогулку, некоторые приходили туда порисовать, иногда я обменивалась с ними парой фраз при встрече, всех их я хорошо знала.

Но в тот день когда я бродила вокруг холма, ко мне подошла незнакомая женщина. Я даже удивиться не успела, просто поворачиваюсь на странный звук, будто кто-то плачет, и вижу молодую женщину с младенцем на руках. Её лицо не сразу рассмотрела, так как была очарована ее необычным нарядом – так сейчас только на деревенские фестивали одеваются – яркая юбка, шерстяная накидка, драгоценные застёжки, а в волосах красные ленты и свежие белые цветы. А волосы рыжие, как у меня, только длиннее, у самой лицо и руки белые, губы яркие и глаза такие тёмные и живые. Я так удивилась что такая молодая на вид, наверно как я, а уже с ребенком на руках, и выглядит при этом такой ухоженной и бодрой.

Она со мной поздоровалась «добрый день, милая» я ей ответила «здравствуйте», голосок такой звонкий и приятный, я подумала что она точно артистка, наверняка в хоре поет и на фестивалях народные песни исполняет. Но вдруг ребенок тихо так заплакал и она говорит «хочешь подержать?». Я детей не особо люблю, есть особенно страшненькие – красные, сморщенные, аж страшновато смотреть на таких, а если ещё и голосок противный, то тем более. И вместо того чтобы отказаться я говорю «хорошо», она откидывает накидку и передает мне белый сверток с ребенком. Я даже не представляла, что они такими милыми бывают – светленький, на голове волоски уже густые, но такие мягкие, личико хорошенькое, а выражение лица не такое уж и младенческое. Он у меня на руках плакать перестал и что-то лепетал, таким умненьким казался, будто уже осознанно что-то говорит. Вот я и подумала, что будь у меня такой ребенок, я бы точно его любила.

Вдруг он меня за волосы схватил – пальчики маленькие, а держит крепко, но при этом так аккуратно чтобы не дернуть, поднес прядь к лицу, смотрит на неё внимательно и словно смеется. Мама его тоже рассмеялась и обращается к младенцу «Да, очень красивая девочка, и волосы, как у мамы. Правда, она миленькая?»

Я ужасно смутилась, вернула ей ребенка. Когда я передавала ей сверток, обратила внимание что она ростом с меня, а может чуть пониже ( я с тех пор еще подросла, а в шестнадцать была ростом ровно пять футов). И тут она зовет меня к себе в гости, говорит что живет совсем рядом. Меня конечно учили, что к незнакомцам в гости ходить нельзя, что в крайнем случае нужно разворачиваться и бежать домой. Но она меня околдовала – я отнекивалась, говорила что меня дома уже ждут, что итак после школы задержалась, но она уверяла что поход в гости не займет много времени. Встреться мне на этом месте незнакомый мужчина, который утверждал бы что он живет рядом и настойчиво звал в гости я бы сразу убежала, но ей доверилась.

Она велела следовать за ней. Мне казалось что мы и отойти не успели от места, где встретились и вдруг она меня уже подводит к двери! Я не смогла даже оглянуться по сторонам, хотя думала что надо осмотреться и понять куда я пришла, и может из гостей сразу позвонить родителям и сообщить где нахожусь. Но я не знаю, где у нас в округе дом с такими старинными дубовыми дверями с кованными деталями в виде животных и деревьев и с огромным медным молотком. Я могла смотреть только вперед, она вошла в дверной проем, за которым была только темнота и позвала меня за собой. У меня были мысли извиниться и бросится бежать куда подальше, но ноги сами пошли вперед. Стоило мне только войти, как я услышала что дверь закрылась сама собой, хотя позади меня никого не было. Сначала я подумала что мы одни дома, и что в гостиной без окон просто закрыты двери и не включен свет, но оказалось что мы вошли в узкий коридор и вдоль стен начали попадаться редкие светильники. Я сказала что переоценила количество своего свободного времени и, пожалуй, пойду домой, тогда эта девушка остановилась у светильника, повернулась ко мне и сказала что мне совершенно не зачем так волноваться и на самом деле все уже меня заждались. Я даже представить не могла кто эти «все», на мои сомнения она ответила «все так хотят познакомиться с тобой, Элвина».

То, что она знает мое имя, удивило меня ещё больше чем то что мы довольно долго не поднимались на верхний этаж дома и до сих пор еще не дошли до хоть какого-нибудь помещения, освещенного солнцем, а все спускались куда-то вниз.

– И неужели тебе не было страшно, что тебя ведут неизвестно куда?

– Было, но любопытство было ещё сильнее. Ты же знаешь что во всех историях о встречах с феями важную роль играет любопытство – здесь человек мог не оборачиваться на голос, там пройти мимо странной двери, мог стороной обойти странных путников но не делал этого. Да и к тому же как я говорила мне казалось что она подчинила мою волю, странное чувство было вроде я и не могла повернуться назад хотя думала об этом но и не особо вроде и хотела. Мало кто говорил об этой их способности. Хотя возможно дело было в моей сверхвнушаемости. Интуитивно я догадывалась кто это был, понимала что это были эльфы, рассказами о которых я была очарована с детства, и как тут повернуть назад?

– Ну, так или иначе, мы знаем что заманивать они мастера.

Элли на минуту прекратила рассказ, кажется желание спать пропало у неё окончательно – все это время она полулежала на боку, но теперь села на кровати, взбила подушки и вертикально поставила их у изголовья кровати чтобы было удобнее сидеть, и продолжила рассказ.

– Да уж, с этим не поспоришь. Наконец, она провела меня в зал, повсюду там висели какие-то причудливые светильники из стекла и металла, но точно не электрические. И тут я будто попала на съемки исторического фильма – на дальней стене висели цветные гобелены, я их толком разглядеть не успела, но кажется там было невероятное множество сюжетов: и воины, и какие-то чудовища, корабли, рыбы. У стены стоял стол, девушка подвела меня к нему и сказала присутствующим что наконец пришла Элвина и ушла с ребенком куда-то в другую комнату. А они и правда меня ждали – так обрадовались. Там сидели в основном женщины и все также одеты в старинные наряды в зеленую клетку, а я в дурацкой школьной форме, у меня заколки совсем простые в волосах, а у них ленточки и цветы, вот тут я себя почувствовала дурнушкой на их фоне, – она поймала мой взгляд и выражение лица, – да, я знаю что ты думаешь «у неё встреча с потусторонним, а она о внешности беспокоится!», тебе это может и кажется странным, а вот для меня это важно. Но хоть и чувствовала себя простушкой, кажется я им понравилась. Самая младшая ростом чуть меньше меня, усадила меня за стол и начала мне подносить разные блюда. Рядом сел старик, похожий немного на Алекса из магического магазина, только ростом чуть пониже и весь седой, а морщин на самом деле и нет как будто, руки и шея очень мускулистые, одет он был на военный манер – через плечо висела перевязь, а на поясе длинный кинжал с серебряной рукояткой. Я кстати когда Алекса увидела, сначала аж дыхание от удивления перехватило, думала «он!», а потом присмотрелась и поняла – точно не он. Хотя, зная его род занятий, советую ради интереса присмотреться к нему, может они и родственники.

Я сижу за столом, сама стесняюсь что-то спросить, а старик этот меня расспрашивал не переставая. Спрашивал, нравится ли мне у них дома, нахваливал блюда, а к слову чего там только не было – жареные грибы, тушеные овощи со специями, фрукты с сахаром, рыба! И тут он берет глиняную бутыль и предлагает мне выпить кружечку эля. Я стала отнекиваться, говорила что конечно по закону в принципе я могу пить, но родители мои категорически против этого. Он налил небольшую кружку до верху, поставил передо мной и говорит «только понюхай, какой аромат, а к вечеру и запаха не будет и из головы всё выветрится, это будет наш секрет». Себе он тоже налил кружечку, сразу осушил и налил вторую. Запах и правда был потрясающий, настоящий живой напиток, я не удержалась конечно и попробовала. Он сказал что знал кое-кого из моих дальних родственников и спросил как дела у родителей. Когда он сказал что знаком с дальними родственниками, у меня в этом не было сомнений и я стала больше доверять ему. Он говорил что очень рад что его дочь меня встретила, и что скоро вернутся мужчины и приведут гостей и начнется настоящее веселье.

Внезапно вернулась та девушка, но уже без ребенка. Она сообщила что гости уже прибыли и вот-вот будут здесь, и обратилась ко мне с просьбой. Она сказала что пир будет только для своих, и на время праздника она просит чтобы я побыла нянькой для её малыша.

– Для этого они тебя и привели туда? Такие случаи известны, правда, я читал что они как правило отдают предпочтение молодым женщинам, у которых уже есть свои дети.

– Может, раньше так и было потому что детей в более раннем возрасте заводили. Но она говорила раз я нянькой для младшего брата была, то и тут справлюсь. Уж не знаю, сколько я у них просидела за столом, но теперь-то уж точно пора было бежать домой. Но она опять начала меня уговаривать, что надолго меня не задержат, да и к тому же у них работу принято щедро оплачивать, и уж родители не будут сердиться, когда узнают что я не шлялась непонятно где, а подрабатывала няней.

Она взяла меня за руку и вывела из зала, краем глаза я увидела что в помещение входят мужчины. Шедшие впереди были одеты как и седой старик в зеленую одежду, а за ними явно шли гости, так как одежда у них была немного другая. И на то как я ухожу они кажется совсем не обратили внимание.

Мы шли по длинному коридору с множеством дверей. И наконец она открыла передо мной одну высокую дверь и провела в комнату. Обстановка была крайне аскетичная, но каменные стены были отполированы настолько, что отражали тёплый свет от странных светильников без пламени. В центре комнаты стояло кресло, у дальней стены большой закрытый шкаф и кровать с резным изголовьем с головами драконов, а рядом деревянная колыбель-качалка в которой спал тот самый младенец. Из всей мебели именно колыбелька была украшена с особым старанием – на ней были вырезаны листья, вьющиеся стебли, сердечки, я тогда древностями не особо интересовалась, это сейчас я бы определила что там ещё было вырезано. Эти узоры скорее походили на письменность, но на что больше – на руны или огам, я уже не помню. Увидь я это сейчас, может быть даже и прочитать смогла, так как с тех пор я изучила немало материала на эту тему.

Подводит она меня к колыбельке, где на белоснежных простынках спал младенец и говорит, что всё что от меня требуется, это убаюкивать его если проснется и будет плакать, и петь ему детские песенки. Затем она оставила меня с ним наедине и ушла, заперев дверь.

Я молча села рядом с кроваткой, издалека до меня доносились обрывки песен, звуки волынок и низкое гудение труб. Стало даже немного обидно – меня пригласили немного посидеть за столом, а когда пришли гости увели, будто стеснялись. И пока я думала кроватка-качалка резко качнулась, но ребенок даже не шевельнулся. Кроватка все продолжала качаться и я подумала что это полтергейст. Но внезапно из-за кроватки вышла крупная серая кошка, которая спала там все это время а теперь тёрлась о качалку, приводя тем самым её в движение. Она подошла ко мне и потерлась о мои ноги, потом запрыгнула на край колыбельки, спустилась к ребенку и улеглась у его ног. От прыжка колыбелька резко закачалась, ребенок конечно проснулся и заплакал. Я стала укачивать его вместе с кошкой, что-то напевая при этом несвязное. И первая песенка, что мне пришла на ум, была «колыбельная матери из Гартана». В детстве мне её часто пел отец, причем на двух языках – на ирландском (в оригинале) и на нашем, оригинал я помню плохо, а вот перевод вспомнила сразу.

– Никогда не слышал эту песню, ну, я вообще не силен в ирландском фольклоре. А твой отец из Ирландии?

– Да, он еще в детстве переехал сюда с родителями.

– Так ты споешь мне эту песню?

– Только ради тебя и только потому что очень уж хорошо она вписывается во все эти события.

Спи, детка, красная пчела поет о наступлении сумерек,

Ивил приходит из серой скалы, чтобы поработить мир.

Крошечное дитя, о мой ребенок, моя радость, моя любовь, желание моего сердца,

Сверчки поют тебе колыбельную рядом с умирающим огнем.

А дальше поется про зеленого человека, и про плывущую в лодке фею. Выбор колыбельной был очень удачен, и ребенок сразу успокоился. Так я укачивала его и кошку, периодически напевая песенки под доносящуюся издалека музыку.

– Красивое начало. А кто такая Ивил?

– Так на севере зовут фею-правительницу сида.

– Надо будет взять на заметку эту песню, может получиться интересная запись. А что было дальше?

– Я не знала сколько времени прошло, но я даже не успела устать или проголодаться. Ребенок вел себя спокойно и я просто прислушивалась к музыке и песням. Один раз меня посещала служанка и принесла кружечку эля и блюдо с румяными пирогами, и намекнула что мне приготовили это отдельно, так как мне нельзя есть то же что и гостям. По ощущениям прошло часа два или три максимум. Музыка стихла, а через десять минут пришла в комнату мама младенца и сказала что я замечательно справилась со своей работой и оказала ей огромную услугу, и только благодаря мне она смогла вдоволь повеселиться на долгожданном пиру и пообщаться со всеми старыми знакомыми, приехавшими издалека.

Мы оставили ребенка одного в комнате и она вернула меня в зал, где снова было меньше десяти человек. Тот почтенный седоволосый мужчина извинился, что мне не довелось поприсутствовать на пиру, но может в следующий раз я тоже буду почетной гостьей. А пока перед уходом домой он пригласил меня ещё перекусить за столом рядом с ним. Этот мужчина и девушки, сидевшие рядом, ещё о многом меня спрашивали и сами охотно отвечали на мои вопросы, хотя часто отвечали загадками. Весь наш разговор я пересказать не могу. Наконец ко мне опять подошла молодая мама и взяла меня за руки. «Я обещала заплатить тебе за работу. Только помни – никто не должен знать об этом подарке, храни его, не передаривай и не продавай, это только твоё. Посмотришь дома» и она вложила что-то в мои руки и я не глядя убрала это в карман. Напоследок меня ещё провели по залу, рассказали о том что изображено на резных деревянных панелях и извинились что не называли своих имен, но всему своё время. После финальной экскурсии мне поднесли кубок с вином, к слову про такой волшебный кубок я упоминаний в книгах ни разу не находила! У меня ещё после эля немного кружилась голова, а тут целый кубок вина, но тут я даже не спорила и не говорила что не хочу и не положено мне. Не знаю как это описать, трепет как на причастии? Нет, тут нечто другое. Когда я взяла кубок из серебра с невероятным плетенным узором и с тёмно-алым вином внутри, я ощутила его не как сосуд с кровью, а как жидкий эквивалент поцелую, будто серебром блестят доспехи прекрасного рыцаря, а волнующаяся поверхность вина – это его алые губы, которые тянутся ко мне. Наверно вкус этого сладкого вина я никогда не забуду! Но как только я допила вино за здравие хозяев, у меня потемнело в глазах, а вскоре я ощутила тошноту. Кто-то схватил меня за руку, и только когда я начала разбирать голоса вокруг и смогла открыть глаза, я поняла что меня тошнит от того что у меня из горла достают дыхательную трубку.

Что со мной делают мне было непонятно. Только тогда мне стало по-настоящему страшно. Меня держали за руки, в глаза бил мерзкий ослепительный электрический свет, ещё все эти трубки, тут же укол в вену и жжение внутри, вот тогда я и почувствовала себя похищенной! Не когда меня уводили внутрь холма, а когда люди в масках скакали надо мной со шприцами и трубками. В этот момент меня не останавливали их уговоры «не волнуйся» и «не дергайся, иглу сломаешь». Вырываться я перестала только после того как выбилась из сил. Две женщины без труда смогли меня удержать – после лежания в коме особо не повырываешься. И тогда я начала прислушиваться к тому, что они мне говорили, мол уже позвонили моим родителям и они скоро приедут, и это меня радовало гораздо больше, чем то, что я очнулась и теперь могу сама дышать без проблем. Всю жизнь я этим занималась, тоже мне новость – самостоятельно дышать! Ну, а в целом, ты как и все местные, наверно лучше меня всё знаешь про мою пропажу, поиски и кому.

– Не особо, я той весной готовился к экзаменам и был далеко от деревни, уже после узнал про исчезновение и поиски.

– Если коротко, то меня нашли у холма волонтеры на второй день поисков. Хотя в первый день всю деревню прочесали вдоль и поперек. Но пришла в сознание я ровно через год после того как меня нашли мирно спящей, но еле дышащей у подножия холма. В общем, мне повезло не так сильно как пастушку из Пемброкшира – он пробыл у эльфов годы, а когда его выгнали оказалось что прошло несколько минут. То что время в холмах течет непредсказуемо это, конечно, не новость.

– Да, это странно. Как так получилось? Ты вошла в холм в материальном мире, пробыла там день телесно, а душа осталась на год? Или внутри холма было только твоё сознание, а волонтеры проморгали тебя в первый день?

– Вот уж точно не знаю. Да, мне кажется что до тех пор пока в холм не пришли гости я была полностью там, но с приходом гостей вывели моё тело, а душа осталась рядом с ребенком. Или, возможно, мое тело было до последнего с моим сознанием, но в больнице лежала фальшивка. Да, эта версия ещё более невероятная, но сколько есть рассказов о том что коматозники, встретившие эльфов – это заколдованные полена. Возможно, что полена и бревна это символические обороты и они создают иллюзии гораздо серьезнее. Уж подключи полено к аппаратам в больнице наверно это сразу будет видно по всем этим электронным данным.

– То есть, ты уверена что была там внутри на самом деле?

– Тааак, кажется я понимаю, куда ты ведешь, – в этот момент Элли заметно напряглась, она встала с кровати и смотрела на меня уже сверху, – давай, давай развивай свою мысль дальше, так и скажи что не веришь и что мне все это приснилось! Вот поэтому я и не рассказывала так долго эту историю никому от начала до конца, но думала уж ты-то мне поверишь! Ты, человек который советуется с рунами перед важными событиями и решениями, и считаешь что я вру!? Может, ты считаешь что я ненормальная? А вот Сенга говорила, что мой рассказ очень сильно повлиял на ваше решение устроить «бабах» на стройке! А может, это вы психи, которым лишь дай повод, самый безумный, но главное чтобы этот повод расхерачить и взорвать что-то у вас был?! И да, если тебе интересно, ОНИ были сильно удивлены вашей решительностью, хотя чтобы их удивить нужно сильно постараться.

– Да успокойся ты! Вовсе не это я имел в виду. Я верю что сознание может путешествовать и общаться с существами из других миров, но чтобы телесно перемещаться в их мир… это тяжело представить. Хотя, мне кажется много веков назад это было проще. Сейчас, если можно так выразиться, материя и время огрубели, – я встал с кровати, чем очень возмутил спавшую кошку, которой кажется ничуть не мешало то, что последнюю минуту мы с Элли говорили на повышенных тонах. Я подошел к Элли и крепко обнял её, она недовольно фыркнула, но через пару секунд обвила свои руки вокруг моей талии и прижалась ко мне ещё сильнее, – успокойся, я не думаю что ты лгунья или сумасшедшая.

– На самом деле я точно знаю, что была там, у меня есть доказательство. Я же говорила что мне вручили подарок. Я не могу тебе сказать что это было, но когда меня нашли, полиция подозревала похищение, и поэтому у меня взяли кучу анализов – проверяли, не опоили ли меня наркотиками и тому подобным, обыскали все мои вещи, и когда мне вернули мою одежду, во внутреннем кармане было это украшение. Черт! Проговорилась, но больше подробностей у меня не вытягивай, прошу. Среди вещей, которые были при мне, в полиции нашли это украшение и вернули его мне, подумав что это дешевая бижутерия, им даже не пришло в голову что у обычной девочки может храниться настоящее сокровище, которое могло бы стать жемчужиной музейной экспозиции, посвященной древностям нашего острова. Как я говорила я обещала никому не показывать эту вещь и сейчас она надежно хранится вдалеке от чужих глаз. И, не смотря на то что моя кома сильно ударила по семейному бюджету, с тех пор как я очнулась и спрятала эту вещь, дела семьи резко пошли в гору и я глазом моргнуть не успела, как родители смогли позволить себе открыть магазинчик, о котором уже давно мечтали но уже отчаялись.

– И родители про эту вещицу ничего не знают?

– Нет, во-первых, мне же сказали никому это не показывать, а во-вторых я очень быстро поняла что никто мне не верит. Поначалу я по глупости рассказала про эльфов родителям и пару слов обронила перед полицейскими. Это привело меня на обследования к психиатрам и психологам. У меня был только один выход – сделать вид будто я осознала, что моё путешествие это коматозная галлюцинация, и только тогда от меня отстали, когда мой рассказ вписался в их картину мира. Не будь у меня подарка, я, наверно, и сама бы поверила в то что всё это было лишь сном. Поэтому я избрала тактику молчания – не очень хотелось окончательно прослыть местной деревенской сумасшедшей.

– Ты говорила что и сейчас с ними общаешься?

– Да, но я их больше не вижу. Но я часто прихожу к холму и иногда они говорят со мной, и изредка я вижу краем глаза только силуэты. Но я стараюсь ходить туда не слишком часто, боюсь иначе им может показаться что я навязчиво напрашиваюсь в гости.

– А ты хочешь туда вернуться?

– Больше всего на свете! А лучше всего остаться там навсегда.

На этом наш разговор подошел к концу, близилось утро. Её последний ответ произвел неоднозначное впечатление. Её желание остаться там навсегда не особо мне льстило, где-то в глубине души я мечтал услышать что она хочет остаться со мной. С другой стороны, я понимал, что в нашем мире она не видит счастья там, где его умудряются найти другие.

XI

После этого разговора наши отношения поменялись, как мне казалось, в лучшую сторону. Элли перестала казаться такой скрытной, и во время одной из совместных прогулок на природе всей нашей компанией рассказала наконец свою историю и остальным, правда чуть в более сжатом виде. Не знаю, обрушилось бы на неё столько вопросов, если бы она сделала свой рассказ более подробным, но в этот раз она уже не упоминала про полученный ею подарок.

На тот момент я ещё не замечал никаких странностей в её поведении. Хотя, кому-то другому всё её поведение от начала и до конца могло показаться ненормальным. Но однажды я всё-таки начал сомневаться в её психическом здоровье. Началось это с того, что в магазине я встретил соседку, с которой давно не пересекался.

– Здравствуй, Сорли! – воскликнула она, когда уже собиралась выходить из магазина, а я только вошел и внимательно изучал список покупок, – давно тебя не видела, и от Бонни никаких новостей!

– Здравствуйте, миссис Франкленд, да, давненько не пересекались что-то. Мы с тетей созваниваемся иногда, она планирует приехать на рождество.

– Хорошо, а то я так по ней соскучилась. Передавай ей привет.

– Обязательно, в следующий раз могу передать, чтобы она вам позвонила.

– Да, обязательно передавай! Я слышала у тебя семейная жизнь наладилась, девушка к тебе переехала. У нас что-то давненько из молодых никто свадьбы не справлял в деревне.

– На самом деле о свадьбе ещё рано говорить.

– Ты уж извини, очень люблю я личной жизнью поинтересоваться, ничего с собой поделать не могу. А меняться уже поздно. Ты лучше скажи, как у тебя с работой дела обстоят? Сейчас очень занят?

– Ну, более или менее. Друзья редакторы не дают с голоду помереть, подкидывают иногда переводы. А сейчас в начале лета спад, так что почти без дела сижу.

– А не хочешь подзаработать? Ты же парень рукастый, а у меня недавно ремонт грандиозный делали – проводку поменяли, крышу отремонтировали. Но вот косметический ремонт это не их профиль, рабочие так наследили, всё ободрали. А я хотела бы ещё кое-что подремонтировать – перила старые укрепить, шкафы отремонтировать и обновить мебель антикварную. Я на дом реставратора вызывала, хотела узнать сколько будет стоить заменить утерянные резные детали от сундука, так он такую цену заломил, это ужас! А потом предложил мне чтобы я за такую же сумму этот сундук ему продала! Чистой воды грабеж!

– Я не реставратор конечно. Но давайте зайду посмотрю что могу сделать, если работа мне будет по силам, так и договоримся.

Дом вдовы миссис Франкленд располагался вдалеке от дороги и был одним из самых старых каменных домов в деревне, после ремонта его украшала ярко-красная черепица взамен старой прохудившейся, а вот стены были всё такими же крепкими. Сейчас она жила одна, обе её дочери поступили в университет и должны были совсем скоро приехать на каникулы. Всю весну она была озабочена тем, чтобы успеть к их приезду вернуть дому прежнее величие. Кажется, она боялась что дочери привыкнут к студенческому городку и дом в родной деревне им покажется скучным и устаревшим. И средств на реконструкцию она не пожалела: комнаты дочерей с новой мебелью стали просторнее, но интерьер в остальных комнатах остался без изменений. На вошедшего в гостиную сразу устремлялись глаза с портретов многочисленных предков, они бы не поняли, зачем приглашать дизайнера, который скажет «всё выбрасываем и делаем заново в арабском, или в скандинавском стиле!», прапрадед, ходивший на кораблях по всему свету, ещё оценил бы новую индийскую банкетку или сундук, но зачем переделывать всё подчистую? Интерьер поменялся не сильно, но дом преобразился – после замены старой проводки и установки новых светильников в нем стало гораздо светлее.

– Ты знаешь, Сорли, – сказала она, – я родилась после войны и застала времена керосиновых ламп и свечей. Мне как-то всё равно что в доме проблемы со светом, а вот дочерям это важно, да и с хорошей проводкой безопаснее. Они всегда там на свету – лекции в аудиториях или зубрежка до утра, походы по кафешкам, ярко освещенные улицы. Я тут смотрела документальный фильм по ТВ, ты слышал что-нибудь про амишей? Когда их дети подрастают, они выпускают их в большой мир, на испытание цивилизацией. Многие возвращаются в родные деревянные домики, но некоторых ослепляют огни большого города. У нас масштабы другие, но мне стало страшно – вдруг мои девочки не захотят возвращаться домой, в темноту.

Работой на следующие несколько дней я был обеспечен. Первые два дня я был занят больше уборкой и доработкой того что не доделали наемные рабочие, а также занимался довольно простой работой вроде усиления старой мебели. Я приходил домой к миссис Франкленд после полудня и оставался там до позднего вечера, где в течении дня меня угощали горячим обедом и ужином. На третий день я взял работу на дом – цветочный орнамент на сундуке и деревянной раме оказался довольно простым и напоминал обычные колоски, чередующиеся с цветами с острыми лепестками. Я предупредил, что текстуру дерева подобрать идеально не получится и новые фрагменты могут выглядеть как заплатка, если не покрасить, но покраска убьет всю ценность изделия ( реставратор антиквариата оторвал бы руки за такую самодеятельность!). Но её это ничуть не напугало и мы остановили выбор на черной глянцевой акриловой краске.

Так как узор повторялся и был симметричным, то мне было несложно перерисовать часть орнамента на бумаге в клеточку. Оставалось только поработать резцами у себя в домашней мастерской, оборудованной в гараже.

Войдя в дом я встретил Элли в гостиной, она сидела в темноте и увлеченно смотрела какой-то старый черно-белый фильм.

– Расскажешь потом стоит ли посмотреть в повторе, – сказал я подойдя к креслу в котором она полулежала, перекинув ноги через подлокотник. Она привстала и когда я подошел ближе, притянула меня к себе ради нежного короткого поцелуя, – Милая, я пойду на кухню перекушу и пойду часика полтора поработаю в гараже. Если засижусь, смело отрывай меня от работы а то не замечу как время пролетит!

Не включая свет на кухне я прошел к холодильнику и стал искать, чем бы быстренько перекусить. Последние два дня я питался в гостях и, приходя вечером домой, пил только чай с печеньем и даже не знал что готовила Элли для себя. Открытая дверца холодильника и брызнувший из него яркий свет пробудил в памяти недавние рассуждения миссис Франкленд об огнях большого города.

– Элли, ты была у родителей? – спросил я, начав разговор издалека.

– Да, сегодня с утра навещала их в магазине, а что?

– И ты у них не обедала и не ужинала?

– Нет, а к чему ты спрашиваешь?

– У нас испортились овощи, что мы вместе готовили, ты что не открывала холодильник? В графине с фрешем плесень выросла.

– Извини, забыла проверить холодильник. Сейчас схожу всё выкину и помою посуду.

– Да меня больше не посуда волнует, а то что ты ничего не ела два дня, – когда я пришел кошка лежала на кресле и сейчас, слушая мой голос, поприветствовала меня подняв голову и начала медленно моргать. Ну, тут сразу понятно что про кошку и её корм, хранящийся в кухонном шкафу, Элли не забыла и видно что кошка сытая, – и ты не ела в гостях? – может, она ходила эти два дня гулять с каким-нибудь парнем, и он водил её по кафешкам? И такие мысли уже начали закрадываться в мою голову.

– У меня просто не было аппетита, вот и всё.

– Я спрошу напрямик – у тебя что, нервная анорексия? – на заданный вопрос я бы вряд ли получил утвердительный ответ, даже если мои подозрения были бы верны, – уж извини, но меня всё-таки волнует твоё здоровье!

– Как тебе удается быть таким подозрительным?

– Я просто озвучил очевидную вещь. Что ты не ешь, чтобы оставаться такой же стройной или хочешь похудеть ещё больше! – а ела она и правда немного.

– Если хочешь знать, то мой секрет стройности заключается в том, что мне двадцать лет и я не предрасположена к полноте! Ты мою маму видел? Она в свои сорок лет очень стройная, это у нас наследственно. Всё-таки учеба на психолога плохо на тебя повлияла, раз ставишь предварительные диагнозы направо и налево.

Да, возможно, сейчас во мне и правда проснулся студент-первокурсник, уже после первых лекций мечтающий открыть свою практику, писать книги и светиться на телешоу.

– Да, но всё-таки два дня без еды? И, если вспомнить, ты постоянно будто ограничиваешь себя в пище, что мне даже неловко когда я сравниваю наши порции, лежащие на тарелках, кажется будто я тебя объедаю!

– Честно говоря, мне и того меньше есть надо, я ем скорее за компанию и ради удовольствия. Это у меня после комы, с тех пор я чувствую что еда мне не столь необходима, как раньше. Порой мне кажется что я насыщаюсь фойсоном, самой невидимой энергией пищи. В принципе, мне вполне достаточно, что рядом находится холодильник!

– Да, я читал Кирка, и знаю что такое фойсон. Но, насколько я знаю, вытягивать из материальной пищи её невидимую суть могут только эльфы и феи. Извини меня, но ты являешься человеком, – сказал я довольно холодным голосом, который казалось ничуть не смутил Элли.

– Спасибо что напомнил кто я, но мне кажется, с тех пор как я вышла из комы, мне и правда не столь необходима пища. Мне кажется, я помню не все из того что со мной там произошло, но я объясняю эти ощутимые изменения именно так, – по её тону было ясно что наш разговор ей не особо нравится и она хочет его поскорее закончить, – уж со здоровьем у меня все в порядке. После комы меня ещё год гоняли по обследованиям туда-сюда, поэтому я говорю о том, что чувствую, и как чувствую. Ну, если хочешь могу всегда есть, чтобы тебя не пугать, чтобы ты не считал что я голодаю. И по-твоему, я что, правда похожа на изможденную анорексичку? – она вскочила с кресла и внезапно начала энергично выделывать па с воображаемыми помпонами, пародируя болельщиц из американских фильмов. Когда она делала взмахи ногами, я внимательно изучал её тело – во время движения на стройных ногах проступали крепкие мышцы, а во время высокого прыжка моя белая майка, в которую она была одета, высоко задралась, обнажая выпирающие из под кожи нижние ребра и плоский мускулистый живот. Да, она и правда не выглядела изможденной. Элли по слогам, как спортивную кричалку, выкрикнула «я-здо-ро-ва!» и со смехом завалилась обратно в кресло. Наблюдая за ней, за её весельем, я невольно стер строгое выражение со своего лица.

– Ну, может, с предварительным диагнозом я и погорячился, – с легким оттенком вины в голосе сказал я. И сильнее всего я чувствовал себя виноватым перед самим собой – действительно, я насмотрелся на студенческих попойках на своих однокурсников, которые сидя в пабе после нескольких кружек эля, начинали анализировать жизненные проблемы друг друга, изображая из себя практикующих психологов, считающих что по полочкам могут разложить любую ситуацию и самое непредсказуемое поведение. Созерцая эту стадию опьянения, я вдруг понял, что точно не хочу быть как они, – просто ты действительно ешь как птичка, вот и взбрело в голову, а ещё статью недавно читал про возросший процент таких заболеваний среди молодых девушек.

– Душенька, тебе пришла в голову такая глупость! Как же мне приятно, что мое здоровье кого-то действительно волнует. Но анорексия – это не про меня, это мне кажется больше для городских девочек, которые мечтают стать моделями и маршировать по подиуму. А я росла на сказках, а не на глянцевых журналах.

Возможно и так. Но для меня так и осталось загадкой её питание. В тот день в мое сердце закралась подозрительность. Я больше не поднимал в разговорах с ней эту тему, но начал постоянно наблюдать сколько она ест. И, убедившись что она снова начала питаться нормально, пусть порции, как правило, были небольшие, я начал приглядываться, нет ли у неё симптомов булимии. Меня волновало не то, что я не хотел отпускать поставленный мной диагноз из гордости, я действительно волновался за неё, боясь обнаружить в один день рядом с собой изможденного человека с потухшим взором. Но в результате я навредил себе – постоянные мысли о том что близкий человек скрывает от меня свои проблемы сделали меня ещё более подозрительным и только усилили хроническую тревожность, про которую я уже почти забыл.

Милая Элли, сейчас я жалею что порой обращал слишком много внимания на различные мелочи! Проигнорируй я эту плесень и несъеденные продукты, твое здоровье от этого бы не изменилось, но зато в наши отношения не закрался бы вирус недоверия. Хотя моя подозрительность возможно и была умеренной – я не караулил её и не проводил расследования, стоило ей задержаться у родителей дольше чем обещала, как это делают некоторые.

Но, заперев эту тему на замок, я так же запер на замок и тайну Элли. Что это было? Особенности обмена веществ, раз ей иногда хватало одного бутерброда с кофе на завтрак, невесомого стакана попкорна в кинотеатре и одной тарелочки салата на ужин? А, может, она все-таки заставляла себя есть меньше против желаний организма? Нет, маловероятно, как правило нелюдимых людей дорисовывают в своём воображении крайне болезненными, но таких здоровых людей, как Элли надо поискать.

Или она действительно насыщалась тем что в старых книгах про фей зовут фойсоном? Этой неведомой сущностью того, что лежит на наших тарелках. Тогда надо было от начала и до конца принять её историю о путешествии вглубь холма, чего я никак не мог сделать, хоть мне и очень этого хотелось.

Что ж, этот вопрос так и останется без ответа. Хотя я хорошо помню что когда вся наша компания собралась на пикник 20-го июня, Элли действительно наслаждалась праздничной трапезой, а не пыталась создать видимость аппетита чтобы успокоить меня.

Мы собрались на невысоком холме, неподалеку от нашей деревенской церкви, с которого открывался замечательный вид на всю округу. С одной стороны белели светлые дома с темными крышами, с другой начиналась череда таких же холмов, которые вдалеке сменялись лесом. Даже церковь и кладбище, хорошо видные с этого холма, казались частью природного ландшафта, так сильно поросли мхом церковные стены.

Ветер пригнал черную грозовую тучу, показалось, что мы даже слышим раскаты грома, но ветер быстро прогнал её, оставив нас наедине с голубым небом, которое в тот день особенно ярко было освещено солнцем. Мы собрались отпраздновать астрономическую середину лета. Как обычно, инициаторами праздника были я и Сенга, Пол и Томас не были так им очарованы, хотя некую логику в наших действиях всё-таки видели. Все остальные жители нашей деревни праздновали середину лета только через несколько дней после нас, в рамках установленной даты рождества Иоанна Крестителя. И тогда уже мы с Сенгой отмечали этот праздник за компанию с остальными.

Много столетий назад, высадившиеся на этих берегах христианские проповедники, обнаружили что один из главных праздников, который отмечают язычники, близок по числам к рождеству Иоанна Крестителя, как и зимний праздник солнцестояния, совпадающий с Рождеством Христовым. Поэтому после крещения местных жителей им не запретили отмечать старые праздники, но передвинули на несколько дней, так как христианские праздники были прикреплены к календарю, а не к положению солнца.

Но люди все равно разделяют праздник середины лета и рождество святого Иоанна. Праздничная служба в церкви – это одно, а праздник огней немного другое. Во времена реформации церковь хотела лишить людей почти всех народных праздников. И сейчас, вспоминая про те времена, людей обвиняют в том, что они были слепы и запуганы церковью, смеются над их страхами. Но я с этим не согласен, богобоязненность богобоязненностью, но мне кажется нужно обладать немалой силой духа и смелостью, чтобы противостоять напору церкви и её запретов. Люди пережили тот момент когда из церквей убрали изображения Христа и статуи, оставив только кресты, они подчинились духу реформации. Но вот заставить людей перестать чувствовать космические ритмы, ритмы окружающей природы и переживать вместе с Солнцем его смертельные ранения и восхождения, не вышло.

Людям нужны праздники. Сначала высадившиеся в этих краях северяне зажигали огни в середине лета и зимы во славу своих родных богов. Они каждый год сопереживали гибели Бальдра и увечью Тира, затем Бальдра очень плавно сменил Иисус, который предстал перед древними людьми как воин, не просто распятый на кресте, но и пронзенный вражескими стрелами, по которому плачет вся природа. Тем самым новые церковные законы покушались не на проявление древних языческих мистерий, а на проявление одной из своих же главных добродетелей – сопереживания, о котором так часто говорят и говорили.

Поэтому я считаю замечательным тот факт, что в деревнях сохраняются подобные праздники. Современная культура всё сильнее ориентируется на сострадание, но это совершенно не то. Современный взгляд на сострадание породил новое поколение благополучных сытых мечтателей без роду и племени, чье сопереживание природе заключается в мечте уехать в чужие теплые края, куда ещё только добирается цивилизация, и плести там конопляные веревки. А по возвращении всем рассказывают как, например, австралийцы близки к природе, правда, жаль что они совсем непросвещенные, а так нам стоит у них многому поучиться. Они мечтают обучить дикарей, заставить их отказаться от мифов, чтобы осталась только любовь к природе, не понимая, что при отлучении их от мифов они станут такими же как мы, и корень их близости с природой будет перерублен.

Я вновь слишком углубился в критические размышления. Конечно, они возникают у меня сейчас, когда я остаюсь наедине с собой и пишу эти строки. Но тогда подобные мысли меня не тревожили. Я просто наслаждался солнечным днем.

Кроме праздничной провизии я взял с собой небольшой рог на полпинты, который переносил в узкой длинной шкатулке из проморенной сосны. Для пива рог не особо подходил, из-за своей закрученной формы – как старательно и аккуратно я не наливал в него напиток, всё равно образовывалась толстая пенная шапка, поднимающаяся над серебристой металлической оковкой рога, а вот для вина он подходил идеально. Не все разделяли мою любовь к аутентичному употреблению хмельных напитков и пользовались походными кружками, или пили эль прямо из горлышка. Томас взял с собой акустическую гитару, которая лежала в чехле и ждала своего часа.

Вершина этого холма нравилась нам не только из-за своего расположения. Из-за каменистости здесь почти не росла трава, поэтому можно было смело разводить огонь, не боясь что начнётся пожар, а год назад мы сложили круг из камней на вершине холма специально для костра. Придя сюда днем мы спустились к лесу набрать опавших веток. Вечером с заходом солнца если мы хотели провести праздник на свежем воздухе, без костра никак не обойтись. И так как погода была крайне ласкова к нам, мы решили не разводить огонь до заката.

В этот день многие стараются вырваться из города – у кого-то это позволяет отпуск, кто-то берет выходной, чтобы побыть на природе и, так же как и мы, насладиться самой короткой ночью в году. На самом деле это большое счастье что нашей компании не составляет труда выбраться на природу. Поэтому мы никуда не спешили, а спешка часто мешает людям, имеющим счастье вырваться на природу, полностью насладиться моментом. Особенно, если ты добрался до места на общественном транспорте и обязан постоянно смотреть на часы, сверяясь с расписанием движения автобусов и поездов. Мы же не спеша принесли на холм пару корзинок с едой, гитару и пару книжек со стихами, чтобы не ограничивать свой репертуар. В принципе, мы могли бы притащить на холм даже обмотанные соломой колеса, чтобы на закате подпалить их и пустить с холма.

Вот внизу вдалеке показалась фигурка священника, который решил прогуляться вдоль кладбища. Неподалеку у холма, что стоял ближе к церкви и к основной дороге, суетилось несколько мужчин которые распределяли что и где будет находиться на Мидсаммере. С другой стороны, ближе к лесу, мы увидели ещё одну фигуру. Опираясь на трость, вдоль холмов неторопливо шел мой сосед мистер Синклер. Хотя ему было уже под семьдесят и у него болели ноги, его гордой и прямой осанке можно было позавидовать – на фоне своих сверстников он выглядел настоящим великаном со своим ростом чуть за шесть футов.

– Здравствуйте, мистер Синклер! – поприветствовал его я.

– Приветствую вас, молодые люди и их милые спутницы! – ответил он и снял с головы серую федору, поприветствовав нас. Аккуратно зачесанные назад седые волосы засияли благородным серебром. Он был одет в светло-серый клетчатый прогулочный костюм, а на ногах носил легкие высокие ботинки наподобие старой модели армейских сапог, – вам, молодым, что не терпится начать отмечать середину лета!? – с улыбкой спросил он.

– Можно и так сказать! – ответил я, решив не вдаваться в объяснения, почему мы отмечаем согласно астрономическому положению солнца, а не по календарю как все.

– Не желаете подняться к нам и угоститься кружечкой вина?! – спросил его Пол.

Мистер Синклер находился в хорошем расположении духа и не отказался составить нам компанию. Во время второй мировой он получил ранение в ногу отчего остался хромым на всю жизнь, в ответ на это событие он стал ещё больше времени проводить на свежем воздухе, тренируя ноги, чтобы они не атрофировались раньше времени от бездействия. Одной рукой он крепко сжимал набалдашник трости, а второй периодически держался за бедро. Несмотря на почтенный возраст он довольно стремительно забрался на холм и, зная характер соседа, мы не спешили ему помогать, так как знали что он это крайне не любит, а когда ему действительно нужна была помощь, например, на крутой лестнице то он её просил без стеснения. Только уже на вершине холма я помог ему присесть на траву так как садиться и вставать ему было тяжело.

– Это хорошо что вы сегодня отмечаете, – сказал он, – на праздник говорят дождь будет, а вот сегодня погода идеальная.

Пол налил вина из семейного погреба в походную кружку и протянул её нашему новому компаньону.

– А вино и правда очень недурное, – произнес мистер Синклер довольным голосом, – я то думал сейчас молодые люди если и выберут хорошее вино, то всё равно испортят его, смешав с газировкой.

Мы говорили с ним о разных мелочах – о погоде, о подготовке к празднику. Пол угостил его ещё одной кружечкой и мистер Синклер сидел, любуясь пейзажем и смаковал сладкое красное вино.

– Сэр, а вы ещё изучаете лей-линии? – спросил Пол, который недавно начал интересоваться этой темой.

Вы наверняка слышали про эти линии. Эта тема недавно снова начала набирать популярность и многие, вооружившись линейкой, начали чертить на картах линии от церквей до курганов и искусственных насыпей в поисках «энергетических каналов», или как их только не называют. Хотя изначально так назывались прямые линии, которые соединяли различные объекты в древние времена (курганы, церкви на местах древних языческих святилищ и мегалиты) и эти линии выступали как прямые дороги. В наших краях забравшись на холм можно без труда наблюдать с высоты как одна воображаемая линия пересекает несколько таких объектов, во времена когда не было карт строгая ориентация объектов и дорог была очень важна. Правда, эту теорию многие не воспринимают всерьез, списывая все найденные закономерности на совпадения, а любую неудачу возводят в ранг финального развенчания. Теорию о том, что леи это линии вдоль энергетических потоков не хотят обсуждать ни сторонники изначальной теории лей-линий, ни её противники, считая её абсурдной, вот она в итоге и процветает.

– Сейчас больше в кабинете, книги и заметки о них перечитываю, а сам в походы уже не хожу. Просто вдоль холмов и лесов хожу и любуюсь видами. А ты тоже этим интересуешься?

– Есть немного, правда, по нашему краю информации маловато, да даже карт старых не так много можно найти. Но это очень интересно, изучать как в древности люди ориентировались среди этих холмов и рек, где проходили пути миграции.

– Если интересно, заходи ко мне в гости хоть завтра. У меня старые издания и альманахи сохранились. Плюс составленные мной карты можешь посмотреть. Ко мне вроде в прошлом году или позапрошлом один журналист из города приезжал, нашел мои старые публикации в одном журнале и хотел расспросить меня как местного «эксперта». Всё про астрал и энергетику что-то говорил, а я на него смотрю удивленный и говорю – «какие энергетические линии, сынок, это тебе не трамвайные пути, это природа! Тут везде энергия, приезжай сюда почаще и сам поймешь», – он сделал паузу, огляделся и продолжил, – ещё мой отец вступил в общество по изучению лей-линий, а после войны интерес как-то на спад у многих пошел, не до того было. Да и немцы в те времена подобные исследования у себя вели, и многим в голову взбрело что нужно прекращать любую деятельность, которая делает тебя похожей на немца. И зря. У нас под ногами и вокруг нас столько неразгаданного. У меня интерес к леям уже после войны возник, когда в госпитале лежал раненый, истекал кровью, а в голове только мысли о родных краях были. Лежал на койке, вспоминал их и старел, и от безделья и тоски я начал писать стихи.

– Говорите стареете, а тем не менее, из всех тех кто воевал, в нашей деревне вы выглядите лучше всех! – сказала Сенга, – Неужели секрет в прогулках? И я ни разу не слышала чтобы вы читали стихи, хотя на каждом празднике и собраниях бываете.

– Нет, милая, секрет в том что когда ты на голову выше одноклассников, можно в суматохе записаться добровольцем и отправиться в свой детский крестовый поход. Это я ещё молодым читать стихи любил на собраниях, сейчас я нового почти не пишу, а старыми мучить людей не хочу, утомил их уже.

– А у вас есть стихотворение по случаю? – вновь обратилась с вопросом Сенга.

– Раз мы начали про лей-линии и родной край, есть у меня одно любимое. Самое первое, оно не особо праздничное, но судите сами.

Кровь течет из меня потоком,

Будто буря уносит тельца кровяные.

Среди взрывов снарядов мне так одиноко,

Неужель не увижу просторы родные.

Я лежу и прощаюсь с семьею,

И шепчу им прощальные речи,

Зарастут мои кости травою,

Хоть бы был я не зря искалечен.

Я молю чтоб скорей завершилась война,

Земляки чтоб вернулись обратно

Как настанут опять тишины времена

За меня погуляйте ребята.

За меня вы вдохните родной аромат

От шипастых цветочков медовых.

В мире живите, завещает ваш брат,

Что теряется в речах бредовых.

Родной Ангус всплывает пред взором,

И теперь своих предков достоин.

Пиктский всадник на камне узорном!

Я теперь как и ты, храбрый воин!

Да, мы привыкли что стихи о родном крае несут больше описаний природы и с войной не связаны как правило. Поэтому декламация погрузила нас в легкую печаль. Но зато можно сказать что нам в этот день явился настоящий скальд, ибо в древние времена поэзия была неразрывно связана с военным делом – скальд значит воин. Признаюсь честно, с первого раза я этот стих не запомнил, но решил что его стоит включить в мой рассказ, поэтому на днях специально зашел к вдове мистера Синклера которая предоставила мне пару маленьких старых томиков с его стихами.

– По-моему замечательные стихи, – сказал Томас, – мне кажется, в нашей школе их смело можно читать на уроках истории.

– В школьной программе и так хватает мрачных стихов, и не всем такое понятно. Наверно, к счастью, – ответил мистер Синклер, – засиделся я с вами. Спасибо за угощение, но мне уже пора к ужину возвращаться, – с моей помощью он поднялся на ноги и дальше уверенно спустился с холма и, прихрамывая, направился в сторону дома.

Небо чуть потемнело и из голубого превратилось в ярко-синее, солнце медленно двигалось вниз. Вот подержалась бы такая погода ещё пару дней, можно было бы отправиться к морю. Как красиво это небо должно отражаться в морской воде во время штиля! А пока я наслаждался не нагретыми камнями под ногами и лёгким морским ветерком, а горячими губами Элли, на которых ощущался сладковатый привкус вина, того самого вина, которое ударило нам в головы и заставило подзабыть приличия и начать целоваться в присутствии друзей, полулёжа на негустом ковре из клевера, которому чудом удалось пробиться через каменистую почву.

Но лёгкое смущение перед друзьями всё же заставило нас выпустить друг друга из объятий. В глазах Сенги я читал «ну вот, а ещё не хотел с ней знакомиться!». Элли легла на траву и начала изучать клевер. Она разглядывала зеленые листочки, опершись локтями о землю и кончики её рыжих волос ложились на листочки клевера. На ней была светлая футболка и короткие черные шорты, а ближе к вечеру она накинула легкую курточку из тёмной ткани.

– Что ты там так внимательно изучаешь? – спросила Сенга.

– Ищу четырехлистный клевер, – ответила Элли, не отрывая взгляд от зелени, – считается, что такой клевер может помочь видеть фей и эльфов. Есть рассказ про доярку, которая внезапно начала видеть в коровнике фей. Оказалось, что в пучок травы который она взяла, случайно попал четырехлистный клевер.

– Слушай, – начала Сенга, – тебе ещё не кажется, что любовь к эльфам переросла в одержимость?

Элли кажется не поняла сути вопроса.

– Ну, смотри, – продолжила Сенга, – вегетарианцы очень любит животных, но они не гоняются по полям за лисами, чтобы обниматься с ними и не ходят в зоопарки чтобы наблюдать за зверями и не суются в дельфинарии. Так к чему это я, тебе не кажется что в своей любви к эльфам ты начинаешь нарушать их личное пространство?

– Сенга, милая, – серьезным голосом начала Элли и перевела взгляд с листочков клевера на подругу, – скажи пожалуйста, ты дура?

– Прости, что?

– Я спрашиваю не дура ли ты, – с ледяным спокойствием продолжала Элли, – мне кажется, нет. Но тогда почему ты задаешь такие идиотские вопросы? И к тому же пытаешься сравнить несравнимое.

– То есть я веду себя как идиотка? – возмутилась Сенга и начала немного повышать голос, – я, между прочим, волнуюсь за твой рассудок, подруженька…

– То есть ты меня сумасшедшей считаешь, а историю, что я тебе рассказала, ложью?

– Нет, я верю в твою историю, – сказала Сенга уже более спокойным голосом. Не знаю, правда ли она хотела успокоить подругу спокойным голосом или просто решила подыграть чтобы поскорее уладить конфликт, – но я смотрю на твоё поведение, и понимаю что боюсь что ты превратишься в чудика, вроде тех кого показывают в американских документалках про НЛО, это я про тех кто один раз став очевидцем, встречает старость в палатке в пустыне с биноклем в руках.

Элли кажется тронула речь Сенги и она молча смотрела на неё в ответ.

– Я надеюсь, ты понимаешь, – продолжила свою речь Сенга, – когда мы с тобой начали общаться полгода назад, а потом ты познакомилась с ребятами, мне было очень приятно что наши интересы, которые многие другие посчитали бы странными, у нас совпали. Но я с тобой подружилась не из-за того что ты имела контакты с потусторонним миром, я тебя ценю как человека.

– Прости, что завелась, – с остатками недовольных нот пробубнила Элли.

– Девушки, может, не будете ссориться, мы всё-таки празднуем, – вмешался в разговор Пол, – я смотрю удачные бутылочки я прихватил из погреба, и возможно вам уже хватит.

У Элли не было настроения для откровенного разговора, поэтому вмешательство Пола действительно спасло наш маленький праздник. Отвернувшись от Сенги она последний раз взглянула на клевер и пробубнила так тихо, что я еле расслышал её слова, при том что сидел совсем рядом.

– Тоже мне, нашла удачное сравнение, – и поправила прядь волос закрывшую её кошачий глаз, – лисы хотят чтоб в их норе их никто не нашел. А вот эльфы с некоторыми и поиграть не прочь!

До самого захода солнца Элли с Сенгой не разговаривали. Напряжение между ними устранила Сенга – она встала с земли, отряхнула короткую черную юбку и протянула руку Элли, искренне улыбаясь ей.

– Пойдем, – сказала она и помогла Элли подняться, а затем достала из маленького походного рюкзачка фонарик, – солнце зашло, пойдём к ручью, насобираем трав и погадаем у воды.

Когда желтоватый луч от фонаря скрылся внизу за деревьями, Пол обратился ко мне с вопросом:

– У вас с Элли всё в порядке? У неё всё нормально?

– Да, так-то у нас никаких проблем, – ответил я.

– Хорошо. Но что-то она уж слишком бурно отреагировала на слова Сенги, хорошо что она не обидчивая.

– Думаю, завтра поговорю с ней на эту тему. Вообще, она часто ведет себя будто не от мира сего. На деревенский праздник идти пока не хочет, на самом деле её тяга к одиночеству меня сильно напрягает, и это при том что необщительным считают меня!

– Нет, ты её на праздник всё-таки вытащи, – сказал Томас, – я думаю будет как всегда весело.

На этом мы закончили обсуждать Элли и говорили о различных мелочах. Через полчаса вдалеке показался луч фонаря и из-за деревьев, держась за руки, вышли Элли и Сенга.

– Ну вот, и пополнила запас лечебных травок, – сказала Сенга. Это занятие не занимает много времени даже ночью, если с детства помнишь, где в округе растут какие цветы и травы.

– А о чём у ручья нагадали? – поинтересовался Томас.

– Извини, но это секрет, – ответила Сенга и задорно рассмеялась, – никому нельзя говорить о том что нагадала девушка!

Когда все вновь собрались, Томас достал гитару и её лакированная поверхность ожила в сиянии языков пламени костра, и настало время, когда тишину холмов нарушили нежные звуки акустической гитары. Ночь выдалась невероятно светлой и безоблачной, вдалеке в деревне в домах горело всего несколько окон, зато на небе зажглись тысячи белых огоньков. Мы встречали восходящее солнце народными песнями, а затем отложив гитару в сторону взялись за руки и завели хоровод вокруг костра. А примерно в четыре часа утра само небо встретило солнце на востоке сиянием Венеры-Аурвандиля.

XII

Мистер Синклер был прав, накануне деревенского праздника Мидсаммера, пошел дождь который шел всю ночь до самого утра. Но утром небо над деревней прояснилось и тёплое июньское солнце и тёплый ветер уже к полудню высушили траву под ногами. Хотя множество черно-фиолетовых туч продолжали кружить по небу до следующего дня, но тем не менее, люди собравшиеся на праздник, были оптимистами и в большинстве своем даже не взяли с собой зонты.

Элли с самого утра всячески упиралась и все искала отговорки чтобы не идти на праздник, но так ничего и не смогла придумать. Отговорка, что ей нужно помочь родителям в магазине тоже не помогла бы, так как я прекрасно знал что сегодня её родители как обычно закрыли магазин и должны были принять активное участие в праздновании.

– Я была на празднике кучу раз, сомневаюсь, что за последние пару лет я пропустила что-то новое, – говорила она, – ну ладно, всё равно делать сегодня нечего, так что схожу, – и она поднялась наверх. чтобы переодеться. Её выбор пал на белоснежную блузку и неклассическую укороченную юбку до колена из тартана «Ройял Стюарт». Тартан королевского дома ей действительно очень шел и идеально подходил к цвету волос, а местный тартан она себе приобрести пока не спешила, так как в церемониях и в праздниках она участвовать не любила, а в повседневной жизни носить этот цвет было бы не с чем. Также она быстро придала прямым волосам объем и сместила пробор на левую сторону.

В свою очередь я не стал особо наряжаться, и решил не надевать килт, а ограничился белой рубашкой и черными джинсами, из аксессуаров достал из ящика ремень с пряжкой в форме кельтского креста.

У холма, неподалеку от церкви, поставили несколько палаток и отдельных лавочек. Придя на праздник мы сразу же встретили Сенгу, она расположилась под небольшим навесом и сидела за круглым столом. На ней была длинная юбка и светлая блузка с широкими рукавами. Воротник украшала крупная заколка. Сегодня она развлекала пришедших на праздник гаданием на картах. Ближе к вечеру она обещала присоединиться к нам, Томас и Пол ещё не появились и должны были прийти попозже.

Дальше стояли палатки, где гости могли подкрепиться и утолить жажду. Одной из таких палаток заведовали сегодня родители Элли. Сондра и Шон выглядели очень молодо, им только исполнилось сорок – стройная миловидная блондинка с румяными щеками и тонким носом и высокий мужчина, в его темной шевелюре пробивалась рыжина, очевидно в полной мере передавшаяся дочери. Если бы я не знал что у них старшая дочь чуть младше меня, то вполне мог принять их за молодоженов. Их младший ребенок остался дома у тети, и они планировали подойти на праздник уже ближе к вечеру. В обеденный час к палатке начали стягиваться люди, поэтому мы не стали задерживаться здесь чтобы не создавать очередь.

В следующем ряду стояли шатры, предлагавшие увеселительную программу для детей, а за ними под большим полосатым тентом располагалось музыкальное оборудование, куда оно было спрятано на случай, если дождь всё-таки вернётся.

Праздник начался с волынок. Несмотря на то что эта чудная музыка затрагивала тончайшие струны души, собравшиеся были рады когда первая, довольно грустная, мелодия сменилась быстрой и веселой и на поляну вышла дюжина танцоров. Среди них было всего несколько молодых людей, в целом же группа состояла из людей пожилых. Несмотря на мою любовь к народному творчеству, в танцах я никогда не участвовал как обладатель природной неуклюжести, хотя наблюдать со стороны – одно удовольствие! Костюмы у женщин были не одинаковые – блузы у всех белые, но у каждой своего покроя, юбки однотонные или из тартана разной длины. Костюмы мужчин были более форменными, все они были одеты в белые сорочки, у каждого на поясе висел спорран, часть из них была одета в килты с местной бирюзово-синей клеткой, а на двух мужчинах можно было заметить клановые килты.

Должен признаться, мне было немного завидно, когда я любовался танцорами – как ловко они летают по поляне на носочках, ничуть не отставая от быстрого темпа музыки, вычерчивая невероятные узоры своими ногами. Я попытался представить что я лечу над танцорами и вижу светящийся след, остающийся после каждого движения ноги. Воображение начало рисовать передо мной невероятные симметричные лабиринты узоров со страниц древних кельтских книг, но вот я начал путаться в этих узлах и перед моим взором предстал уж слишком сложный узор, напоминающий фракталы с поздних работ Луиса Уэйна. Тем временем сменился темп музыки и начался следующий танец. Танцующие несколько раз внезапно менялись партнерами, при этом ничуть не сбиваясь, быстрая музыка только больше подбадривала их, а счастливые улыбки передавались кажется всем зрителям.

Но вот первая часть праздничного представления закончилась, и на поляну позвали всех желающих потанцевать. Увы, я пропустил момент когда настала пора скрываться и был рекрутирован для танца, невзирая на мои отговорки. Я не отдавил той женщине ноги, даже мне тяжело представить, насколько неуклюжим надо быть чтобы отдавить ноги партнерше, но зато я исправно путал направления и терялся в пространстве во время смены партнеров. Конечно, я могу вальсировать под медленную музыку и мне удается сольное исполнение забытого танца «сапожнический хорнпайп», который танцуют вприсядку, но на этом все мои хореографические способности кончаются. Выбегать с поляны было бы неприлично, поэтому я продержался до конца мелодии и сразу же попрощался с партнершей, извинившись перед ней, и поспешил вернуться к Элли.

– На самом деле ты выглядел очень мило, – сказала Элли и взяла меня за руку, – ты был похож на потерявшегося длинноногого олененка.

– Ну, хоть тебя это зрелище умилило. А я так вспотел, впору домой идти переодеваться! Но сначала запью свой позор.

И мы направились к палатке родителей Элли выпить эля. Шон вручил мне холодный стакан, и только я коснулся кубами освежающего напитка, как внезапно вздрогнул от неожиданности.

– Соэрли, Элвина, приветствую! – услышал я за спиной голос инспектора Эванса.

– Инспектор, что-то случилось? – ну и глупый же я задал вопрос! Что, житель деревни не может прийти на праздник? Но его голос внезапно выбил меня из колеи, всего-то стоило чуть облажаться с танцем, и вот уже волнение заставляло меня катиться вниз в пропасть. К тому же я уверен что мой голос в тот момент звучал виновато.

– Нет, просто пришел на праздник, ну и в принципе за порядком могу последить если что, – повернувшись, я увидел что он был не в полицейской форме. Сегодня он был одет в оранжевую футболку и легкую синюю ветровку, – а что у тебя голос такой, будто провинился в чем? – подметил он в шутку.

– Виноват в том что танцевал с другой девушкой да ещё и ноги ей отдавил, – заступилась за меня Элли, она взяла меня под руку и улыбнулась инспектору.

– Ааа, пустяки! Я в молодости как ни пытался танцевать, выглядел всегда дураком, – ответил инспектор, – думаю, как на пенсию выйду так сразу запишусь на танцы, торопиться уже никуда не надо будет, да и из-за таких мелочей в моём возрасте уже не краснеешь. А я, пожалуй, возьму кружечку тёмного, – последняя фраза предназначалась отцу Элли.

– Чёрт, ты и правда весь взмок, – сказала Элли, когда мы отошли подальше, – может, уйдем всё-таки?

– Нет, все нормально. Давай останемся, скоро Томас должен подойти, он собирался парочку песен сыграть.

Время пролетело быстро и вот уже настал вечер. Несколько раз выступали волынщики, ни разу не повторившись за вечер. Томас отыграл небольшую акустическую программу, а в перерывах просто играла музыка из колонок. С наступлением темноты родителей с маленькими детьми стало меньше. Зато после рабочего дня на празднике выросло число мужчин, они охотно участвовали в силовых соревнованиях. На свет фонарей и факелов вышел молодой учитель младших классов, который полдня показывал кукольные представления для самых маленьких. Направляясь к палатке с напитками, он разминал уставшие кисти рук – решил что вечером в темноте тоже имеет право побаловать себя стаканчиком хмельного напитка.

Кажется, все кто хотел чтобы ему погадали, уже побывали за столом у Сенги, поэтому она решила что её миссия на празднике завершена и присоединилась к нам. Гуляя по поляне я встретил миссис Франкленд, она была в компании двух своих очаровательных дочерей, которых я не видел уже почти год. Судя по тому, что все они пребывали в хорошем настроении, я догадался что ремонт был сделан не зря и принес дочерям радость. После короткого выступления Томас поучаствовал в парочке силовых испытаний и позволил себе кружечку эля. Также, уже вечером, мы встретили Пола, он беседовал с мистером Синклером, с тех пор они начали тесно общаться и заскучавший поэт вновь увлекся изучением лей-линий.

Наконец, люди начали собираться на холме. Редкие звезды и луна изредка выглядывали из-за туч, на вершину холма первыми поднялись мужчины с факелами, а за ними на свет пошли и все остальные празднующие. Двое мужчин закатили на холм тяжелое деревянное колесо высотой если не со средний человеческий рост, то по грудь точно. Спицы колеса начали тщательно оплетать заранее подготовленной сухой соломой. Через пару минут все приготовления были закончены. В первых рядах зрителей стояли следящие за пожарной безопасностью добровольцы, которые не растеряются в случае непредвиденной ситуации. Было время, когда эта традиция вообще была под запретом из-за частых пожаров. Вперед выступил мистер Синклер, только тогда я заметил, что он опирается не на свою привычную трость, а на кривую сучковатую палку.

Я думал что Элли не дотянет до кульминации праздника и запросится домой раньше, но я обнаружил её в состоянии абсолютного зачарования. Она стояла, вытянувшись как струна, и смотрела на костер горящий на холме. Один зрачок максимально расширился, ловя каждый красный отблеск пламени, а второй оставался узкой полоской на зеленом поле. В свете костра блеск её глаз подчеркивал волшебство сказочного момента.

Двое мужчин с факелами подошли к колесу и быстрыми движениями в нескольких местах зажгли сухую солому. Мистер Синклер придерживал колесо палкой и, когда огонь достаточно разгорелся, он ловко словно гоняющий палочкой обруч ребенок, направил колесо к склону холма и столкнул его с горки.

Вроде ничего необычного не происходило, но все неотрывно смотрели на катящееся колесо. Оно стремительно неслось вниз по холму, разбрасывая вокруг искры и издавая негромкий треск. За несколько секунд этот младший брат солнца проделал путь, занимающий в небе полгода. Алые языки пламени набирали скорость, в своей быстроте соревнуясь со скоростью вращения. Если будете на подобном празднике, посмотрите как неровно сгорает колесо, с легким треском в некоторых местах дерево вспыхивает сильнее – вот вам самые настоящие солнечные вспышки в миниатюре. Но вот движение колеса закончилось когда склон остался позади, а впереди его встречала груда темно-серых камней, которая лежала здесь вытянувшись длинной линией ещё с незапамятных времен. Раздался треск, удар дерева о камни, колесо повалилось на бок, последний раз сильно вспыхнув ради зрителей и осталось лежать неподвижно, догорая в течении нескольких последующих минут.

Двое мужчин быстро спустились с холма к камням чтобы проследить как бы от колеса не загорелась редкая трава. Пока колесо догорало, Элли не отрывая взгляд смотрела в сторону огонька. Все это время она была очень сосредоточена и сохраняла серьезное выражение лица, но вот уголки её губ приподнялись и она помахала кому-то рукой, притом что следившие за огнем стояли к нам спиной и не могли видеть её. Наверно, она махала на прощание догоравшему колесу, ибо больше никого у каменной гряды я не видел.

Её разлука с огненным колесом не была очень долгой – ночи стояли самые короткие в году, и уже скоро должно было взойти солнце. А пока на прощание немногие оставшиеся на всю ночь собрались в круг, и перед тем как расходиться, уже без музыки, закружились в хороводе вокруг костра. Мы просто веселились, смеялись, и как бы странно это ни звучало, одобрительно говорили о том как хорошо загорелось колесо. Свет костра померк под лучами восходящего солнца, мы залили огонь водой и засобирались по домам. Родители Элли ушли гораздо раньше, чтобы с утра, лишь немногим позже обычного, открыть магазин и позволили дочери погулять до утра и освободили её от работы. Я придерживал Элли за талию, она уже клевала носом и почти спала на ходу, она закрыла глаза и чуть шевеля губами мурлыкала мелодию в ритме рил, которую услышала на празднике.

«Элли, Элли. А ты ещё не хотела идти».

XIII

Это лето я посвятил домашней работе – на следующий год планировал разбить в саду за домом огород, а пока занимался переводами и резьбой по дереву. Элли через день работала в магазине родителей, а по вечерам приходила ко мне. Следующие две недели мы почти не отходили друг от друга. Пару раз ездили в город – посетили новую выставку местного музея и сходили в кинотеатр, до этого я никогда не встречал человека, который также сильно, как и я, любил бы мистические фильмы. Моя любовь, возможно, усиливалась от запретов в детстве, так как родители считали что просмотр страшных фильмов может усилить мою бессонницу. Но у Элли все было проще, ей такие фильмы никто не запрещал смотреть, говорила что просто всегда любила их вот и все. Она не могла нормально усидеть в кресле кинотеатра – всегда закидывала тонкие ноги ко мне на колени или на подлокотник кресла, откидывала рыжие волосы назад, чуть наклоняла голову набок и в таком положении замирала до конца фильма и лишь несколько раз отрывала взгляд от экрана, чтобы сделать глоток газировки.

В один из таких дней мы наткнулись на сеанс старого диснеевского Питера Пэна, летом в кинотеатрах по выходным дням часто показывали мультфильмы. Только зайдя в зал и найдя свои места в последнем ряду Элли по своей доброй привычке откинула подлокотник у своего кресла и устроилась поудобнее, положив ноги мне на колени. Однако родителям с двумя девочками-близнецами, сидевшим перед нами через ряд, поведение Элли показалось неприличным, и они периодически бросали на неё неодобрительные взгляды.

– Нечего пялиться, – сердито пробубнила Элли, – на экран смотрите, там хороший мультик показывают между прочим, – и до финальных титров она ничего больше не говорила и практически не отводила взгляд от экрана.

По окончания сеанса мы решили заскочить в магический магазинчик Алекса. С каждым новым посещением магазина Элли чувствовала себя всё более комфортно среди котелков и ножей с черными рукоятками. Пока она листала интересующие её новые книги, Алекс обрадовал меня новой возможностью заработка. Дело в том, что недавно к нему заходил его друг владелец паба, ему так понравился выпиленный мной крокодил, висящий в магазинчике, что он решил обзавестись новой деревянной вывеской для своего заведения. Этот крокодил, собственно, был данью уважения старым традициям, когда в лавках алхимиков и аптекарей под потолком вешались чучела крокодилов. В далекие времена он считался символом экзотики и, находясь в аптеке, как бы говорил: «смотрите, такой экзотики вы больше нигде не увидите! Таких уникальных лекарственных средств нет больше ни у кого!» Но, как мне кажется, в первую очередь он отсылает нас к древнему Египту – родине алхимии, или же древний ящер тут воспринимается как чучело дракона. Тем не менее, сейчас крокодилами уже никого не удивить, и чучело можно заменить изображением, к тому же в старину с таким чучелом в кабинете ты выглядел как рыцарь-победитель, в наше время это навевает мысли о браконьерстве.

В тот день Элли купила себе пару книг по истории ведьмовства, а я ограничился новым изданием «Кибалиона» в мягкой обложке, которое давно хотел прочесть. Кроме книг Элли купила новую симпатичную подвеску из затемненного серебра. Украшение представляло из себя фигуру «пиктского зверя», которого никто однозначно не может определить – исследователи видят в нём дельфина, гончую, морского конька, а некоторые даже считают его первыми изображениями Лох-Несского чудовища.

– Некоторые считают что это первые изображения озерной лошади Келпи, – сказал Алекс, когда заворачивал покупки, – поэтому лучше снимать эту подвеску перед купанием в озере! Хотя… кто его знает? Возможно, наоборот защитит, в общем как ни крути, а купаясь в озере нужно быть осторожным! – и процитировал сэра Вальтера Скотта:

Он в роднике увидел вод кипенье,

Что блеском пены затуманит взор

И из реки восстало демона виденье.

Паб встретил нас большими окнами с мутноватым стеклом и дверью, выкрашенной в фиолетовый, над которой располагалось название паба, написанное гэльским шрифтом. По вечерам включалась подсветка и буквы загорались белым светом, в наших краях этот шрифт редко используется, хотя в Ирландии ещё встречается. Такая примечательная мелочь уже располагала к себе – думаю, стоило немалого труда изготовить буквы, начертанные не стандартным романским шрифтом.

Внутри нас ждало уютное просторное помещение с довольно высокими потолками. Стены были выкрашены в светло-серый цвет, причем серый цвет ничуть не угнетал, так как множество небольших круглых светильников излучали тёплый желтый свет. Лакированные столики имели легкий фиолетовый оттенок, как и небольшие диванчики. Дубовая барная стойка и стеллаж для бутылок были с любовью отполированы. Вокруг зеркал в нишах красовались витражные стекла. Также витражные вставки были на дверях в подсобку и на дверцах полок с бутылками. Потолок украшала скромная лепнина и почти всё пространство дальней стены было увешано репродукциями картин различных авторов, объединенные общей темой средневековья – там были и турниры, и замки, и прекрасные дамы, и портреты монахов-виноделов.

Мы всегда старались приезжать в город пораньше – на улицах, в магазинах и в кафе в это время ещё было мало народа и не переполненный общественный транспорт двигался быстрее. И в этот раз после утреннего сеанса и посещения магического магазина мы освободились уже к полудню, так что в пабе почти не было народу и мы заняли самый дальний столик. Хозяин был свободен и поэтому я сразу подошел к нему и представился, а тем временем Элли, ожидая когда принесут наш ранний обед, уже начала листать новые книги.

С хозяином мы договорились буквально за пять минут, ему была нужна небольшая вывеска в средневековом стиле, чтобы повесить её справа от входной двери. Мы сходу придумали дизайн и шариковой ручкой на салфетке набросали приблизительный эскиз.

– Впервые увидела этот мультфильм на большом экране, как же я его обожаю! – восхищенно сказала Элли, – если сюда когда-нибудь привезут театральную постановку, сходишь со мной?

– Конечно схожу.

– Замечательно! Я уже знаю что одену моё любимое черное платье с открытой спиной и босоножки наподобие римских, с ремешками, – Элли уже погрузилась в свои мысли и на её засиявшем от радости лице расцвела милая улыбка. В такие моменты она вспоминала о своей красоте и от её комплексов по поводу внешности не оставалось и следа, – Питера Пэна я до сих пор с удовольствием перечитываю.

– А я вот, честно скажу, оригинальное сочинение уже и не помню. Нет, в детстве мне его родители вслух читали, а потом уже в младшей школе сам читал, но уже всё позабыл. Может, попозже соберусь и перечитаю.

– Я из дома тогда принесу свою любимую книжку, обязательно прочитай!

– Последний раз я сталкивался с именем Питера Пэна, когда ещё читал новые работы по психологии. Меня эти теории не впечатлили, уже один подход – сложного персонажа, даже отчасти мифического, стягивают сверху вниз и вписывают в рамки банальной инфантильности.

– Вот именно! Как же меня бесит это словосочетание «Синдром Питера Пэна», – воскликнула Элли, – и я скажу тебе больше, он не «отчасти мифологичен» а точно мифологичен! Насколько помню, ещё сам Барри подтверждал что имя Пэн и отчасти сам образ это отсылка к греческому богу Пану. И, кроме того, в тексте есть упоминания что он провожает души умерших в иной мир. Получается что вечно юный мальчик это самый настоящий психопомп вроде Меркурия.

– Хм, зная это, воспринимаешь мультик уже по-иному.

– Вот именно! Мне кажется, что весь этот анализ искусства стремиться не объяснить какие-то сложные моменты, а только все извращать и разрушать. Чёрт, как вспомню как последний раз к нам тётка заходила в гости на ужин! Этого человека с книгой никогда в жизни не видела, а тут что-то заладила: «ах, синдром Питера Пэна, ах как тяжело ей будет!» Услышала в какой-то тупой радиопрограмме это словосочетание и заладила.

Внезапно разговор ушел далеко в сторону от мультиков и коснулся проблем с пониманием в семье Элли. На моих глазах всё веселье сошло с её лица.

– Не расстраивайся. Если твоя тетя ещё как-нибудь соберется к вам на ужин, пригласи и меня. Ты думаешь, я не смогу отстоять твою честь и защитить тебя от клеветы домохозяйки – доморощенного психолога? Кто ей дал право сплетничать о тебе? И разве ты живешь как-то неправильно? Почему тебе должно быть тяжело? Мы ходим в кино, в музеи, по вечерам сидим дома и читаем, изредка зачитывая друг другу вслух отрывки, разве это тяжелая жизнь? Тебя правда задевают её слова?

– Нет, на самом деле с тобой мне так легко, как ни с кем другим. Это лето наверно вообще лучшее в моей жизни, – она придвинулась ко мне поближе, обняла и положила голову мне на плечо, другой рукой взяла новую подвеску и начала вертеть её перед глазами, – а эта стервозина… не скажу что её слова задевают, но все равно обидно что родной человек в тебя не верит, да ну её! Чтоб её келпи озерный утащил куда подальше!

Наконец принесли наш горячий обед, расправившись с которым мы отправились на автобусную остановку.

Весь тот вечер я провел в домашней мастерской, настолько увлекла меня работа над вывеской. Заказчик захотел чтобы на ней были элементы древности, вроде воинского шлема и меча. Работа над шлемом меня особенно увлекла и я не поленился добавить от себя такую деталь как резной вепрь на верхушке шлема, вроде тех что были описаны в «Беовульфе», а сейчас подобные можно созерцать среди музейных экспонатов. Собственно, всю самую грубую работу в тот вечер я и закончил, хотя дел оставалось ещё на несколько дней: день-два на проработку деталей и букв, несколько дней на то чтобы обработать морилкой и лаком, и время чтобы всё это как следует высохло.

Рука чуть не сорвалась из-за того что краем глаза я заметил какое-то движение. Обернувшись, я никого не увидел. Заходила Элли, или кошка забегала в мастерскую? Время за работой пролетело быстро. На сегодня хватит, продолжу завтра – решил я.

Я вышел из мастерской и направился в гостиную, когда услышал голос. Сначала я решил что Элли говорит по телефону. Войдя в комнату, я увидел что в темноте, у двери выходящей в сад, на коленях стоит Элли, а дверь открыта нараспашку. Телефона в её руках не было. Я стал вглядываться в темноту сада, но там царила кромешная тьма и я так и не увидел желтые кошачьи глаза. Зато эти глаза неожиданно материализовались из темноты рядом с моей ногой – кошка, кажется, спустилась со второго этажа и сейчас энергично терлась лбом о мою ногу.

У меня возникло желание расслышать, что же говорит Элли и с кем, я вошел в комнату и подошел поближе.

– …да, конечно это не мистерии, такое снимают для развлечения и для сбора денег, – увлеченно рассказывала она тихим голосом, – но мне все равно было весело… нет, конечно ни в какое сравнение с реальностью это не идет.

Услышав мои шаги, она обернулась, на её лице сияла искренняя улыбка.

– О, привет, – сказала она и через пару секунд вновь повернула голову к открытой настежь двери, – ну вот, уже ушли, – произнесла разочарованно, затем встала с колен вышла в сад, осмотрелась и секунд через десять вернулась и плотно закрыла за собой дверь.

– С кем ты говорила? И ты не заходила в мастерскую?

– Нет, я всё время провела тут. Я разговаривала с молодыми эльфами, я очень давно их не видела, как же замечательно, что они навестили меня!

– Ты не говорила, что они могут ходить в гости, – меня крайне удивил её ответ, я думал что если она не играла с кошкой, то наверно в сад забежала белка или ещё какой зверёк, но никак не ожидал что в самый обычный пасмурный вечер Элли заговорит об эльфах.

– Они обычно и не ходят, – ответила она, одновременно проверяя хорошо ли закрылась дверь, а затем направилась к дивану, – в родительском доме они меня так открыто никогда не навещали, во всяком случае. Дом твоей тети нравится им гораздо больше, так как он ближе к ним, в отличии от нашего, который расположен на другом конце деревни.

– И о чем вы беседовали?

– Да ни о чем особенно, на самом деле о себе они почти ничего не рассказывают, у них банально новостей немного, а секретов предостаточно, зато интересовались как у меня дела.

– Я так понял, ты им про наш досуг рассказывала?

– Да, и они очень рады за меня, что мы теперь живём вместе.

– Они оказывается приходят сюда в гости, а я их даже не вижу, это очень обидно…

– Не расстраивайся, я уверена, скоро ты обязательно их увидишь.

Разговор об эльфах продолжился за ужином. Я с детства не любил рыбу, мало того что мне далеко не всегда нравился её вкус, хуже всего была только борьба с рыбьими костями, поистине это что-то враждебное для человека! После прочтения в детстве «Хоббита», я убедился, что такая пища пожалуй подходит только Горлуму. Но в тот день Элли пообещала порадовать меня рыбой по своему фирменному рецепту. На самом деле это была вовсе не рыба, а обжаренный с водорослями японский тофу – эти желтые кусочки, обернутые почти черными водорослями, оказались и правда волшебными на вкус, впитав себя ароматы моря.

– А знаешь, ты не обманула, это действительно настоящее волшебство, – сказал я, отложив вилку в сторону.

– Я пока готовила, вдруг поняла, что это настоящее эльфийское искусство! Ведь они также могут выдавать одну пищу за другую и готовить рыбу из листьев. Правда, эту великую тайну я узнала из книги с экзотическими рецептами.

Элли продолжила изучать рецепты перед сном. Она сидела в кресле и читала толстый том, я заметил что к задумчивому взгляду прибавилось выражение легкого разочарования.

– Что ты читаешь? – спросил я.

– Да вот, из новых книг начала читать «Молот ведьм».

– Не интересно?

– Да нет, вещь в целом интересная, но я её схватила, так как прочитала в одном исследовании что «такая мазь упоминается в Молоте Ведьм». Но на деле это все догадки и домыслы. И чего с ней так носятся?

– Не знаю, книга вышла скандальная. Поэтому её при любом удобном случае вспоминают. Борцы с церковью любят покричать – мол, смотрите какой фолиант был настольной книгой у инквизиторов и у самого папы. Хотя на деле это манипуляция, и даже сама инквизиция посчитала эту книгу, если можно так сказать, чересчур смелой.

– Вот тут даже в предисловии издатели пишут почти тоже самое. И я не понимаю, почему в нашем книжном магазине эта книга стояла на полке с книжками по магии?

– О, у нас в книжном и такое есть? А чего тогда в нашем магазине не приобрела?

– Мне в деревне только не хватало быть застуканной покупающей книги по колдовству, – сказала Элли и засмеялась, – нет, конечно я дочитаю, но обидно что с содержанием обманули. Я слышала что порой в церковных книгах попадались точно переписанные рецепты.

– На самом деле это скорее исключение, хотя известны случаи, когда у обвиняемых в колдовстве изымали их магические книги для сожжения, но перед сожжением для протокола их полностью переписывали. Книга, написанная рукой колдуна становится артефактом, а переписанная священником – обычным документом в деле обвинения в колдовстве. Но, насколько я помню, в те времена не удалось выяснить конкретные рецепты. Но вернемся в начало, к чему тебе какие-то мази, у тебя и так идеальная кожа!

– Просто стало интересно, – улыбаясь ответила Элли, – на самом деле просто читала про эльфийские мази и в целом стала интересна тема мазей. Если соберусь на следующий год поступать, то в рамках изучения фольклора очень интересная тема для небольшой работы.

Не слишком ли много в последнее время она говорит про эльфов? В ту ночь я опять не мог уснуть. Что происходит у меня под носом? Когда я впервые услышал, как она разговаривает с кем-то невидимым, у меня возникли сомнения в её психическом здоровье. Что если она просто видит то, чего нет, и как с ней об этом поговорить? Если это так, то стоит мне заикнуться про её психику и станет только хуже. Наверно, лучше пока не затрагивать тему галлюцинаций, но с другой стороны, это могут быть тревожные симптомы. А вдруг, она таким образом надо мной подшучивает, может ей просто нравится смотреть как на моем лице появляется выражение недоумения?

А что если это я не вижу того что происходит вокруг, что если существа из другого мира приходят сюда в гости, а я об этом даже не догадываюсь? Почему они так привязаны к моей девушке? Она говорит что в доме родителей они её не посещали, а тут внезапно начали. Неужели только потому, что сюда им дойти ближе, чем к дому родителей Элли. И главное, следят ли они за мной сейчас?

Первое время, когда мы с Элли начали жить вместе, я спал просто прекрасно. Но мысль о том что кто-то рядом постоянно смотрит за нами, а я его не замечаю, вновь лишила меня сна. Да, мы все прекрасно знаем что в девушке должна быть загадка, но не настолько же сложная. Приятно поломать себе голову мыслями о желаниях и вкусах своей девушки, но никак не о её душевном здоровье или её общении с потусторонним миром.

Капли дождя стучали по подоконнику, я смотрел в черное зеркало окна, во всей комнате была видна только оконная рама, чуть выделявшаяся в темноте. Но чем больше я смотрел в окно лежа на кровати, тем сильнее усиливалась тревога и ощущение слежки за мной.

Утром нужно было рано вставать, так как Томас попросил меня прийти помочь ему в ремонте амбара, который необходимо было обновить к началу сбора урожая. Но, вместо того чтобы набираться сил перед тяжелым днем, я так и продолжал лежать глядя в темноту. По старой традиции я мог бы включить музыкальный канал и под шум голосов и гитар быстрее уснуть, тем более только по ночам там и крутили приличную музыку вроде классики новой волны, или даже пускали в эфир пост-индастриал. Но мне не хотелось будить Элли, ночь выдалась прохладная и она крепко прижалась ко мне, пусть спит.

XIV

Утром Элли собрала мне в дорогу остатки вчерашнего ужина, «рыбу» из водорослей и картофельные чипсы, чтобы я мог подкрепиться во время работы. Казалось что она что-то хотела сказать, но не решалась, и уже перед самым моим уходом обратилась ко мне с вопросом.

– Слушай, а ты ничего странного не замечал за Томасом в последнее время?

– Нет, а что в твоём понимании странное?

– Ну не знаю, может с памятью что-то или может он скрытнее стал?

– Да нет, человека более открытого ещё поискать нужно, а с памятью это скорее у меня проблемы, – отшутился я, – Кис, может расскажешь, что тебя натолкнуло на такие мысли?

– Да ничего, может мне и кажется, может это моя чрезмерная подозрительность.

Я попрощался с Элли до вечера и пешком отправился к Томасу. Солнце ещё не достигло своего пика, воздух только начал прогреваться, день обещал быть солнечным и яркие лучи отражались от луж и травы мокрой от ночного дождя. Конечно, можно было позвонить Томасу и попросить чтобы он заехал за мной, тем более в руках я нес тяжелый деревянный ящик с инструментами. Но после бессонной ночи не хотелось трястись в машине и необходимо было проветриться.

Потрудиться предстояло на славу. Высокий старый деревянный амбар был крепок как и много десятилетий назад, а его построил ещё дед Томаса. Но крыша местами прохудилась и было решено подлатать крышу изнутри – укрепить стропила и кое-где освежить обшивку, а также починить покосившиеся двери и поставить новый замок. Конечно, у нас в деревне из амбаров не воровали, но осторожность никогда не повредит, тем более когда достаток семьи напрямую зависит от сохранности урожая. Но главным защитником урожая был крупный рыжий кот с белыми лапами – пока мы работали он спал в амбаре, а когда мы особенно громко начинали стучать молотками или когда пила издавала металлический визг, он просыпался и шел смотреть на нашу работу. Всех мышей он переловил, и сейчас не находил себе никаких других важных дел.

В обеденный перерыв мы вышли из амбара и решили расположиться прямо на траве, облокотившись спиной на амбарную стену. Томас принес домашний яблочный сок и печенье, я достал из ланчбокса чипсы и мы наелись до отвала. Поэтому решили посидеть после обеда ещё минут пятнадцать и отдышаться, и только потом брать лестницу и карабкаться под самые стропила.

– Слушай, – начал Томас, – хотел спросить, как у вас дела с Элли?

– Да, собственно говоря, отлично. Я, конечно, сам удивляюсь что всё так быстро развивается – мы знакомы без году неделя, а уже живем вместе. Но мне кажется всё замечательно.

– А ты в её поведении ничего странного не замечал?

– Ну, смотря что ты подразумеваешь под странным в конкретной ситуации?

– Она не рассказывала о нашей с ней недавней встрече?

– Я не в курсе, если честно, что-то случилось что я должен был знать?

– Да, на самом деле, может и ничего серьезного. Но её настойчивость меня пугает, – Томас вздохнул, подумал несколько секунд и продолжил, – я тут на днях заходил в магазин к её родителям, тогда как раз была смена Элли, выглядела она как обычно всё нормально вроде. И тут она говорит «ну, как подготовка к шоу?».

– Это к какому такому шоу?

– Я сам не знаю. Но она говорила странные вещи, будто она недавно была в городе и делала закупки для родительского магазина и увидела там меня, якобы я выходил из похоронного агентства, а я даже не знаю где оно в городе располагается! Я думаю, ну видела и видела кого-то похожего на меня, обозналась, с каждым такое может случиться. Я ей и сказал что наверно обозналась. Но она настаивала на своём, говорила мол зачем теперь скрывать от неё какую-то новую идею, когда она и так уже в курсе. И решила напомнить мне что якобы я тогда её узнал, и на вопрос что я там делал, ответил что присматривал всякие похоронные штучки для следующего концерта. Да, некоторые ставят муляжи надгробий на сцене для особой атмосферы, или из гроба появляются. Но зачем такие вещи группе, у которой одна машина, в которую мы сами вместе с инструментами еле влезаем?

– Наверно выглядело жутковато, когда она начала это рассказывать?

– Ну, поначалу да. Но мне всё-таки хочется думать что она обозналась. Но раз она говорит что я будто с ней говорил… У меня есть несколько версий – либо она увидела похожего на меня человека и может даже с похожим голосом, который ради шутки решил подыграть и сделал вид будто она не обозналась. Она, кстати, хорошо видит?

– Ну, левым глазом не особо, но читает она без очков это точно, я бы заметил если бы у неё со зрением была беда, – ответил я, вспоминая все случаи, когда я мог бы заметить что Элли подводит зрение, – но бывает всякое… Помнишь, как после концерта ко мне две девчонки подскочили, и начали расспрашивать, когда это я начал ещё в одной группе играть. Я им говорю что я только в этой и играю, и только тогда они вблизи тату на руках разглядели, и поняли что перепутали меня со свои знакомым.

– Конечно бывает, но то было в не особо освещенном клубе. А тут она говорит что днем на улице меня видела. Отсюда и вторая версия. Может, у неё воображение разыгралось, скажем так, уж извини меня за эту версию. Может, она так внимания ищет, тебе эту историю она не рассказывала? В общем, это все очень странно.

– На мой взгляд не самое удачное поведение, для того чтобы обратить на себя внимание, слишком слабая стратегия. Даже люди не особо обремененные интеллектом, придумывают пусть и простые истории, порой даже примитивные, но тем не менее способные привлечь внимание. А спорить с человеком о том что видела его… нет, маловероятно. Элли уж если бы захотела, придумала бы историю поинтереснее, – я не стал рассказывать ему о том что видел как Элли говорит с невидимыми существами, я вполне готов был принять мысль что она действительно способна видеть то, что не дано увидеть другим, но видеть знакомого человека там, где его нет, это уже наталкивало на тревожные мысли, – нет, я думаю что кто-то похожий на тебя воспользовался ситуацией и откликнулся на чужое имя. Ты мне лучше расскажи, как у тебя обстоят дела в личной жизни?

– Да, у меня всё по-старому, хотя у нас во втором полугодии новая учительница появилась, только после колледжа. Общаться с ней только весной начали. Она сейчас в отпуске, вернется в конце июля, думаю пригласить её куда-нибудь, как вернется.

– Ну вот, а говоришь ничего нового!

– Так пока и говорить не о чем, если согласится на свидание, тогда уже и будет о чем говорить. Ладно, полезли наверх, надо закончить крышу.

Когда я вернулся домой, меня сразу встретила Элли, в её глазах читался немой вопрос и она, кажется, ждала чтобы я первый начал разговор.

– Утром, когда ты говорила про странно поведение Томаса, ты имела ввиду то что он отрицал тот факт что вы виделись у похоронного агентства?

– То есть, он рассказал тебе про это и тоже отрицает?

– Но разве ты не могла обознаться?

– Чёрт! – воскликнула Элли, но затем резко успокоилась и попыталась взять себя в руки, – он что, хочет меня выставить какой-то ненормальной?…

– Ну, ты обозналась, а человек решил подшутить и не стал отрицать что он это не он…

– Я может и не музыкант, но тембр голоса-то я могу различить знакомый! И главное, я и ему говорила, что когда он несет куртку в руках, то уж по татуировкам я его точно узнаю.

Эти разговоры меня уже порядком утомили, и я на автомате искал логичное объяснение.

– Ну, цветная Дева Мария может и не самая популярная тату, но уж сеть на локте и кельтские кресты – даже у нас в округе пара человек найдется, в городе тем более.

– Я не из тех девушек, что обожают сюрпризы. Я очень не люблю, когда от меня что-то скрывают. Скажи, вы задумали устроить концерт с крутым шоу, вы хотите визуализировать легенды про призраков и встающих из могил мертвецов, и для этого вам понадобилось что-то из похоронных товаров? И уже после того как Томас проболтался, вы решили пойти на попятную?

– Ты же знаешь что с того дня, как мы познакомились, мы группой всего один раз собирались на репетицию, и, к слову, было это при тебе. О каком планировании шоу тут может идти речь?

– Черт… черт… черт… – затараторила Элли и, закусив нижнюю губу, уставилась в пол, – вроде ничего существенного, но это так странно, я поклясться готова что это был Томас. Был бы у меня с собой фотоаппарат и знала бы я… так прямо бы там его и сфотографировала.

– Хорошо, если всё было так, то как думаешь, зачем ему врать?

– Не знаю, я уже думала что возможно на самом деле я ему не нравлюсь и он захотел выставить меня ненормальной, но ведь и я могла бы не спросить у него про тот день, и что бы он тогда придумывал? Ладно, это уже из области конспирологии. Но есть еще вариант, и что, возможно, он не врет. Эта мысль возникла у меня практически сразу, когда он начал отрицать нашу встречу, ибо мне кажется что мои слова и правда удивили его… если, конечно, он не сыграл это для меня. В общем, мне кажется что это был спутник.

– Кто?

– Спутник, ну или трумпин или фетч…

– Ты сейчас говоришь о двойнике? – её догадка выбила меня из колеи, настолько смелого предположения я не ожидал.

– Да, о двойнике, ну или я сошла с ума.

– Подожди, но разве двойник не является только тому, чьей копией он является?

– Нет, известны случаи, когда он появляется перед друзьями и знакомыми человека, – уровень тревоги в голосе Элли нарастал.

– И ты так встревожена, потому что если это двойник, то он приходил не просто так, и это не сулит ничего хорошего?

– Именно, я не понимаю почему сам Томас никак не реагирует на мой рассказ. Ведь его жизнь может быть в опасности. Раз вы и правда ничего от меня не скрываете, то я должна с ним поговорить.

Элли засела за домашний телефон и сразу же позвонила Томасу. В этот раз она проявила всю свою природную настойчивость. Но разговора так и не вышло, каждый считал что собеседник ошибается в своих суждениях.

– Томас, ты понимаешь что такими вещами не шутят! Нет, я не беру на себя роль медиума-проповедника и говорю лишь то что вижу и чувствую… Я понятия не имею, почему ты его в таком случае не видел, я не говорю что я всезнающая, и может это ты настолько невнимательный что не замечаешь что происходит вокруг… Но раз я видела его в городе то наверно тебе стоит держаться оттуда подальше, вообще пока лучше не покидать дом… Чёрт, да говорю же я не всезнающая! Кирк писал что эльфы принимают вид человека, чтобы предупредить об опасности, но я об этом, представь себе, не знаю – демон, ангел или эльф, я знаю только то что видела!…

Разговор не увенчался успехом и Элли позвонила Сенге и Полу. Как оказалось, Томас успел рассказать им что Элли настаивала на том что они виделись в городе при странных обстоятельствах, и они кажется к её словам отнеслись более серьезно, особенно Сенга, и они обещали попробовать поговорить с Томасом.

– Поговори и ты с ним, – сказала Элли чуть дрожащим голосом, – я не думаю, что это был эльф, сомневаюсь что он явился бы мне в городе, и к тому же стал бы принимать какой-то человеческий облик. Но, с другой стороны, я знаю традиции только одного племени. Мне надо покурить, – она встала с кресла, стоявшего в углу у маленького столика, на котором располагался старый черный телефонный аппарат, и поднялась наверх чтобы достать из сумочки пачку сигарет, которые она курила только в самые напряженные моменты, – попробуй всё-таки поговорить с ним, убеди его просто быть осторожным.

Элли спустилась по лестнице, сжимая в кулачке зажигалку и сигарету и с этим набором вышла в сад. А тем временем я всё-таки позвонил Томасу. Был уже поздний вечер и его голос звучал раздраженно, похоже, речи Элли его сильно утомили.

– Послушай, ну правда, просто прислушайся и будь сейчас поосторожней, – сказал я, пытаясь говорить максимально спокойно, – я уверен что как только пройдет какое-то время и ничего не случится, то можно будет успокоить Элли, сказав что она зря волновалась и ничего страшного не произошло. А стоит тебе в ближайшее время молотком по пальцу стукнуть и тогда она будет до конца жизни вспоминать, что она тебя предупреждала, а ты её не послушал.

– Дружище, вот что-что, а про «конец жизни», может, уже хватит на сегодня? – голос Томаса был уже не такой сердитый и взволнованный, а скорее уставший, – она уже растревожила Пола и Сенгу. Она сейчас рядом? Скажи мне честно, ты веришь в то, что она говорит?

– Она сейчас покурить вышла, и я вижу что она очень за тебя волнуется. И я не хочу с ней ссориться. Если я начну с ней спорить, то не хватало только довести её до истерики. Не скажу что я подыгрываю ей, бывает же что человек предчувствует что-то нехорошее. Но, мне кажется, что даже если она что-то видит и чувствует, то всё-таки чуть сгущает краски.

– Ладно, переживу это. Надеюсь, она успокоится и после того как всё затихнет, не начнет придумывать что-то новое.

Этой ночью уснуть было невозможно. Обычно Элли спала очень крепко и практически не ворочалась во сне, и её присутствие успокаивало меня. Но в ту ночь её сон был крайне беспокойным, она что-то говорила, переворачивалась с боку на бок, тревога не отпускала её даже ночью. Столько странного начало происходить в моей жизни когда в неё ворвалась Элли! Она в очередной раз перевернулась – сейчас она лежала ко мне лицом, её непослушные волосы разметались по подушке. В ночной темени чуть поблескивала перекрутившаяся серебряная цепочка, на которой висела подвеска в виде невиданного зверя.

Ещё недавно я только бродил по берегу озера мистики, чего-то иррационального и безумного. Но вот из глубины этих тёмных манящих вод, словно келпи принявший облик девушки, появилась Элли и утащила меня на самое дно этого озера, о глубине которого я кажется ещё даже не догадываюсь. Размышляя о глубинах метафорического озера я посмотрел на водонепроницаемые наручные часы, выполненные в стиле яхтсменов. Под чуть поцарапанным стёклышком бледные фосфоресцирующие стрелки говорили о том что уже половина шестого утра. Даже тихий шум ночного дождя не нагонял на меня сон, а ведь этот приятный шум так расхваливают за его свойство погружать человека в мир сновидений и ночных фантазий.

Как проснусь, а будет это уже к полудню, надо будет идти покрывать вывеску вторым слоем морилки, чтобы вечером можно было нанести первый слой лака, а после морилки сразу возвращаться в кабинет и приниматься за переводы.

Но мне не суждено было выспаться в то утро. На часах было без десяти девять когда раздался пронзительный телефонный звонок. После трех часов сна его звон казался особенно мерзким и бесчеловечным. Сначала я ничего не понял, вместо голоса я услышал поток рыданий, хрип задыхающегося человека, который едва может произносить слова, и всё это вперемешку с шумом дождя. Наконец я разобрал голос Сенги и понял примерное содержание её сбивчивой речи, я тут же оделся в то что попалось под руку – футболку, джинсы и кроссовки, никак не предназначенные для такой слякоти, и выбежал из дома по направлению к южному выезду из деревни, где находилась телефонная будка из которой звонила Сенга.

XV

Сенга сидела на корточках, облокотившись спиной о телефонную будку. В сторону выезда из деревни направлялись люди. Сенгу всю колотило от холода и истерики, по лицу стекали струйки слез, голос совсем охрип и она даже ничего не могла произнести, единственное что она смогла это показать дрожащим пальцем направление. Жители деревни смотрели издалека на столпотворение у дороги.

Практически вся дорога была перекрыта. Оглушительно выли сирены и сквозь утренний туман пробивался свет мигалок. Первыми приехали скорая и полиция, суетившиеся пожарные прибыли незадолго до меня. Узкую дорогу перекрыл серый кузов грузовика, в то время как кабина находилась в придорожной канаве. Медики без особого труда вытащили из кабины дальнобойщика с разбитой головой – прямо посередине лба у него была ссадина, из которой ручьем текла кровь, заливающая всё лицо. Он находился в полубессознательном состоянии, но машинально сплёвывал густую кровь, которая текла по усам и склеивала губы. Несмотря на запреты, я пробежал дальше и увидел что скрывал от зевак вставший посреди дороги кузов. На противоположной стороне дороги, метрах в десяти от застрявшей кабины грузовика лежал такой знакомый черный Austin Ambassador. Весь правый бок с водительской стороны был искорёжен, крыша, на которую пришлось приземление, вдавилась внутрь салона.

Мне оставалось ждать вдалеке, так как подойти близко мне не дали. Уже не помню кто именно удерживал меня – медики или полиция. Но мне оставалось только беспомощно наблюдать за стремительными движениями пожарных, которые вскрывали двери автомобиля с помощью фомок и огромных ножниц по металлу. Пока они работали, у меня ещё оставалась надежда, но когда с водительского сидения достали тело Томаса и положили на носилки, я понял что надежды уже нет – его голова болталась на шее, словно сломанная ветка молодого дерева на куске мягкой светлой коры…

Тело Томаса пронесли на носилках мимо меня. Короткие тёмные волосы слиплись от крови которая вся вытекла, оставив лицо абсолютно чистым и незапятнанным. Меня поразило насколько сильно чувствовался уход жизни из его тела, это было видно даже без измерения жизненных показателей. Тело не успело остыть даже на градус, но от него уже веяло холодом и рассеивающийся у дороги туман, казалось, переместился внутрь его неподвижных глаз. Они напомнили мне стеклянные шарики, которые тётя хранила в маленькой круглой коробочке из-под конфет. Когда-то в далеком детстве эти шарики были её любимым развлечением, а став взрослой, она смотрела на содержимое коробочки, вспоминая те далекие времена, когда детям хватало для счастья набора стеклянных шариков. Помню как тётя смотрела на них, не прикасаясь – ведь они были в другом времени, в далеком прошлом, так и я, глядя в эти мутные туманные глаза, понял, что всё что у меня осталось от друга – это воспоминания.

Впервые так близко и так отчетливо я ощутил спад напряжения между двумя изначальными стихиями – льдом и огнем. Эта борьба между холодом и жаром длится всю жизнь – наше тело постоянно ищет силы, чтобы согреваться и не остывать, особенно в северном климате. И на самом деле, в этом мы не сильно отличаемся от хладнокровных. Когда болеем и у нас жар, то мы наоборот, пытаемся остыть, и лишь когда нить жизни обрывается, с ней исчезает и это напряжение, наше тело без сопротивления остывает до температуры окружающей среды. Даже солнце находится в этом напряжении, и когда через несколько миллиардов лет оно увеличится до невероятных размеров, и если на Земле к тому времени останутся какие-то формы жизни, то им придется прятаться глубоко под землей, подальше от солнца в поисках спасительной прохлады.

Тело Томаса унесли в машину скорой помощи и за ним не торопясь закрыли дверь. Подошедших близко попросили удалиться. На месте остались только полицейские, которые ожидали приезда своего эксперта по дорожным происшествиям и техников, чтобы убрать машину с дороги и восстановить движение по тихому участку трассы. Два покореженных автомобиля по обеим сторонам дороги представляли из себя триумфальную арку в мир мертвых, но через пару часов от неё ничего не останется кроме содранной травы, следов шин, капель масла и крови, но и это вскоре будет смыто росой и дождем. Откуда в нас это желание увековечивать? При жизни мы храним фотографии любимых людей, их подарки, которые со стороны кажутся несущественными и не стоящими внимания, а когда человек уходит из жизни, эта тяга усиливается, порой по возможности мы не убираем лежащие не на месте книги, которые он не успел прочитать при жизни, не убираем небрежно оставленную им в комнате одежду.

Вот и сейчас, мне поначалу захотелось помешать эвакуаторам увозить эти железные повозки. Я не мог отмотать время назад и хотел хотя бы остановить его, но если бы мы поступали таким образом каждый раз, пытаясь остановить происходящее вокруг, то жизнь замерла бы…

За спиной я услышал тяжелое дыхание и тихий стук, пару секунд назад Сенга рухнула на колени которые не смогли защитить плотные аккуратно порезанные джинсы, дорога получила в жертву ещё несколько капель крови с разбитых колен. Даже стоя на коленях её продолжало качать из стороны в сторону от сильнейшей головной боли. Казалось, что она задыхается, ей больше нечем было плакать.. Я помог ей подняться и повел домой. Среди людей вокруг мы не увидели родителей Томаса, они жили дальше всех, наверняка им уже сообщили о трагедии и они ещё только спешат на место происшествия, где остались уже одни эвакуационные работы.

Всю дорогу до дома она молчала, лишь изредка всхлипывала и смотрела вперед пустыми глазами. Белки её глаз восстановили свой цвет ещё не скоро и по ним надолго пролегли красные ручейки лопнувших капилляров. Дома у Сенги никого не было, родители уехали в гости к родственникам на пару дней, поэтому мне пришлось самому позаботиться о ней. Я уложил её в кровать и побежал на кухню искать успокоительное, единственное что мне удалось найти это капли снотворного, прописанные её маме. Сенга послушно выпила несколько ложек горьких капель которые хоть немного перебили вкус соленых слез на губах. Она вновь положила голову на подушку, прижала ноги к груди и свернулась клубочком, её начал бить нервный озноб, сопровождавшийся тихими всхлипываниями. Я даже примерно не мог сообразить какими словами её успокаивать, и на самом деле желал чтобы кто-то успокоил меня. Поэтому я просто взял Сенгу за руку и решил посидеть с ней, пока она не уснет.

Внезапно я заметил что взгляд её прояснился, она подняла глаза на меня и через пару секунд тихо, отчеканивая каждое слово, произнесла:

– Если она тебе дорога, то скажи ей чтобы не попадалась мне на глаза, – она несколько раз всхлипнула и дрожащими тонкими пальцами вытерла слезы, текущие из правого глаза на подушку, – пусть только попадется мне на глаза… Безумная сука… Сорли, я убью её, точно убью. Этого не может быть… просто не может быть… только вчера она пугала нас этим бредом, своими страшными предсказаниями, а сегодня его уже нет.. Карты предсказывали мне что-то нехорошее, я видела злые намеки, но такие прямые предсказания не сбываются… Невозможно… – последнее слово она повторила несколько раз, проваливаясь всё глубже в водоворот своих мыслей, – она просто запугала его, если бы она не несла этот бред, он наверняка был бы сейчас рядом с нами. Чертова сука! – её охрипший голос начал срываться на крик, но лежа на боку кричать было невозможно и громкий голос только обжигал связки, – я убью её… ненавижу её… ненавижу себя, зачем только с ней познакомилась…

– Сенга, милая, никто не виноват, – произнес я, пытаясь успокоить её. И я не врал – как показало расследование, водитель грузовика не справился с управлением на мокрой дороге и его вынесло на встречную полосу, также сказали что у Томаса был шанс выжить, если бы он пристегнул ремень безопасности, чего он не сделал, очевидно считая наш участок дороги одним из самых безопасных, и местных водителей действительно не удивить мокрым асфальтом и плохой видимостью. Я искал слова чтобы утешить Сенгу, но не находил их, наоборот, до меня кажется только-только начало доходить осознание трагедии. Я надеялся что вот сейчас найдутся какие-то уместные слова, но вместо этого в горле встал ком и из глаз медленно побежали слёзы.

Я просто сидел рядом и гладил её по руке. Всё это время она продолжала вздрагивать от приближающихся приступов истерики, но вскоре дрожь и плач полностью истощили её, и она провалилась в сон. Спустившись на кухню я обнаружил записку с номером телефона родственников, к которым уехали гостить родители Сенги. Гибель Томаса, которого они знали с детства, глубоко их шокировала и они заверили что тотчас же сядут в машину и вернутся домой, чтобы быть с дочерью.

Пока Сенга спала, я решил сбегать домой и совершить возможно незаконное действие – отсыпать ей своих рецептурных лекарств. Сначала я хотел принести ей всю пачку транквилизаторов, но подумал что в её состоянии это может быть рискованным и положил в отдельную коробочку семь таблеток.

Элли только проснулась, когда я только выбегал из дома она ещё крепко спала.

– Что случилось? – спросила она, потирая глаза, – я слышала какой-то шум вдалеке, – её голос чуть дрожал от волнения.

Я усадил её на диван, сел рядом и взял за руку, не столько для того чтобы успокоить её, а скорее чтобы успокоиться самому и почувствовать опору.

– Томас разбился на выезде из деревни, он столкнулся с грузовиком, – с трудом, с запинками произнес я, – кажется, у него не было шансов.

– Но, этого не может быть… я же его предупреждала, почему я не смогла его убедить? Я же говорила ему, а это уже полдела, – она постоянно говорила «я» и мне показалось что передо мной не совершеннолетняя девушка, а эгоцентричный ребенок, который расстроен в первую очередь не из-за случившегося а из-за того что на него не обратили внимание. Меня это немного злило, но медленно до неё начало доходить произошедшее. Она не видела тело Томаса, поэтому осознание смерти пришло к ней не сразу, – но ведь он был такой молодой, это так несправедливо, – и на её светлой коже под глазами и на щеках заблестели тонкие полоски медленно стекающих слез. Нам скорее хотелось верить, что в машине вообще не было Томаса, а был его призрачный двойник, который растворился бы в воздухе как только за носилками закрылись двери скорой.

Элли перенесла смерть Томаса относительно спокойно, всё-таки не так долго они были знакомы, чтобы потеря шокировала её так же как и Сенгу. Мне было очень неприятно, но я кратко описал Элли реакцию Сенги и сказал что лучше пару дней им не видеться. Конечно, я не верил что Сенга серьёзно может попытаться убить мою девушку. Но мне хотелось избежать конфликтов и истерик, о которых потом все только пожалеют. Элли отреагировала на слова Сенги довольно спокойно, сказав что понимает её чувства.

Все последующие дни прошли в постоянных звонках и выражении сожаления всем знакомым и родным Томаса, в постоянном беспокойстве мы ожидали новостей о предстоящих похоронах. Всё это время Элли держалась в стороне, кажется, слова Сенги всё-таки задели её и расстроили, раз она начала чувствовать в случившемся свою вину. Поэтому я почти не отлучался из дома надолго. Все эти дни Элли была глубоко погружена в свои мысли. Она винила себя что не смогла предотвратить случившее, она долго размышляла об этом и делилась своими переживаниями со мной, но стоило мне её утешить и убедить что она сделала всё что смогла, как её начинали одолевать ещё более темные мысли о самой природе судьбы. Что если она и правда повлияла на смерть Томаса, запугав его своими предсказаниями, и явление двойника произошло в расчёте именно на такой поворот событий и огласку?

Когда же родители Томаса сообщили о месте и времени похорон, Элли сказала что не пойдет и останется дома, ей не хотелось появляться на людях, особенно перед Сенгой. Но она сказала что действительно хочет попрощаться с Томасом и мы решили что съездим на кладбище на следующий день, или даже в тот же вечер после похорон. Знакомы они были не так давно, поэтому её отсутствие на похоронах не вызвало бы никаких вопросов. Как я и предполагал, похоронить его было решено не на нашем деревенском, а на кладбище при католической церкви, на котором уже лежит большинство его предков.

Прощание в доме Томаса длилось совсем недолго. Это были не похороны старого человека, о жизни которого с теплом можно было повспоминать полдня, и благодарить Бога что тот отпустил старику столько добрых лет жизни и провести вечер за просмотром старых фотографий. Похороны молодого парня очень сильно отличались от этого – тёплые воспоминания шли из сердца в голову, но они совсем не утешали. Да и вид молодого человека в открытом гробу угнетал особенно сильно. Запекшуюся кровь смыли с черных волос и, кажется, подкрасили их вместе с разодранной кожей на голове. В сравнении с вороновой чернотой волос его восковое лицо казалось ещё бледнее, чем было на самом деле, но на нем застыло настоящее умиротворение. Только вот дружелюбная улыбка на губах разгладилась, но я по привычке попытался улыбнуться ему. Неправильным казался высоко поднятый воротник рубашки, который Томас никогда не поднимал, но сейчас эта полоска ткани просто прикрывала искалеченную шею. Пол, как и я, старался держаться максимально спокойно и, кажется, нам это удавалось, а вот Сенга до сих пор не могла прийти в себя – глаза её приобрели красноватый оттенок, а плечи постоянно нервно подрагивали. Тем не менее она выразила соболезнования родителям Томаса, и когда все они обнялись, её плечи задрожали сильнее.

Отойдя чуть подальше я смотрел на гроб в другой стороне комнаты и вспоминал как в выпускном классе Томас хотел стать наемником и воевать далеко на юге в составе христианской католической милиции, но отец отоваривал: «Куда ты собрался, только встал из-за парты и сразу в гроб?». А получись у него тогда сбежать и погибни он там, где-то далеко, было бы всем нам легче пережить эту потерю? Никто не хотел затягивать прощание, домашняя церемония продлилась меньше часа и настала пора отправляться в церковь.

Невысокая католическая церковь была довольно новая – меньше двух веков, и по стилю отличалась от соседних церквей постарше, в которых не смотря на всё их внешнее разнообразие, угадывались черты классической древней архитектуры. Эта церковь была скорее выполнена в романском стиле – толстые стены с невысокими широкими башенками, и простые полуциркульные оконные арки. Споры мха ещё не успели обжить стены и башни из оранжевого песчаника, от этого она казалась ещё более причудливой, напоминая крепость из раннего средневековья, но построенную в век паровых технологий. Не знаю почему архитектор выбрал подобный стиль для церкви, возможно он считал что строение походящее на крепость, лучше сможет противостоять ветрам, постоянно дующим с моря. Несмотря на довольно теплую погоду именно такой сильный порывистый ветер пытался сегодня сорвать с женщин траурные шляпки с вуалью, а на горизонте нависла черная свинцовая туча, готовая в любой момент направиться в нашу сторону и проливным дождем затопить кладбище.

Службу в церкви я помню плохо. Я бывал в этой церкви уже не раз, изнутри она была довольно скромной, даже аскетичной – чистые белые стены и потолок без росписи, узкие витражные стёкла и пара резных фигур католических святых, стоящих в тени. Обычно никогда долго не пребываю в церквях и захожу туда ради интереса художественного, ибо не переношу запаха горящих свечей и ладана и только почуяв ухудшение самочувствия, сразу выхожу на свежий воздух. В этот раз я не решился выйти подышать во время службы и только откинулся назад на тяжелой скамье из светлого дерева, погрузившись в полутрансовое состояние, в котором абсолютно потерял ощущение времени, а звуки органа слились в один неясный далекий гул. Из оцепенения меня вывел сидевший рядом Пол.

– Дружище, ты в порядке? – тихо спросил, положив руку на плечо, – нам с тобой уже скоро выходить. Может, я тихонько подойду к отцу Томаса и попрошу тебя подменить?

Сначала его голос доносился до меня будто издалека и был почти неразличим на фоне органной музыки, но разобрав знакомые нотки, я попытался сбросить с себя наваждение.

– Нет, не нужно, ты мне сейчас на ноги подняться помоги. И я справлюсь.

Мы с Полом должны были нести гроб. Спереди его несли отец и дядя, затем шли мы и замыкали самые сильные из нас – двое друзей Томаса, с которыми он играл в одной команде по рэгби.

Четыре колеса стремительно несли его навстречу гибели. А сейчас дюжина ног не торопясь несла его, словно победителя на встречу с новой жизнью. Выйдя из церкви и взвалив на плечи свою долю веса массивного гроба из желтоватого дерева, я почувствовал как слабость и туман в голове начали отступать. Свежий воздух вдохнул в меня силы чтобы достойно исполнить свою роль в проводах друга. Духовые инструменты играли траурную музыку и я погрузился в размышления о случившемся. Несколько дней назад Элли настаивала на том, что Томас интересовался похоронными товарами, чтобы устроить красивое концертное шоу. Так оно и вышло. Правда, музыку здесь уже играет не он, а играют в честь него, и одновременно это был прощальный концерт нашей группы, где харизматичный кельтский бард Томас был фронтменом. Весь день я прислушивался к перешептываниям и разговорам вокруг, ища ответ на вопрос – знал ли еще кто-то, кроме нас, о предсказаниях Элли, и, судя по всему, за пределы нашей компании эта информация не вышла. Возможно, Томас и успел рассказать об этом родителям, но похоже они держали это в секрете. Что было крайне разумно, ведь последнее чего бы мне хотелось так это застать разгорающуюся «охоту на ведьм».

Несколько раз я отрывал глаза от земли и незаметно осматривался – не стоит ли среди каменных плит двойник Томаса, не наблюдает ли он за нами. Но кладбище было практически пусто, без труда можно было окинуть взглядом всю территорию некрополя – от редких невысоких деревьев у церкви, вплоть до низенького каменного забора, отделявшего царство тишины от улочек с жилыми домами и магазинчиками. В этот момент на кладбище была только наша процессия провожающая Томаса, и серые камни надгробий приветствовали его и всех его провожатых. Свежевырытую могилу украшало зеленое сукно, словно цветной парус, готовый унести погребальный корабль в последнее странствие. Глядя на сочную изумрудную зелень травы и этой ткани, я почему-то вспомнил древнеанглийскую поэзию, где описывался как правило только враждебный пейзаж. Красота природы воспевалась крайне редко, наверно потому что красота эта и так была перед глазами, но особняком всегда стояли зеленые пейзажи, «зеленые тропы», и даже тропы ведущие на небо были зелеными. Каждый комок земли, брошенный на крышку гроба, отдалял этот корабль от нас, пока он не скрылся за горизонтом свеженасыпанной земли.

На поминках были только самые близкие друзья и продлились они недолго. На прощание Пол подошел к младшему брату Томаса, которому недавно исполнилось двенадцать лет и сказал чтобы тот в случае чего непременно обращался к нам за помощью как к родным братьям. После поминок мы с Полом решили не расходиться по домам, а вместе с Сенгой немного прогуляться по нашим любимым местам – вдоль каменного забора, пройти мимо пиктского камня, побродить по полям. Всё это время Сенга практически ничего не говорила, но эта прогулка казалось немного приободрила её. Во время прогулки я приметил один тёмный камень с кварцевыми ручейками на одной стороне. Мне он очень приглянулся и ребята мою идею поддержали, поэтому некоторое время спустя мы вернулись туда, я захватил с собой инструменты для резьбы по камню и вскоре на поверхности появились светлые руны. Я взял за основу реальный рунический камень и чуть изменил надпись:

Sumarliði: auk: Pal: auk: Senga: þir: ristu: stin: þasi: eftir: Tomhas: vinur: sin:

Довольно банальная и бесхитростная надпись, сообщающая что наша троица вырезала эти руны в память о друге. Правда, насчет написания имени Сенга у меня были сомнения. Я надеюсь что много лет спустя, когда красная глина, окрашивающая руны, будет вымыта дождями, какой-нибудь исследователь не примет этот камень за древний! Возможно, во избежание ошибок надо было высечь и дату. Жаль только что с нами больше нет специалиста по древне-гэльскому, чтобы продублировать надпись огамом.

Сейчас наш язык превратился в придаток маркетинга, слово уже ничего не стоит, но раньше слово действительно могло наделять бессмертием. Мы помним имена единожды высеченные в камне, но проплати десятки тысяч статей о себе в любой газете, и уже через полгода имя пестревшее на тысячах страниц забудут.

Но в день поминок мы не забредали особенно далеко, так как траурное платье Сенги не было предназначено для прогулок по пересеченной местности. Пришлось возвращаться когда с неба начали падать редкие капли дождя, серая туча нерешительно двигалась с востока в сторону закатного солнца. Она пришла с моря и почти все свои слёзы вылила на каменные плиты и свежую могилу на кладбище.

С Полом тему смерти мне было легче обсуждать, чем с Сенгой. К уходу Томаса мы относились примерно одинаково – мы не жалели о его уходе в небытие, так как не сомневались что ему уготована лучшая участь. Я, как человек вообще не верящий в концепцию греха, даже не думал что душа лучшего друга может быть обречена на адские муки. Пол, формально допускавший мысли об аде так же считал что за душу друга не стоит беспокоиться, хотя полагал что молитвы о нем вовсе не будут лишними. На самом деле мы жалели в первую очередь себя, оплакивая свою потерю.

По отношению к Томасу мы оказались в глупом подвешенном состоянии. Мы были словно школьники, и Томас перешел в старшую школу, тогда как мы остались на второй год в младшей, в абсолютном неведении – встретимся ли мы, наконец, когда доучимся в этом классе и что за программа ждет нас в старших классах? Сравнение возможно глупое, но на языке эмоций, как мне кажется, вполне соответствующее действительности.

Со смертью Томаса я так и не свыкся. Даже сейчас я порой думаю о нем как о живом человеке. А что уж говорить про то время! Я постоянно видел его, особенно в городе, где больше незнакомых лиц, в которых поначалу мерещится лицо близкого друга, но вот ты всматриваешься получше, и понимаешь, что сходства на самом деле и нет, сходство было только в моем воображении, которое хоть как-то пытается помочь справиться с потерей. С кем поделиться своими переживаниями? Надо позвонить Томасу! Такие мысли ещё долгое время возникали у меня в голове.

С такими мыслями я возвращался поздним вечером домой. Дом встретил меня черными провалами окон на светлой стене. Нигде не горел свет и, похоже, Элли решила сегодня не ждать меня, а провести вечер с родителями. Войдя в дом я включил свет и первым делом снял с себя промокший черный костюм и откинул назад челку, прилипшую ко лбу.

– Привет, Эдит, – поприветствовал я вышедшую мне навстречу кошку. Она подошла ко мне, подставляя свою спинку под мою холодную руку, потерлась щеками о мои брюки. но отвлеклась на изучение интересных запахов улицы – кажется она учуяла незнакомые кладбищенские запахи и внимательно изучала черные лакированные ботинки, – я так понимаю, Элли перед уходом тебя покормила? Да, по-моему она тебя балует, – сказал я кошке. Она как всегда обрадовалась вниманию, потянулась и вцепилась когтистыми передними лапами в мои брюки. прямо под коленом, – напомни-ка мне подстричь тебе когти, голубушка! Ты как всегда не вовремя, дай мне переодеться и будем обниматься сколько хочешь… Уж лучше бы пошла чайник поставила, чем брюки мне портить.

Поднявшись в свою комнату я в первую очередь переоделся в сухую одежду и прошел в ванную комнату, чтобы насухо вытереть волосы. Я не стал включать свет в коридоре и просто оставил дверь в свою комнату открытой и тут обратил внимание что из-под закрытой двери ванной пробивается полоска света, но не слышно никаких звуков! Забыла выключить свет перед уходом, или нежится в ванне? Я постучал костяшками пальцев, предупреждая о своём присутствии, и повернул холодную деревянную ручку.

Расплескавшаяся вода и пена, блеск нежной голубой плитки на стенах и полу и обнаженная Элли, прикрывающая наготу любимой пеной для ванны – вот что я ожидал увидеть, но никак не Элли, полулежащую в луже крови, которая вытекла из порезов на её руке и бедрах. Она была жива, но бледнее обычного и, кажется, находилась в полуобморочном состоянии. Кровь уже успела застыть тёмным непрозрачным пятном на полу, такие же пятна были на её одежде только на ткани черной майки и шортах цвета хаки кровь блестела сильнее и на ощупь была более липкой.

Когда я бросился к шкафчику с аптечкой, Элли приоткрыла глаза, но кажется не сразу поняла что происходит вокруг.

– Элли, дурочка, зачем ты это сделала?! – сказал я, присев рядом с ней, – давай-ка потерпи немного, я самую малость обработаю раны и схожу вызову скорую…

– Нет. Никаких врачей, – тихо, но строго произнесла она, – я в порядке.

На глаза мне попался лежащий под её правой рукой маленький желтый бокскаттер в пластиковом зеленом корпусе. Отдельный повод для беспокойства добавил мне её выбор лезвия! Она взяла не лезвия для станка которые я храню здесь же в ванной, не кухонный нож, а мой старый нож, который я использую для мелкой резьбы по дереву – сталь в таких ножах очень быстро покрывается коричневой ржавчиной, а это повышало риск заражения крови.

– Ты погрязнее лезвие не могла найти?! – не сдержав злость произнес я, – ты хочешь от заражения крови помереть?! Чем же это обработать?…

– Да помоги смыть и всё нормально будет… только никакой скорой.

Итак, я разложил на раковине всё что могло понадобиться, тщательно пропитал ватный диск перекисью водорода. Корка застывшей крови на правом бедре вся покрылась трещинками и из порезов медленно засочились капельки свежей крови. Несколько порезов были действительно очень глубокими, и в идеале нужно было отправить её в больницу чтобы наложить на них швы.

– Да не хочу я в больницу! Ну, будут уродливые шрамы и черт с ними! – несколько секунд она помолчала и вытерла слезы, которые вновь начали медленно скапливаться в уголках глаз, – я не хочу напрягать медиков из-за своей глупости, мне же рубцы и будут напоминанием.

Пока я не осмеливался задавать вопросы и принялся, не теряя времени, заканчивать все процедуры. Мне пришлось пересадить Элли поближе к свету, и мой взгляд вновь упал на лужу крови – кровопотеря была не очень опасная для здоровья, обычный здоровый донор крови может отдать чуть ли не пинту крови, здесь же на мой взгляд растеклась примерно средняя чашечка, но Элли была миниатюрной и хрупкой, да и к тому же нервно истощена, поэтому неудивительно что она периодически проваливалась в бессознательное состояние. В тишине можно было расслышать как шипит на ватных дисках кровь, смешиваясь с перекисью водорода. Тёмная корка была удалена и, дав коже подсохнуть несколько минут, я начал наклеивать на порезы полосы пластыря и оборачивать бедро бинтом, то же самое я проделал и с левой рукой, порезы на ней были глубокие, но нанесены на внешней стороне и не задели вены и крупные сосуды. Пока я обрабатывал раны на руке, бинты на бедре начали пропитываться свежей кровью в местах где были нанесены самые глубокие порезы. Ровные вытянутые красные пятна напоминали косяк рыбешек, дружно плывущих в одном направлении по белоснежной глади бинта. На следующий день Элли одела черные обтягивающие джинсы и вечером мне вновь пришлось колдовать над её ногой с перекисью водорода, так как за день кровь медленно продолжала сочиться из глубоких ран и джинсовая ткань намертво прилипла к бинтам.

Конечно я уже видел у неё на бедрах старые шрамы. Она говорила что те порезы она нанесла в тот год, когда вышла из комы. С тех пор они успели затянутся полностью, побелели, став на полтона светлее основного цвета кожи и были практически не видны, и я уверен что когда мы были на пляже, остальные ребята не смогли разглядеть у неё эти шрамы.

Она сидела на полу, прикрыв глаза, и была полностью погружена в свои мысли.

– Давай, я помогу тебе встать, – я вывел её из ванной комнаты за руку, каждый шаг отдавался у неё в бедре жгучей болью. Наши босые ноги сошли с холодной плитки на деревянный пол, я поднял её на руки, отнес в комнату, и затем уложил в кровать, – Элли, милая, может, расскажешь мне что с тобой случилось?

Она только закусила губу и молчала. Я сел рядом и начал гладить её по волосам, до конца не понимая в каком она сейчас настроении – может, она вообще захочет оттолкнуть меня, но к удивлению, она обвила мою шею руками и положила голову мне на плечо, и я всем телом почувствовал как она беззвучно всхлипывает. Возможно, мы поступили неправильно, когда решили что она не пойдет на похороны, возможно, ей всё-таки нужно было попрощаться с Томасом. И даже если бы на кладбище с ней случилась истерика, то она хоть была бы у меня на виду.

– Прости, что оставил тебя одну, – тихо прошептал я ей на ухо, – это из-за похорон? – в ответ я ничего не услышал кроме тихих всхлипываний, – Элли, я люблю тебя, неужели ты считаешь что со мной нельзя поделиться своими переживаниями, поведать что тебя гложет? Неужели ты думаешь что я тебя не пойму?

Элли чуть отстранилась от меня, но оставила ладони на моих плечах, подняла на меня свои измученные несколькими часами рыданий розоватые глаза.

– Сказали… мне… – она сама почувствовала что очередная истерика была на подходе и на одном дыхании, собравшись с силами, произнесла, – они сказали, что больше не хотят играть со мной, и вообще видеть меня не хотят… – и, договорив эту фразу, она вновь залилась слезами.

– Кто тебе это сказал? – спросил я, хотя уже предполагал каким будет ответ.

– Эль… Эльфы, они приходили и сказали что мне было явлено видение, а я не смогла ничего изменить. Сказали, что я много говорю о них, слишком много, и поэтому мне никто не верит, и в итоге все вышло ещё хуже чем могло бы… – она перевела дыхание и небрежно стерла слезы с щек, – они сказали что если мы не будем видеться, это пойдёт мне на пользу.

– Элли, не плачь, – признаюсь, я не знал как её утешать, ведь я отчасти был согласен что Элли пойдёт на пользу отдохнуть от своих эльфов, неважно реальны они или нет, но я побоялся произносить это в слух, так как боялся этим только усилить истерику, – не переживай, я уверен что они не сердятся на тебя на самом деле. Зачем ты так себя изрезала?

– Они должны знать, что я признаю свою вину… – в комнате повисло молчание.

– Но твоей вины ни в чем нет, пойми это. Дождь пошел не по твоей вине, грузовик занесло не по твоей вине, и не ты отстегнула ремень безопасности в автомобиле Томаса.

– Но я должна была хранить всё что я знаю о скрытом народе в тайне! Тогда меня бы никто не считал сумасшедшей… я рассказала об этом после комы родителям и нескольким подругам, и вот у меня уже нет подруг, а родители тащат к психологу. Я так надеялась что девочка, гадающая на таро поверит мне, но даже Сенга считает меня спятившей, – она отдышалась, набрала в грудь воздуха, и уставшим голосом продолжила, – ведь если бы я не рассказывала кучу невероятных историй про то, что иногда у холма слышу и вижу эльфов, то к моим словам про двойника наверняка бы прислушались… А ведь мне казалось что моя жизнь только начала налаживаться и детство, полное одиночества закончилось, но теперь меня даже Сенга ненавидит, а я, как последняя мразь, испугалась её и даже не пришла проститься с Томасом, – еле разборчиво сквозь всхлипывания затараторила она.

– Мы все сейчас расстроены, и я уверен что Сенга наверняка ещё сама пожалеет обо всём что она сказала, просто нам всем нужно время чтобы прийти в себя.

– Ты правда любишь меня? – кажется она только что услышала фразу, которую я произнес в самом начале нашего разговора.

– Правда, – я улыбнулся и начал целовать её щеки, собирая губами горячие соленые слезы, на лице у Элли промелькнула нежная улыбка, но через секунду её лицо вновь приняло серьезное выражение.

– Тогда скажи, ты мне веришь, хоть самую малость? – её голос дрожал от волнения, – если ты меня считаешь лгуньей или сумасшедшей, то лучше сразу укажи мне на дверь. Всё не могло быть так хорошо… – начала она будто уже получила от меня неутешительный ответ.

– Во всё это верится с трудом, но я тебе верю. Всё хорошо. Хочешь, завтра вдвоем съездим навестим Томаса и ты с ним попрощаешься. Пожалуйста, только не волнуйся, ты ни в чем не виновата. Прости, что оставил тебя одну.

– Я так рада что ты хоть чуточку, но веришь… если я постараюсь, то даже смогу показать тебе их. Но пока может и правда лучше не навязываться им, – её голос постепенно становился всё спокойнее, а интонации более рассудительными, – да, давай съездим, только с утра я зайду к родителям, соберу в саду букетик цветов.

– Хорошо, а пока ложись, я сбегаю приготовлю тебе что-нибудь поесть.

– Я не хочу…

– Но для поправки самочувствия надо, – я быстро спустился вниз, поставил чайник, вымыл фруктов, достал печенье и конфеты. Конечно, по-хорошему после потери крови нужен ужин посытнее, но я не хотел оставлять Элли одну надолго, поэтому отказался от идеи готовить полноценный горячий ужин. На полочках с чаем я начал перебирать разноцветные коробочки, нашел два вида успокоительного чая – один, индийский на лечебных травах, мне подарила Сенга, другой, экзотический, уже не помню откуда привезла моя подруга-путешественница Ксения. Какой выбрать, или смешать оба? индийский был на вкус слишком специфическим и поэтому мой выбор пал на второй вариант. Я сервировал любимый антикварный серебряный поднос и пошел обратно к Элли.

Пока я заваривал чай, она уже уснула. Я обошел кровать кругом и тихо поставил поднос на маленький столик.

– Элли, ты спишь? – она положила ладони под голову и её лицо казалось умиротворенным, истерика и потеря крови полностью вымотали её, – может, попьем чаю и немного подкрепимся перед сном?

– Сплю, – получил я запоздалый ответ, и она чуть приоткрыла глаза, – я же сказала что не хочу есть. Оставь чай и печенье на столике, мне хватит чтобы фойсоном напитаться. И не засиживайся, ложись ко мне пораньше, – она забыла что её разговоры про питание нематериальной сущностью пищи меньше всего внушали мне доверия, но сегодня я не стал с ней спорить по этому поводу.

XVI

Раны Элли быстро затягивались, на месте кровоточащих порезов вскоре выросла новая нежно розовая кожа, чуть вздувшаяся келоидными рубцами. Но если кожа заживала на глазах, то душа требовала или больше времени на исцеление, или помощи какого-то чудесного лекарственного средства. После прогулки, во время который мы вырезали на камне руны, наша компания больше не собиралась. И если с Полом мы пару раз виделись, то Сенга замкнулась в себе и, кажется, не хотела ни с кем разговаривать. Один раз я заходил к ней в гости, это оказалось даже проще, чем дозвониться. Вот только общение не складывалось должным образом.

Как-то я возвращался домой к обеду. В тот день мы с Полом решили встретиться в нашем пабе пораньше, солнечное утро и прохладный ветер идеально располагали к тому чтобы полюбоваться солнцем через цветное стекло паба, а вернувшись домой, побыть наедине самим с собой в саду. Конечно мы встретились не только для того чтобы пропустить по паре кружечек, но и обсудить новые совместные планы в работе над переводами.

– Как ты быстро вернулся, – Элли вышла мне навстречу как только я закрыл за собой входную дверь, – уже наговорились? – спросила она и поцеловала меня в щеку.

– Да, всё что хотели обсудили, ну может посидели и недолго, но хоть увиделись и то хорошо.

– Сенга совсем замкнулась в себе?

– Похоже на то, надо что-то делать, иначе она изведет себя.

Мы отправились в гостиную и только я начал рассказывать какие любопытные работы, только и ждущие нашего перевода, нашел Пол, в дверь постучали, быстрые короткие удары повторились несколько раз. Меня поразила реакция Элли – она быстро вскочила с дивана и побежала открывать.

– Это ко мне! – только и сказала она.

Дверь распахнулась и через порог переступил высокий светловолосый парень в серой кофте-кенгурухе с тёмно-синей «почтальонской» сумкой, перекинутой через плечо. Он поздоровался с Элли и полез доставать что-то из глубин сумки, в свою очередь Элли достала из заднего кармана джинсов кошелек и отдала парню несколько заранее приготовленных купюр. Я узнал его, это был помощник нашего аптекаря. Он достал из сумки бумажный пакет, в котором позвякивало что-то стеклянное. Элли взяла пакет, осмотрела содержимое, поблагодарила нашего нежданного гостя и он стремительно удалился.

Казалось, Элли радуется своему пакету словно ребенок, которому на Рождество вручили коробку с подарком.

– Это был помощник аптекаря? – с подозрением спросил я.

– Да, я попросила его кое-что изготовить и принести, – ответила она украдкой поглядывая внутрь пакета.

– И что это такое он принес?

– Да так, попросила его изготовить несколько препаратов из растений, – кажется мой подозрительный тон голоса немного испортил её праздничное настроение.

– Ты только вчера критиковала меня что я выпиваю много вина за обедом и перед сном, а сегодня ты приглашаешь в дом моей тёти наркокурьера?!

– Чёрт, да я же говорю – вытяжки из некоторых растений, да, я попросила его изготовить их так как у меня нет навыков и оборудования. А попросила доставить на дом потому что он изготовил это не как аптечный заказ, и в аптеке могли возникнуть вопросы, если бы я пришла непонятно за чем.

– А что за растения хоть?

– Да ничего особенного – мандрагора, болиголов, ну и белладонны немножко…

– Ты издеваешься? Зачем ты заказала целую кучу чистого яда?! Может, там ещё и волчий корень у тебя припрятан?!

– Да не заводить ты так! Помнишь, я зачитывала тебе статью про удачные повторения некоторых поздних колдовских рецептов? Так вот, я решила: почему бы мне самой опыт не провести? Ты что, думаешь, что я сейчас пойду смешаю из этого коктейль и выпью? И я не ненормальная, чтобы употреблять аконит.

– Ты всерьез собралась готовить волшебные мази?

– Я порой тебе удивляюсь – ты часто говоришь о помешанности современного человека на рациональном мышлении, а самого шокирует что я хочу попробовать себя в традиционном ремесле.

– Извини, но ты только недавно перестала носить повязки, которые я тебе периодически обновлял. И порой мне кажется что ты просто хочешь навредить своему здоровью. А теперь ты средь бела дня при мне приобретаешь какие-то яды.

– Господи… да не хотела я навредить своему здоровью, я должна была как-то снять стресс.

– Можно было взять дедовское ружье и отправиться пострелять по мишеням куда-нибудь подальше, – сам я занимался этим крайне редко, так как не хотел чтобы меня видели с ружьем за спиной. Много лет назад у дедушки одно уже конфисковали, поэтому я хранил в тайне что у тети на чердаке хранится ружье, и крайне редко я рисковал доставать его из укрытия, – отличная эмоциональная разрядка, а уж кожу на плече ободрало бы отдачей будь здоров. Уж лучше это, чем калечить себя ржавым бокскаттером.

– Извини конечно, ты самый понимающий парень, кого я встречала, но здесь ты меня немного недопонимаешь. Злость от увольнения можно снять стрельбой по тарелочкам, но злость на саму себя такими отвлекающими маневрами не победить, нужно скорее наказать себя и после одного из порезов из груди вырывается тихий и глубокий вздох облегчения, что-то внутри тебя говорит: «ты достаточно наказана», и можно жить дальше… И в этом нет ничего суицидального.

Самоповреждение как часть траура, было известно с древних времен, возможно, в тот вечер я увидел отголоски древности в поведении Элли.

– Хорошо, но может, я возьму пока эти бутылочки и уберу до лучших времен, пока этот траурный туман, в котором мы сейчас живем, не рассеется? Ты же знаешь что яд может быть поопаснее лезвий.

– Чёрт! Да не собираюсь я травиться. Хватит ходить вокруг да около, мне сдается, что ты подозреваешь меня в том, что я не нанесла себе смертельные повреждения из страха боли или еще чего, а теперь выбрала средство которое статистически более предпочтительно у женщин, решающих совершить самоубийство?!

– Ты сама прекрасно понимаешь как выглядит это со стороны.

– Если ты так волнуешься, то я могу пообещать что не буду ни с чем экспериментировать, пока тебя нет дома. Ну, поначалу я конечно хочу испытать на себе, употребляя буквально по парочке капель.

– А ладно, если ты так хочешь, то пожалуйста, только на меня не пеняй, если скорая откачать не успеет. И спрячь всё это понадежнее, а то вдруг ещё кошка нанюхается.

– Можно я для этих целей займу вашу пустующую кладовку?

– Можно, но скажи какого результата ты хочешь добиться? Физического полета? Или психического, или ещё чего-то? Я так понимаю, это та последняя книга что ты читала вдохновила тебя на эксперименты? Ты же помнишь, по рецептам удалось повторить в лабораторных условиях это зелье полета, но без ритуальной правильной направленности эффект далек от описанного в средневековых источниках.

– Да, вдохновила та самая книга. Но я не ведьмовскую мазь делать хочу, а нечто менее попсовое, но ты скоро все узнаешь, – и она таинственно улыбнулась, прижимая к груди пакет с бутылочками, – мне приятно что ты считаешь меня фантазеркой, но неужели ты думаешь что я хочу на метле подняться в воздух? – и по гостиной разнесся её задорный смех.

– Элли, Элли, я уже вообще не знаю что думать, – меня просто обескураживало с какой лёгкостью она говорила про эксперименты с ядовитыми растениями, будто речь шла о курении сигарет не затягиваясь, – ты мне скажи, как я твоим родителям буду в глаза смотреть, когда у меня дома найдут твой молодой красивый труп?

– То есть, тебя волнует только это? – спросила она неоправданно веселым тоном, – начнём с того что у родителей есть ещё младший брат, у которого есть все шансы чего-то добиться в жизни. Но я думала, что ты больше боишься потерять меня, чем отвечать перед моими родителями!

– Что ты говоришь? Можно подумать, ты ничего не добилась? То, что я не хочу тебя терять, это само собой разумеется, но, кажется, ты просто испытываешь меня, а я не знаю какой реакции ты от меня ждешь.

– Начнем с того, что у него нормальные глаза. Конечно, я знаю что тебе мои очень нравятся, и ты от них восторге, но это не просто орган зрения, это символ. Да, они мечтали что дочь перебесится, оставит собирание цветов на эльфийских холмах и возьмется за учебу, но я продолжала витать в облаках… и тут бац! И вот я уже полуживая коматозница, потом я формальная второгодница что, возможно, ещё хуже. Брата моего теперь воспитывают так, чтобы он был настроен на успех, ставят ему какие-то грандиозные цели. Они конечно рады, что в этом году у меня появились друзья, но они мечтали чтобы я подружилась с кем-то современным, целеустремленным, кто заглядывает в будущее не с мыслями об апокалипсисе, реальном или метафорическом, а с мыслями вроде «куда бы вложить средства?».

Она села рядом со мной, взяла за руку и направила свой взор на меня. Ток пробежал по всему телу и в голове всплыли иллюстрации из алхимической книги, вроде тех что печатают в учебниках по оптике, но взывающие к таким терминам как «душа» – мужчина и женщина, взаимно находящие друг в друге образы изначальных людей, и транслирующие свой образ в сознание любимого через глаза. Глаза тут просто символ, их можно и закрыть, а ощущение останется.

«Ты же не предашь меня, не отправишь к врачам» – услышал я в голове голос Элли, это не была телепатия, просто моё воображение разыгралось, опьяненное ореолом таинственности, который она излучала. Совсем недавно я думал что скорее иду на уступки своим друзьям, согласившись познакомиться с одинокой девушкой, мне казалось что я полностью контролирую ситуацию и лишь из вежливости скрашиваю одиночество таинственной незнакомки, но не успел и я глазом моргнуть, как её тайна покорила меня, выбив почву из-под ног.

– Ладно, пойду уберу всё это в кладовку, – сказала Элли и легко и бесшумно влетала вверх по лестнице, спеша оборудовать лабораторию в кладовке. Раньше я хотел устроить там фотолабораторию, и поэтому мы с тётей уже давно полностью освободили её от всевозможного хлама. Многое выкинули, а вот старые дедовские инструменты я отчистил от ржавчины и перенес поближе к основному рабочему месту. Сейчас там хранилось только несколько коробок со старыми вещами, да на самой высокой полке лежали тщательно завернутое ружье и патроны к нему в коробке от фотоаппарата. План с фотолабораторией провалился. Кажется, я очень сильно переоценил свои возможности, и в итоге пришел к выводу, что лучше я буду тратить время на дорогу в город, чтобы сдать плёнку в проявку, а затем получать снимки, чем тратить нервные клетки, стоя под красной лампой.

От размышлений меня отвлек телефонный звонок.

– Дружище, не отвлекаю? – услышал я голос Пола на другом конце провода, – или потом перезвонить?

– Да ты же знаешь что ничем глобальным я не занят.

– Я тут подумал что славно посидели в пабе, впереди ещё весь вечер. И мы неприлично долго не виделись, в смысле все вместе. А Элли я уже кажется сто лет не видел.

– Да, ты знаешь, и правда будто вечность прошла, может зайдешь к нам сегодня?

– Можно, но я звоню чтобы позвать вас к себе, я уже стол сервировал почти, – ответил Пол, – Элли не занята сегодня?

– Занята, но не особо, – пожалуй, оборудование колдовской лаборатории может денек подождать, решил я за неё, – а не виделись мы и правда очень давно, с учетом того что особых дел пока нет.

– Прекрасно, – тогда подтягивайтесь ко мне, с нетерпением жду вас.

Мы пришли к Полу около пяти часов дня. Сегодня он впервые за долгое время был в хорошем расположении духа, искренне улыбался и крепко обнял нас, как только мы переступили порог. Затем он провел нас в свою комнату. Один стол, как всегда, был заставлен книгами, а второй микросхемами и электронными клавишами, поэтому к нашему приходу он достал сервировочный столик на маленьких, тихо скрипящих колесиках. Он поставил вазу с фруктами и нашинковал парочку салатов – готовить Пол не любил, особенно когда для этого приходилось много времени стоять у плиты, зато он компенсировал свою нелюбовь к готовке прекрасными винами, которые и были центральной частью ужина.

– Уж строго меня не судите, но я как всегда, – сказал Пол, кивая в сторону сервировочного столика.

– Да ладно, мы же не за едой сюда пришли, а пообщаться.

Осушив первый бокал, Элли попросила разрешения осмотреть комнату Пола. До этого она была у него всего пару раз, но изучить окружающее пространство так и не решалась.

– Конечно, чувствуй себя как дома, – добродушно ответил Пол и вновь наполнил бокалы. Он встал с кресла и ненадолго отлучился к полочке, где стояла подставка с кассетами, – почему бы не послушать музыку? Вы не против? – конечно, мы не были против, и он вставил выбранную кассету в магнитофон, и вступительное интро из нарезки обрывок фраз под нехитрый ритм с триумфальным грохотом обрушилось на комнату, Пол резко прокрутил колесико громкости до такого уровня, чтобы мы могли наслаждаться и музыкой и беседой. Довольно необычный выбор музыки – обычно Пол предпочитал электронную музыку «берлинской школы» с неторопливым, близким к классике звучанием, с композициями по полчаса, но сегодня он остановился на психоделических гипнотических пульсациях. К концу кассеты, после ещё нескольких бокалов вина повеселевшая Элли плавно двигалась под музыку и подпевала звучащему из динамиков мужскому голосу, переходящему в тихое рычание, который нашептывал про безумства, творящиеся во владениях любви. Когда кассета закончилась, Пол поставил мою любимую пластинку пионера психофолка Марка Фрая.

– Я в прошлый раз не обратила внимание на твою коллекцию, – сказала Элли, не отрывая глаз от маленьких фигурок, стоящих на полке. Некоторые из них можно было разглядеть с другого конца комнаты, несколько фигурок рыцарей и викингов были всего в шестнадцать раз меньше человеческого роста. Но большинство из них были меньше своих реальных прототипов почти в сто раз, и танки не превышали размером спичечный коробок, – и ты сам их раскрашивал?

– Да, и собирал, и красил. Прокаливал песок для диорам на сковороде, и так далее, – ответил Пол, – со школы этим хобби так и не переболел.

– Да и не стоит, очень впечатляет! – несколько раскрашенных моделей Элли видела и у меня на полках, но за такие масштабы я не рисковал браться, сосредоточенность Пола в раскрашивании фигурок меня восхищала, и я и Сенга постоянно уговаривали его попробовать взять в руки кисть для написания собственных картин, но он отмахивался, говоря что душа к занятиям живописи не лежит, – у тебя тут половина солдат и танков немецкие, – с легким удивлением и нотками подозрения заметила Элли.

– Тебя это удивляет? – спросил Пол заметив странные нотки в её голосе.

– Да не особо, – Элли смутилась, поняв что направила разговор не в то русло, – просто непривычно, такое обычно в магазине игрушек и не встретишь.

– Вот именно, – сказал Пол, радуясь её замечанию, – я думаю, ты в детстве играла в куклы, а не в солдатики?

– Конечно, скажу больше, я даже сама делала кукол из соломы и цветов, – при воспоминании о беззаботном детстве, лицо Элли озарила нежная улыбка, она сделала глоток сладкого вина и ещё несколько секунд витала в своих мыслях, – мой брат конечно играл.

– И солдатики-то у него наверно только британские были? – задал вопрос Томас.

– Нашел что спрашивать у девочки! Ну, они без флагов, как правило, по форме и каскам вроде на британских или на американских солдат похожи, насколько я могу судить по фильмам, конечно.

– Вот и я играл только с британскими солдатиками в детстве, а потом понял что их врагов можно было крайне редко встретить на полках в магазинах игрушек. Когда парни играют, то роли негативные обязательно кому-то да выпадут, без этого нельзя. Но ненавистную самому себе роль сыграть нужно, в следующей игре, как в следующей жизни, тебе воздастся и достанется роль благородная. А индустрия игрушек это купирует, но не будешь же ты из пьесы убирать злодея? Конечно нет. Производители игрушек обезличивают врага, искажают его образ и обесчеловечивают, а они такие же герои этой драмы. В общем, это не просто диорамы, я воспринимаю это как визуальное либретто к величайшей трагедии двадцатого века. Её можно сравнить с шекспировским «Гамлетом» – безумие, убийства, притворство, двойная игра, и никакого хэппи-энда! Но одноклассники думали что половина моей военной техники немецкая, так как сам я немец и очень им симпатизирую. Звучит смешно, ведь на две трети я всё-таки кельт.

– Да, кажется, я поняла твою мысль, – сказала Элли, – а этот танк мне даже кажется красивым.

– Это один из моих любимых, чехословацкая техника, там дальше такой же, но раскрашенный для зимы, – сказал Пол и задумался, – а ведь вот и лето уже прошло, и, глазом моргнуть не успеем, а там и зима.

– Странное лето вышло, – сказал я и сделал глоток вина, мой взгляд направился в сторону окна. Окна комнаты выходили не на деревенскую дорогу, а в сторону полей с сочной короткой травой, которая вскоре сменится сухой желтизной, а та, в свою очередь, сменится ослепительной сединой, простирающейся до самого горизонта, – весна и начало лета пролетели в веселье, незаметно, словно мгновение, и сейчас ускользает как песок сквозь пальцы, затуманивая разум своим унынием…

– Вот про уныние я и хотел поговорить, – начал Пол, – конечно, я сам до сих пор скорблю. Я тревожусь за его душу, ищу утешения в молитве. Я ставлю свечи в церкви, ты сжигаешь в огне благовония, но все мы ищем утешения. А Сенга просто погружается в уныние, и я очень за неё волнуюсь.

– Ты видишься с ней? – спросил я, – мне всего один раз удалось с ней увидится.

– Мне удалось пообщаться с ней чуть побольше, – ответил Пол, – но не намного.

– Скажи, – сказала Элли, и в комнате повисла пауза, – она всё ещё ненавидит меня?

– Мне кажется, она начала остывать, – сказал Пол, – от Сорли ты и так знаешь что поначалу она вообще в припадках ярости грозилась убить тебя. Но это она, конечно, несерьезно, это эмоции. Её чувства очень спутались. Мне кажется, она побаивается тебя.

– Но почему? Я же говорила что я просто увидела и всё! Я же ничего не наколдовывала, – в голосе Элли чередовались грусть и возмущение.

– Да, я это знаю. Я с самого начала тебе поверил. А для не верившей Сенги в итоге это всё обернулось сильнейшим шоком.

– Ты правда в меня верил? – спросила Элли.

– Я склонен доверять таким вещам и таким видениям, – сказал Пол, – в наше время двойник это просто часть романтической литературы, и мало кто воспринимает такие рассказы всерьез. Тем более, сейчас везде зеркала и зеркальные витрины – никого двойником не удивишь. Но не зря же рассказы о двойниках появились задолго до появления готической литературы.

– Без сомнения, в череде описаний призраков и волшебных существ, двойники одно из самых необычных явлений, – добавил я, – копыта вывернутые в обратную сторону, хвосты, и различные нечеловеческие уродства – весь спектр самых невообразимых пугающих образов, и среди них двойник живого человека. Казалось бы, нечто родное что можно встретить в мире, населенном волшебными существами, и при этом, пожалуй, самое страшное и бескомпромиссное предзнаменование.

– Да, жаль только Томас был человеком совсем не суеверным, – подытожил Пол.

– Если ты увидишь когда-нибудь и моего двойника, – обратился я к Элли, – то обязательно расскажи, или нет, не рассказывай, пусть сюрприз будет, не знаю…

– Да, я совсем забыл о чем хотел с вами поговорить, – сказал Пол, – я начал с того что нельзя впадать в откровенное уныние, а именно этим мы и занимаемся. В общем, нам нужно встряхнуться, развлечься, как в старые времена. Думаю, нам надо собраться и съездить на фестиваль и обязательно вытащить Сенгу.

– На какой фестиваль? У нас вроде ничего не намечается, – и я начал перебирать в памяти все возможные предстоящие события.

– Будет фестиваль в честь святого Михаила, – сказал Пол.

– У нас? Служба не особо тянет на фестиваль, – или я не в курсе событий?

– Да, очевидно не в курсе, энтузиасты решили устроить фестиваль как в старые добрые времена, парочка организаторов являются прихожанами моей церкви.

– И ты молчал? – возмутился я.

– Ну, ходил бы в церковь, был бы в курсе, – ответил Пол.

– Зачем мне туда ходить, если туда ходишь ты. Когда там происходит что-то интересное, ты мне всегда рассказываешь, – ответил я, – тем более, иногда я хожу туда на органные концерты или послушать хор. Заманивать меня в церковь новостями не самый удачный ход, есть вещи и позаманчивее, хотя бы церковное вино, – и я поднял свой бокал, – ты же знаешь что я компенсирую визиты в церковь общением с природой, всё тоже самое можно найти вне стен храма, – и процитировал строчки:

Отчего мох растёт на север лицом?

Он скучает по родине древней.

И грибы разрослись священным кольцом,

словно каменный круг в моей милой деревне.

Я раскрою вам скрытые тайны природы:

Как улитки присосками строили храмы,

Про шмелей, что в свои собирались приходы,

Про соборы, которые стоят кораллы.

– Да, я понял твою мысль, ты хотел начать полемику о том, что наши храмы строились по аналогии с языческими, а те в свою очередь строились или даже просто размечались на местности в согласии с движением небесных тел и с ритмами природы. Ладно, я это не отрицаю, но зачем цитировать Козака, уж по мне не самый лучший выбор. Откровенно говоря, этот его стих уже что-то слишком за гранью моего понимания. Мне от него вообще не по себе.

– Ну, не знаю, мне эти строчки просто нравятся и всё, – ответил я.

– Ладно, ладно, дружище, моя очередная попытка не удалась, – засмеялся Пол.

– Мы опять отвлеклись на твою агитацию, – вернулся я к предыдущей теме, – а где фестиваль будет проходить и что за программа?

– Если ничего не изменится, то будет проходить в окрестностях города, на природе, поближе к морю. Будет несколько команд из разных деревень и, само собой, из города, так что решили найти место чтобы всем было удобно.

– Команды? – переспросила Элли, – будут танцы?

– Да, не одна команда, будут и танцы и пьесы, мистерии и угощения, игры и ряженые.

– Звучит многообещающе, а ряженых я давно не видел на фестивалях. Надо будет обязательно взять камеру и поснимать!

– Программа и правда знатная, надо уже начинать думать что бы одеть, – сказала Элли.

– Я знал, что идея вам понравится! – радостно произнес Пол, – но, главная проблема – как вытащить Сенгу вместе с нами? Вот уже осень началась, а она так и сидит дома. Ладно, не вышла она на работу, меня больше пугает что она на танцы не ездит, а ведь у них уже должны были начаться занятия. Про то что она ни с кем не хочет видеться, я вообще молчу.

– Это и правда нехорошо, – подытожил я.

– Но, если у нас задача вытащить Сенгу из дома, – начала Элли, – то, может, мне тогда лучше вообще не ехать, вдруг она из-за меня не захочет поехать на праздник?

– Нет, в этом весь смысл, – ответил Пол, – должны поехать все!

XVII

По календарю осень уже наступила, но традиционно начало осени в наших краях отмечали на месяц позже остальных. Циферки на календаре это одно, а деревенская жизнь проходит в своём ритме.

Тут и там, словно седина в бороде, в траве начали появляться желтые травинки, а в идеальную зелень деревьев закрались алые и оранжевые пятнышки. Световой день все уменьшался, а ветер становился холоднее и холоднее.

Пол провел поистине колоссальную дипломатическую работу и не только уговорил Сенгу ехать с нами, но и пришел к ней домой в гости с Элли, официально они даже не были в ссоре, но напряжение между девушками оставалось.

Теперь девчонок больше всего волновал вопрос что одеть на праздник. У Сенги было традиционное шотландское платье для исполнения народных танцев, и она решила идти в нем. Элли не хотела отставать от подруги, но из подходящего случаю у неё была только неклассическая укороченная юбка. Как правило, когда одна из подруг решает прийти на праздник в таком же наряде, что и вторая, то это становится настоящей трагедией. Однако, это не касается платьев традиционных, здесь это совершенно естественно, хотя дополнять платья одинаковыми застёжками было бы уже странно.

Сондра предложила дочери своё платье, Элли оно было чуть свободно в талии, и её мама была чуть повыше ростом, поэтому рукава и низ юбки были длинноваты, а заниматься переделкой Элли было неохота. Пересматривая старый семейный фотоальбом, я обратил внимание на фотографии тёти и дяди сделанные на деревенском празднике много лет назад – моя тетя была невысокого роста и в молодости фигура у неё была совсем как у Элли. Тогда я созвонился с ней и поинтересовался, живо ли ещё то самое платье. Тётю очень обрадовал мой интерес и она ответила что мечтает на рождество увидеть мою девушку в этом платье.

Подходя к старому черному сундуку я испытывал трепет, будто ищу сокровища, а не старое платье. На удивление, оно сохранилось превосходно. Элли его примерила, и моё сердце на минуту замерло от восхищения. В повседневной жизни со своим стилем в одежде, с многочисленными татуировками на руках и ногах я, конечно, не выглядел как крестьянин девятнадцатого века и поэтому со стороны, наверное, мало кто мог предположить насколько меня восхищают красивые девушки в народных костюмах.

Белая длинная блуза, словно морская пена легла на её светлую кожу, настолько невесомой и воздушной казалась ткань. Какая мелочь – старое платье оказалось ей впору, но это наполнило её глаза искренним счастливым блеском, она закружилась передо мной в импровизированном танце, пышные рукава сужались на её хрупких запястьях, отчего её руки с тонкими пальцами казались ещё изящнее, тень от кружевного волана ложилась на ладонь, и неизведанная магия женского платья так и притягивала мои губы прикоснуться к этой нежной ручке. Самый обычный воротник без украшений приковал мой взгляд тем как он лег на острые, чуть выпирающие ключицы. Из-под длинной юбки из тартана приглушенного фиолетового цвета стеснительно выглядывали острые носы черных туфелек. С плеч спадал не заколотый плед арисайд, свисающий чуть ниже колен, сделанный из такого же тартана что и юбка.

– Не очень смешно я в нём смотрюсь? – спросила Элли, когда перестала кружиться и остановилась, поправляя растрепавшиеся волосы.

– Ты смотришься великолепно! Сшито будто по твоим меркам, ты похожа на гостью из другой эпохи! Пороюсь ещё в сундуке, может найду фибулу для арисайда.

Кроме фибулы мне удалось найти узкий ремешок с бронзовой пряжкой и накладками. Конечно, он не был традиционным элементом крестьянской одежды, скорее весь костюм был романтичной интерпретацией женского наряда с картин XVIII-XIX веков. После первой мировой войны и промышленной революции сам народный костюм начал осмысляться абсолютно иначе, и в то время как одни женщины отходили от народного в сторону универсального, другие, наоборот, обращались к древним временам, одеваясь на праздники в платья знатных шотландских дам. И с начала нашего века поменялось само отношение к костюму, сейчас никого уже не удивить вольными интерпретациями. Когда Элли застегнула ремешок поверх пышной юбки, её талия стала казаться ещё более тонкой, такой фигуре могли бы позавидовать знатные дамы далеких времен, которые истязали себя жесткими тугими корсетами.

– Я немного похожу в нём по дому, чтобы привыкнуть, – сказала Элли и, придерживая кончиками пальцев длинную юбку, поднялась по лестнице наверх. Вот она – девушка, сошедшая со страниц шотландских писателей-романтиков, только стереотипная знатная девушка поднялась бы на верхний этаж усадьбы, чтобы почитать роман в мерцании свечей, а Элли по дороге в комнату заскочила в кладовую, где в свете изредка мигающей лампы она стучала пестиком, разбивая в пыль сушеные травы и смешивала соки растений. Про столь необычное хобби я конечно не рассказывал своим родителям и тёте, в идеале надо будет попросить Элли временно свернуть свою лабораторию, когда мои родственники соберутся здесь на рождество и, конечно, захотят познакомиться с ней.

Пока Элли подбирала наверху сережки и бусы или подвеску к платью, я подготовил заранее свой праздничный костюм – в честь выхода в свет я достал килт из тартана местности, который из-за неудачной стирки сильно потемнел и теперь стал тёмно-синим, черную сорочку и черный шерстяной пиджак и, следуя логике, остановил свой выбор на белом галстуке. Мне очень хотелось поснимать на камеру, поэтому с огромным трудом мне удалось поместить один фотоаппарат в поясную сумку спорран, а чехол со вторым фотоаппаратом я пристегнул на пояс. Сам я был фотолюбителем и камеры у меня были так же любительские: два компактных фотоаппарата, один из которых был снабжен широкоугольным объективом.

Накануне праздника мы легли спать пораньше, хотя особой бодрости сон нам не принес, так как пришлось вставать ещё до рассвета, для того чтобы успеть к самому началу фестиваля. Пока я готовил кофе, сонная Элли одевала платье и наносила скромный макияж – немного подвела глаза карандашом и нанесла тушь для ресниц. Больше всего была удивлена моя кошка Эдит, которая не могла понять почему я встал ночью, чтобы насыпать ей корма с запасом сразу на целый день.

Мы быстро перекусили несколькими бутербродами и, допив кофе, побежали на улицу, где нас уже ждал автомобиль Пола – старый подержанный Jaguar цвета слоновой кости. На заднем сидении сидела Сенга, одетая в платье наподобие того что было на Элли только перевязь из тартана была из красноватого родового тартана. Элли села на заднее сидение рядом с подругой и они даже ради приличия обменяли поцелуями в щеку, хотя отсутствие энтузиазма легко можно было объяснить тем, что нам всем пришлось подняться с постелей ночью когда вся деревня ещё спала.

На самом деле мы могли бы поспать на час дольше. В этом честно признался Пол, как только мы тронулись с места. Но мы сами поручили ему организацию нашей поездки, поэтому для большей аутентичности праздника он решил что нужно посетить утреннее богослужение по дороге на фестиваль.

Наш путь проходил через непроглядную тьму, короткий отрезок дороги перед автомобилем освещал желтоватый свет фар. Смотреть на блестящий серый асфальт было скучно и я отвернулся к окну, где мой взгляд могла развлечь только темнота, я мог бы ещё поспать в дороге, но сон не шел, поэтому я повернул голову в сторону и наблюдал как свет фар изредка выхватывал из темноты яркие поздние цветы, растущие у дороги и темные камни, покрытые росой.

Наконец, с моей пассажирской стороны над горизонтом, за далекими холмами, появились первые солнечные лучи. Ослепительными прямыми линиями, как яркие нити проходили они через одноцветную ткань ночного тартана. Встречные автомобили были настолько редкими что проезжая некоторые участки дороги, где не портили вид стоящие вдоль неё телеграфные столбы и электронные вышки, можно было легко представить что мы попали в совершенно иное время, когда фестивали были не экзотикой, а естественной потребностью.

Желтый солнечный диск вступил в свои права, рассеянный свет лег на поверхность земли и можно было выключить фары. По обе стороны дороги лежали линии холмов и горных хребтов, абсолютно древние и практически неизменные, лишь зимой они меняли облик раньше всех, укрываясь белым пледом. Куда ни посмотри на линии горизонта вздымались эти синевато-серые гиганты, среди которых века назад возводили неприступные крепости. Многих крепостей уже давно нет, и ветер развеял последние песчинки их каменной кладки, но эти скалы, словно крепости, до сих пор скрывают за своими стенами девственное озеро или домик отшельника.

Мимо проплывали разноцветные поля. Одни были покрыты сочной зеленью, на них с рассветом фермеры выводили своих коров и овец, изредка на этих полях резвились лошади – черноглазые своенравные звери со времен древних кельтов остаются здесь нашими любимицами. Две тысячи лет назад они считались священными животными, позже их статус сильно пострадал, но они остались любимицами святого Михаила. И я сразу вспомнил какой сегодня день, ещё век назад в Шотландии в этот день проводили церемонии, которые должны были оберегать скот, в особенности лошадей от болезней. Интересно, бывают ли в этот день случаи одалживания коней как в стародавние времена? Веке в девятнадцатом было естественно украсть лошадь, чтобы отправиться на ней верхом в паломничество по святым местам, коих в округе хватало – от часовен до переименованных языческих алтарей, чьё происхождение было переписано в народном сознании. А по окончании короткого паломничества было принято возвращать лошадь хозяину. Меня радует что эти животные не до конца потеряли свой статус священных, один местный фермер, например, совместно со знакомыми врачами организовал небольшой центр, где проводят иппотерапию, которая, как говорят, помогает людям с травмами спины и детям с заболеваниями нервной системы. На мой взгляд, мы живем в страшные времена, когда мы разучились ценить окружающих. Мы не знаем за что ценить людей, а что уж говорить о животных! И мне кажется, это замечательно что вокруг лошадей до сих пор остается, пусть и тусклый, но всё-таки магический ореол.

Вдоль ограды бегал черный конь, чуть отдалившийся от своих собратьев. Он просто играл сам с собой, периодически подпрыгивая и бегая туда и обратно. Я попросил Пола на минутку остановить машину и, не выходя из авто, открыл окно и наполовину высунулся с фотоаппаратом. Конь подбежал чуть ближе к ограде, встряхнул головой, откидывая густую гриву, постоянно спадающую на один глаз. Одновременно с ним я поправил челку, заслонившую мне оптический видоискатель. Конь замер и пристально смотрел на нас, раздался тихий щелчок затвора, конь вновь встряхнул головой и стремительно понесся к своим друзьям, которые паслись неподалеку. Девушки на заднем сидении всю дорогу ехали, не проронив ни слова, но один вид лошадей, кажется, привел их в восторг и ещё несколько минут они с восхищением обсуждали красоту и грацию этих животных.

За полями, где паслись редкие овцы и кони, следовали дикие пустынные поля, не огороженные ни каменным забором, ни проволокой. На протяжении столетий они не принадлежали никому, кроме диких цветов, которые каждый год сплетали на этих полях бархатистые ковры из ярко-желтых и фиолетовых лепестков. Сейчас период цветения закончился, и редкие не осыпавшиеся цветы продолжали нести свой караул, уже не царствуя над всем полем, но образуя тонкую фиолетовую паутинку поверх увядающей зелени.

На другие же поля, огороженные от дороги формальными заборами, вышли фермеры собрать урожай. Сегодня для этой цели поистине идеальный день. Интересно, есть ли ещё девушки которые в этот день собирают морковь, чтобы вечером вручить в подарок любимому с лучшими пожеланиями? Но фермеров на полях было не так уж и много, большинство уже собрали весь урожай.

Мы провели в дороге всего полчаса, Пол вел очень аккуратно, не спеша. На самом деле он не особо любил сидеть за рулем, и раньше, если наша компания куда-то собиралась, то все садились в машину Томаса, который, наоборот, любил прокатиться с ветерком. Кроме того, мы двигались очень медленно из-за тумана, стелящегося по дороге. Путь был не очень дальний, но после нескольких часов сна дорога сильно утомила нас. Мы свернули на обочину, неподалеку от одиноко растущих диких яблонь, чтобы подышать воздухом, размять ноги и заодно полакомиться поздними зелеными яблоками. Девушки достали из машины флягу с водой, чтобы намыть несколько яблок, а Пол стоял опираясь на капот и оглядывался по сторонам. Слева от нас росли редкие деревья, но если двигаться от дороги в сторону невысоких холмов, то они попадались всё чаще, на вершине холма расположилась маленькая сосновая роща, а на другой стороне, за зеленым полем, начинались невысокие скалы. На этой обнаженной черной породе, наоборот, не росло ничего кроме мха. У подножия скалы стоял одинокий белый домик с соломенной крышей и маленькими окнами, наверно настоящий крестьянский заповедник.

Пол всё смотрел вверх и изредка вытягивал ладонь вперед, подозревая тучи в заговоре против праздника.

– Ты только посмотри, как низко висят тучи, – сказал он, – дождевые. Как бы они нам фестиваль не испортили!

– Я внутренним чутьём ощущаю что не испортят, будут висеть, но ливня не будет, – ответил я, внимательно изучая небо.

В своей черноте эти тяжелые, угрожающе нависшие тучи стремились своим цветом копировать ночное беззвездное небо. Хотели бы эти гиганты обрушиться на нас проливным дождем, наверно они уже сделали бы это до рассвета. Солнце ещё не до конца поднялось над линией горизонта, только оно показалось из-за холма, как тут же было накрыто почти непроницаемой тучей. Но стоит ему подняться повыше и засиять ближе к полудню в полную силу, мы увидим что тучи не состоят из тяжелого свинца, в них множество брешей, сквозь которые пробиваются тонкие солнечные лучи, сияющие ещё ярче, разливаясь множествами бликов в растворенной в воздухе влаге. В такие моменты мягкий свет, отражаясь от влажного воздуха, будто заполняет всё пространство и гигантские облака не мешают солнцу посылать на землю свою благодать. На это волшебство солнечных лучей я обратил внимание благодаря увлечению фотографией – какую бы я не выбирал светочувствительность на фотографиях, сделанных под чистым голубым небом всегда были недостатки, что-то пересвечено, а что-то затемнено. А самые удачные снимки, с идеальным балансом цвета и теней, были сделаны именно в пасмурную погоду, когда свет плавно рассеивается, не ослепляя, а давая намек о своём присутствии, выглядывая, словно горящий глаз из-за туч цвета Воданова плаща. Именно любительская фотография приучила мои глаза по-особому смотреть на пасмурную погоду и ловить всю красоту этого неба.

Несмотря на остановку, Пол идеально рассчитал время и мы прибыли к церкви с небольшим запасом незадолго до открытия, чтобы еще успеть сделать кружок по городу. В этом месте я был не впервые, но Пол просветил меня что в этом округе находится больше всего католических церквей, о чем я даже не знал. Сейчас уже в церквях не празднуют 29 сентября, но перед праздником Пол обязательно хотел для порядка посетить церковь и его выбор остановился на одной из самых старых в округе, на соборе имени святого Андрея. Замечательный представитель викторианской готики, с высокими окнами и стремящимися к небу декоративным башенками. Примечательно, что фасад собора менял свой цвет в зависимости от освещения от серого с желтым до белоснежного, на этом светлом фоне сильно выделялись крест на крыше, шпили башенок и каменные декоративные украшения, позеленевшие и потемневшие от времени.

Пол припарковался рядом с собором, мы вышли из машины и открыли двери девушкам. Мой взгляд привлекли высеченные из камня белые лица, украшавшие основания оконных арок. Сначала мне показалось что это одни и те же повторяющиеся два лица – мужское и женское, но, приглядевшись получше, я обнаружил что у каждого лика не только своя прическа, у мужчин разные бороды, даже выражение лиц неповторимы.

– Ну как, – отвлек меня от разглядывания готических окон Пол, – пойдешь с нами?

– Нет, вы идите, я тут подожду, может парочку снимков сделаю.

Пол и Сенга ничуть не смутились поим ответом и направились в сторону соборных ступеней, Элли ненадолго задержалась и переспросила о моём решении.

– Может, сходишь с нами? Я вот за компанию с Полом иду на богослужение, Сенгу это тоже не смущает, хотя мы обе к церкви холодны, так может и ты с нами?

– Прости, милая, мне неохота. Пол не обидится.

– Ты столько говоришь о возрождении традиций, а ведь эти церкви тоже часть традиции, как бы тебе не хотелось это признавать, – сказала она.

– Не соглашусь. Секрет в народе, который включает церковь в свою традицию, и сознание народа тут на первом месте. Мне симпатичен Иоанн Павел II с его консервативными взглядами, хотя я в эфтаназии ничего плохого не вижу. А если следующий Папа будет либералом, то вся защита традиций может рухнуть одним махом. Может появиться новая трактовка библии, новый Лютер, и что тогда? Опять попытаются запретить празднование майского дня? Или, вообще, начнут венчать…

– Господи! – тихо перебила меня Элли, – как у тебя получается быть занудой в такие моменты? – сказано это было без строгости и с улыбкой на лице. Она поцеловала меня в щеку и поспешила догнать Сенгу и Пола на ступенях собора.

Оставшись в гордом одиночестве, я решил провести время с пользой и сделать несколько снимков собора. Времени у меня было предостаточно, на улицах почти не было людей, и я свободно разгуливал по тротуару, периодически заглядывая в видоискатель камеры. Жаль на фото будет невозможно разглядеть белоснежных чаек, дремавших на шпилях башенок. Зато растущее у входа в собор невысокое дерево с раздвоенным стволом выглядело невероятно живым, несмотря на то, что к концу сентября почти все листья облетели с его ветвей. Один ствол устремился вверх, к небу, а второй, что был ближе к входу в собор, будто склонился чтобы его ветви нависали над дверью. Медленно покачиваясь, тонкие ветви будто приветствовали и провожали прихожан.

Когда мы вновь двинулись в путь, вид за окнами авто кардинально изменился. Поля и холмы практически исчезли, оставшись вдалеке, и теперь мы проезжали бесчисленное количество прибрежных городков с двух- и трехэтажными домами, среди которых изредка прорастали прозрачные стеклянные гиганты. А затем мы ненадолго выехали на главное шоссе, рядом с нами двигались легковые автомобили, чьи владельцы спешили из маленьких городков на работу в Эдинбург, свирепо рыча проезжали фуры, словно кровяные тельца, не знающие сна и отдыха перемещаются они из отдаленных городов и портов в столицу и обратно.

Но не успело шоссе нам наскучить, как мы свернули и вновь двинулись по объездным дорогам, через сельскую местность, пока не достигли заветной цели. В этих краях река Форт расширяется, впадая в Северное море, где в голубых водах приютились несколько островов, включая знаменитый Инчколм.

Праздник решено было провести на берегу залива в довольно уединенном местечке. Неподалеку за нашими спинами белели стены деревенских домов. А перед нашими глазами раскинулось просторное поле, поросшее короткой травой, по которому петляли узкие тропинки, ведущие к пляжу с черным песком, сплошь усеянному серыми валунами, которые время от времени смещались приливами и отливами. Вот ты стоишь на валуне, словно на постаменте, и смотришь вдаль, а на следующий год приезжаешь на тот же пляж, а этого валуна уже нет, он покоится на дне моря. Гигантские серые глыбы, лежащие чуть выше приливной линии, приютили на своих спинах поселения желтых лишайников, которые беззаботно подставляют свои лепестки влажному морскому воздуху и солнцу, которое дает им их цвет, переходящий из желтовато-серого в медовый.

Море было на редкость спокойным, несмотря на свой угрожающий стальной цвет и таинственную непрозрачность. Волны не спеша поглаживали пляж, оставляя на черном песке белоснежную пену.

Мы прибыли одними из первых, на поле нас встретили белые палатки, вокруг которых суетились участники, спешившие закончить последние приготовления. Из палатки в палатку бегали музыканты и актеры – им предстояло ещё раз проверить музыкальное оборудование, укрытое тентом от дождя, а актерам оставалось окончательно перевоплотиться: скинуть ветровку со старинного костюма, сменить кроссовки на сапоги и одеть на лицо маску.

Пол увидел знакомое лицо и решил представить нас своему другу.

– Познакомьтесь, это Финли, – сказал он, представляя нам высокого гладковыбритого мужчину, которому на вид было не больше сорока лет, его черные волосы были зачесаны назад, открывая высокий лоб, выражение голубых глаз было необыкновенно внимательным, а открытая улыбка сразу располагала к себе. – помните, как вы ходили со мной в церковь на органные концерты? Так вот, эту прекрасную музыку исполняет он! И он же с женой один из организаторов праздника.

– Да, кажется я видел вас в задних рядах, – веселым голосом произнес Финли, – но мы с вами не знакомы лично до сих пор. Вы посещаете другую церковь?

– Не совсем, – ответил Пол, – это мои друзья, о которых я тебе рассказывал. Это Сорли, и он тоже скорбит о смерти Божьего Сына, только он чтит не распятого Бога, а Бога Повешенных, – и далее он представил девушек.

– Не, главное что ребята хорошие, – сказал он Полу, немного смутившись от того что начал знакомство с обсуждении веры и продолжил, – вы останетесь до конца?

– Думаю да, – Пол посмотрел на нас, как бы спрашивая взглядом все ли с ним согласны, – да, думаем до самого конца остаться.

– Это замечательно! – ответил Финли, – у нас много чего интересного будет. Я уверен что вам понравится, – обращался он уже больше ко мне, Элли и Сенге, – мы решили поставить несколько мини-представлений, о которых уже наверно век никто не вспоминал, но мы откопали описание в старых книгах, не удивлюсь если эти пьесы играли ещё до прибытия на остров Святого Ниниана. Кстати, если что заходите погреться в наш шатер в желто-красную полоску. Зрители потихоньку собираются, скоро начнем, так что советую занять на поляне места получше.

Мы последовали совету и встали в первых рядах вокруг выделенного на поле прямоугольного участка. Люди всё прибывали, в основном это были жители Эдинбурга и ближайших поселений, многие участники мероприятия привезли своих друзей и родственников. Также организаторы заблаговременно распечатали множество флаеров, которые распространили по гостиницам, это заинтересовало довольно много туристов и кое-где в толпе можно было услышать речь на незнакомых языках.

Первым выступал хор местной церкви, которая относилась к Церкви Шотландии. Голоса зрителей затихли когда по полю разнеслись мелодичные звуки гимнов в честь святого Михаила, распеваемые под звук электрооргана, шум ветра сглаживал синтетическое звучание, растворяя в себе электронные отзвуки.

После приветствия церковного началась программа развлекательная. В течении всего дня на поляне периодически выступали разные фольклорные ансамбли. Как я уже говорил, в мероприятии принимали участие абсолютно разные люди и разные команды. Были тут музыканты и в строгих костюмах, и в обычных свитерах и ветровках, но были и гости из иных эпох: в костюмах странствующих музыкантов века XVIII, некоторые были облачены в средневековые цветные костюмы – девушки в пышных платьях всех цветов радуги с широкими рукавами и юбками, юноши в ярких камзолах с кинжалами на поясе и в ярких беретах, подчеркнуто небрежно сдвинутых на одну сторону.

Но больше всего меня впечатлил квартет, игравший на кельтских арфах, два юноши и две девушки, одетые в белые шерстяные туники и накидки, наподобие тех, что рисовали художники прошлых веков, когда представляли как могли бы выглядеть друиды. Коллектив запомнился мне не только своими нарядами, но также своим настроением. Обычно все музыканты выходили на поляну с широкими улыбками, махали зрителям руками, но эта группа выплыла к зрителям, будто погруженная в свои мысли, у всех четверых за улыбкой скрывалась некая печаль. Кажется, эта грусть была необходима для выступления.

Музыканты сели полукругом. Если их наряды были практически одинаковыми, за исключением того что на девушках были тонкие позолоченные диадемы и на талиях узкие пояски с бронзовыми накладками, то их инструменты были ничуть не похожи друг на друга – светлое необработанное дерево, дерево пропитанное светлой морилкой и покрытое матовым лаком, черное лакированное дерево и темно-медовое дерево, расписанное синими и золотыми красками.

Зрители затаили дыхание и пальцы музыкантов ударили по струнам. Волшебные звуки разнеслись вокруг, не оставляя никого равнодушным: кому-то было просто интересно послушать что-то необычное, а у других, как и у меня, каждая нота отзывалась абсолютно осязаемым сокращением сердечной мышцы. Высокие ноты находили путь в потаенные уголки души, против воли заставляя глаза слезиться. Я чуть отвернулся, чтобы вытереть сбежавшую из правого глаза слезу, делая вид что поправляю упавшую на глаза челку и мой взгляд упал на плечистого черноволосого бородача, который одной рукой обнимал жену, а другой дочь-подростка, и он совершенно не стеснялся капель что стекали по щекам и запутывались в черной бороде.

Ряд печальных композиций сменили более веселые, под которые некоторые зрители смогли даже потанцевать. Но даже в быстрых веселых мелодиях слышались скрытые нотки грусти. Гиральд Камбрийский восемьсот лет назад описывая культуру Ирландии, упомянул арфистов славящихся своим мастерством, и прибавил что подражавшие ирландцам шотландцы не просто копировали манеру игры западных соседей, но даже превзошли их. И, слыша эту музыку, мне охотно верилось в это.

Тем временем Элли и Сенга, с утра лишь изредка обменивавшиеся короткими репликами, уже держались за руки и, когда по мнению Сенги заиграла наиболее подходящая для танца мелодия, она начала учить Элли замысловатым средневековым па. Тогда я отметил про себя что пусть Элли, никогда не занимавшаяся танцами, немного путается в сложных движениях, но в своей природной грации она ничуть не уступает Сенге.

Настоящая кельтская алхимия – музыканты заставляли звучать струны из стали и меди словно серебро. Только в алхимических текстах лабораторные манипуляции занимали месяцы и недели, сейчас же волшебство творилось за доли секунды. Одной рукой музыкант касался сразу нескольких струн, пробуждая нежный звон, а второй рукой гасил струны которых коснулся до этого чтобы дать новорожденным нотам расцвети в полную силу без помех. К концу выступления печаль начала отходить и я просто наслаждался чарующей музыкой. Музыкантов провожали долгими аплодисментами и было видно что их лица заметно повеселели, похоже, восторг зрителей прогнал их сомнения типа «а нужна ли кому-то реконструкция древней музыки?».

Пока готовились следующие музыканты, мы решили обойти весь фестиваль и заодно подкрепиться. В честь праздника местный пекарь изготовил традиционные хлеба щедро усыпанные маком – струаны. Кухня на фестивале тоже оказалась уникальной, почти в каждой палатке, в которой продавали еду и напитки, висели перетянутые красной нитью пучки моркови, также было представлено множество интересных блюд, вроде различных сладостей и выпечки с морковью, и даже морковный эль, от которого Полу пришлось отказаться по причине того что сегодня он был нашим персональным водителем, но он уверил нас что свежий морковный сок по вкусу уж точно ничем не уступает элю. После скромного перекуса из хлеба и сладкого оранжевого эля можно было вернуться к празднику.

Увы, мы пропустили начало костюмированного представления, суть которого сводилась к битве Михаила с драконом. Дракон представлял из себя огромную маску из картона, выкрашенную в зеленый цвет, которую нес один человек, за ним шли ещё двое, которые несли на себе туловище дракона, сшитое из ткани, оно наполовину скрывало их тела и оставались видны только ноги. Дракону противостоял короткостриженый юноша, сидевший на спине серого в яблоках коня. Должен отметить что костюмы вышли на славу – маска дракона с вытянутой мордой и небольшими ушами была прекрасно проработана, тени на ноздрях, складки поверх носа, глаза выкрасили желтой краской, прорисовав внутри прямые змеиные зрачки. На юноше была одета белоснежная туника поверх которой была броня из тонкой отполированной стали, а в руке он держал деревянный меч, покрытый сверху автомобильной краской «серебристый металлик».

– Ты посмотри-ка, – сказал мне Пол, – а костюм-то неплох, даже не картон, обклеенный фольгой.

– Да, похоже панцирь из боковушки от старого холодильника вырезали, – ответил я, – но смотрится прилично.

Рыцарь поднял над головой меч и громким уверенным голосом продекламировал стих. Этот гимн как и тексты половины сегодняшних выступлений были не аутентичными, а сочинены совсем недавно по мотивам известных отрывков и догадок о том, как проводился этот праздник раньше. Возможно, кто-то из фольклористов не одобрит додумывания в реконструкции праздников, но по-моему в этом и прелесть подобных фестивалей, когда после сбора урожая фермер занимается изготовлением сказочного костюма, чтобы повеселить соседей на празднике, а перед сном, вместо просмотра новостей, сидит в тишине и пишет стихи.

Победу одержало войско Михаила,

И был повержен страшный искуситель.

И души спасены из адского горнила.

Архангел славься, и наш Бог-Спаситель!

После он замахнулся мечом и ударил им дракона чуть ниже головы, плотная зеленая ткань прогнулась под ударом меча, создавая иллюзию без труда разрезаемой плоти. Почувствовав натяжение ткани, актер несший голову встал на носки и издал страшный рык, а затем театрально подогнул колени и рухнул на землю, его примеру последовали его товарищи, несшие хвост.

– Давайте покатаемся на лошадках! – предложила Элли. Загон с лошадьми установили подальше от музыкантов и колонок, чтобы животные не пугались и спокойно паслись на лугу, периодически катая детей и взрослых. Зная специфику фестиваля, организаторы достали несколько дамских седел, в которых можно было без труда сидеть в длинном пышном платье. Несмотря на нелюбовь Элли фотографироваться, Полу удалось удачно заснять нас с ней верхом на лошадях. До сих пор любуюсь этой фотографией – белые кони неторопливо несут нас вперед, мы с Элли переглядываемся, на её лице сияет улыбка, рыжие волосы, которые Сенга заплела ей в косы, лежат на плечах поверх накидки и привычная челка не закрывает один её глаз.

Далее на празднике были традиционные танцы с мечами, участники которых ловко переставляли ноги между лезвиями лежащих на земле скрещенных мечей. Возможно для привычного зрителя это уже не самый интересный танец, но все меняется, когда подключаешь воображение и пытаешься представить каким этот танец был раньше. Мне вспомнились описания германских танцев из сочинений Тацита, который писал о том как обнаженные германские юноши прыгают и исполняют акробатические номера среди врытых в землю мечей и фрамей. Не знаю, обращалось ли внимание ученых несколько веков назад на эти описания, когда в Шотландии была популярна теория о готском и тевтонском происхождении шотландского народа. Ну и конечно же мне вспомнилась легенда о Малькольме III, который положил свой меч поперек меча поверженного врага и танцевал над обнаженными клинками танец победы. Английские танцы с мечами как правило относят к древним культам плодородия, но в нашем случае мне четко видятся триумфальные танцы в честь богов войны.

Особенно я ожидал представлений ряженых. Некоторые туристы, приезжающие к нам, думают что шотландцы – это англичане в килтах и с волынками, и в целом мы больше ничем не отличаемся. Да, у нас много общего, как у двух индоевропейских народов постоянно перенимающих какие-то обычаи, но в некоторых аспектах наши различия очень и очень заметны. В Англии до сих пор популярны игры и представления ряженых, у нас же это большая редкость и сейчас почти не встречается. Конечно, раньше у нас тоже была традиция ряженья, но и тогда она была менее популярна, у нас всегда пользовались большим уважением праздничные военные наряды и силовые состязания. Поэтому новость о том что будут разыграны народные пьесы с гримом и масками меня очень заинтересовала и воодушевила.

Пьеса, которую сейчас должны были разыграть, как я узнал позже, была реконструирована по обрывочным записям и традиционно игралась не в конце сентября, а через месяц – на Самайн или, как он более известен, Хэллоуин. Но фольклорной театральной группе было очень интересно показать свою пьесу зрителям, и они решили сдвинуть её на месяц от каноничной даты. И ничего страшного в этой подвижке нет, ряд наших праздников по своим церемониям очень схож, когда дело касается ключевых положений солнца. и даже весенние и осенние праздники порой очень похожи. К тому же разные кельтские народы отмечали приход осени в разное время – так ирландцы бывало провожали лето и встречали осень в начале августа, а обряды начала сбора урожая порой визуально пересекались с обрядами окончания сбора, и разве что празднования двух солнцестояний символически отличаются друг от друга сильнее всего.

На поляну вышло девять человек. Поверх обычной тёмной одежды на них были накинуты широкие накидки-плащи всех цветов радуги, исключением были два персонажа в коричневой и белой накидке. У некоторых на головах были яркие береты. И почти у всех по давней традиции были зачернены лица, кроме персонажа в зеленом одеянии, лицо которого было скрыто надвинутым капюшоном и маской, вырезанной из дерева. В этой маске легко угадывалось изображение «зеленого человека» – брови в виде листьев над круглыми прорезями для глаз, а из прямого рта вырастали вверх длинные листья и стебли.

Подобные пьесы часто не отличались богатством действий, и актеры, как правило, громкими голосами с выражением зачитывали свой текст, изредка демонстративно потрясая оружием. Каждый по очереди пропел по приветственному четверостишью, и вот слово перешло к зеленому человеку. Он вышел чуть вперед и начал декламировать свой стих, из-за маски голос звучал чуть приглушенно, будто донесенный издалека эхом.

Мой меч сразит любого наповал

Средь многих, кто достоин уваженья

Никто победу надо мной не одержал

Все они пали в доблестном сражении.

Но может быть смельчак средь вас найдётся,

Кто б обладал искусством фехтованья,

Тот, кто со мной в бою сойдется

Рискнув забрать у чемпиона его званье.

Каждый участник действа бросал вызов смельчаку, и перед нами разворачивалась короткая битва на деревянных мечах. Эти мечи по форме не были похожи на те что используют для наших танцев или для английского морриса, они были вырезаны скорее по образцу древних коротких мечей. Начиная шуточную битву, актеры вмиг преображались: до этого стоявшие неподвижно, словно статуи не способные к действию, они начинали наносить быстрые удары и выпады в сторону противника, деревянные мечи сталкивались с громким стуком. Несмотря на кажущуюся хаотичность ударов, всё это было отрепетировано и звон бутафорского оружия будто наигрывал нехитрую мелодию на деревянном ксилофоне.

После очередной победы, широкоплечий зеленый человек резко вскинул вверх руку с мечом в приветственном жесте, движение было настолько резким, что зеленый рукав туники и одетой под нее черной футболки с длинным рукавом, соскользнули к плечу, обнажая мускулистую руку до локтя. На этом самом локте красовалась рыболовная сеть, а на внутренней стороне руки я увидел знакомый рисунок – синее одеяние Девы Марии в сиянии желтых тату чернил. Не отрывая глаз от татуировки, я тронул Пола за рукав.

– Видал? – только и смог выговорить я.

– Ты смотри… – ответил он, – прямо как у Томаса…

Рядом зашептались девушки, татуировки на руке произвели на них такое же сильное впечатление, а ведь мы только начали осознавать произошедшую трагедию, и перестали видеть Томаса в каждом втором встречном.

Теперь пьеса притянула нас ещё сильнее, мы ждали логического конца, когда актер снимет маску.

– Сделай фото, пока он так стоит! – затараторил Пол.

А ведь я и забыл что у меня в руках фотокамера. Я быстро сделал снимок и понял что снимаю на широкоугольную камеру, которая визуально отдаляет объекты в центре кадра, я быстро передал камеру Элли, и дрожащими пальцами полез в спорран за компактной камерой. Зеленый человек всё это время стоял, подняв руку вверх, будто позируя мне и, увлекшись, я сделал сразу семь одинаковых кадров. Но вот рука его опустилась, ткань волною накрыла тату, и слово перешло к герою, одетому в белые одежды. Он выглядел особенно контрастно на фоне остальных, настолько необычно смотрелся его черный грим с белым одеянием. Белый рыцарь произнес речь, высказав желание помериться силой с чемпионом.

Вновь по полю разнесся звук звонких ударов дерева о дерево, противники наступали друг на друга. На минуту зрителям показалось, что это не постановка, настолько быстро наносили соперники удары друг другу. И если бы мечи не были бутафорскими, то в пору было бы беспокоиться о жизни одного из актеров. Зеленый воин начал серию наступательных ударов, нацеленных то в плечо, то в бок противнику, последний его молниеносный рубящий удар, нацеленный в голову соперника, был играючи отбит и рыцарь в белых одеждах перешел в наступление. Обменявшись ещё несколькими стремительными ударами, они чуть снизили темп и вот точка была поставлена – белый рыцарь проткнул грудь противника, который прижал вражеский смертоносный меч локтем к своему левому боку. Зеленый человек покачнулся, подогнул колени и аккуратно упал на спину, не выпуская зажатый подмышкой меч. Белый рыцарь произнес торжественную речь, по окончании которой раздались громкие аплодисменты, которые оказались преждевременными.

Среди остальных персонажей совершенно затерялся актер в коричневой тунике, который не принимал участие в сражении и сбоку у него висели не ножны с деревянным мечом, а небольшая кожаная поясная сумочка.

Зовусь я Доктор Браун, господа,

И лучше лекаря вам не найти в округе

Что здесь случилось – вовсе не беда.

Вдове несчастной возвращу её супруга!

Доктор вытащил из тела убитого меч, затем расстегнул сумку и достал из неё небольшую вытянутую бутылочку из зеленого стекла, вытащил плотно сидящую в горлышке пробку и вылил несколько капель воды на деревянный меч. Затем доктор приподнял голову зеленого человека и вылил несколько капель прозрачной жидкости прямо в прорезь маски на месте рта, при этом капюшон сполз до самой макушки и стали видны короткие черные волосы. Зеленый человек выпив лекарство вскочил на ноги и, поклонившись доктору, поправил капюшон.

Так и закончилась пьеса, актеры вышли на поклон, а мы так и не дождались когда зеленый человек снимет свою маску.

– Вы ведь тоже это видели? – спросила Сенга, – я даже не знаю как это понимать… как же тату похожи и по телосложению такой же, точь-в-точь! Не бежать же за ним и просить снять маску… – её голос звучал неуверенно.

– Сейчас! – сказал я, – подождите меня здесь, попробую рассмотреть поближе.

Актеры не успели скрыться в толпе, а я уже побежал за ними, и почти догнал, когда они уже заходили в просторную белую палатку с красными вертикальными полосами. Последним в палатку вошел доктор, а я остановился у входа на несколько секунд, собираясь с мыслями, такого сильного присутствия умершего друга мне ещё не приходилось испытывать за это время ни разу. Мне нужно было убедиться что это не он, иначе я бы просто не смог нормально спать. Наконец я набрался решимости и нырнул внутрь палатки выкрашенной в цвета паруса викингов.

– Извините, не побеспокою? – с порога сказал я, и множество перепачканных сажей лиц сразу обратилось в мою сторону.

– Чем обязаны? – с недоверием спросил «доктор», который как и все остальные, видел меня впервые.

– Я хотел поблагодарить вас за выступление. Именно так я и представлял себе старые церемониальные пьесы, – затараторил я, на ходу подбирая слова, – можно вас сфотографировать всех поближе? – тут мой взгляд упал на фигуру в зеленом, вышедшую вперед, – Томас, это ты? – просто не выдержал я и задал вопрос неизвестному существу под маской, все силы я направил на то, чтобы сдерживать дрожь в голосе и коленях.

Бородатое лицо вымазанное сажей всплыло передо мной и громко рассмеялось.

– Томас?! Ха-ха-ха, вот те раз, за какого-то Томаса тебя приняли! – хохотал бородач в желтой тунике.

Этот оглушительный смех, заставивший меня вздрогнуть, на самом деле сильно меня успокоил, уняв мой страх неизвестности, теперь из-за этой реакции я уже точно знал что под маской не будет Томаса.

Зеленый человек одной рукой стянул с головы капюшон, другой снял маску с лица, крепившуюся на эластичной резинке.

– Значит, я напоминаю тебе Томаса? – раздался сердитый голос с хрипотцой, больше не искаженный маской. Юное девичье лицо смотрело на меня с нескрываемым недовольством, темные глаза гневно сверкали, пухлые губы сердито надулись, подчеркивая всю ее враждебность по отношению ко мне, длинные светлые волосы растрепались из-за капюшона.

– Извиняюсь, – только и смог сказать я. Глядя на девушку, скрывавшуюся под маской, я понимал что её широкие плечи это всего лишь синтепоновые накладки, и я не мог понять, как её фигура, скрытая просторной туникой, могла напомнить мне крепкое телосложение Томаса, – голос показался знакомым, – соврал я.

– А я тебе говорил, завязывай курить, – сказал доктор, – голос посадила совсем, как мужик скоро говорить будешь.

– А я то боялась, из-за фигуры обознался, – с облегчением вздохнула девушка.

– Милочка, так мы же тебя специально как парня одели! – сказал высокий мужчина в красной тунике, – ладно парень, давай щелкни нас пару раз и мы пойдем грим смывать.

Всё это время я скрывал своё недоумение – ладно наплечники, ладно мне померещились черные короткие волосы, но как я мог принять её тонкие ноги за накачанные ноги Томаса? Актеры встали рядом и достали из ножен свои деревянные мечи. Девушка вновь натянула маску зеленого человека и встала в центре. Зрение могло сыграть со мной злую шутку, но позируя перед камерой она подняла меч над головой, обнажив тонкую руку на которой из украшений не было ничего кроме нескольких фенечек, цветных татуировок не было и в помине. Утешало меня только то, что кроме меня эти татуировки видели ещё три человека, но видели мы их точно не на этой тонкой ручке, а на руке спортсмена.

У меня не осталось сомнений, что пока остальные актеры и вся публика наблюдала за сражающейся девушкой, нам четверым под прикрытием чужой маски явился Томас. И молодая актриса, выбирая маску смотрящую на всех сверху вниз с вершины древней постройки, не подозревала что за этим ликом уже скрывается чей-то образ!

XVIII

Мои друзья стояли у палатки и подслушивали мой разговор с актерами, поэтому мне не пришлось пересказывать им всё что я видел и слышал, точнее сказать что я ничего не увидел и не услышал. Пол считал что совместное веселье, как в старые времена, сплотит нас, и мы действительно стали ближе друг другу в тот день. Но нас объединила тайна, одна на четверых. Каждый из нас, даже Пол, постоянно в такие моменты напоминавший себе что богу не угодны клятвы, готов был поклясться что видел на месте реального актера умершего друга.

Но пока мы решили отказаться от любых обсуждений того что произошло. Как-никак у меня на руках была фотопленка, на которую я заснял выступление, и всем было интересно дождаться что покажет проявка: было ли это явление реальным не только для нас, но и для светочувствительной пленки и для главных свидетелей – лучей солнца?

Уже на следующий день Пол заехал за мной на машине, чтобы вместе отправиться в ближайшее фотоателье.

– Чего ты будешь трястись в автобусе, – сказал он, когда я сел на пассажирское переднее сиденье, – да и новость тебе пора сообщить. Я в ближайшее время уезжаю на пару месяцев.

– Куда?

– Отец решил что мне пора начинать изучать дела нашей маленькой компании. Немного поживу в Лондоне, а потом мы с ним полетим в Германию, он нашел там наших дальних родственников, охота повидаться и у него есть планы открыть филиал на континенте.

– Это круто, попутешествуешь заодно, – сказал я и уже нерешительно добавил, – у меня ощущение что всё вокруг разваливается. Скажи честно, есть риск что ты там останешься?

– Где, в Германии? – изумился Пол, – ты издеваешься?

– Ну, немецкие корни вдруг заговорят, они же всегда были важны для тебя. Ты всегда подчеркивал свою чуждость.

– Нет, моё происхождение для меня очень важно. Но, не забывай что я, как и ты, занимаюсь переводами с немецкого на шотландский, а не наоборот, мой родной язык все-таки шотландский. Да, мне нравится подчеркивать что я чужак, но потому что мне не всё нравится что происходит вокруг, как и тебе. И я очарован Нибелунгами, Гёте и рейнскими мистиками. Но ты думаешь, я найду всё это на исторической родине?

– Да уж, маловероятно, – согласился я, – если судить по твоей библиотеке, то твой немецкий который ты учил дома, скажем так, на век отстал от современного, это я не в упрек.

– Про язык тоже верно. Вот приеду я туда и все будут говорить, мол этот шотландец говорит как мой прадед, я ничего не понимаю что он тут несет. Я у себя в комнате создал свою мистическую Германию как важную часть своего прошлого, и, кроме того, я принадлежу к Римской церкви, но костры-то на холмах я жгу с шотландскими язычниками! – и он засмеялся. – В семейный бизнес надо вливаться. Ты знаешь, он для меня никогда не будет на первом месте, это просто средство достойного существования. Мне расширение бизнеса и создание крупных сетей неинтересно, один офис здесь рядом и всё. Главное чтоб семья была обеспечена, – Пол немного помолчал и добавил, – ты знаешь, я тоже чувствую что всё разваливается, хотя и понимаю что все мы смертны. Не забывай, я дал клятву верности нашему родному краю, так что жди, к рождеству вернусь. Ладно, поехали уже, а то мне самому не терпится посмотреть на готовые фото, быстрее сдадим – быстрее получим.

Через пару дней Пол также рано утром отвез меня в город почти к самому открытию фотоателье. Получив заветный конверт, мы вернулись в машину и принялись за изучение фотографий, я быстро пролистал фотографии музыкантов, наездников, ярких ярмарочных палаток, пока не дошел до интересующих нас снимков. На шести фотографиях в полный рост был запечатлен зеленый человек, чья туника немного сливалась с зеленой поляной, в отличии от других актеров на заднем фоне, но загорелая татуированная рука, держащая меч, была отчетливо видна на всех фото. Далее шли три фотографии, сделанные в палатке, и уже не оставалось никаких сомнений – там в зеленом костюме был запечатлен совсем другой человек!

Накануне мы с друзьями договорились что встретимся в полдень на нашем любимом месте – церковном кладбище с пиктским крестом. И когда Пол припарковал свое авто неподалеку от церкви, Сенга и Элли уже ждали нас.

Октябрь вступил в свои права. Пожалуй. в это время кладбище выглядело ярко как никогда – сочная зеленая трава начала увядать, но серость каменных крестов скрашивали яркие красные и желтые листочки, принесенные ветром из ближайшей рощи. Элли и Сенга не заметили наше приближение, они сидели на скамеечке и о чем-то неторопливо вели беседу. Одеты они были как сестры-близнецы – короткие кожаные курточки, узкие черные джинсы, у Сенги на ногах были черно-белые кеды, а Элли была в сапожках на невысоком каблуке.

Элли что-то увлеченно рассказывала подруге, при этом, не прекращая разговора, вставала со скамейки и поднимала с земли яркий листочек, то отходила чуть дальше и подбирала листья лежавшие под надгробиями. Золотой букетик в её руках всё увеличивался, она переставляла листочки с места на место в какой-то известной только ей последовательности. Когда я подошел ближе, мне показалось что она пытается сложить из листочков маску зеленого человека.

– Привет, Сенга, – поздоровался я с подругой, с Элли мы уже виделись утром, когда я уезжал она уже не спала. Обменявшись приветствием с Сенгой я перевел взгляд на Элли и её букетик, но теперь видение маски исчезло.

– Показывай, что вышло! – сказала Сенга в нетерпении.

Я сел в центр скамеечки, по бокам от меня уселись девушки. Пол, уже успевший внимательно изучить фотографии, сел подальше.

– Невероятно! – воскликнула Элли, сравнивая фото с выступления с фотографией из палатки, – у меня ещё были сомнения, что мы видели мираж или, скорее, коллективную галлюцинацию, но камера же не даст соврать!

– Да, но вот в чем проблема, мы это видели и камера запечатлела то же самое. Но актеры похоже видели свою партнершу. Вы посмотрите какой контраст – видно же что руки толще, а тут на статичной фотографии можно разглядеть что силуэт под туникой женский. Они бы сразу заметили, если бы кто-то другой заменил их коллегу. А про тату я вообще молчу. Я помню, на празднике людей с камерами хватало. Если они засняли этот момент, было бы очень интересно взглянуть на то, что у них получилось. И мне почему-то кажется, что у них на фото зеленый человек будет сильно отличаться от нашего.

– Не знаю как это объяснить, – сказала Сенга.

– Из рациональных объяснений есть только одно – против нас плетут заговор и нас хотят свести с ума. И поэтому совершили такую подмену, – сказал я, – но это откровенный бред и я даже в качестве шутки не рассматривал бы это. А нерациональных объяснений миллион.

– Здравствуйте, – услышали мы рядом знакомый голос. Мы не заметили как перед нами предстал высокий силуэт пастора Брадена, – давно вас здесь не видел, – сказал он, одаряя нас своей белоснежной улыбкой.

– Да, давненько мы сюда не заходили, – подтвердил Пол, – увы, совсем не до прогулок было в последнее время.

– Понимаю, – ответил Браден и улыбка медленно сползла с его лица, – очень соболезную вам…

Повисло молчание, я посмотрел на друзей и, кажется, они поняли мой немой вопрос. Получив их согласие я встал со скамейки и подошел к пастору Брадену с фотографиями.

– Скажите, что вы здесь видите? – спросил я и протянул фото.

– Что это? Фестиваль? – он поднес верхнюю фотографию поближе к глазам, – не уверен, но я так понимаю, что это Томас? У нас в округе немного людей с цветными тату, не уверен, но похоже что это он, а что это за костюм?

– Да, вы угадали, но мы сняли это на днях. И что вы думаете об этом, как священник церкви Шотландии?

– В смысле на днях? Я вижу что это осень, но я скорее поверю что это прошлый год, – ответил он.

Я взял у него из рук фотографии и начал по очереди их показывать и комментировать.

– Да, здесь во время выступления под маской мы узнали Томаса, а по окончании выступления под маской оказалась эта девушка, и вот доказательство что это фото совсем новое, – я достал из пачки фотографий одну на которой запечатлен наш с Элли поцелуй, – в том году мы ещё не были знакомы.

– Как священник я вам скажу что церковь к таким вещам относится с большой осторожностью и не делает поспешных выводов. Но сам я верю что это Томас, и всё что я могу сказать точно, что душа покойного и его спасение только в руках Господа, и на всё Его воля, – от последней фразы Пол аж переменился в лице, но решил не начинать католико-кальвинисткий спор о спасении, – и хоть я вам и верю, но если вы опубликуете эти фотографии, наша церковь вряд ли признает их как явление призрака в наш мир…

– Нет, нет, нет, – перебил я его, – давайте представим что это была исповедь, и то что вы видели останется в тайне, мы не хотим это публиковать. Не очень хочется повышенного внимания ни к нам, как к свидетелям, ни тем более к родителям Томаса.

– Это конечно не исповедь, но как друг я обещаю, что сохраню эту новость в тайне, – сказал священник.

– Хорошо, мнение церкви мы узнали. А что вы как человек думаете? – спросил я.

– Мне кажется его душа вернулась ненадолго в наш мир для какого-то символического послания, – пастор задумался и почесал подбородок, – я слышал что раньше в этих краях вообще часто видели призраков, но сам я их не встречал. Меня учили в них не верить, хотя мой учитель после поездки в Африку с миссией, намекал, что и не в такое поверил, даже экзорцизмом начал интересоваться. И если тут нет никаких ошибок на фотографиях и в вашем рассказе то, пожалуй, это пока самое невероятное и необъяснимое что я встречал.

– Приятно, что мы вас удивили, – сказал Пол.

– Да, пожалуй, в ближайшие дни я займусь изучением книг, описывающих подобные возвращения, – сказал он, – я понял что вы хотите оставить это в тайне, – и после недолгой паузы он добавил, – я рад что вы мне доверились, я всегда знал что мы можем стать друзьями.

Когда кончик черной мантии пастора скрылся за стеной и мы остались одни, Пол произнес:

– Это хорошо, что он как друг пообещал, а не тайной исповеди прикрылся. Этим ребятам на исповеди ничего нельзя доверить, – под «этими» он конечно имел в виду последователей Кальвина, – и всё-таки кто что думает, как это можно объяснить? У меня нет никаких идей кроме того что душа нашего друга осталась неупокоенной.

– Вариантов множество, – сказала Сенга, – может, мы запечатлели душу, но скорее это было эфирное тело.

– Да, вариантов посмертия кельтские и германские традиции знают великое множество, – подтвердил я, – так сразу сказать тяжело.

– Элли, как ты думаешь, – сказал Пол, – а это мог быть тот же двойник? Или вроде того?

– Я двойника-то один раз в жизни видела, на деле я знаю об этом не больше вашего. И насчет эфирного тела или вещей в таком духе я сомневаюсь, – начала она, – ведь если бы это были некие тонкие материи или неупокоенная душа, то скорее всего она явилась бы нам у дороги, – она невольно остановилась и продолжила, – в месте гибели, но не за десятки миль от дома.

– Тут ты права, мне кажется, – сказал я, – но у меня версия немного другая. Тут скорее символы. Вся суть во времени явления, праздник осени – сбора урожая, понимаете, к чему я веду?

– Да, последние остановки перед самой черной ночью, закат не только природы, но и человеческой жизни, нашедший свое отражение в праздниках, когда почитаются умершие родные, которые могут легко приходить в наш мир, – сказал Пол.

– Именно. Поэтому мне кажется что дело не в том, что душа не нашла покоя, это было наоборот прощание. И удачно совпал момент, под масками во время карнавала можно не только спрятаться от вернувшихся с того света, которые могут увести раньше времени, но и сам умерший может воспользоваться маской и принять участие в мистерии. А что если такое происходит до сих пор во время подобных представлений, пусть они уже и не такая важная часть нашей традиции? Может, в толпе ряженых всегда есть умерший, но просто именно нам повезло узнать друга по особым приметам? – мои друзья обдумывали сказанное и кивали, – и главное, роль воскресшего персонажа… он выбрал её неспроста. Наверно, он хотел нам сказать, что он воскрес духовно и обрел новую жизнь, как думаете?

Моя версия показалась моим друзьям самой вероятной. При жизни у нас нет возможности проверить насколько она точна. Но, скажу опережая события, что Томас действительно с нами попрощался, и как бы Шотландия не была богата историями о приведениях, его духа мы больше никогда не видели.

Мы ещё час посидели у церкви, переключив разговор на иные отстраненные темы, а затем разошлись по домам. Элли шла, держа меня за руку. Задумчивая, полностью погруженная в себя и загадочная, прижимая к груди букетик, неторопливо идущая вперед – она выглядела как невеста, только свадебный букет из опавших листьев был собран на кладбище.

XIX

Увядание, которое принесла с собой осень, ощущалось особенно сильно вкупе с чувством одиночества. Пол уехал с отцом из деревни на несколько месяцев. Сенга вышла на работу – она получила место преподавателя танцев, и мы почти перестали с ней видеться. Я же засел за переводы, которые без помощи Пола давались мне тяжелее.

И живущая рядом Элли не просто не помогала избавиться от чувства одиночества, но даже усиливала его, и, возможно, была его источником…

Она отстранилась и пребывала будто в другом месте. Когда она не работала в родительском магазине, то проводила почти все время в кладовке, которую я выделил ей под магическую лабораторию. И её практические занятия начали меня сильно пугать, когда я заметил изменения в её поведении. С постоянно отсутствующим аппетитом я кажется смирился, но этим дело не ограничилось. Она также часто пребывала в состоянии транса, и мне буквально приходилось будить её, чтобы начать разговор. Элли все чаще была заторможена, медленно двигалась, медленно включалась в разговор, подолгу обдумывая ответ. И если левый глаз её почти не менялся, то правый время от времени казалось стекленел.

В такие моменты один её зрачок оставался вытянутым как у кошки при ярком солнце, а другой расширялся практически полностью затмевая зеленую радужку. Однажды, находясь состоянии опьянения позабытыми растительными ядами, она чуть не свалилась с лестницы, я чудом успел подхватить её, и после того как усадил в кресло не выдержал и перешел к угрозам.

– Элли, мне это надоело, ты хочешь чтобы я сдал тебя в реабилитационную клинику?! – повысил я голос, – но я не знаю, лечат ли там наркоманов, подсевших на белену и прочую экзотику.

Она с удивлением смотрела на меня и непонимающе хлопала глазами. Долго молчала, обдумывая мои слова, но вот её лицо изменилось, она перестала моргать и, глядя мне в глаза, произнесла:

– Никаких клиник, у меня всё под контролем. Не нужно обо мне беспокоиться.

– Что значит не нужно? Ты постоянно под кайфом, если тебе так надо вмазаться, давай я пойду к врачу и совру что у меня опять бессонница и депрессия, чтобы он выписал мне таблетки. Уж лучше таблетки, чем неизвестно что. Ты хоть поняла, что чуть не навернулась с лестницы? Я тебя не имею права запирать, но если ты продолжишь в том же духе, я верну тебя в родительский дом и мы запрем тебя там на недельку-другую, пока голова не проветрится.

– Ты так ничего и не понял, если бы мне надо было просто «вмазаться», я бы тайно обратилась к аптекарю, – она медленно покачала головой, – это просто опыты. Не волнуйся, я почти закончила их. И даже не думай обращаться к моим родителям, – сказала она тише, в её голосе послышались шипящие нотки угрозы, – решите сдать меня в клинику, так я живой не дамся.

Её реакция напугала меня, я ожидал отрицания проблемы, но никак не угроз.

– Ты понимаешь что я очень тебя люблю, – я сел на пол рядом с креслом и взял её за руки, – мне страшно смотреть что ты делаешь с собой.

– Глупенький, я тоже тебя люблю, – сказала она, медленно сползла с кресла и обняла меня. Шипение полностью исчезло из её голоса, – я делаю это ради тебя.

– Так может, объяснишь мне?

– Нет, я хочу чтобы это был сюрприз.

– Ты хочешь устроить мне поездку на метлах? Или что?! – я невольно вновь начал повышать голос, – если это и правда так важно для тебя, то у меня будут условия – «опыты» ты будешь проводить только с утра, когда я не занят, чтобы я мог контролировать твоё состояние. Никаких опытов перед сном, мне только не хватало чтобы у тебя остановилось сердце, пока я сплю.

– Ладно, нет проблем, – сказала она, пожав плечами, – только не волнуйся, скоро ты всё узнаешь.

Я чувствовал себя как старик из сказки про ведьму из Файфа, который обнаружил что его жена уходила из дома каждую ночь и возвращалась под утро уставшая. Он тоже мечтал узнать каким же колдовством его жена занимается. Только ему она сразу сказала что не раскроет свои тайны, в то время как Элли мне пообещала вскоре все рассказать.

Пару раз она подходила ко мне с утра со словами «ты не против, если я приму пару капель настоя для опыта», мне оставалось или смириться или прогнать её обратно к родителям. Насильно тащить к врачу, или отбирать её травы было бы самым худшим решением проблемы. Но, кажется, она действительно уменьшила дозировку и была вполне вменяема, закончив смешивать травы она спускалась в сад, где гуляла в течении часа.

В самом конце октября, однажды утром, я обнаружил что Элли, которая всегда любила поваляться в кровати, нет рядом. Я уже заподозрил что она с утра пораньше заперлась в кладовке и продолжает свои эксперименты с сознанием, которые уже вошли у неё в привычку. Но в кладовке её не оказалось, в маленькой комнате на удивление царил порядок – и мензурки и пестик со ступкой были отмыты и стояли на полках, а бутылочки с настойками трав были убраны в коробку.

Элли встретила меня внизу на кухне, впервые за последние три недели я видел её такой бодрой и активной, с яркими зелеными глазами, которые не скрывались за тонкой стеклянной пеленой от ядов, постоянно бегущих по венам и сосудам.

– Уже есть планы, как сегодня отметим Самайн? – она стояла у кухонного стола и ловко нарезала маленькими кубиками очищенную репу. Рыжие волосы были откинуты назад и прижаты пластиковым черным обручем, чтобы не падали на лицо во время готовки. Она повернулась ко мне и улыбнулась, – я решила приготовить праздничный обед.

– Да я, вообще-то, Самайн не привык отмечать, – растерянно сказал я. Как уже говорил, я не привык отмечать кельтские праздники, ибо кельты в моей семье были только по маминой линии. тётя Бонни, пожалуй, последняя кто может считаться шотландкой из знатного клана. Собственно говоря, сестра тёти Бонни – мама моей мамы, также была коренной шотландкой, но вот моя мама уже только наполовину шотландка, а по отцовской линии у меня были только англосаксы. В жилах Пола, как бы он ни подчеркивал своё происхождение, крови кельтов течет гораздо больше, чем в моих жилах. Я предпочитал пользоваться древнегерманским календарем, чтобы не было путаницы как в современном, так называемом «колесе года». Без сомнения, это важная дата, на которую у древних германцев выпадал первый день зимы. Солнце убывает, год клонится к концу, наподобие человеческой жизни, но человеческая жизнь не обрывается с приходом зимы, благодаря запасам, сделанным осенью, при условии, что души предков послали на землю хороший урожай. Здесь невероятным образом переплетаются культ предков и аграрные праздники, и так было по всей Европе. И, если собранный урожай помогает не умереть человеку с голоду, то по аналогии солнце, умирающее и воскресающее зимой, выживает за счёт неизвестного нам урожая. Странно слышать такие мысли от человека, получавшего «отлично» по астрономии, но даже физика не решила проблему объективного взгляда на вселенную. Отнеситесь к моим рассуждениям как к поэтическому наблюдению непрекращающегося эксперимента.

– Да? – кажется эта новость сильно удивила Элли.

– Не, ну я планировал сходить на кладбище, скромные дары принести прадеду на могилу. И дома у алтаря перед фотографиями поставить бутылочку вина, да табаку сжечь. Уж как бы я ни обожал хорроры, но в этот день не хочу их смотреть, хотя по телевизору будет марафон классики ужасов. Эх, такой праздник превратили в посмешище… Костюмы из ужастиков, что это такое?…

– Ну, не знаю, мне кажется ты сгущаешь краски, – сказала Элли и отправила в рот маленький кусочек репки, – в нашем обществе смерть превращается в табуированную тему, она одновременно и есть и её нет. А тут переодевание в зомби, какое-никакое, а мистическое соприкосновение с потусторонним, пусть и в искаженном виде.

– Может, ты и права, – ответил я и задумался, – но дети выходят в костюмах на улицу на полдня, а оставшиеся полдня сидят перед телевизором, но ведь это праздник семейный – и живых предков, и мертвых.

– Но это же не повод отказываться от праздника, отметим его канонично. Кто нам помешает? И я тоже на кладбище сходить хотела. А вообще, у меня для тебя сюрприз на сегодня запланирован!

– Это интересно, ты меня заинтриговала, – я задумался о словах Элли. Конечно, отказываться от кельтского праздника не стоит, и возвращаясь к своим прерванным мыслям о родословной, я подумал, что если я породнюсь с Макдугаллами и у нас с Элли будут дети, то они будут наполовину кельтами.

После праздничного обеда мы сходили на кладбище, где зажгли свечи у каменных крестов наших прадедов, немного прогулялись на свежем воздухе и вернулись домой. Позвонила Сенга и мы договорились встретиться завтра с утра. Так потихоньку и прошел этот день. Но чем ближе дело шло к вечеру, тем в большее возбуждение приходила Элли, она не могла усидеть на месте, смотрела на часы, барабанила пальцами по коленке и поправляла волосы.

Когда тьма опустилась на деревню и осенние тучи скрыли от нас свет маленьких небесных фонариков, Элли наконец заговорила о том, что волновало её с самого утра.

– Одевайся, я хочу тебе кое-что показать.

– И куда мы пойдем?

– К эльфийскому холму.

У холма мы не были с конца весны, с тех самых пор, когда оттуда убрали технику. Мы решили дать месту отдохнуть от людей и всё это время наблюдали только издалека.

– Хорошо, – только и ответил я. Хотя, на самом деле, внутри я весь сгорал от любопытства. Что же мне хочет показать Элли?

Я вышел в коридор и уже зашнуровав свои высокие ботинки и накинув любимую камуфляжную куртку, вспомнил куда мы идем и зашел на кухню за бутылочкой вина и свежими пирожками с репой, которые испекла Элли. Итак, я уложил в рюкзак бутылку красного сладкого вина, вытянутую деревянную шкатулку, в которой хранил свой рог для вина, ланчбокс с тёплыми ароматными пирожками, две деревянные миски и пакетик с красными ягодками.

– Готов? – спросила незаметно подошедшая Элли. Она собралась удивительно быстро, и сейчас поправляла шнуровку на высоких сапогах, сверху она надела камуфляжную куртку.

Половину пути мы прошли по главной деревенской улице, где дорогу нам освещали редкие уличные фонари и горящий в окнах домов белый свет. Затем мы свернули в сторону холмов и пошли через темное пустынное поле, поэтому мне пришлось достать фонарик, чтобы не споткнуться о лежащие тут и там крупные камни.

Казалось, я уже очень давно не видел этот холм. В детстве он казался мне не менее высоким чем лежащие на линии горизонта скалы, но с возрастом он перестал казаться таким большим, и вот сейчас мне вновь показалось что холм немного подрос. Через три дня должно было наступить новолуние, поэтому тоненький серп луны, выглядывающий из-за туч, почти не освещал землю. Не видно было далеких скал, серый камень слился с ночным небом, лишь угадывался вдали силуэт рощи, через которую мы бежали сюда в ту весеннюю грозовую ночь. Сейчас в этой кромешной темноте я почувствовал как внутри меня притаилась тревога.

– Пойдем, – сказала Элли и взяла меня за руку. Она сделала первые шаги в сторону холма и я последовал за ней. В свете фонаря мы без проблем нашли тропинку, ведущую на вершину холма, хотя на самом деле на такой пологий склон без проблем можно было взойти с любой стороны.

Плоский холм порос длинной травой. И если у подножия холма ещё оставались участки почвы, поврежденные гусеницами экскаваторов, то здесь, на вершине, казалось не ступала нога человека. Длинная трава укутала тропинку, которую внизу ещё вполне можно разглядеть. Лицо Элли сияло от радости, длинные распущенные волосы поднимал легкий ветер, откидывая их со лба, рыжие непослушные волны взлетали с плеч и, стоило ветру чуть затихнуть, ложились обратно.

В центре холма лежал небольшой плоский камень на который я поставил деревянные миски, в одну налил вина, опустошив треть бутылки, а вторую миску заполнил пирожками ягодами.

Не все позабыли скрытый народ,

Что танцует в кругу, в зеленых одеждах

Пусть длится века ваш хоровод

Как тысячелетия прежде.

Позабыты давно, почти уж не помним

Правил жертвы и должных обрядов

Только в знак уваженья мы чашу наполним

Для народа в чудесных нарядах.

Я произнес стихи по древней скальдической традиции, вышло немного слабовато, похоже, в тот день у меня не было вдохновения, но не могу сказать что я не старался. Только я наполнил рог вином наполовину, как меня остановила Элли:

– Подожди, – сказала она, расстегнула куртку и достала из внутреннего кармана маленькую вытянутую бутылочку, размером не превышавшую флакончик от дорогих духов, и коробочку нюхательного табака, – дай мне рог, нужно добавить туда этот состав, и возьми это, – она положила включенный фонарь на землю, приняла из моих рук рог и протянула мне табакерку.

Фонарь лежал на земле неровно из-за своей округлой формы, поэтому желтый свет чуть дрожал, будто он исходил не от электрической лампочки, а от дрожащего на ветру фитиля. Элли села на колени, взяла в левую руку рог, правой рукой поднесла ко рту флакончик и аккуратно открутила яркую красную крышку зубами, чуть мутноватая жидкость с зеленым оттенком была перелита в рог и полностью смешалась с вином.

– Открой крышечку, – сказала она, – я взяла старую коробочку от табака и отмыла её. Это мазь, намажь любой глаз, но совсем немного, если будет сильно слезиться ты ничего не увидишь.

– Это волшебная мазь? – спросил я и открыл коробочку, где вместо черного табачного порошка была густая маслянистая мазь зеленоватого оттенка.

– Да, я закончила её, все пропорции идеальны, и я добавила туда четырехлистный клевер, что ты мне принёс в подарок, – она обнаружила в моих глазах признаки растерянности, – после того как я начала рассказывать тебе о том, что со мной случилось, воспоминания начали возвращаться ко мне. Оказалось что самые прекрасные моменты я позабыла, но сейчас я начала их вспоминать, -она встала и подошла ко мне, стараясь не расплескать вино, её лицо вышло из потока света и я увидел лишь приближающийся в темноте черный силуэт, когда я подошел ближе, то смог только разглядеть как рассеянные лучи фонаря подсвечивают бронзой её волосы, – Сорли, я никогда и никого так не любила, но ещё я люблю тот мир. что скрыт от нас и я считаю что ты должен его увидеть. У меня конечно есть двойное видение, но полностью на него полагаться нельзя, поэтому для усиления я сделала мазь и напиток.

Я молча поднес коробочку к глазам и набрал немного мази указательным пальцем, очевидно, мазь только перед выходом из дома была изъята из холодильника, такая холодная и густая она была, но от тепла моего тела она моментально начала таять. Я втер несколько капель тающей мази в левый глаз против воли закрывающегося века. Почти сразу я ощутил пощипывание в глазу, но через минуту оно унялось и, глядя на лежащий на земле фонарь, я понял что зрение мое ничуть не ухудшилось.

Элли взяла из моих рук баночку, закрыла её и убрала во внутренний карман.

– Теперь пей, – сказала она и двумя руками поднесла к моим губам рог, я положил свои руки поверх её тёплых ручек и сделал первый глоток, наклонив рог. Вкус вина не сильно изменился, в нем не появились нотки таинственных трав, а если и появились, то вкус спиртовой настойки их перебил, а так как я предпочитал самые сладкие сорта вин, то и напиток вышел не очень горьким и на самом деле его вкусом вполне можно было насладиться.

Я опустошил сосуд наполовину и ещё не успел облизать влажные губы, как Элли прижалась ко мне и впилась жадным поцелуем в мои губы, через минуту она прекратила поцелуй и озорно улыбаясь поднесла рог к своим губам и допила остатки вина.

– Поглядывай в это, – сказала она и дала мне плоский серый камень с отверстием, через которое можно было просунуть мизинец, другой камешек похожей формы она взяла себе.

С фонарем в руке я стоял на вершине холма, направляя его луч во все стороны света и вглядываясь в темноту, но так ничего и не видел. Подождем ещё немного и пора будет тащить Элли домой. Земля уже растратила все тепло, накопленное солнечным днем, становилось всё холоднее и холоднее. Надо просто оставить пирожки и ягоды в миске, чтобы их разобрали птицы и звери, а вино смешается с утренней росой или дождем, перельется через край и впитается в землю без нашего участия. У меня в рюкзаке оставалась ещё одна треть бутылки вина и я перелил её в рог, чтобы утолить внезапно напавшую нестерпимую жажду.

– Элвина, какая же ты настойчивая, – услышал я голос Сенги у себя за спиной, но повернувшись, я увидел совершенно незнакомую девушку и понял что голос только поначалу казался знакомым. Фонарик осветил незнакомку, она спокойно стояла в лучах желтоватого света, давая мне себя разглядеть. Длинное зеленое платье почти стелилось по земле, узкая талия была перехвачена пояском с золотыми накладками, на плечах лежала накидка из зеленого тартана, золотая фибула фиксировала эту накидку очень свободно, настолько, что я мог видеть её обнаженные белые плечи. Под накидкой на ней был только корсет и белая блузка с широкими рукавами без воротника, сшитая из полупрозрачной ткани с тонкой вышивкой золотой нитью, сквозь эту ткань легко просвечивали её тонкие руки, одну из которых над самым локтем обхватывал витой браслет. Поначалу она поразила белизной своей кожи, которая была ещё светлее чем у Элли, будто обескровленная жертва вампира. Но в ней горела жизнь, это ощущалось в движении её губ во время разговора, в том как она слегка поворачивала голову, откидывая назад светло-русые волосы, перехваченные тонкой золотой диадемой, и в блеске её светлых голубых глаз.

«Это твоя подруга? Это какое-то представление?» – хотел я спросить у Элли, но во рту у меня всё пересохло, губы склеились и я не мог пошевелить языком. В это время таинственная фигура проскользнула мимо меня, вплотную подошла к Элли и они некоторое время пристально смотрели друг другу в глаза.

– Милая, зачем тебе напиток и волшебные камушки? – она звонко рассмеялась, – уж в такой день как сегодня, или на новый год мы бы и так полностью предстали перед тобой, и даже не в виде теней как обычно! Возможно, и твоему спутнику достаточно было бы видения через камень. Его мы не ждали, – она повернулась в мою сторону и начала сверлить меня острым взглядом глаз цвета летнего моря, – но в такие дни отказывать гостям нельзя.

Я даже не пытался что-то произнести, поняв что все равно ничего не получится. Незнакомка взяла Элли за руку и подвела её ко мне.

– Дай мне свою руку, – сказала она и протянула мне свою маленькую ладошку с тонкими изящными пальчиками. Я не заставил её долго ждать и протянул руку. Несмотря на сбивающую с толку бледность, её рука была невероятно теплой и нежной на ощупь. Без слов поняв что она хочет, я направил свет фонаря на землю, и нажатием кнопки потушил последний источник света.

Легким плавным движением она притянула мою руку к себе и я успел сделать только два шага в темноте, как ощутил что проваливаюсь в густой пушистый мох, мои ноги медленно тонули в нём, мягкие тёплые лепесточки мха касались моих рук, затем я ощутил их прикосновение на своей шее и выше, но при этом ничто не затрудняло дыхание и всё время я чувствовал прикосновение мягкой тёплой руки в своей ладони.

Ощущение падения закончилось также внезапно, как и началось. Я оказался в кромешной темноте, несколько раз я моргнул, но ничего не изменилось, разницы не было – открыл я глаза или закрыл. Тонкая рука уверенно потянула меня за собой и, стоило мне сделать первый шаг, как вокруг начало постепенно светлеть. Казалось что свет откликается на наши приближающиеся шаги. И вот, повернув голову, слева от себя я увидел девушку-эльфа и идущую рядом с ней Элли.

Мы оказались в тёмном узком и длинном коридоре, мне было сложно определить откуда всё-таки идет свет. Вдоль стен, через небольшое расстояние друг от друга, висели стеклянные светильники. Колбы из прозрачного стекла крепились на выкованных из черного металла ветвях со множеством тонких лепесточков. Внутри колб рос светлый лишайник, испускавший желтовато-зеленое фосфоресцирующее сияние. Маленькие островки этих лишайников росли внутри углублений в стенах и тонкими ручейками шли вверх, ища на каменных стенах дорогу к кованным деталям светильников и по черным цепям спускались в колбы, достигая там максимальной концентрации.

В этом приглушенном свете я разглядел тонкую резьбу, покрывающую стены из светлого камня, некоторые рисунки оставались в тени, а некоторые, подсвеченные из углублений лишайником или идущими сверху лучами света, я смог разглядеть довольно хорошо. Подобной резьбы по камню я ещё никогда не видел – множество человеческих фигур, рыцари с мечами и процессии музыкантов с трубами, олени с длинными ветвистыми рогами, гигантские змеи и драконы – всё это переплеталось друг с другом, змеи обвивали тела животных, бороды сплетались в причудливые косы и, расходясь, превращались в острые стебли и листья. Эти узоры напоминали резьбу по дереву из самых древних церквей Швеции и Норвегии, которые я видел на фотографиях в книгах, и нечто подобное, исполненное также на дереве, я видел в самых старых церквях Шотландии и Англии, где реформаторы чудом сжалились над резными изображениями святых, ангелов и зеленых людей. Только там резьба начала трескаться от времени, от постоянного усыхания и расширения древесины, здесь же каменные узоры оставались без изменений. В отличии от церковной резьбы здесь совсем не было крестов, только ближе к потолку, который освещался крайне слабо я разглядел так называемые кельтские кресты, или, правильнее сказать, солнечные кресты в виде колес. Лишайник нигде не нарушал целостности резьбы, казалось что он рос только в прорезанных заранее канавках, не выходя из границ.

От изучения стен меня отвлекли доносящиеся издалека звуки. Мне слышался звук волынок, который немного терялся на фоне более низкого и громкого гула, эхом звучащим в галерее, по которой мы следовали. Звуками волынки меня не удивить, но этот гул… Нечто потустороннее и далекое, будто через всё Северное море до меня доносятся звуки древних германских бронзовых луров, этих мощных труб, извивающихся словно змея и завершающихся в метре над головой музыканта сияющими бронзовым диском. Или же это был звук более близких карниксов – кельтских труб, украшенных головой кабана, которую музыканты своими сильными руками поднимали на высоту двух человеческих ростов. Я слышал похожие звуки в передачах по археологии, когда музыканты играли на реконструированных древних инструментах. Но я понял что тогда в их игру закрадывались нотки неуверенности «а так ли оно звучало тысячи лет назад?», но в музыке что я слышал в этих каменных коридорах отсутствовала эта неуверенность, я ощущал сердцем что эти музыканты не просто играют как играли тогда, но и что сами музыканты пришли из тех времен.

Вдалеке, в конце тоннеля, появилась арка из которой исходил более яркий свет, чуть белее того что был вокруг нас. Девушка-эльфийка и Элли ускорили шаг и я последовал их примеру.

Наконец мы прошли под аркой, переступили порог и вошли в огромный зал. Светильников здесь было гораздо меньше чем в тоннеле, но как я уже говорил, свет на удивление был гораздо ярче, из иных источников света вдалеке стояло несколько крупных подсвечников, но казалось что свет исходил от самих стен и окружающих предметов.

Каменные стены также были украшены сложной резьбой, только круглый свод потолка был настолько высоким, что я не смог разглядеть что на нём изображено. Но не все стены были каменными – в нескольких местах, словно в прямоугольных окнах, был виден сплошной слой черной почвы из которой прорастали тонкие корешки вековых деревьев которые очевидно росли высоко на поверхности. Часть стен была закрыта деревянными панелями, которые также были украшены сложными переплетениями резных узоров, и я не мог не заметить несколько ярких гобеленов.

Вдоль стен стояли невысокие керамические вазы, наполненные землей, в которых росли разнообразные цветы, а в тени зеленых листьев и ярких бутонов росли довольно крупные грибы на чистых белых ножках.

Зал, в который мы вошли, был полон людей – вдоль одной стены стоял длинный стол за которым сидели мужчины и женщины, у самой дальней стены стояли кресла, сундуки и скамейки сдвинутые подальше чтобы не мешать десяткам танцующих пар.

Когда мы вошли, все эльфы замерли, музыка резко остановилась, все девять музыкантов отложили инструменты и смотрели на нас. Все они были одеты одинаково в красные куртки старинного покроя с узкими манжетами и на голове у каждого был берет, украшенный брошью с сияющими камнями и яркими перьями. В оркестре было три арфы, три волынки и трое музыкантов держали в руках длинные бронзовые трубы, возвышавшиеся над их беретами футов на шесть, эти инструменты действительно извивались словно луры, но не расширялись в виде тарелки, а оканчивались раскрытой пастью неизвестного зверя с вытянутой мордой украшенной не то щетиной, не то плавником.

Гости за столом отложили приборы и поставили на длинный стол свои кубки, остановились танцоры, что бесшумно кружились по залу. Все они перешептывались, глядя на нас, и на их серьезных задумчивых лицах расцветали улыбки. Я увидел всё то, что описывала мне Элли, и теперь с жадностью запоминал все детали. Мужчины были одеты весьма разнообразно, некоторые в старинные большие килты и пледы, но большинство носило брюки из зеленого тартана или зеленые старинные мужские трико, сверху были одеты куртки старого покроя с пуговицами из драгоценных металлов и через плечо шли нарядные перевязи. Некоторые мужчины отличались преобладанием красных оттенков в одежде, также встречались фиолетовые тартаны и белые со светлой, почти незаметной клеткой. Все мужчины были довольно молодыми, среди них было много юношей, но в целом они выглядели лет на тридцать, максимум сорок, некоторые носили ухоженные бороды, другие были гладко выбриты, у всех были длинные волосы, доходящие до плеч, а у некоторых даже спускались ниже лопаток. Кажется, разница в мужских костюмах обуславливалась не личным выбором, а принадлежностью к клану, в целом же их наряды были весьма строгие и форменные.

А вот наряды девушек отличались друг от друга гораздо сильнее. Многие носили шерстяные накидки, украшенные разнообразными фибулами, но многие танцующие девушки снимали накидки, обнажая свои белоснежные плечи и длинные шеи. Платья были довольно длинные – самые короткие из них были немногим выше щиколотки, но фасоны сильно отличались, одни были одеты в белоснежные платья из невесомого шелка, другие носили юбки из выкрашенной шерсти, но шерсть эта была обработана так искусно, что во время танца так же легко плыла по воздуху и казалась тонкой и невесомой как шелк. Широкие браслеты, вроде тех что носили в древности, ещё сильнее подчеркивали хрупкость их нежных рук. В их лицах, казалось, не было изъяна, идеально симметричные, тонкие аккуратные носики, чуть припухлые губы, идеальные контуры бровей и большие выразительные глаза. Волосы они носили ещё длиннее чем у мужчин, и у многих они доходили до поясницы. Эльфийки очень ценили цветы как украшения для волос, у каждой второй в волосы были вплетены маленькие белые цветочки и, учитывая то что уже начался ноябрь, возможно, эти цветы вообще никогда не увядали.

В зале были не только эльфы – под столом у ног хозяев лежало несколько собак, похожих на немецких догов. Одного белого пса с рыжими ушами я узнал, именно его я видел в тот день у эльфийского холма во время грозы. Собаки лежали, высунув длинные языки и терпеливо ждали, когда им передадут что-нибудь со стола. Рядом с собаками сидело несколько огромных диких серых котов с тёмными пятнами на лапах и животах и с кисточками на ушах, двое забрались на колени к хозяевам и меланхолично гипнотизировали тарелки своими оранжевыми глазами.

Из-за стола встал седовласый мужчина, закутанный в зеленоватый тартан поверх расшитого золотом тёмного камзола, и поправив перевязь, на которой висел идеально отполированный кинжал с инкрустированной серебряной ручкой, он по праву главы начал приветственную речь:

– Приветствую вас на празднике, наши старые и наши новые друзья, – сказал он и собирался продолжить, как его речь прервал громкий звонкий детский голос.

– Няня! Няня! Это няня Элли пришла! – навстречу Элли бежал ребенок лет трех. Мальчик был одет в тёмный камзольчик, богато украшенный вышивкой. Для своего возраста он бежал невероятно быстро и уверенно, от бега его светлые длинные волосы развевались словно грива жеребенка. Не успел я и глазом моргнуть, как он запрыгнул к Элли на руки и повис на ней, обхватив её шею маленькими ручками. Элли крепко прижала его к себе, и, закрыв глаза, зарылась носом в копну его мягких волос.

Вслед за ребенком к Элли подошла девушка в ярком платье, с бронзовыми длинными волосами, заплетенными в косы и уложенными в сложный узел украшенный белыми цветами и алыми тонкими ленточками. Я сразу понял, что это та самая эльфийская девушка, что проводила Элли внутрь холма. Сейчас они стояли рядом и моя девушка даже не догадывалась, насколько они похожи, только Элли была чуть повыше и больше походила на старшую сестру.

– Прояви приличия, – сказала она, забирая сына с рук Элли, – разве можно так вешаться на шею и, главное, перебивать речь короля?

Седовласый мужчина подошел ближе, и я сразу узнал его по описанию Элли, он и правда был похож на моего друга Алекса, только чуть пониже и не такой загорелый. Сложно было определить его возраст, так как из-за густой белой бороды проглядывало лицо тридцатилетнего мужчины, ещё не начавшее покрываться морщинами. За его спиной встали двое эльфов довольно высокого роста, они стояли, широко расправив плечи, и каждый держал руку на рукояти кинжала, свисавшего с яркой перевязи.

– Переоденьте гостью, – сказал он и повернулся к двум наиболее молодо выглядевшим эльфийкам, которые прислуживали за столом, в ответ они поклонились и вот они уже уводили Элли в один из множества коридоров, – а я пока развлеку гостя, – он кивнул своим спутникам с кинжалами и движением руки повелел мне следовать за ним.

Мы вчетвером прошли под высокой аркой и вошли в узкий коридор, освещенный все теми же редкими светильниками что и в первом тоннеле. Я шел позади «Оберона» и его стражника, второй страж следовал за мной. Единственный звук что я слышал, это был звук моих собственных шагов, эльфы ступали абсолютно бесшумно и, казалось, они шли не по полу из светлого мрамора, а по лесному ковру из мха, но этот звук перестал быть таким оглушительным, когда у меня за спиной из зала вновь донеслись таинственные звуки музыки.

Через минуту странствия по коридору, проходя мимо полукруглых дверей из светлого дерева, со множеством кованных украшений, не повторяющихся между собой, мы остановились у одной двери. В руке короля оказался большой ключ и, провернув его в замочной скважине, он беззвучно отворил дверь и мы все вошли в комнату.

– Соэрли, я решил, что наряды будут тебе не так интересны как это, – сказал король, – а наши храмы, окруженные садами, тебе видеть ещё рано. Ещё у нас есть мастерские где мы как и тысячелетия назад, работаем ради выявления в материи скрытых форм.

Оглянувшись, я увидел огромную круглую комнату с высоким потолком. Круглые стены были украшены яркими гобеленами и раскрашенными бумажными картами, а в центре множество тяжелых книжных шкафов составляли причудливые прямоугольные фигуры.

– Уверен, что такой красоты ты ещё никогда не видел, – он подозвал меня к одному из шкафов и по очереди стал доставать с полок книги, но не выпускал их из своих рук, а листал так, чтобы я мог внимательно разглядеть страницы. Вчитываться в текст было практически бесполезно, из тех книг, что мне показали, ни одна не была написана латиницей. Я узнал лишь несколько слов в книге, написанной рунами, но читать огамическое письмо я не умел, и уж тем более, не мог разобрать алфавиты и шрифты которые я видел впервые, где буквы казались скорее силуэтами веточек и листочков. Зато я внимательно всматривался в иллюстрации, не уступающие рисункам и узорам из Келлской книги, только в этих книгах герои не стояли в молитвенных позах, а сражались с чудовищами, возделывали сады или производили неведомые мне магические операции.

– Здесь хранится вся летопись нашего народа, – с гордостью сказал король, – она не столь необходима нам, как ваши летописи важны для вас. Мы прекрасно помним что было тысячелетия назад, и передаем это в песнях своим детям. Эти книги составлены скорее из любви к письму и рисункам. Но и человеческих хроник у нас здесь хватает.

Мой взгляд блуждал между нижними ярусами шкафов, где лежали рунические и огамические камни, и между раскрытыми страницами книги.

– И вы можете читать на этих почти забытых языках? – нерешительно спросил я.

– Мы знаем все языки, на которых когда-либо говорили на этом острове, – с гордостью ответил король, – Мы не поленились выучить и ваш современный язык, который не в обиду сказать довольно скуден, а древние языки, неизвестные даже вашим ученым, мы продолжаем хранить в неизменном виде.

– И вы даже знаете пиктский язык? – с волнением спросил я, задаваясь вопросом над которым бились лингвисты нашей страны в попытках расшифровать этот язык и понять откуда он родом, – а к какой языковой группе он относится?

– Для вас он относится к группе мёртвых языков! – ответил король и рассмеялся, смех его звучал очень низко, но был лишен злобных нот и был довольно заразительным, только растерянность и смущение помешали мне засмеяться вместе с ним.

Тем временем мои глаза продолжали разбегаться между книгами и руническими камнями и испещренными древними письменами посохами.

– Невероятно, – сказал я, – целые книги написанные рунами, вот бы такую редкость обнаружить на земле, сколько бы тайн древности было бы раскрыто!

– Сомневаюсь, – король покачал головой и строгим голосом продолжил, – ваши ученые, попади им в руки такая книга с древними преданиями, расшифровали бы её и узнали бы несколько новых слов, поняли происхождение и изменение слов с древних времен. Но для чего бы они использовали это знание? Они бы обличали и высмеивали древние предания, считая их сказками, не понимая где реальность, а где символ. Критиковали бы нравы и знания древних королей и жрецов. Многие ваши ученые занимаются разгадкой древних тайн и говорят что очарованы древностью лишь потому, что читая «сказки» о магах и драконах, они считают себя умнее ученых мужей древности. Нет-нет, этим книгам лучше оставаться внизу. Будь у нас сегодня больше времени я, может, и позволил бы тебе кое-что переписать для личного изучения. Но нас уже наверно заждались.

Мы вернулись в зал, где музыка играла чуть приглушенно и танцы приостановились, а все собравшиеся были больше увлечены разговорами друг с другом. С возвращением короля музыка вновь заиграла громче и танцующие вновь пустились в пляс.

– Садитесь рядом со мной, – сказал король, – раньше мы часто гостей приглашали, но сейчас времена другие, и гости из вашего мира у нас редкость.

Меня усадили в кресло по правую руку от короля и тут же две служанки ввели в зал Элли. Её переодели в белое длинное платье. Платье было чуть ниже колен и я увидел что её осенние сапожки заменили на сандалии из мягкой светлой кожи, светлые ленты обвивали тонкую ножку. Легкая ткань при каждом движении будто разлеталась в стороны, словно сдуваемые ветром пушинки одуванчика, но шелк не разлетался, растворяясь в воздухе, а словно маятник возвращался обратно, ложась на светлую кожу идеально очерчивая юную фигуру. Тонкий поясок подчеркивал нежную хрупкость талии. На плечах крепились маленькие круглые золотые застёжки. Верх платья был довольно свободный и шелковые складки трепетали при каждом вздохе, выдавая как взволнованно вздымается маленькая крепкая грудь.

Сейчас её саму можно было без труда принять за эльфийку, только ассиметричные глаза отличали её от окружающих девушек. Она сидела по левую руку от короля, между нами постоянно носился эльфийский ребёнок, он залезал к Элли на колени, но не мог усидеть долго на одном месте, убегал ко мне и внимательно меня разглядывал.

– А что это за тартан? – спросил он меня, дергая за край камуфляжной куртки. И только тут я понял что, в отличии от Элли, остался одетым в свою одежду.

Сидевшие рядом эльфы любезно интересовались у меня всякими мелочами касающимися нынешних новостей в мире смертных. Эта непринужденность поразила меня до глубины души. Особый интерес у них вызвали новости, касающиеся прекращения стройки на месте холма.

Девушки обслуживали меня на равных со своими бессмертными собратьями, тонкие силуэты проворно мелькали между сидевшими за столами, разливая по бокалам сладкое вино и поднося всё новые блюда. Я не знал за какое блюдо мне взяться и скромно брал по одному фрукту, но вдруг передо мной поставили необычное блюдо, напоминавшее хаггис со сладким фаршем. Вкус начинки был ни на что не похож, и я даже не мог догадаться что за ингредиенты были использованы, сам же фарш был завернут в шары из больших красных листьев с фиолетовым отливом.

– Нравятся гобелены? – спросил король, заметив что я постоянно вращаю головой, изучая яркие украшения стен. Особенно меня привлек экземпляр, висевший за моей спиной. На нем была изображена сцена охоты на дракона – изумрудный змееподобный дракон находился в левом углу полотна, ему навстречу на серых конях скакали вооруженные мечами светловолосые мужчины в ярких одеждах и зеленых плащах, рядом с лошадьми, высунув розовые языки, бежали гончие псы. И, замыкая процессию, поодаль от рыцарей, на таких же серых лошадях скакали девушки. Всё это происходило на фоне бурых скал и ярко-синего моря. Более искусной работы мне ещё не приходилось видеть, каждый локон русых волос, каждый волосок гривы, каждая драконья чешуйка, высунутые языки гончих и морская пена, вытканная белыми нитями – всё было проработано с величайшим искусством, яркие нити будто светились изнутри.

– Да, я в жизни не видел работы, красивее этой! – искренне воскликнул я.

– Всё изображено как было на самом деле. Сейчас трудно узнать из-за седины, но впереди процессии там скачу я и один из ваших славных королей, – эльфийский король остался невероятно доволен что ему удалось удивить меня ещё сильнее.

– Ого! Настоящая охота на дракона? – удивленно вымолвил я.

– В древности и не такое случалось, но сейчас уже в этом нет такой необходимости, неинтересно стало, – он взял паузу, а я обдумывал его слова. Ведь он не сказал что драконы, эти реликтовые ящеры, вымерли, он лишь сказал что охота на них «стала неинтересна», – у вас наверху вообще скучно стало, – продолжил он, – уже нет никакого желания заниматься охотой кою мы любили устраивать на праздники. Но нам уже пора выдвигаться в путь, может, охоту мы и отменили, но ни один праздник не обходится без прогулки по поверхности.

Король встал с деревянного резного трона, поднял над головой серебряный кубок, засиявший словно взошедшая луна, и громким властным голосом произнес:

– Я объявляю последний тур танцев, и нам пора будет собираться на праздничную прогулку! – он одним махом осушил кубок и сел на место.

Только он сделал объявление, как свет в зале усилился. Казалось что яркость редких светильников не поменялась, но свет будто исходил от самого воздуха, и даже кожа эльфов излучала мягкое серебристое сияние. Я огляделся чтобы убедиться в этих метаморфозах и затем посмотрел на свои руки – они оставались всё теми же и от моей кожи никакого сияния не исходило, единственное что я заметил что все это время мои руки сильно дрожали от волнения.

Музыканты в красном заиграли одну за другой быстрые веселые мелодии. Здесь эта музыка ощущалась совсем иначе, она не вызывала вопросов «а звучало ли оно так», я ощущал что эта музыка та же, что играла здесь, под землей и даже на земле, тысячи лет назад. Но трепет в моей груди только усиливался, моё сердце, казалось, вторило каждому удару по серебреным струнам и готово было разорваться от восхищения, которым переполняли меня звуки труб, будто певших о героизме древних вождей, сражавшихся под знаменами, украшенными вепрями и воронами.

Я не мог отвести глаз от Элли и с жадностью стремился высечь её образ на внутренностях своего черепа, чтобы он остался со мной до конца моих дней. Сейчас, с её распущенными золотыми волосами, в этой легкой белой тунике на фоне зеленых нарядов танцующих, она напомнила мне картину Фидуса, который нарисовал дочь своего учителя Дифенбаха, играющую среди деревьев с желтыми мячиками. Все мысли босой девочки в белой тунике были сосредоточены на жонглировании мячиками и так же Элли не могла оторвать взгляд от хоровода, я был в тот момент художником, сторонним наблюдателем смотрящим на её беззаботную игру.

Я взял её за руку и пригласил на танец. Она ничего не сказала, и только медленно двигалась за мной в своём костюме сказочной невесты, маленькие капельки слёз текли из её широко раскрытых глаз.

– Я до сих пор не могу поверить что вернулась сюда, – сказала она и прижалась ко мне уткнувшись лицом мне в плечо, – наконец я вспомнила всё что пережила здесь, вспомнила как родилась заново, – помолчав секунду она продолжила, – просто потанцуй со мной, Сорли.

Мы плавно кружились, прижавшись друг к другу, среди десятков танцующих пар. Всё это время я не выпускал её ладонь, даже когда она отступала от меня на расстояние вытянутой руки, чтобы покружиться вокруг своей оси, или быстрым движением ног обрисовать невидимый узор на полу. Она моментально схватывала движения окружающих и повторяла их. Вновь передо мной всплыли наброски Фидуса «Полька», где крошечная фея в тонкой тунике танцевала на стеблях цветов. Мне всегда виделась в её движениях некая скованность, но на последнем наброске она буквально расцветала, достигая гармонии между своим телом и сутью танца, она играла со своими непослушными волосами и грациозно кружилась в центре распустившегося цветка одуванчика.

Внезапно темп и мелодия поменялись, ручка Элли выскользнула из моей руки и передо мной материализовалась незнакомая девушка из рода бессмертных. В этом танце каждый круг менялись партнеры. Все эти девушки были ростом чуть ниже Элли, то есть ниже меня на голову. Казалось, с помощью магии все они по очереди управляли моими движениями, изгнав из моих конечностей скованность и неуклюжесть, я думаю, им было важно не столько контролировать движения человека, сколько гармонично включить меня в действо, чтобы не нарушить красоту танца, который стал главной ценностью этого праздника. Но внутри меня оставалось сковывающее напряжение.

Как струились ткани их платьев, как блестели их волосы – светло русые, огненно-рыжие, черные, как нежны были их ресницы и контуры губ, всё в них было идеально и я не мог оторвать глаз от этих вечно молодых девушек. Теперь даже отсутствие румянца не смущало меня, когда я чувствовал прикосновение их нежных горячих пальчиков к моим ладоням. Но вот мимо меня в стремительном хороводе мелькала Элли, танцующая с эльфами, и острая ревность тонкими булавками втыкалась в моё сердце.

XX

Кажется я потерял счёт времени, и уже не замечал сколько раз сменилась мелодия. Чувство усталости исчезло, лишь голова чуть кружилась от обилия впечатлений: лица эльфиек, библиотека с древнейшими книгами, исторические хроники, которые можно считывать прямо со стен, а ведь это только верхушка того, что можно было мне показать. Внезапно музыка стихла, король встал с кресла и произнес:

– Пора отправляться на нашу традиционную праздничную прогулку, собирайтесь в путь, а я провожу гостя и, как и всегда, возглавлю наше шествие!

Остановившиеся танцоры зааплодировали, сидящие за столом подняли кубки и после одобрительного восклицания осушили их. На несколько секунд я обернулся на короля и вдруг краем глаза увидел странное мельтешение, будто тени от далеких объектов проносились мимо меня. Мелькали темные силуэты и оглядевшись вокруг я увидел как робкие тени стремительно растворяются в коридорах, а рядом слышалось громкое дыхание гигантских собак, которые неслись за своими невидимыми хозяевами. Голоса тех невидимых псов навсегда проникли в мою память, и до сих пор, слыша собачий лай, я оборачиваюсь и не успокаиваюсь до тех пор, пока не увижу собаку во плоти.

Я подошел к столу и собирался уже попрощаться, как вдруг из-за стола вскочил юноша с горящими голубыми глазами, быстрым движением он поправил перевязь и в мгновение ока обнажил узкий блестящий кинжал. Не успел я и глазом моргнуть, как он очутился передо мной, прижал меня к стене и направил острие кинжала в моё лицо.

– Отец, и ты так просто его отпустишь? – спросил он тихим голосом, практически не выражавшим никаких эмоций, – к нам теперь можно свободно шляться, безнаказанно используя волшебные мази?! – он повернулся ко мне и пристально посмотрел мне в глаза, словно не моргающая хищная птица, готовясь пикировать на жертву. По эльфийским меркам он был гигантом – ростом с меня, шесть с небольшим футов. А его решимость и гипнотический взгляд практически парализовали меня, – ну и в какой глаз ты втирал, готов поспорить, в левый? – спросил он, и мне показалось что холодный металл коснулся моего глазного яблока, на его лице не было никаких эмоций, будто он собирался наколоть виноградину на зубочистку, или походил на моделиста, острым ножом отделяющего пластиковые детальки из литой формы. Но даже в состоянии отчаяния, когда иные совершают невозможное, я не мог пошевелить даже пальцем, казалось что силой взгляда он парализовал не только мою волю, но и рефлексы, лишив меня возможности банально прикрыть веко, заставляя смотреть на упирающийся в хрусталик кончик кинжала, и тут я почувствовал лёгкий укол в центр глаза.

– Лорккан, оставь гостя, – строгим властным голосом произнес король, – в этом нет никакой необходимости.

Рука, державшая кинжал, подчинилась голосу отца, и так же быстро, как был извлечен, кинжал вновь скрылся в ножнах. Только сейчас, когда Лорккан, очевидно сын короля, отвел от меня взгляд, мой левый глаз начал бешено дергаться и против моей воли ронять слёзы.

– Мне нравится твой сын, славный парень всё-таки! – обратился к королю стоявший неподалеку от него мужчина с густыми усами и светлой бородой, на нём не было ничего из тартана, а вместо привычного пледа на его плечах был накинут длинный красный плащ, заколотый сложно украшенной серебряной фибулой, – он напоминает мне моего сына Эринга.

– Прошу внести чашу! – произнес король и уже через мгновение на столе перед ним стоял серебряный кубок, наполненный вином, – Элвина, поднеси гостю напиток.

Только сейчас мои подозрения окончательно подтвердились, эльфы собирались выпроводить меня одного! Они хотели оставить Элли здесь, и она сама, кажется, была абсолютно не против.

Элли взяла кубок двумя руками и медленно понесла его, держа на вытянутых руках перед собой. Словно видение, она бесшумно подступала ко мне, опустив своё личико и не смотря мне в глаза.

– Ты остаешься здесь? – я не произнес слово «навсегда», но кажется это было лишним, – а как же мы?

– Я буду скучать по тебе, я правда тебя полюбила, – сказала она дрожащим голосом, нерешительно подняла лицо, и я увидел как быстро сбегают слёзы по её щекам. Через несколько секунд соленые капли упали в вино, взволновав алую жидкость, – но я не могу жить на поверхности, я самого рождения чувствую себя там чужой, а тебе, наоборот, рано оставаться здесь, ты вновь захочешь к лесам, к солнцу…

– Всё свободное время она тратила на то чтобы найти путь сюда, – произнес король, – увы, но тебе придется отпустить её. Но давай не будем прощаться с тобой навсегда, Соэрли.

И, как еще недавно, образ танцующей Элли внутри летнего цветка, расцветал в моем сердце, так теперь эти лепестки чернели и опадали, отдаваясь нервными спазмами в моей груди. Совсем рядом со мной возникла рыжеволосая девушка – старая подруга Элли.

– Лучше отпусти её, даже если ты вернешься сюда, не забывай, время в наших мирах течет иначе и абсолютно непропорционально. Смирись, возможно вам уже не быть вместе, – шептала она мне на ухо ласковым голосом, – и сделай глоток вина побольше, конечно, ты можешь многое забыть, что-то красивое и чудесное, но и отпустить её образ тебе потом будет легче.

– Спасибо за гостеприимство, ваше величество, – и хотел сказать ещё что-нибудь на прощание Элли, но я знал что всё было бесполезно, и если бы я начал говорить, то разрыдался бы как ребенок.

Поэтому я молча принял кубок из её рук, последний раз коснулся её нежных пальцев, на несколько секунд остановился, чтобы навсегда запомнить этот момент, последние прикосновение к ней. «Не забывай!» твердил я себе, поднося к губам серебряный кубок, и даже плетеный узор по краям кубка напоминал мне волосы Элли, которые Сенга так любила заплетать подруге в косы. «Не забывай!» всё твердил я себе, большими глотками осушая кубок сладкого вина, в котором утонула легкая горечь от упавших в чашу нескольких слезинок Элли.

«Всё неправильно!» Именно такое ощущение первым возникло у меня в кромешной темноте. Даже самое главное, что есть у меня – дыхание, и то было неправильным, это было не моё учащенное дыхание, а ровное механическое и чужое. Я начал попытки разбить тьму вокруг себя и только через минуту после того как открыл глаза начал что-то видеть.

– Очнулся! – услышал я голос неподалеку.

А через минуту в серую больничную палату вбежала Сенга, которая уже собиралась уходить, не дождавшись когда я приду в себя.

Из её рассказа я узнал что это она нашла меня у эльфийского холма. Ведь на следующий день после Самайна мы должны были встретиться. Но с утра на звонок никто не ответил, тогда она пришла ко мне и обнаружила, что мы с Элли не появлялись дома с вечера и у кошки на кухне закончилась еда и вода в миске. Внутреннее чувство подсказало ей, где нужно искать, и вот она уже бежала в ближайший к холмам дом и вызвала оттуда скорую помощь.

Так, в состоянии сильного отравления я пробыл без сознания целый день. А узнав новости, я даже пожалел о своём пробуждении. В связи с пропажей Элли мною заинтересовалась полиция и самым вероятным они считали что в состоянии наркотического опьянения я убил свою девушку и где-то спрятал её тело. Но даже поиски с собаками не помогли – они взяли след, который вел от самого дома до холма, но следов того что мы оттуда уходили, найти не удалось. Поиски и допросы затянулись надолго. В итоге, конечно, подозрения с меня сняли и остановились на версии что Элли опоила меня и зачем-то сбежала из деревни.

В деревне сразу нашлось несколько человек, убежденных, что я достаточно странный для того чтобы хладнокровно убить свою девушку. Родители Элли не верили в это, я честно рассказал им всё до спуска в холм, и они остановились на мысли о спланированном бегстве. Дело так и осталось нераскрытым, и Элли числится пропавшей без вести.

– Я всех обзвонила, нашла телефоны тёти Бонни и твоих родителей, – сказала Сенга, – они обещали скоро приехать. И Полу дозвонилась, он ещё в Лондоне и пока не выехал в Германию, он уже хотел ехать обратно, но я его отговорила. Или зря?

– Да нет, всё правильно сделала. Буду рад увидеть всех родных, а Пол пусть едет, раньше закончит дела за границей, раньше вернется.

– Сорли, скажи, ты помнишь что случилось?

– Смутно, – только и ответил я, глядя на Сенгу снизу вверх, лежа на больничной койке.

– Она спустилась туда? – тихим голосом спросила она.

И я не нашел ничего лучшего чем просто кивнуть.

– И вот, я нашла их у тебя в руке, – сказала Сенга и протянула мне два камушка. Серый с отверстием дала мне Элли на холме, а второй я видел впервые – маленький, округлый отшлифованный черный камушек с серебристыми блестящими кварцевыми вкраплениями и чашечным углублением сверху, – ты зажал их в ладони, я их у тебя забрала, подумала что когда скорая приедет потеряют и затопчут.

– Спасибо… – только и ответил я и крепко зажал камушки в руке.

– Ладно, я наверно пойду, – сказала Сенга, она встала со стульчика у больничной койки и поцеловала меня в щеку, – я завтра вечером приду, у меня тут уроки рядом проходят. А если хочешь, могу и с утра зайти, принести тебе что-нибудь перекусить, – и шепотом добавила, – готова поспорить, все что тут дают, жрать невозможно.

– Всё, время посещений вышло, – услышал я звонкий голос и в палату вошла молодая девушка-врач. У неё были такие же черные волосы как у Сенги, только цвет воронова крыла им был дан от природы, на её лице и руках ещё хранились остатки летнего бронзового загара, а лицо украшала обворожительная улыбка. На вид она была не намного старше меня, выглядела она максимум лет на тридцать. Несмотря на звонкий голос и белоснежную улыбку, я распознал в ней злостную курильщицу, так как вместе с ней в палату вошел и запах крепких сигарет, которыми так часто, несмотря на вред, злоупотребляют её коллеги.

– Привет, котик, – обратилась она ко мне, практически не отрываясь от записей. которые держала в руках. Как я заметил, так ласково она общалась только с самыми смущенными и грустными пациентами, – значит, это с тобой хочет полиция поговорить? Ты на опасного преступника не похож, такие обычно просыпаются уже в наручниках. Что же ты натворил?

– Меня подозревают в том, что я в состоянии наркотического опьянения убил свою девушку, – с трудом выговорил я.

– Ерунда, – коротко ответила она, – в таком состоянии и убил? Анализ твоей крови говорит что ты принял такую дозу различных алкалоидов что чудом выжил. Ты хоть помнишь, что с тобой было?

– Нет, – соврал я.

– Неудивительно, – похоже, ты даже и эффектом насладиться не успел и, вероятно минут через двадцать, потерял сознание. Была бы доза побольше и вполне мог наступить паралич органов дыхания. Что вы вообще принимали?! Я впервые такое вижу, у нас были отравившиеся галлюциногенными грибами, но и они не настолько ядовиты как то, что принял ты.

– Я не знаю. Это моя девушка готовила.

– Уж извини, но тогда это больше похоже что это она пыталась тебя убить. Ладно, давай осмотрим тебя, – она отложила записи в сторону и достала из нагрудного кармана маленький фонарик, чтобы проверить реакцию моих зрачков, – ничего, котик, – произнесла она после изучения моего правого глаза, – скоро придешь в себя.

– Да какой я котик… – устало произнес я.

– Ну как, такие красивые глаза и не котик? – спросила она и улыбнулась, направив свет на левый зрачок, и долго всматривалась в мой глаз, – из нескольких десятков тысяч новорожденных, только у одного встречается колобома в виде кошачьего зрачка.

Я запутался в её словах и своих мыслях. Я попытался вскочить с больничной койки, но в глазах потемнело.

– У меня нет колобомы! Она есть у моей девушки Элли! Вы её видели, вы что-то знаете о ней!?

– Не волнуйся, у тебя кажется делирий с частичной амнезией, – сказала она и достала из кармана синих джинсов маленькую металлическую пудреницу, которую она носила ради зеркальца, – вот, посмотри.

Нерешительно я поднес зеркальце сначала к правому глазу, а затем, сделав глубокий вдох поместил его напротив левого глаза. Сначала мне показалось, будто из зеркальца на меня смотрит Элли, но нет, это была не малахитовая радужка, а моя собственная, каре-зелёная, мои тёмные брови, но зрачок свой я не узнавал, он не был таким же ровным как у Элли, он был чуть более ассиметричен, словно капля, растёкшаяся вверх от небрежного росчерка пера.

– Но у меня не было колобомы… – произнес я, пытаясь осознать такие изменения.

– Ничего, потом вспомнишь, такая потеря памяти в связи с мелочами не редкость, не было с рождения, значит приобретенная, – ответила она, – может, операция на глазу неудачно прошла, или повредил глазное яблоко.

– Точно! Кажется я вчера повредил глаз! – я вспомнил упершийся в мой глаз кончик лезвия кинжала, выкованного будто из серебряных осколков луны. Но я не знал что отвечать, если будут вопросы о том как я повредил глаз, не рассказывать же о пире у эльфов.

– Я специалист по отравлениям, а не офтальмолог, – сказала она, – но повреждение никак не могло быть вчерашним. Я не заметила на глазном яблоке следы повреждений, за день такое не заживает. Ты помнишь какое сегодня число?

– Да, начался ноябрь 1994-го года, – уверенно ответил я.

– Хорошо, верно. Но всё-таки ты ещё путаешься в воспоминаниях, так как на заживление полученной травмы глаза уходят недели.

13.11.2003