# Из записных книжек 1925-1937 гг.

Илья Ильф, Евгений Петров

В основе сатирических новелл виртуозных мастеров слова Ильи Ильфа и Евгения Петрова «1001 день, или Новая Шахерезада» лежат подлинные события 1920-х годов, ужасающие абсурдом общественных отношений, засильем бюрократии, неустроенностью быта. В эту книгу вошли также остроумные и блистательные повести «Светлая личность», «Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска», водевили, сценарии, титры к фильму «Праздник Святого Йоргена». Особенный интерес представляют публикуемые в книге «Записные книжки» И.Ильфа и воспоминания о нем Е.Петрова.

# Илья Ильф. Из записных книжек 1925–1937 гг

## 1925

Как забыть, Самарканд, твои червонные вечера, твои пирамидальные тополя, немого нищего, целующего поданную медную монету.


Ярко-зеленые женские халаты.


Персидские глаза Мухадам. Длинное до земли платье.


Над школой, распустив крылья, летит коршун.


С паранджи свисают длинные, у самой земли соединенные, хвосты.


Город замощен кирпичом.


Хозяин чайханы с огромным зобом.


…На уличках ишаки и лошади текут потоком. На Регистане[1] пыль и гром. Возводят леса, реставрируют Шир-Дор. Уныло стонет нищий. Под сводом Улуг-Бег стол накрыт красным сукном – будет публичный суд.


На чалме поднос, на нем лепешки. Ослик тащит привязанные к его бокам молодые, очищенные от коры, стволы деревьев…


Женщины ходят все больше в голубоватых и синеватых паранджах. Только одну я видел в черной. Это персиянка. Одна была в серой парандже. Заслонив лицо от солнца портфелем, едет в зеленой тюбетейке ответственный.


Ишаков постукивают по шее толстой прямой веткой. Верх экипажа откинут назад и накрыт полотняным чехлом с нашитыми редко на нем красными звездами – это, кажется, экипаж Совнаркома. Нищий на Регистане сидит под самодельным зонтиком – на две перекрещенные планки нацеплено мешочное полотно.


Рынок. Палевые кувшины – гончарный ряд. Совершенно невыносимое по запаху коническое мыло. Здание, изнутри завешанное тюбетейками. В темноту его въезжают на ишаках и лошадях. Кипы мануфактуры стоят корешками, как книги. Женщины проходят скромно и молча. Бухарские еврейки паранджи не носят, но от мусульман закрываются халатом (надет на голову). Автомобили здесь редки и необычны. Женщина в белом. Вообще они в незаметных цветах. Спадают кожаные калоши, обнажая зеленые задники ичигов[2]. На базаре мальчик продает мухоморы. Он долго и громко торгуется с хозяином трех корзин, наполненных мухами и абрикосами. Наконец хозяин берет листы. Сразу собираются люди посмотреть, как завязнет первая муха. Муха попадает, и большинство удовлетворенно расходятся. Мальчик идет дальше. Погибшая муха замещается тысячами других. Погибающая густо звенит.


В лавочках стучат молотки, выковывают подковки для калош, набивают гвоздиками на калоши и сбоку медные украшения-пластиночки. Красят в две краски (зеленое и фиолетовое кольцо) детские жестяные ведерки. К узбеку, присевшему наземь с сырой кожей (еще с рогами), прилипли целые кусты мух… Летит по рынку фаэтон с двумя завернутыми женщинами. Летает по небу местный ассенизационный обоз – коршун.


Узбеки любят полежать у арыков. Подстелет коврик и лежит по своему усмотрению. Молодые узбеки рядами идут через базар. Они прорезают старый рынок клином…


Мальчик с бритой головой и косичками.


Я уезжал из Самарканда ночью, которая расстраивает, трогает человека и берет его шутя. Фонарики экипажа, тишина, мягкое качанье, поблекшее, чудесное небо и половина луны, сцепившейся с прохожим облаком. Пыль смирно лежала в темноте, все трещало, казалось, трещало небо (цикады?). Это все было очень трогательно. Мухадам, когда говорила, вытягивала белую нитку из заплаты на своем красном в белую клетку платье.


У Владимира Яковлевича я обитал под ореховым деревом с крупными листьями. Керосиновый самовар сверкал своим слюдяным окошечком. Он никогда не снимал шапки. Когда его укусила в язык оса и ему было плохо, он снял шапку, но накинул на голову платок. Он худ и говорит медленно и всегда серьезно.


Коричневые почки, величиной и видом похожие на помидоры. Старик на самаркандском базаре предлагал их.


Маленький самаркандский вокзал с его зеленоватой и толстой изразцовой печью лежит далеко (6 верст) от города.


Долину Зеравшана проехали ночью. Утром успел глазом захватить какие-то горы – низкие и желтые на первом плане и высокие розово-фиолетовые позади. Станция Голодная степь. Дехкане в овечьих мономаховых шапках двух цветов – верх коричневый, низ из черной длинной закрученной шерсти.


Ташкент. Хороша его европейская часть. Старый город несравним с самаркандским. Русские улицы обсажены великолепными тополями и карагачами.


К Ташкенту мы ехали через абрикосовые и яблочные, геометрически расположенные сады. Мимо молодых узких тополей. Мимо зеркальных рисовых полей. Мимо вагонов, груженных баранами.


Узбек продает розы. Большой медный поднос, полный роз. Цветник на подносе.


Куриный базар. Кур не видно, зато сколько угодно штанов и местной рулетки. Это круглый стол, утыканный по всему краю гвоздями. Снизу крутится штуковина с гусиным пером. Стол завален собаками и зубными порошками. Можно выиграть и медный самовар. А можно и не выиграть.


Навострил свои карандаши и пошел в Красно-Восточные мастерские.

Вместе со мной пришли на экскурсию ученики 3-месячных профкурсов Среднеазиатского бюро ВЦСПС – узбеки, таджики, туркмены, уйгуры. Курсы готовят низовых профработников для кишлаков. Оттуда же (из кишлаков) и большинство курсантов.


Инструментальная. Ремонт и выделка инструментов. Шумит пневматическое сверло. Курсантка держит чадру в руках. Фрезерные станки. На насекальном станке производится насечка круглого напильника.

Станок для насечки плоских напильников. Делаются толстые, квадратные бруски. Молодой рабочий с предохранительными очками на лбу смущен и улыбается, что на него так смотрят. Сверла и сверла делаются. На стене висят рисунки скорой помощи. При случае могут починить для управления и пишущую машинку.


Кипчак. Хадырбаев Алтымбаш. С 12 лет работал батраком. Родители тоже были батраками. Пастухом был. Нигде не учился. 1 мая поступил на курсы. Послал Рабземлес. В 18-м году организовал коллективное хозяйство. От баев отобрали землю. В коммуне были батраки, красноармейцы и рабочие. Это было до 19-го года.

В 19-м году в Ташкенте был Краевой комиссариат земледелия. Бай Хушбигиев сделался комиссаром. Он потворствовал баям, возвращал землю, выгонял артели и давал землю отдельным лицам. Хадырбаев в феврале 19-го года приехал в Ташкент и обратился к начальнику особого отдела. По материалам Хадырбаева собрали собранье в три тысячи человек. На собрании был Куйбышев[3]. Хадырбаев, оборванный, выступил с часовой речью и разоблачениями. Хушбигиева на другой день убрали и посадили.

[Хадырбаев] остался работать в городе. В сентябре 19-го года поехал в Фергану для борьбы с басмачами. Участвовал в съезде народов Востока.


Развод с мужем. Ей было 10 лет, и 3 года она жила с 45-летним мужем, который купил ее у матери во время голода за небольшую сумму.


Страшноватая ночь в гостинице. Одеяла нет, вместо подушки дается наволочка. Цыганки в черных митрах и цыганята. Девочка с зеленой серьгой в носу, и другая – с продетым через бок носа большим кольцом с украшениями. У них нет ни квартиры, ни революции, ни газеты. Цыганки все в перстнях и браслетах. Серебро и большие камни. У девочек на груди большая серебряная медаль. Велики глаза, черны лица и курносы носы. Толпа спорит из-за них. «У них форма такая». Симфония черных и фиолетовых цветов Руки татуированы темно-синими мелкими и часто поставленными рисунками. Цыган в халате (фиолетовые полоски) и кремовой феске. Небольшая борода и усы.

За Джагалашем по всему горизонту дым, как от взрывов снарядов, – горит камыш. По камышу ползет молодая саранча, еще летать не может, но иногда на четверть аршина обкладывает путь – приходится высылать паровозы для очистки пути. Колеса буксуют, саранча жирная.


В 10.20 выехал из Москвы в Нижний. Огненный Курский вокзал. Ревущие дачники садятся в последний поезд. Они бегут от марсиан. Поезд проходит бревенчатый Рогожский район и погружается в ночь. Тепло и темно, как между ладонями.


Утро. На станции Сейша машинист хватает тонкий жезл, как шпагу.


В трамвае кондуктор ужасно завопил «простите, граждане».


Нижний Новгород. Белоснежный, вышедший из ремонта в первый свой рейс, «Герцен». Украшен плакатами, транспарантами. 22-аршинная надпись «4 тираж крестьянского займа». Выставка НКФ[4] в салоне 1-го класса. Электрические тиражные колеса в зале 3-го класса. Сегодня первый день тиража. Звенят медные трубы, созывая всех на розыгрыш. Походные штаты Наркомфина – машинистки. Выставка исторически показывает развитие и ход денежной системы СССР от тряпочек самоуправлений до блещущих червонцев.

Начинается тираж. За столом председателя радиоусилитель.


Комиссия приступает к свертыванию билетиков. Пакет с опечатанными билетами имеет пять комплектов, от ноля до девяти. Кроме миллионов, они от ноля до четырех. Желающие проверить технику беспрерывной цепью тянутся перед столом. На пароходе бойко торгуют облигациями. Рослый бородач приходит как в трактир: «Дайте парочку».


Пристань Нефторга. Черное Сормово. Нефтеналивные баржи. Собрались с пионерами на горке, засыпанной щепками и мусором. Сормово – город пролетариев. В пыли под наклоненными лучами солнца бегут к «Герцену» пионеры.


Когда начинается «да здравствует», то музыканты уже надувают щеки. Читается не резолюция, а текст, годный для конституции республики средних размеров.


Выступление Синей блузы[5] на второй палубе перед народом, собравшимся разноцветной толпой на берегу и на пристани, с знаменами. Киноаппарат работает. Идет под аккомпанемент гармоньи. Пришла с иконой садиться в паром. Прощаемся и отваливаем. Ребятишки плещутся в воде и орут: «Снимай меня».


Бармино. Толпа на берегу. Большое село. На деревянной пристани полно ног и рук. Нас обгоняет из Нижнего теплоход «Карл Либкнехт».


Юрино. Труба зовет из села. С лесного берега пришли черемисы. Замок Шереметьева. Кирпичная безвкусица….


Козьмодемьянск стоит на высоченном горном берегу.


Село Ильинка. Председатель Госбанка углубился в дебри. Велосипед, лежащий на земле, похож на большие очки в стальной оправе. Из разрозненных изб выходят правильные отряды. По-русски – Ильинка, по-чувашски – Илинка.


Чебоксары. Чуваши. Вывески на двух языках. Пароход «Парижская коммуна», полный нежности и москвичей. При подходе с его шканцев[6] тяжело бухается вниз корзина с фруктами. Немедленно с берега понеслись лодки с волгарями на поимку….


– На том свете за красненькую[7] не увидишь, что тебе здесь покажут! – уговаривают старушку.


Приходит барышня, спрашивает, нельзя ли вклады класть тайно от мужа, он пьет и курит.


Казанский мост проезжали на закате солнца.


Казань. Луна над лесным гребнем. Черная и желтая волжская вода. Кремль и аккуратная Сумбек-башня. Этнографический музей и буддийские молитвенные мельницы. (Обстановка реки, знаки на перекатах.) Зародыши с лягушачьими лапками. Клуб деревянный. Великое безмолвие библиотеки-читальни.


Собрание в саду «Эрмитаж». Мягко звучащее дыхание медных труб.


Шлепнется на твою облигацию тысяча, вот и поднял хозяйство.


С высоченного крутого берега по тропкам и зигзагообразной лестнице спускаются делегации. Знамена реют на дорогах. Первыми на «Герцен» проникают пионеры.


Тетюши. Лесенка в 840 ступеней. Зеленый и розовый берег.


Сенгилей. К маленькой пристани бегут в розовых рубашках дети и медленно идут из-за зеленой рощи взрослые. Оркестр уходит в город собирать на митинг.


Двое молодых. На все жизненные явления отвечают только восклицаниями: первый говорит – «жуть», второй – «красота».


Борис Абрамович Годунов, председатель жилтоварищества.


Человек в лунном жилете со львиной прической. По жилету рассыпаны звезды.


Целые жернова швейцарского сыра.


Девица. Коротконосая. Жрет лимон с хлебом и поминутно роняет на пол трамвайные копейки.


В прекрасную погоду заграничный академик стоял посреди Красной площади, растопырив ноги, и в призматический бинокль смотрел на икону над Спасскими воротами.


Совхоз называется «Большие Иван Семенычи».


Артель «Красный бублик». Или «Булка Востока».


Настасья Пицун. Бенек. Братья Капли. Мадам Подлинник. Кокос. Лгин. Члек. Весотехник. Всевышний.

## 1927–1928

3. VI

Серпухов. Ходили две барышни. В коридоре – бульдог. Ока – так себе. Явилась мысль о Военно-Грузинской дороге. Женя[8] хочет прямо в Тифлис.


5. VI

Минеральные Воды. Еле-еле съели баранину. Прибыли в Пятигорск, беседуя с человеком закона о холерных бунтах 1892 года в Ростове. Штрафы он оправдывает.

В Пятигорске нас явно обманывают и прячут куда-то местные красоты. Авось могилка Лермонтова вывезет. Ехали трамваем, которым в свое время играл Игорь. Приехали к цветнику, но его уже не было. Извозчики в красных кушаках. Грабители. Где воды, где источники? Отель «Бристоль» покрашен заново на деньги доверчивых туристов. Погода чудная. Мысленно вместе. Воздух чист, как писал Лермонтов….

Извозчику отдали три. Взял и уехал довольный. А мы после роскошной жизни пошли пешком. Неоднократно видели Эльбрус и другие пидкрутизны. (Бештау, Змейка, Железная, Развалка и т. д.)

Сидим. Пробовали взобраться на Т.Д., но попали в «Цветник». Взяли 32 копейки. Вообще берут. Обещают музыку. Но что за музыка, ежели все отравлено экономией.

Местные жители красивы, статны, но жадны. Слова не скажут даром. Даже за справку (устную) взяли 10 коп. Это не люди, а пчелки. Они трудятся.

На празднике жизни в Пятигорске мы чувствовали себя совершенно чужими. Мы пришли грязные, в плотных суконных костюмах, а все были чуть ли не из воздуха.


Вопль: «Есть здесь что-нибудь не имени?»


Курган имени поручика.


Галерея как галерея. Берут.


Прошла рослая девица. В будние дни замещает монумент Лермонтова.


Владикавказ

Кошмарная ночь, увенчанная появлением Кавказского хребта. Оперные мотивы – восход солнца с озарением горных вершин. Гор до черта. Носильщик № 52 обманывает нас. В поезде мы едем с профработником Евгением Петровичем и рабиспрофработником. Во Владикавказе каждая улица упирается в гору. Женя все время сидит ко мне ухом, которое не годится.

«Терек – краса СССР». За красу взяли по гривеннику. Были вознаграждены видом Столовой горы Нарпита и Тереком. «Дробясь о мрачные… кипят и пенятся». Утесистых громад еще нет. Но деньги уже взяли.

Терек, Терек, ты быстйр,
Ты ведь не овечка.
В порошок меня бы стер
Этот самый речка.
И.А. Лермонтов (Пселдонимов)

Везли бесплатно в автоколымаге Закавтопромторга. Завтра уезжаем на механическом биндюге. Душа не ведает, что творит.

Вот мельница. Она еще не развалилась.
И.А. Пушкин (Пселдонимов)

Военно-Грузинская дорога

Лицо у меня малиновое. Все оказалось правдой. Безусловно Кавказский хребет создан после Лермонтова и по его указаниям. «Дробясь о мрачные» было всюду. Тут и Терек, и Арагва, и Кура. Все это «дробясь о мрачные». Мы спускались по спиралям и зигзагам в нежнейшие по зелени пропасти. Виды аэропланные.

Забрасывали автомобиль цветами, маленькими веничками местных эдельвейсов и розочек. Мальчишки злобно бежали за машиной с криками: «Давай! Давай деньги!» Отплясывали перед летящей машиной и снова галдели «давай». Кончилось тем, что мы сами стали кидать в них букеты с криком «давай».

Нелепые пароксизмы надписей на скалах, барьерах, табуретках и всех прочих видах дикой и недикой природы….

На Крестовском перевале мы зацепились за облако. Было мрачновато. Полудикие дети предлагали самодельный нарзан и просили карандашей. Паслись на крутизнах миниатюрные бычки с подругами своей горной жизни – коровками. Шофер-грузин в клетчатых носочках и особо желтых ботиночках. Дикость Дарьяльского ущелья. Необыкновенный ветер.


Тифлис – город жаркий. Живем в «Паласе» (Дворцовые номера) на Пушкинской улице.

Напротив – духан «Олимпия».


Фуникулер. Волшебное зрелище пылающего Тифлиса. Отплясывающие лезгинку девочки. Гора Давидова – гора ресторанная.


10. VI

Дождь и прохлада. Жизнь начинается, кажется, завтра и, кажется, на Зеленом мысу.


Упаковочная контора «Быстроупак».


Пивная «Вавилон».


Столовая «Аромат».


Татары привели в свою квартиру лошадь с живодерни.


Голубец. Карликов. Братья Глобус.


Глава учреждения купил картину и созвал художников, чтобы узнать ее качество.


Голый, намыленный человек.


Утирает лицо лозунгами.


Сумасшедший слесарь унес ворота. Хотел строить метро.


Новелла о закрытых дверях.


Каждый человек благороден только в своей среде.


Стоял на острове св. Елены и через остров Эльбу смотрел на родимую Францию.


Профессор поэзии.


Кто дуба дает, кто в ящик сыграет, преставился, приказал долго жить, перекинулся, гигнулся, почил в бозе, протянул ноги


В кустах сверкали брильянты.


Диковинка, полшишки, сотка, мерзавчик, гусь, бутылка, сороковка, две полбутылки, двадцатка.


Бывший потомственный почетный гражданин.


Полевая кошка, сиречь заяц.


Голубые ослы.


На лбу вытатуировали нецензурное слово.


Люди нашего круга не умирают с голоду.


Изобретенческие вопросы.


Выдали замуж за налетчика.


Бабаедов.


Она знала все языки, но после тифа все забыла.


Низкий, страстный голос унитаза.


Не Осетрова, а Петухова.


Жена нашла пропавшего мужа по рабкоровской заметке, которая его обхаивала.


Как солдат на вошь.


Как архиерей на приеме.


Разыграли лотерею до срока.


Разве вы не видите, что я закусываю?


На такие шансы я не ловлю.


Лихорадушка, мужа старого, ты тряси его, тряси.


Наряду с недочетами есть и ответственные работники.


Урчанье гитар (желудок).


Бюро любовных писем.


О юмористах, темистах и редакторах сатирических журналов.


Попойников.


Фельетонисты и Даль. Он смотрит в Даль[9].


Словарь Шекспира, негра и девицы.


Члек и Субак.


Единственное кокетство мужчины:

– Пришейте мне пуговицы к жилету.


Секта Хис-Хис. Филиал. Наше вам с клеточкой.


Машина, которая печатает, складывает и даже прочитывает журнал.


Человек и жалобная книга.


Бега. Остап выигрывает.


Ловелас с шоколадом.


Циничная погода.


Планомерная ангина.


Нет такого обидного слова, которое не давалось бы в фамилию человеком.


К Иванопуло приходили агенты, спрашивали Воробьянинова.


Поедем в город, там хорошо, коммунальные услуги.


Дело о будильнике.


Колода тасуется – 36 карт, однокопных, одномысленных, скажите всю истинную правду, что ожидает и что случится (говорится шепотом).

Выкладывается карта. Если рыжий – то бубновый король, если женатый – то червонный король. Колода раскрывается тройками. Пока в тройке не найдется король. Справа – будущее. Слева – прошедшее….


Ваша судьба. Письмо в скорой дороге с вашим интересом и вашими письмами…


Это сбесишьси.


В передней на крюке под потолком висит велосипед в простыне.


Предел застенчивости. Курьер, открывающий крышку рояля перед концертом, всю жизнь волнуется.


Калоши счастья.

Как трудно было их достать и как они погубили владельца. Он обменивал их и в театре убегал за пять минут до конца. Однажды в театре толпа, увидя его бегущим, подумала, что пожар, и в панике искалечила его.


Полк на параде и впереди командир на извозчике.


Я пришел к вам, как мужчина к мужчине.


Такой некультурный человек, что видел во сне бактерию в виде большой собаки.


Со времени разрушения храма не было кушанья вкуснее рубленой печенки.


Костистая извозчичья лошадь бежала так быстро, что взорвалась, когда остановилась.


Побоища беспризорных.


1. Хамите.

2. Хо-хо.

3. Знаменито!

4. Мрачный.

5. Мрак.

6. Жуть.

7. Парниша.

8. Не учите меня жить.

9. Как ребенка.

10. Красота.

11. Толстый и красивый.

12. Поедем на извозчике.

13. Поедем на таксо.

14. У вас вся спина белая.

15. Подумаешь!

16. Уля.

17. Ого.


Высокий класс.


Я страшно люблю деньги.


Ляпсус.


Застенчивый влюблен в машинистку и подает ей для перепечатки объяснение в любви. Взрыв клавиш. В секунду все напечатано. Только легкий дымок вьется над машинкой. Она даже не заметила, что это объяснение. Застенчивый глубоко оскорбился и всю жизнь ходил пришибленный.


Сон Щукина – хамите, медведюля!


Чарушников Максим Петрович.


Никеша и Владя.


Пополамов.


Ужаснов.


Пешая статуя.


Две двойни.


Подпись: 7 лосиноостровских матерей.


Дамочка «Скорая помощь».


Гигиенишвили.


Голубые ослы.


Шары, увядшие за праздник, падали в деревню.


Серна Моисеевна.

Набережная.
Чаль за кольцы,
решетку береги,
стены не касайся

Дым курчавый, как цветная капуста.


Легкий секучий дождь.


Страдальческие крики пароходов.


Железные когти крючников.


Ахают, скрипят и летают качели.


Напрасно вы здесь стоите, здесь ничего не будет показано, показано будет только внутри, билет стоит тридцать копеек, напрасно вы здесь стоите, показано будет только внутри.


Боязнь подхалимажа дошла до такой степени, что с начальством были просто грубы.


Гостиница «Стоимость».


Артель «Рефлекс».


Столовая «Фантазия».


Заносис.


Кофточка в полумесяцах. Красная в желтых.


Управдом-скульптор.


Человек, потерявший память, живет чужой жизнью и в конце концов действует против самого себя.


Конрад Вейдт[10] ищет комн., жел. в центре, плата по соглаш. Тел. 2-05-27.


Сов. Иосиф.


Братья Бабец.


Извозчик заплакал, тряся синими своими юбками.


Военный в бешенстве покинул трамвай. Полы его шинели свистели на ходу.


Гостиница «Лобзик».


– Врешь.

– Нет, не вру. Ошибаюсь.


Белые, эмалированные уши.


От весны было такое впечатление, будто играют на барабане.


Так медлителен, что мог бы жить на Юпитере.


Жилтоварищество «Воздушный замок».


Часовщик Дворца Труда. Его бродячее (из комнаты в комнату) ремесло.


Меерович-Данченко.


Косвенная улица, Гулевая улица.


Минеральные стельки. Идеал от пота ног. Радикальное средство.


В конторе все Ивановы. Директор боится обвинения в засилии родственников. Предлагает менять фамилии. А одному Иванову не нашлось – выкинули.


Просьба о скатерти руки не вытирать.


В 1920 году в пустынный порт пришел итальянский пароход со шляпами-канотье.


Над городом послышался скрип колеса фортуны.


Ввести в известную пьесу еще одно лицо, которое перевернет все действие.


Я пришел к вам как юридическое лицо к юридическому лицу.


Маруся Верхняя, девочка из Глезера и Петцольда[11].


За время революции многие не успели вырасти, так и остались гимназистами.


Актер умирает и беспокоится, почему с ним не заключают ангажемента. Чтобы его успокоить, приезжает директор лучшего театра и подписывает с ним невероятный контракт. Актер выздоравливает и получает неслыханный гонорар.


Ставлю вас в известность, что у меня пропал кусок мыла.


Файфоклок[12] с колбаской. Дамы в пижамах, мужчины в толстовках.


Благоуханыч.


Так хотелось аплодировать, что был зуд в ладонях. Но так как попасть на пьесу не удалось, то на ладонях сделалась нервическая экзема.


Человек хороший и приятный, но так похож лицом на брата, что поминутно ждешь от него какой-то гадости.


– Кина не будет! – раздался крик на докладе, и зал опустел.


Контора заготовляет голубиный помет или тигровые когти (или башлыки).


Куриная грудь.


Плоская ступня.


Воленс-неволенс, а я вас уволенс.


Распутин местного почтового отделения.


Стютюэтки.


Пардон, еще пардон.


Ну, я не Христос.

«Содержимое этой тубы
Спасет ваш рот и зубы».

Время, когда все рекламы были в стихах.


Ко мне хорошо относятся крестьяне обоего пола.


У обезьян крадут бананы и снабжают ими Москву.


Загорелся сыр-божий.


Что вы испытываете, ковыряя в носу? Наслаждение или тоску?


– Прошлое?

– Нет. Предыдущее.


Вывалив язык, бежал человек.


Из гравюры предложили сделать пьесу.


Порвал с сословием мужчин и прошу считать меня женщиной.


Саванарыло.


Братский союз кирпичей.


Ежемесячный календарь «Циклоп».


Сидя на кукаречках.


Нормальный железнодорожный пейзаж.


– Крепкий у вас волос, – сказал парикмахер, который в будние дни играл на скрипке.


Золотой теленочек.


Жаре навстречу.


Справченко.


В марте в саду растут розги.


Говорил «слушаю» в телефон, всегда не своим голосом. Боялся.


Его окатили потные валы вдохновения.


Внезапно в теазал вбежали пожарные и затрубили. Паника. Оказалось, что анонс лотереи.


Кот-идиот. Когда ни откроешь дверь, он обязательно влезет в квартиру. И ничего за три года не нашел, а лезет.


Кольцо с масонскими знаками. Череп и кости. Имеется отделение для яда.


Двое в А. Зажиточный доктор смотрит сквозь кулак. Его спутник в пенсне и смотрит еще через пенсне, которое держит, как лорнет. Мнения не высказывают. Достойно молчат.


Нашему тыну двоюродный плетень.


Путешествие в страну идиотов.


Тов. Кретищенко.


Преждевременная аллея.


Упрямый центр.


Мещанская родословная. Сам служил, и деды служили. Дед нашел знаменитую ошибку в копейку в балансе Государственного банка и тем выбился в люди. Внук этим гордится так же, как гордятся все аристократы.


Слабый пол доводит примус до безумия, накачивая его так, как ни один мужчина не посмеет.


Во дворе была когда-то скульптурная мастерская. И до сих пор стоит посреди жилтоварищескоро дома конная статуя Суворова и пешая какому-то герою 12-го года, а какому, уже нельзя узнать. Видны только баки Отечественной войны.


Палата мер и весов. Самая главная палата. Палата мер и весов решила… Палата постановила…


Улыбин, Меерович-Данченко, Муселевич-Фердинанд, Кониболоцкий.


Филипп и 5 его дочерей: Фатыма, Зайре, Мейсере, Мерзна, Мариам.


В Дворце Труда в какую комнату ни войди с вопросом «товарищ Шапиро здесь занимается?» – дают ответ: «Подождите минуточку, он вышел».


Самоубийца предъявляет вынувшему его из петли милиционеру судебный иск за ушиб.


Тот не шахматист, кто, проиграв партию, не заявляет, что у него было выигрышное положение.


Учитель-гармонист. Придя в сельскую школу, задаст урок, а сам сидит играет на гармонии.


Фамилии: Темпаче, Бабский, Невинский, Забава, Гадинг, Тец, Андреев-Трельский, Крыжановская-Винчестер, Шпанер-Шпанион, Манылам Попейко, Дыдычук, Буря, Варенников, Глобус, Выходец, Ежели.


Из этого надо сделать соответствующие оргвыводы.


Жон-Дуан.


А, колесно-мазутный техник! (О смазчике.)


Человек ci-devant [13] считает службу в совучреждении продолжением службы в армии и повышает себя в чинах за выслугу лет, за стычки и мелкие свары.


Оставался на службе и, подбирая окурки, узнавал по внешнему виду, чей это окурок.


Страшный сон. Снится Троя и на воротах надпись «Приама нет».


Зелизейские поля. Катедраль.


Имена: Куба, Бука, Клака.


Это был такой город, что в нем стояла конная статуя профессора Тимирязева.


Толкайте меня уже, толкайте.


Во сне он увидел самого Кассия Взаимопомощева.


Басис-Спилер, Овчиникос, Изражечников, Стопятый, Юсюпова, Помпейцев, Угадайс, Размахер.


Так же не нужно, как твердый знак в азбуке глухонемых.


Непреклонный возраст, мелкодраматический талант.


Богатства, накопленного миром, уже достаточно для того, чтобы открыть всеобщий праздник.


Торговал титулами в пользу детей.


Советский служащий, а был в молодости тореадором в Байоне[14].


Жена ходила на кладбище жаловаться покойнику мужу на тягость жизни. Сторож, которому это надоело, сказал загробным голосом из-за дерева:

– Пеки бублики!

– Как же я буду печь? У меня нет денег.

– Тогда не пеки.

– Как же мне не печь? Ведь я умру с голоду.

– Так пеки.


Писатели-чертежники. В романах у них всегда похищают чертежи.


Какая-нибудь необходимость воспользоваться оружием исторического музея.


Ясно, что имеются достатки: шубки, юбки, крашены губки, подведены бровки, каждый день обновки, красивы завитушки, в ушах побрякушки, и все в этом роде, что ноне по моде.


Бойтесь данайцев, приносящих яйцев.


Приказано быть смелым.


Мне нужен покровитель с сосцами, полными молодом и медом.


Какие мосты на кисельных берегах.


Всеми фибрами своего чемодана он стремился за границу.


Иванов решает нанести визит королю. Узнав об этом, король отрекся от престола.


Крахмальный замороженный воротник.


Деревьянный, мьясо, пьять.


Украденный мальчик. Вырос и, желая разбогатеть, искал пропавшего ребенка (самого себя).


Военно-полевые цветы.


Уксусные усы.


Розовый плюшевый носик.


Что может родиться у Рулетки и Тирана? – Тайна?


Известковая луна.


Человек объявил голодовку, потому что жена ушла.


Новелла о полюсе.


Человечество хорошеет с каждым днем. Некрасивых уже совсем нет.


Уши трепались от ветра, как вымпела.


На плече – порнографическая хризантема.


Табачная живопись в подвале. Месаксуди. Стамболи.


Вулкан Пока-Пока.


Дантистка Медуза-Гортонер.


Нимурмуров.


Не горит ли ваше имущество, котда вы в театре?


Сад зловещих предостережений.


Тен-Богорез и Тан Богораз.


Яблоко с родинкой.


Плохой сбор. Грабеж зада. Публика делит лучшие места. Выбирают хорошие и покидают их для еще лучших.

Дирижер размахивает желтым гамеровским карандашом с металлическим наконечником.


Стол личных счетов.


Барбадос Тринидадович.

Уважай себя.
Уважай Кавказ.
Уважай нас.
Посети нас.

Человек, устраивающий дела за 100 рублей. Если не устроится – то ничего. Если устроится – тем лучше. Сам же не прилагает никаких усилий.


Вечером, в субботу, когда все требуют полбутылки, барышня капризным голосом спрашивает:

– Есть у вас консервированный горошек?


Рыбья голова на тарелке, большая, как голова собачья.


Извозчики ничего не знают о себе, о том, что целый класс общества пишет о них.


Ну, сделайте ему клизму из крепкого чаю.


Горе тебе, Боря.


Многоствольная роща.


Прессованное стекло.


Рис по-султански.


Контора рогов и копыт. Иванов и Иванов. Как в бухгалтерских книгах отражается жизнь. Описание конторы. 6 однофамильцев. Их ранг – кто старше, у того счеты лучше – от сосновых до пальмовых.


Кукольный театр тети Кати.


Мальчик с оторванным ухом.


«Пачему?» «А курица потеет?»


Когда все в Одессе разрушится, морские ванны по-прежнему будут сиять и переливаться светом. Одесситы любят морские ванны.


Пианист бросил играть, потому что в первом ряду сидел господин и вертел носком желтых ботинок.


2 роек. фикуса прод.


Собаки – Альма, Ничевок, Джемка.


Поэтические имена – Алла, Муза.


Вы думаете, что детей звали Каин и Авель? Нет, история не повторяется.


Горящий обломок луны и весь дикий руинованный пейзаж, тяжелое, лунное море, черный столб от потухшего прожектора.


Ученый нарочно совершает мелкое преступление. Его сажают в допр[15], и там он кончает свой труд.


Гражданин Грубиян.


Каламбуркул.


Отдаться мало!


У него была искусственная рука, и рука эта не знала жалости.


Странный город, куда памятники навезли с кладбища.


Трое на ходу перед фотографом, напряжены. После съемки сразу смеются и идут вольнее и быстрее.


О человеке, просидевшем 20 лет в крепости. Он выходит и видит свою дочь такой, с какими он боролся.


И присоединился к великому стану золотоискателей, расположившихся лагерем на Камергерском переулке.


Седеющее бебе.


Бедные титаны! Они помахивали тросточками, но их лица, желтые, как сера, выдавали явное раздражение.


Объявление в саду: пиво отпускается только членам союза.


Надпись на магазинном стекле в узкой железной раме – «Штанов нет».


Ящеричные и лягушачьи галстуки.


Больной моет ногу, чтоб пойти к врачу. Придя, он замечает, что вымыл не ту ногу.


Пожаром признается всякое несчастие, происшедшее от огня, какие бы причины его ни вызвали.


Я не от градобития или мордобития какого-нибудь. Я чистейший агент по страхованию от огня.


Полное спокойствие может дать только полис.


Шапиро-Скобелев.


Император-кооператор.


Гражданин Сууп.


Человек, живущий ребусами.


В машинке нет «е». Его заменяют буквой «э». И получаются деловые бумаги с кавказским акцентом.


Трест «Метеорит» образовался для разработки метеорита.


Как изменились сновидения.


Девочка пасла шары.


Дама с мальчиком остановилась у окна парикмахерской. Красные и розовые болванки с париками.

– А я знаю, что это такое, – говорит мальчик.

– Что?

– Скальп.


Есть здесь люди, собирающие спичечные коробки? – А какие коробки вы собираете?


Арарат-Арарат. Ковчега не видно, но у подножия горы лежал очень пьяный Ной.


Профессор киноэтики.


Секция пространственных искусств.


Череп, голый луковичный череп.


Огонь и пепел. Когда она проходит мимо телефона, мембрана сама по себе начинает звучать.


Поступил в продажу зеркальный сом, живой и сонный.


Слезы, пролитые на спектаклях, надо собирать в графины.


Не стучите лысиной по паркету.


Тот час праздника, когда с деревьев сыплются электрические лампочки.


Грезидиум.


Ассоциация парикмахеров «Синяя борода».


Долго и душисто он отрыгивался шашлыком.


Шляпами закидаем.


Полноценный усач.


«Я не выношу катаклизмов».


Трубчатые макароны, вермишель, суповая засыпка.


Мейерхольд[16], окруженный адъютантами и адъютантшами.


Одеколон «Чрево Парижа».


Кушаковский.


Могила неизвестного частника.


Он произошел не от обезьяны, а от коровы.


Как будто собиралась родить овцу.


Дьяволы и бесы ремонта


Адам и Ева в парке культуры.


Мордофей и Стрекозей.


Холодный философ.


Потухшее рыло.


Золотые французские булочки, франзоль.


Золотая перчатка, поросенок, крендель.


Мамцев.


Памятник Первоопечатнику.


Невыпеченные ноги.


Известковые кренделя на стеклах новых домов.


Летели целлулоидные, прозрачные самолеты.


Улучшанский-Ухудшанский.


Мне не нужна вечная игла для примуса. Я не собираюсь жить вечно.


Птицу делят на мельчайшие части.


Почему я должен уважать бабушку? Она меня даже не родила.


Пароходный, свежий ветер.


Цинковый носик.


Заяц на цеппелине.


Всемирная лига сексуальных реформ.


Салат «Демисезон».


Меня тошнит от запаха чистой воды.


Молодые длинноногие курсанты.


Так не везло. Купил «Жиллет» без дырочек.


Брюки-калейдоскоп. Водопад. Европа-«а».


Анализ мочи – на стол мечи.


Надо показать ему какую-нибудь бумагу, иначе он не поверит, что вы существуете.


Шакалы и мопсы.


Не давите на мою психику.


Он вел горестную жизнь плута.


Бывший князь, а ныне трудящийся Востока.


Что вы орете, как белый медведь в теплую погоду?


Наше время – молодецкое.


Мародерский.


Давайте ходить по газонам, подвергаясь штрафу.


По лицу его бродила безобразная улыбка.


Есть так хочется. Нет ли у вас котлеты за пазухой?


С нарзанным визгом поднялись фонтаны


Плохо! Вам известно из физики, что на каждого человека давит столб воздуха с силой 214 фунтов.


Мороженое из синего стаканчика и костяная ложечка. Глазированное яблоко и сладкая кукуруза.


Ставлю вас в известность, что у меня пропал кусок мыла.


Гигиенишвили.


В квартире, густо унавоженной бытом, сами по себе выросли фикусы.


Название для театра – «Принципиальный театр».


Профессор Скончаловский.


От почтительности медленнейшим образом опускались на стулья. Замедленная съемка.


Фасонное обращение: «Друг мой».


Представитель акционерного общества «Жесть», как ужаленный, посмотрел на девушку в черном шелковом пальто.


И угол шкафа, срезанный, как лыжа.


Оперный певец хороший, но плохо играет. И только роль Германа[17] ему удается, потому что он страстный картежник.


Опасно ласкать рукой радиаторы парового отопления – они всегда покрыты пылью.


Меня пригласили на пароход и обещали кормить. На второй день есть не дали. Чиновник, к которому я обратился, во время объяснения со мной упал в трюм. И два дня мне не давали есть. Он болел, а без него дела не решались.


Что сделал конкурс гримас.


Подносят подарки уезжающему. Он прячет их и остается.


Шницель под брильянтовым соусом из слез.


Шерсть мексиканской коровы, захваченная концессией.


Две заботы – пьеса и хлеб.


Повесть о двадцати братьях.

Чтоб дети ваши не угасли,
Пожалуйста, организуйте ясли.

Мадам и месье Подлинник.


Шахматная доска в чернильных пятнах, похожая на старую парту.


На каждого автора из 9 ряда сурово смотрел сквозь бинокль лысый господин.


По улице бежит Иван Приблудный. В зубах у него шницель. Ночь.


Критик Двугорбов и фельетонист Не-Тыква.


Ответ заключенному в тюремной газете.

«Картинки из сельской жизни вам не удаются. Пишите лучше из жизни допра».


«Лица, растрачивающие (расход) свыше 3 рублей, могут требовать счет».


Две знаменитых экспедиции – Колумба и Голомба.


Царь-кустарь.


В телефонной книжке хорист вместо юриста.


Государство затаскал по судам.


И снова Г. продал свою бессмертную душу за 8 рублей.


К концу вечера хозяйка переменила костюм и оказалась в голубой пижаме с белыми отворотами. Мужчины старались не смотреть на хозяйку. Глаза хозяина сверкали сумасшедшим огнем.


Человек не знал двух слов – «да» и «нет». Он отвечал туманно: «Может быть, возможно, мы подумаем».


Город Колоколамск.


Колоколамск украшается статуями.


Объявление: «Зашли три гуся».


В Колоколамске жил портной Соловейчик, настоящий разбойник.


Ах, как трудно быть красивым, когда некрасива.


Лучшие бороды в стране собрались на спектакль.


Как колоколамцы нашли Амундсена[18]. Сначала шли айсберги, потом вайсберги, а еще дальше – айзенберги.


Семен Маркович Столпник.


На стол был подан страшный, нашпигованный сплетнями гусь.


Никелированный, усыпанный цветными клавишами бюст кассы «Националь».


Человек-ребус говорит:

– Эх, идеология заела!


Лорд главный судья посоветовал ему не питать никаких несбыточных надежд и убедительно просил его приготовиться к переходу в вечность. Смертный приговор будет приведен в исполнение 14 июня.


– Ну, что, старик, в крематорий пора?

– Пора, батюшка.


Культпоход в Колоколамске, или как 1000 грамотных обучала одного неграмотного.


Гимназист в отставке.


Человек с перламутровым носом.


Тяжелая, чугунная, осенняя муха.


Новый Мир Божий[19].


Человек, который мог творить чудеса, – уборную он перестроил в уютную комнату.


Взбесившийся автомат.


В Колоколамске жильцы выпороли жильца за то, что он не тушил свет в уборной.


Гражданин Лошадь-Пржевальский.


Василевский (не-Шиллер).


– Клавдия Ивановна дома?

– Нет.

– А Глафира Ивановна?

– Нет.

– А Валентина Ивановна (ребенок)?

– Дома.

– Тогда я, пожалуй, войду.


В Колоколамске была Академия художественных наук.


Надькинд.


Из статьи в газете: «По линии огурцов дело обстоит благополучно…»


Серьги раскачивались, тяжелые, как колокола.


В носу растет табак.


Фирма «Шариков и Подшипников».


Лишены избирательного права в Англии: несовершеннолетние, пэры и идиоты.


– Ф., иди по начатому тобой пути.

И она пошла.

– Ф., прекрати начатый тобой путь.

Но она уже не прекратила.

Никакого созвучия душ.


Нужно унизить горный хребет.


Порцию аиста!


Ему 33 гада. А что он сделал? Создал учение? Говорил проповеди? Воскресил Лазаря?


Драматическая сцена, которая не удалась из-за пожара. Объяснение при свете факелов оказалось бледным. И только поздно ночью загрохотали рюмки и послышался громовой голос.


Как уменьшилась вражда между собаками и кошками.


Только у актеров в наше время остались длинные высокопарные титулы.


Общество, которое вымирает, в противность другим обществам, каковые процветают.


Торопитесь, через полчаса вашей даме будет сто лет.


На ней был голубой фетровый колпачок, украшение которого составлял стеклянный полумесяц впереди.


Актеры не любят, когда их убивают во втором акте четырехактной пьесы.


Репетиция оперетты. В холодном темном зале. «Дайте станок для танго». Маэстро играет, когда давно уже окончился танцевальный номер. В ложах сидят розовые балерины. В фойе повторяют танец. Балетмейстерша в кудряшках прыгает во все стороны. Костюмы из глазета[20].


Афина – покровительница общих собраний.


Ни пером описать, ни гонораром оплатить.


Попугай-сквернослов.


Ах, это кузница здоровья? И Г. извивался перед человеком в барашковом сером воротнике.


Сам себе писал множество писем, чтобы досадить почтальону.


Несудимов.


Человек, который проникновенно произносил: «Кушать подано».


Волосы из прически лежали на столе, похожие на паука.


Столичная штучка. Выбритый лоб, бородка, литературно-артистически-художественное лицо, открытый ворот рубашки «апаш» и шарф из розового фланилета.


Дом, милый дом, родной дом. Я ходил по всему дому, обсуждал все квартиры.


Физиономия американского миллионера, за которой нет ни Америки, ни миллионов. Физиономия ни к чему.


Промкооптоварищество «Любовь».


Электрическими искрами сверкала замороженная штукатурка.


Шестигранный карандаш задрожал в его руке.


Профессор киноэтики. А вся этика заключается в том, что режиссер не должен жить с актрисами.


Разорились на обедах, которыми угощали друг друга.


На чистой сливочной лирике.


Человек, в котором неукротимое стремление к симметрии, порядку.


Он не выносил катаклизмов.


Подсознательный насморк.


Человек в кино, похожий на Суворова в бобровой шапке.


Посреди комнаты уборщица в валенках стряхивала термометр.


«О пожарах звонить по №»

«О растратах звонить по №»


Все зависит в конце концов от восприятия: легковерные французы думают, что при 3° мороза уже нужно замерзать – и действительно замерзают.


В городе не было кожи. Она вся ушла на портфели.


От постылых знакомых человек ушел в анабиоз на 100 лет. И, проснувшись, нашел их же.


Конкурс лгунов. Первый приз получил человек, говоривший правду.


Зачем подвергаться анабиозу, когда можно переменить квартиру?


Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком.


Дымоуправление.


Емельянингс – киноактер.


Дворницкие лица карточных королей. Тонкая и сатирическая улыбка валета треф. Глуповатая немецкая красавица дама бубен с поднятыми бровями. Туз пик, похожий на одинокую репу. Малиновые ягодицы червей.


В моде были кожаные бутылочки на ногах.


Старомодный человек – он пел цыганские романсы, играл на биллиарде и бегах.


Московская гурия.


Кот повис на диване, как Ромео на веревочной лестнице.


Секция Труб и Печей.


Вор-вегетарианец.


Вакханюк, Вакханский, Вакханальский.


Сон. Калиф на день.


Глупый ангел.


Глаза у кота, как мишени.


О Гаммере она еще слышала, но о Гомере ничего не знает.


Вышестоящий товарищ.


Бытово.


Белая лошадь, высокая и худая, бежит во весь опор.


На высокой лестнице в книжной лавке приказчик сидел, как скворец.


Судя по сообщениям о нищих, можно подумать, что легче всего разбогатеть, сделавшись нищим.


Омолодился и умер от скарлатины.


Не курил 12 лет, и все это время ему хотелось курить.


Муки человека, бросившего табак. Мысли о плачевной участи табачной промышленности. И так в жизни мало радостей. Жаль благородного занятия, чисто мужского и мужественного.


Последний промысел. Отдавать пса в женихи.


В нем жила душа гуся.


Тусклый, цвета мочи, свет электрической лампочки.


По рублю с мозоли.


Экстракт против мышей, бородавок и пота ног. Капля этого же экстракта, налитая в стакан воды, превращает его в водку, а две капли – в коньяк «Три звездочки». Этот же экстракт излечивает от облысения и тайных пороков. Он же лучшее средство для чистки столовых ножей.


Шкаф типа «Гей, славяне».


Дылды. Некультурные люди. Останавливаются в дверях магазинов. Прочитывают плакаты, а потом спрашивают: «Ботинки – это налево?»


Аптека. Провизоры яростно растирают порошки и яды в толстых чашках. По автомату говорят влюбленные и спортсмены. Парочки сидят вдоль стен. Нищие отворяют двери. Не хватает только пинг-понга и тира.


В корне отметаю!


Глупость хлынула водопадом.


– Крыса О-ский бежит с корабля.

– Неверно, – робко ответил из толпы крыса.


П.Г. в травяном пальто, белый, розовый и голубой, с розовыми очками.


Я как коммерческий директор тоже отвечаю за идеологию.


1001 день, или Новая Шахразада.

Брови, как серп луны в начале апреля, дамасские лилии, нильские огурцы, египетские лимоны, горные тюльпаны и жасмины из Алеппо[21].

Кусок мяса, завернутый в листья бананов.

Сахарные завитки на масле. Лимонные паштеты. Воздушные пирожные, сделанные на масле, молоке и меде.


Знайте же, о члены комиссии по сокращению штатов, что жил некогда бедный счетовод в Багдаде.


Щеки, как горные тюльпаны.


И подарил ему 1000 анкет.

О, зловещая борода!
О, зрачок моего глаза!

Великий комбинатор.

Минеральный фонтан. Профессор киноэтики. Секция пространственных искусств… Ребусы. Идеология заела.

* * * *

Ему не нужна была вечная иголка для примуса. Он не собирался жить вечно.

Кончен, кончен день забав,
Стреляй, мой маленький зуав.

Наша жизнь – это арфа.
Две струны на арфе той.
На одной играет счастье, —
Любовь играет на другой.

Четыре певицы, четыре хорошо одетых женщины пришли жаловаться. Речь: «У нас в посредрабисе при квалификации происходит колоссальная петрушка». Хорошо одеты, а писать грамотно не умеют.


Вечер. Маленький оркестр из саксофонов. Мраморные салфетки. Девушка в очках. Дети с громкими фамилиями. Сын такого-то, дочь чайного короля. Стоптанные башмаки и ноги, длинные, как лук-порей. Немецкий профессор с деревянной бородкой. Его облили ледяной водой из шампанского ведра. И вода замерзала на его конической лысине. Толстобедрый С. в толстом пенсне.


Человечество делится на две части. Одна, меньшая, переходит дорогу при виде трамвая или автомобиля, другая – ждет, чтобы экипажи прошли.


Откуда у русского человека фамилия Попугаев?


Цыплячья скрипка. Снилось ему, что он продавал скрипку по частям, как цыпленка.


Толстый биллиардист приехал в Гагры, провел весь день в биллиардной, стуча шарами, а к вечеру уехал, заявив:

– Я здесь не могу жить. Горы меня душат.


В большой пустой комнате стоит агитационный гроб, который таскают на демонстрациях.


Твердое мальчишеское лицо и аккуратный затылок. Пальто реглан.

Длинные волосы. Скороговорка. Узкие глаза.


Маленькие лужицы вздрагивают на мостовой.


Ходил на заседания покушать.


Две американки приехали в Россию, чтобы узнать секрет приготовления самогона.


Белая пароходная комната. Прикрепленная мебель. Быт пароходный, недвижимый, точный.


– Не называйте меня Жар-Птицей, зовите меня просто Нюрочкой


Последнее утешение он хотел найти в снах, но даже сны стали современными и злободневными.


С трудом из трех золотых сделали один – и получили за это бессрочные каторжные работы.


Прыгает на ходу в трамвай. У него 10 руб. и 73 коп. Клянется, что у него только 73 коп., и отдает их. В трамвае замечает, что потерял заветный червонец, и бежит на поиски. Находит, но их отбирают как чужие деньги. На крики милиционер отвечает: «Ведь у вас денег не было». Напоминает ему о 73 копейках.


Переезжают на новую квартиру и видят, что там клопы… Сера. Дым пробивается в щели. Сосед высаживает две рамы. Дым вырывается наружу. Думают, что пожар. Вызывают команду. Результаты: клопы остались, 20 рублей за серу, 20 рублей за вызов пожарных и две разбитые рамы.


Женщина, при виде которой вспоминается объявление: «Вид голого тела, покрытого волосами, производит отталкивающее впечатление».


Сумасшедший, которому запретили иметь детей и у которого желание иметь детей стало манией.


Кегельбойм.


Часовая мастерская «Новое время».


Постройка воздушного замка.


Воздушная держава, подданные которой не спускаются на землю.


Человек, с которым надо сидеть рядом и указывать ему, что хорошо, а что плохо, иначе он может перепутать.


Если человек говорит: «Мне нужно освежить в памяти сюжет», это значит, что он ничего не читал.


Наследники американского солдата.


Когда гиганты, размахивая зонтиками, ушли на прогулку, в их дом пробрался карлик.


Идите, идите, вы не в церкви, вас не обманут.


– С таким счастьем – и на свободе!


Потерял репутацию из-за собаки, из-за лакейства перед ней.


В доме отдыха не знают ни профессий, ни должности друг друга.


Памятник в виде неликвидного фонда.


Пруды просвещения.


Девушка без мотора.


Золотая доска. И ошибка в надписи на ней.


Королева всех закусочных.


Он положил на стол браунинг, перочинный ножик. Вот все, что осталось от моего друга, он сошел с ума.


Выдвиженщина.


Шпиц, похожий на муфту.


Гей, ты моя Генриэтточка.


Как человек зарабатывал себе общественный стаж – стенгазета и семейные вечера.


Фабрика военно-походных кроватей имени товарища Прокруста[22].


Начало. Белые суконные брюки в полоску. Эти брюки он прожег папиросой, и с этого начался рассказ о меценатке. Фарфоровая чашка, костюмы, визитные карточки, 3000, ложа в Большом театре. И позорный конец, левая живопись. Вильно. Арендная плата.


Не знали, кто приедет, и вывесили все накопившиеся за 5 лет лозунги.


Водопада нет. Калейдоскоп. Европа-«а». Брючник «Львиное сердце». А водопада не было.


Что странно для иностранцев в Москве – духи, продающиеся в комиссионном магазине.


Черно-блестящий цвет.


Доктор Страусян.


В зоосаду некоторые звери сумасшедшие.


Вайнторг.


Атлетический нос.


Обвиняли его в том, что он ездил в баню на автомобиле. Он же доказывал, что уже 16 лет не был в бане.


Частники и соучастники.


Низко на поле горели лампы. Трава чистила ботинки. Росли цветочки. Стояли часовые. Бледно светили автомобильные фары. Уезжающие стояли с бледными лицами – боялись, что их будут бить. Потом выбросили корреспондентов за борт, в море зеленой травы. Принесли в жертву.


Внесметные и сверхсметные толпы.


Регистрация граждан, желающих кушать ананасы.


Прогулка в воздухе. Желая во что бы то ни стало попасть в число участников, все начали с маленьких подлостей, а окончили такими большими, что произошел общий крах.


Военно-полевые цветочки.


Акушерка Интересных-Девушек.


В окнах пейзажи. Написанные, они вызывали бы скуку.


Узнавание Москвы в различных частях Ярославля. Очень приятное чувство.


С криком «не видала ты подарка» бросали в воду разные предметы.


Вывез дочь на пароход, чтобы найти ей жениха.


Витрина Швея. Две куртки – милиционера и пожарного. «Прием в ремонт одежды».


Шофер Сагассер.


Чуть суд – призывали Сагассера – он возил всех развращенных, других шоферов не было.


Шофер блуждал на своей машине в поисках потребителя.


Ну, как ваши воры, негодяи и государственные преступники?


Гулкая зала суда. Реплики грохочут. Заседатель, у которого только один вопрос: «А вы с ним давно знакомы?»


Стригут и бреют газон.


Беспокойный город. Все что-то хотят купить и нервно входят и выходят из магазинов.


Пайщики разделяются совсем не по стажу – разделяются на губошлепов и крикунов.


Показательный пайщик – 18 лет. А вы, еще молодой человек, просите площадь.


Вы шкура! Этим я хотел определить место, которое вы занимаете среди полутора миллиардов людей на земле.


Фотограф. Фон – колоннада и Аврора. На углу висит матросская форменка для желающих сняться в этом боевом виде.


Хохотала, хохотала, пока не охрипла.


Заработок – переносил людей через грязную улицу – брал 2 коп. За право перехода по доске – 1 коп.


Кино приехала.


Кипятил свои мозоли.


Мундир пожарного. Пришлось купить – другого не было.


Артель «Красный петух».


У нас общественной работой считается то, за что не платят денег.


Самоубийства дворников весной, когда в апреле внезапно выпадает густой снег.


Как многие из малограмотных, он очень любил писать, и не столько писать – просто он уважал те приборы, которыми пользовался, – чернильницу, пресс-папье и толстую сигарную ручку.


У растолстевшей девушки бедра сделались большими, как у извозчика зимой.


Медицинские весы для лиц, уважающих свое здоровье.


На островах Жилтоварищества.


Сушил усы грелкой. Любимое было удовольствие.


Один этаж надстроило одно учреждение, второй – другое. Причем, оба между собой враждовали.


Лицо, не истощенное умственными упражнениями.


Человек, получивший новую комнату, невыносим. Он требует восторгов сначала молча, а потом и иными способами. Он обращает внимание гостя на достоинства плинтуса, на чудный сад, на величину комнаты и т. д.


Магазин дамского трикотажа. Мужчины сюда не ходят, и дамы ведут себя совершенно как обезьяны. Они обступили даму, примеряющую пальто, и жадно ее рассматривают.


Он так много и долго пьет, что изо рта у него пахнет уже не спиртом, а скипидаром.


Дождь дробил лысину.


А она все летала в трамвае мимо дома.


Учреждение в доме, где раньше была больница.


Работницы на газоне работают в позе пишущего амура.


Крытых-Рынков.


Крайних-Взглядов.


20 сыновей лейтенанта Шмидта. Двое встречаются.


В учреждение вбежал человек с палкой и ударил кого-то по голове.


Вас я помню, а стихи забыл.


В городе все были Фаины, Маргариты. Переменили имена – Матрены, Феклы.


Автомобиль имел имя. Его часто красили.


Даже не для собаки, а для кошки украшение.


Торговала, как испанцы с индейцами.


По случаю учета шницелей столовая закрыта навсегда.


Хамил, а потом посылал извинительные телеграммы.


Генеральное общество французской ваксы.


Станция Анадысь.


Шахматист – лекция. Внезапно он заявил, что девятка дает больше комбинаций, чем шахматы.


Купили замечательную машину и стали из-за нее спорить. А машина стояла.

## 1930

Лоб, изборожденный пивными морщинами.


У старушки узкий ротик, как у копилки.


Сползаешь на рельсы, скатываешься!


Однообразная биография турецких госдеятелей: «Повешен в Смирне в 1926 г.»


По каким признакам объединяются люди? Служащие, вдовы…


Подбородок, как кошелек.


Два знаменитых человека. Беспокойство. Кто раньше будет говорить речь над могилой.


Одну пару рогов я заготовил, но где взять копыта?


Под портретом плакат: «Соблюдайте тишину». И это казалось заповедью.


«В ночной тиши слышен был только стук лбов».


Никто не спрашивал его о том, что он думает о мещанстве.


Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу тебе, у кого ты украл эту книгу.


Рыба южных морей? Селедка!


Солист его величества треснулся лбом.


Нам такие нужны. Он знает арифметику. Он нам нужен.


Оратор вкрадчивым голосом плел общеизвестное.


Человек, потерявший жанр.


Все языки заняты, кроме языка черноногих индейцев.


Думалкин и Блеялкин.


Выгнали за половое влечение.


Украли пальто, на обратном пути все остальное. И он вышел из вагона, сгибаясь под тяжестью мешка с дынями, которые подарила ему мама.


Отравился наждаком. Первый случай в истории клиники Склифасовского.


Чистка больных.


А рожать все так же трудно, как и 2000 лет назад?


Дети говорят, как взрослые: «Понравилась тебе эта дамочка?»


Блудный сын возвращается домой.


У трамвайной остановки: – Меня преследуют, – хрипло сказал он.


Что может изготовлять кооптоварищество «Любовь»?


Гефтий Иванович Фильдеперсовых-Чулков.


Тов. Жреческий.


Гуинпленум.


Филипп Алиготе.


Усвешкин, Ушишкин и Усоскин.


Бронзовый свет.


Такое впечатление, будто все население в трамваях переезжает в другой город.


Одинокий ищет комнату. Одинокому нужна комната. Одинокий, одинокий, страшно одинокий. Одинокий с дочерью ищет комнату.


У него было темное прошлое. Он был первый ученик, и погоня за пятерками отвлекла его от игр. Он не умел кататься на коньках, не играл на бильярде.


Он был такого маленького роста, что мог услышать только шумы в нижней части живота своего соседа, пенье кишок, визг перевариваемой пищи. Пища визжит, она не хочет, чтоб ее переваривали.


Голенищев-Бутусов.


– Ай, какие шары! Я из этих шаров питался.


Правда объектива, бинокля, телескопа.


Нападение тигра, подшитого биллиардным сукном, на бунгало.


«Иногда мне снится, что я сын раввина».


На основе всесторонней и обоюдоострой склоки.


При расстановке основных сил на театре вы будете сметены.


– Что, молния скоро ударит в это невинное здание?

– Скоро.

– А грозы и бури будут?

– Будут.

– И фундамент затрясется?

– Да, фундамент затрясется.


У вас туманные представления о браке. Вас кто-то обманул.


Опять смотреть, как счастливцы спускаются по мраморным ступеням.


Номера нет, пальмы растут, настоящие Гагры.


Искусство на грани преступления.


Хозгод.


Что бы вы ни делали, вы делаете мою биографию.


Немцы вопили: «Ельки-пальки».


Теперь этого уже не носят. Кто не носит, где не носят? В Аргентине? В Париже не носят?


Собаковладельцы-страдальцы. Перед собаками надо унижаться.


Потенциальная гадюка.


Настроение было такое торжественное, что хотелось вручить ноту.


Снег падал тихо, как в стакане.


Теория потухающей склоки.


Девушка шла через приемную, прижимая к глазам платок.


X. уцелел от взрыва, но ходил с обгорелыми усами.


Ветчинное рыло.


Подлейший из ангелов.


Старые анекдоты возвращаются.


До революции он был генеральской задницей. Революция его раскрепостила, и он начал самостоятельное существование.


Не гордитесь тем, что вы поете. При социализме все будут петь.


Самогон можно гнать из всего, хоть из табуретки. Табуреточный самогон.


У меня расстройство пяточного нерва.


Невинные на вид люди. Но при прикосновении к ним преображаются, как при ударе электричеством.


За срастание со львами – царями пустыни.


Молодой человек в трамвае, девушка и платок.


Бог правду видит, да не скоро скажет. Что за волокита?


Умалишенец.


Мрачная лавина покупателей, дефилирующая перед прилавками и, не останавливаясь, направляющаяся к выходу.


Носил все вещи с пломбами.


На почтамте оживление. «Дорогая тетя, с сегодняшнего дня я уже лишонец».


Быстрое течение вещей. Они мелькают. И вдруг все останавливается (обеднение), каждая вещь становится значительной – резервом, – каждую вещь подолгу осматривают.


Старуха, которая никогда ничего не заработает. Она слишком громко кричит о своем товаре – средстве от пота ног. «При средней потливости, а также подмышек».


Пришли два немца и купили огромный кустарный ковш с славянской надписью: «Мы путь земле укажем новый, владыкой мира будет труд».


Бочоночков.


Это была обыкновенная компания – дочь урядника, сын купца, племянник полковника.


Он за советскую власть, а жалуется он просто потому, что ему вообще не нравится наша солнечная система.


Одеколон не роскошь, а гигиена.


Долговязыч и Сухопарыч.


Если у вас есть сын, назовите его Голиафом, если дочь – Андромахой.

Не красна изба углами,
А красна управделами.

И голова его, стуча, скатилась к ногам.


Лампа в 1000 свечей. Счетчик срывается со стены и летает, как гроб, по комнатам.


Девочка с пальмочкой на голове.


Не помню я, чтоб мой отец насаждал у нас дома коллективный быт.


Татуированные сотрудники.


Сумасшедший дом, где все здоровы.


Заскакиванье. Бытовое загнивание.


– Вы культурное наследие царизма. Мы вас используем.

– Ну, не используете.

– Всосем.

– Нет, не всосете.


Что снится рыбе.


Осторожный и непонятный юридический язык.


Печальный влюбленный.

– «Собирайте кости своих друзей – это утиль».


Отправляясь в гости, собирайте кости.


Упражняйте свою волю. Не садитесь в первый вагон трамвая. Ждите второго.

А второй всегда идет только до центра.


Кара-курт. Все выбежали из учреждения. И в опустевшем доме жил паук. Поймали его только на 2-ой день.


Вчера во мне проснулся частник. Мне захотелось торговать.


Газеты, опоздавшие в пути.


Мать и дочь необыкновенно похожи друг на друга. Допустим ли такой параллелизм в работе?


Журнал «За рулетку».


Страдания глухого после внедрения звукового кино.


Костюм из шерсти дружественных ему баранов.


Эй, Матвей, не жалей лаптей.


Медали лежали грудами, как бисквиты на детском празднике.


Бисквитное сиденье рояльной табуретки.


Резонансное дерево. Скрипка цвета копченой воблы.


Дирекция просит публику не нарушать художественной цельности спектакля аплодисментами во время хода действия.


Потребовались песни, стихи, романы, обряды, жилища и новое уменье хорошо держать себя в обществе.


Из-за головотяпства не выпустили календарей, и люди забыли, какое число. Продолжалось это месяц.


Торжество в восточном вкусе.


Июньский-Июльский.


Ледовитов.


Папахин.


Закусий-Камчатский.


Нерасторгуев.


Парижанский-Пружанский.


Младокошкин.


Командировочных.


Ослабленный страхом инженер. Личные его отношения с громкоголосым делопроизводителем.


Клубышев.


Кастраки. Плохачев.


Путаясь в соплях, вошел мальчик.


Каучуконосов.


Есть звезды, незаслуженно известные, вроде Большой Медведицы.


Поправки и отмежевки.


Мы летим в пушечном ядре. Ничего общего со звездами, с холодом сфер.


Выигрыш в 50.000 р. пал на гражданина нашего города Ивана Самойловича Федоренко (Виноградная, 17, кв. 5). Выигравший пожелал остаться неизвестным.


Хотели выменять граммофон без трубы в деревне, но мужики не взяли. Им нужен был с трубой, с идиотским железным тюльпаном.


За что же меня лишать всего! Ведь я в детстве хотел быть вагоновожатым! Ах, зачем я пошел по линии частного капитала!


Два-три человека могут изменить тихий город. Дать ему новые песни, шутки, обычаи.


«Я умру на пороге счастья, как раз за день до того, когда будут раздавать конфеты».


Главная аорта города.


«Стальные ли ребра?» «Двенадцать ли стульев?» «Растратчики» ли?»


Средиземский.


Собака так предана, что просто не веришь в то, что человек заслуживает такой любви.


Межрабпомфильм[23].

Система работы «под ручку». Работник приезжает на службу в 10 часов, а доходит до своего кабинета только в 4.


В огромной статье (800 строк) человек беспрерывно утверждал: «Товарищ такой-то отличается главным образом лаконичностью своего письма».


Всегда есть такой человек, который изо всех сил хочет высказаться последним.


Почему он на ней женился, не понимаю. Она так некрасива, что на улице оборачиваются.

Вот и он обернулся. Думает, что за черт! Подошел ближе, ан уже было поздно.


Ему важно только найти формулу, чтоб удобней было жить, лучше себя чувствовать. Ваша комната больше моей, но кажется меньше.


В защиту пешехода. Пешеходов надо любить. Журнал «Пешеход».


Переезжали два учреждения – одно на место другого. Одно выбралось со всеми вещами, а другое отказалось выехать. И оба уже не могли работать.


Крылечки. Видно, что люди собрались долго и тихо жить. Полковничий городок.


Побасенков.


Чтец-декларатор.


Романс:

«Это было в комиссии
По чистке служащих».

«Иоанн Грозный отмежевывается от своего сына» (Третьяковка).


Оказался сыном святого.


Еще ни один пешеход не задавил автомобиля, тем не менее недовольны почему-то автомобилисты.


Неваляшки, прыгалки, куклы-моргалки. Зайцы с писком.


Свежий пароходный ветер. Пароходная комната.


Вы, владеющий тайной стиха!


Смешную фразу надо лелеять, холить, ласково поглаживая по подлежащему.


Нашествие старых анекдотов.


Стойкое облысение.


Клуб «Домосед».


«Пешеходы что делают! Так под машинами и сигают».


Хвост, как сабля, выгнутый и твердый.


Появился новый страшный враг – луговой мотылек.


Пер-Лашезов.


«Для моего сердца».


НАМИ, ЦАГИ.


«Как бурлит жизнь? Почему не описывается, как бурлит жизнь?»


Советский чтец-декламатор.


Орда взбунтовавшихся чиновников.


Левиафьян[24].


«Она полна противоречий» (романс).


Обрывает воздушные шары. «Любит – не любит».


Странный русский язык на проекте Корбюзье[25]. «Президюм». «Выход свиты». «Зала на 200 человеков»


Велосипедно-атлетическое общество.


По линии наименьшего сопротивления все обстоит благополучно.


В фантастических романах главное это было радио. При нем ожидалось счастье человечества. Вот радио есть, а счастья нет.


Я странствую по этой лестнице, я скитаюсь по ней.


Торжественное обещание. Я сын трудового народа, клянусь и обещаю… и самой жизни своей…


Утреннюю зарядку я уже отобразил в художественной литературе.


В годовщину свадьбы буду выставлять на балконе огненные цифры.


– Я, товарищи, рабочий от станка…

– И тут не фабриканты сидят.


Если бы Эдисон вел бы такие разговоры, не видать бы миру ни граммофона, ни телефона[26].


«Требуется здоровый молодой человек, умеющий ездить на велосипеде. Плата по соглашению». Как хорошо быть молодым, здоровым уметь ездить на велосипеде и получать плату по соглашению!


Входит, уходит, смеется, застреливается.


Два брата-ренегата. Рене Гад и Андре Гад.


Был у меня знакомый, далеко не лорд. Есть у меня знакомая дама, не Вера Засулич. Художник, не Рубенс[27].


– Вы марксист?

– Нет.

– Кто же вы такой?

– Я эклектик.

Стали писать – «эклектик». Остановили. «Не отрезывайте человеку путей к отступлению».

Приступили снова.

– А по-вашему, эклектизм – это хорошо?

– Да уж что хорошего.

Записали: «Эклектик, но к эклектизму относится отрицательно.


Счастливец, бредущий по краю планеты в погоне за счастьем, которого солнечная система не может предложить. Безумец, беспрерывно лопочущий и размахивающий руками.


Ваше твердое маленькое сердце. Плоское и твердое как галечный камень.


Ария Хозе из оперы Бизе[28].


Чудесное превращение двух служащих в капитана и матроса. Буйный ветер нас гонит и мучит. Есть, капитан.


«Молю о скромности и тайне» (романс).


В первые минуты бываешь ошеломлен бездарностью и фальшью всего – и актеров и текста. И так на самом лучшем спектакле.

Я, как ворон, по свету носился,
Для тебя лишь добычу искал,
Надсмеялся над бедной девчонкой,
Надсмеялся, потом разлюбил.

Сквозь замерзшие, обросшие снегом плюшевые окна трамвая. Серый, адский свет. Загробная жизнь.


Это был не кто иной, как сам господин Есипом. Господин Есипом был старик крутого нрава. Завещание господина Есипома. Господин Есипом не любил холостяков, вдов, женатых, невест, женихов, детей – он не любил ничего на свете. Таков был господин Есипом.


Отрез серо-шинельного сукна. Теперь я сплю под ним, как фельдмаршал.


Когда в области темно-синего кавалерийского и светло-синего авиационного сукон обнаружатся новые веяния, прошу меня известить.


Мне обещали, что я буду летать, но я все время ездил в трамвае.


Вы даже представить себе не можете, как я могу быть жалок и скучен.


Утро. Тот его холодный час, когда голуби жмутся по карнизам.


Привидений господин Есипом не любил за то, что они появляются только ночью, а фининспекторов за то, что они приходят днем.


Если у нас родятся два сына, мы назовем их Давид и Голиаф. Давида мы отдадим вам, а Голиафа оставим себе.


Аппетит приходит во время стояния в очереди.


Можно собирать марки с зубчиками, можно и без зубчиков. Можно собирать штемпелеванные, можно и чистые. Можно варить их в кипятке, можно и не в кипятке, просто в холодной воде. Все можно.


Это я говорю вам, как Ричард Львиное Сердце[29].


Звезда над газовыми фонарями и электрическими лампами Сивцева Вражка.


Удар наносится так: «Дорогой Владимир Львович, – бац»…


Меня все время выталкивали из разговора.


– Ты меня слышишь?

– Да, я тебя слышу.

– Хорошо тебе на том свете?

– Да, мне хорошо.

– Почему же ты такой грустный?

– Я совсем не грустный.

– Нет, ты очень грустный. Может, тебе плохо среди серафимов?

– Нет, мне совсем не плохо. Мне хорошо.

– Где же твои крылья?

– У меня отобрали крылья.


Когда покупатели увидели этот товар, они поняли, что все преграды рухнули, что все можно.


Полны безумных сожалений.


Шляпа «Дар сатаны».


Кругом обманут! Я дитя!


Надо иметь терпениум мобиле.


Одинокий мститель снова поднял свой пылающий меч.


Что же касается «пикейных жилетов», то они полны таких безумных сожалений о прошлом времени, что, конечно, они уже совсем сумасшедшие.


Глуховатые, не слушающие друг друга люди. Большая часть времени уходит у них на улаживание недоразумений, возникших уже в самом разговоре, а не из-за принципиальных разногласий.


Я был на нашей далекой родине. Снова увидел недвижимый пейзаж бульвара, платанов, улиц, залитых итальянской лавой.


Холодные волны вечной завивки.


Лучшего пульса не бывает, такой только у принца Уэльского.


Привидение на зубцах башни.


В клубе. Там, где милиция нагло попирает созданные ею самой законы, там, где пьесы в зрительном зале, а не на сцене, диккенсовская харчевня, войлочные шляпы набекрень.


Бернгард Гернгросс.


т. Мародерский.


– Нам нужен социализм.

– Да. Но вы социализму не нужны.


Писатель со странностями всех сразу великих писателей.


Толстые стаканчики.


Чудный зимний вечер. Пылают розовые фонари. На дрожках и такси подъезжают зрители. Они снимают шубы. П. взмахнет палочкой, и начнется бред.


Поэт. Соловей. Роза. А получается абсолютно выдержанное стихотворение.


Оробелов.


– Что у вас там на полке?

– Утюг.

– Дайте два.


Лодки уткнулись носами в пристань, как намагниченные, как к магниту.


Мы тебя загоним как кота.


Сначала вы будете считать дни, потом перестанете, а еще потом внезапно заметите, что вы стоите на улице и курите.


Замшевый, кошелечный зад льва.


Попугаи с трудом научили свою руководительницу выступать в цирке. Долго ее ругают за нечистую работу после каждого представления.

«Дай поцелую, дай поцелую».


Над писательской кассой:

«Оставляй излишки
не в пивной,
а на сберкнижке».

«Знаете, после землетрясения вина делаются замечательными».


Построили горы для привлечения туристов.


Завел себе знатока и обо всем его спрашивал, всюду с собой водил. «Хорошо? А? Браво, браво».


Как я искал окурки в Петергофе.


Конгресс почвоведов.


Гете, Шиллер и Шекспир организовывали пир.


Две папиросы дал мороженщик.


Этой книге я приписываю значительную часть своего поглупения.


Остап-миллионер собирает окурки.


Гостиница работает как большая электрическая станция. Снизу, со двора, доносятся тяжелые удары и кипенье, а в коридорах чисто, тихо и светло, как в распределительном зале.


«Дано сие тому-сему (такому-сякому) в том, что ему разрешается то да се, что подписью и приложением печати удостоверяется.

За такого-то.

За сякого-то».


Учреждение «Аз семь».


Кавказский набор слов, как поясок с накладным серебром.


Советский лук. Метание редиски.


Стоит только выйти в коридор, как уже навстречу идет человек-отражение. Служба человека-отражение.


Паркетные мостовые Ленинграда.


Бильярдистам: – Эй, вы, дровосеки.


Надо внести ужас в стан противника.


«Достиг я высшей меры».


Счастливые годы прошли. И уже показался человек в деревянных сандалиях. Нагло стуча, он прошел по асфальту.


Домашние хозяйки, домашние обеды, домашнее образование, домашние вещи.


Бороться за крохи.


Слепой в сиреневых очках – вор.


Пальто с кошельком в кармане.


Сумасшедший из Америки.


Теоретик пожарного дела. Нашел цитату. Стенгазета «Из огня да в полымя». Ходил с пожарными в театры. Учредил особую пожарную цензуру.


Осенний день в начале сентября, когда детям раздают цветы с цветников.

## 1931–1932

Семейство хорьков. Их принимал дуче. Они стояли, как римляне.


Очень были похожи лицами, как ни пытались это скрыть очками, баками. Все варианты одного лица.


«Здесь я читал интересную лекцию. Но до них не дошло – низкий культурный уровень».


Пушечное облако.


Когда в учреждении не вымыты стекла, то уже ничего не произойдет.


Женщина-милиционер прежде всего – женщина.


Женщина-милиционер все-таки прежде всего – милиционер.


В учреждениях человека встречают гнетущим молчанием, как будто самый факт вашего прихода неприятен.


Возьмем тех же феодалов.


В некоем царстве, ботаническом государстве.


Садик самоубийц.


Вы одна в государстве теней, я ничем не могу вам помочь.


Я не художник слова. Я начальник.


Толстовец-людоед.


Тыка и ляпа. Так медведи говорят между собой.


Он не знал нюансов языка и говорил сразу: «О, я хотел бы видеть вас голой».


По какому только поводу не завязывается у нас служебная переписка!


Он подошел к дяде не как сознательный племянник…


Бабушка совсем размагнитилась.


Кошкин глаз, полосатый, как крыжовник.


Пролетарский писатель с узким мушкетерским лицом.


Тот час утра, когда голуби жмутся по карнизам.


Писатель подошел к войне с делового конца – начал изучать вопрос о панике.


Неправильную установку можно выправить. Отсутствие установки исправить нельзя.


Наш командир – человек суровый, никакой улыбки в пушистых усах не скрывается.


Я тоже хочу сидеть на мокрых садовых скамейках и вырезывать перочинным ножом сердца, пробитые аэропланными стрелами.

На скамейках, где грустные девушки дожидаются счастья.

Вот и еще год прошел в глупых раздорах с редакцией, а счастья все нет.


Стало мне грустно и хорошо. Это я хотел бы быть таким высокомерным, веселым. Он такой, каким я хотел быть. Счастливцем, идущим по самому краю планеты, беспрерывно лопочущим. Это я таким бы хотел быть, вздорным болтуном, гоняющимся за счастьем, которого наша солнечная система предложить не может. Безумец, вызывающий насмешки порядочных неуспевающих.


Почему, когда редактор хвалит, то никого кругом нет, а когда вам мямлят, что плоховато, что надо доработать, то кругом толпа и даже любимая стоит тут же.


В тот час, когда у всех подъездов прощаются влюбленные.


Печальные негритянские хоры.

«Как тебе не стыдно бить жену в воскресенье, когда для этого есть понедельник, вторник, среда, четверг, пятница и суббота.

Как тебе не стыдно пить водку в воскресенье, когда для этого есть понедельник, вторник…

Как тебе не стыдно…»


Минск. Листья буфетной пальмы блестят, как зеленая кровля. Плитчатый одесский тротуар.


Столовая в Пуховичах, в сельскохозяйственном техникуме. Голубая комната, потолок, оклеенный обоями. Домашние кружевные занавески.


Дом со свежим лиловым цоколем недалеко от Пуховичей.


Грех Немезиды[30].


Левин съедает завтрак командующего.


Ильфа и Петрова томят сомнения – не зачислят ли их на довольствие как одного человека.


– У меня есть с собой вещества, – сказал фотограф.


Трехкотельная кухня. Один – для супов, второй для каш и пилавов, окружен глицериновой рубашкой, чтобы не подгорали (оба имеют топки), третий – для сладкого. Духовые помещения для утвари – противней, мясорубок, эмалированных мисочек – зависть домашних хозяек.


Прошла повозка с одетыми в зеленые чехлы медными трубами.


Внутренность танка. Вдоль стенок аптечные полки со снарядами.


Два близнеца – Белмясо и Белрыба.


Детская любовь к машине. Уверенность в том, что она может сделать все.


В соседней комнате внезапно поссорились врачи.


Ночью раскрылась дверь, показался комендант с крысоловным фонарем, кинул тюфяк, и на него молча бросился на постель и, видимо очень разозленный, сразу заснул.


Парикмахер с яркими зелеными петлицами.


Инспектор питания.


Бронепоезд (скульптура ранних кубистов).


Заяц считал, что вся атака направлена против него.


При виде танка самая хилая колхозная лошадь встает на дыбы.


Бронепоезд, декорированный зеленью.


Молодой командир, длинный, тонкий, ремни скрипят.


Атака танков через картофельное поле. Пушечные выстрелы. Поворот на пулеметы.


Атака пехоты на солнечной опушке.

– В уставе написано! – сказал он гневно.


Член Реввоенсовета сказал, что у меня вид обозного молодца.


Кладбище. Кресты, увешанные полотенцами и какими-то расшитыми фартучками.


Командир бронепоезда (бепо), похожий на Зощенко.


Фадеев, человек нерасторопный, наконец дорвался до атаки и солнца. Но тут ему в рамку попал режиссер. И Фадеев ужасным голосом закричал: «Назад!», так что атакующие остановились и стали оглядываться.

– Это не вам, – сказал Фадеев. И разрешенная кинооператором атака продолжалась.


Дождь капает с каски, как с крыши, и стучит по каске, как по крыше.


Ходил в тяжелых сапогах, как на лыжах, не подымая ног.


Все прячутся, будто от солнца, под разными кустиками. А на деле все готовы в любую минуту броситься.


Молодые люди в черных морских фуражечках с лакированными козырьками и их девушки в вязаных шапочках, ноги бутылочками.

## 1933–1934

Работа в литгазете. Длина критических статей. Пишите короче, вы не Гоголь.


Сюжетность. Она исчезла. Нельзя найти человека, который мог бы написать рассказ. Чего недостаточно? Не хватает ему места или дарования?


Самое смешное – 2 листа о том, что надо писать коротко.


За здоровое гулянье.


Дело обстоит плохо, нас не знают. Один читал отрывок в журнале «30 дней». Если читатель не знает писателя, то виноват в этом писатель, а не читатель.


Так кончилась жизнь, полная тревог… Несколько человек у пустынного берега…. На пыльном откосе автомобиль. Шофер Энвер-бея.

Ничего не видно, ничего нельзя разобрать. Лавочки, лавочки, печальные кафе, старики читают газеты хозяина. Девушки подплывают к кораблю.

По порядку. Консул. Мои привилегии. Пешком, глаза падают на витрины. Солнечные ювелирные витрины. Ая-София, Султан-Ахмет, Игла Клеопатры. Надо купить альбом стамбульский. Свет Ая-Софии, мир чуждый всему миру. Синие своды Султан-Ахмета. Вас все хотят обмануть и обманывают.

На крейсере тихо и жизнь равномерна…


Любопытства было больше, чем пищи для него.


Босфор утром. Города у воды, города, спящие над водой. Некий, уверенный в себе англичанин. Лоцман хотел заработать, но крейсер прошел мимо.


Старик профессор в Ая-Софии. Он увлекал нас в бездну популярной архитектуры. Экривены и пентры смеялись… [Экривены и пентры – писатели и художники (фр.)]


На рейде Стамбула. Мог ли я думать об этом. Ночь. Огни и раскрытая дверь каюты. Гудит вентилятор. Парадный трап. Баркасы, моторки катера, весь чистый парад морской жизни.


Белый пароход у самой улицы. В него упирается переулок. Красные трубы, голубые звезды, капитаны.


Восток, неимоверный Восток, добрый, жадный, скромный.


Не пейте кофе, кофе возбуждает. Он не спал всю ночь. Но не из-за самого [кофе], а из-за цены на него – 15 пиастров чашечка.


Перестаньте влачить нищенское существование. Надоело!


Трехслойные молочные берега на Эгейском море.


Команды прогремели с музыкой но улицам Стамбула.


Ночь, ночь. Эгейское море. Серп оранжевый над горизонтом. Толстая розовая звезда. Фиолетовая и базальтовая вода перед вечером. Пасмурное воспоминание о Корейском проливе, холоде и смерти Цусимы. Чувство адмирала. А ночь благоухала.


Поиски автобуса в Марафон. Мальчик-араб…. Официант тоже любит советскую власть. Он нарисовал серп и молот. Опытный Ефимов[31] закончил этот рисунок.


Кафе у марафонских автобусов. Портрет хозяина в твердом воротничке, с черными усами. И он сам здесь же, красномордый, усы не такие гордые.


Я писал стихи, тужась и стесняясь.


Не в силах отвести глаз от витрин, так и не заметил он Стамбула и Афин.


28 октября

Темный лунный вечер в Средиземном море. Неподвижная, большая, чистая звезда.


29 октября

Шторм. Обещают, что он будет еще больше. Тонкая пыль из Сахары покрывает корабль. Мы пытаемся писать, но ничего из этого не выходит. Шторм не состоялся. Серое море. Серое небо. К 5 часам Сицилия по левому борту. Справа Апеннинский полуостров. Этна (на Сицилии), круглый, плоский, не работающий кратер. Во время обеда Мессинский пролив Он весь в огнях. Справа – Реджо, слева – Мессина. Маяки, ракеты летят в небо – фашистский праздник. Культурные, населенные итальянские виды, два пассажирских больших парохода.

Из пролива выходим в море. Шторм. В 10 часов вечера с левого борта я увидел действующий вулкан Стромболи. Красный огонь с правого склона высокого ocтpoвa. Ночью дождь, московский, холодный. Утром чистота, голубой холодок, высокое Капри, Сорренто в тумане, Везувий с лепным облаком дыма и Неаполь.


Помпея. И вот я вступил на плиты этого города. Чувство необыкновенное. Столько слышать, читать и, наконец, увидеть. Ворота, тихие, чистые, почти московские переулки, надписи под стеклами со шторами, фонтаны, прочное, добротное, богатое жилье. Изящный театр, грубоватая, но в высшей степени элегантная роспись на стенах. Баня вызывает зависть и уважение к этим людям. Надо полагать, что это был город изнеженный, гордый своим богатством, циничный и смелый («коммерческая отвага»). Виды, открывающиеся из-за колонн и руин. Здесь ходят туристы: одинокие и группами. Красавица в белой с повисшими полями шляпе. Ее не очень могучий муж и глаза любопытные и как бы скромные. Немцы идут кучей и задыхаются от смеха, слушая собственные шутки.


Опять улички, рыбный рынок, спруты, осьминоги, окровавленные рыбы. На улицах варят суп из осьминогов. Его пьют из маленьких, почти кофейных чашек.


Фонтаны шумят на площади св. Петра. Полосатые швейцарцы, желтое, черное, красное. Золотая статуя Христа у вокзала. Игра в карты в вагоне, горячая, сварливая.


Что же я видел сегодня? Пантеон, чудо освещения – круглый вырез в куполе; когда там молятся, дождь не попадает в здание, теплый воздух отбивает. Два карабинера с красными плюмажами, осенними астрами.


Могила Рафаэля, зеленоватый квадратный гроб в нише. Мраморщики что-то переделывают, – может, место для него.


Кампидоглио. Конный зеленый Марк Аврелий[32]. Волчица и волк в клетке. Прибежала немецкая овчарка, и волк запрыгал легко и страшно.


Гробницы пап в подвалах Сан-Пьетро[33]. Запах ладана (банный запах мыла). И всюду стоят на коленях, целуют и трогают руками святые скульптуры.


Дерево, обложенное кирпичом, под которым Тассо писал свой «Иерусалим»[34].


Мы были в Ватикане, но не вошли. Закрыта на день Сикстинская капелла. Банковские мраморы и лифты, удобства международного отеля нового ватиканского входа.


Но когда чудная девушка едет в крохотной элегантной балила, тогда можно остановиться, это уже картина.


Вечер 7 ноября

Я вышел, когда магазины уже закрывались.

Я прошел на форум Траяна[35] тем же путем, что и в первый день, когда мы только приехали, когда вечернее солнце пылало за колонной Траяна.

Зашел в церковь, там молча молились на коленях десятка три человек. Тишина и сиянье. Это на корсо Умберто. Через несколько минут я ушел.


Манекены в Гранди Магазини. Очень хороши, особенно те, что немножко карикатурны. Толстяки, холодные денди, фаты, мужественный носач вроде Яши Б. Автобус подвез меня к Чиди. Я оказался у вокзала. Зала эмигрантов. Кирасир спит, держа золотую каску в руке. Что было еще? Фонтан горел зеленой каймой. Я устал безумно… Машины, карабинеры, блеск и шум у железных ворот полпредства. Кажется, все.


Сравнили! Сонная громада – и эта девушка, гордая, застенчивая, некрасивая и самоотверженная.


Флоренция ночью. Пересекаем Апеннины. Утро, гребни, туманы. Суровое утро, когда надо ехать в шерстяном плаще.

Болонья. Электропередачи и устройства под открытым небом.

Феррара, Ровиго, Падова Местре, все ушли с поезда, я почти один еду еще одну «уна стадионе».


Дождь в Венеции. Зеленый, нежный и прочный цвет воды, черные гондолы и сиреневые стекла фонарей.


Площадь св. Марка. Толстые, круглые, нахальные, как коты, голуби. Они слетаются на хлеб со всей площади, жадные, тупые. Ангелы с золотыми крыльями тоже похожи на голубей.


Венецианское стекло.

Венецианский трамвай, расписные причальные столбы с золотыми гербами и просто кривые палки.

Гондольеры в черном.


10-е. Вечер

Отъезд в Вену. Граница в Травизио. Деревушки в снегу под откосом. Фонари. Тишина. Снег.

Сразу новые люди. Это поразительно. Все итальянцы сошли, немцы в зеленых шляпах, перья. Тесный угол Европы. Словенец, поляк, социал-демократ, бывший офицер и мы.

Поляк – воевал против нас с Деникиным, потом против нас в польской войне, потом против Пилсудского[36], эмигрировал, разводил кур в Ривьере, теперь амнистирован, едет в Варшаву.

Словенец живет в Триесте, не терпит итальянцев. Австриец, бывший офицер, был в оккупации Украины, говорит по-польски.

Женя всю ночь говорит со словенцем на 16-ти языках.


Когда я пытаюсь восстановить в своей памяти… Когда я вспоминаю… Передо мной встает…


Конечно, мир безумен. Безумны нищие на улицах Вены, безумен порядок, все безумно и девушки в том числе.


15/XI

Прощание с Гофманом, железнодорожный ресторан, автоматы, средневеково украшенные, и третий класс. Опять ночь среди томящихся и корчащихся пассажиров. Вена – Инзбрук, Цюрих, Базель, Мюльгаузен, Бельфор, Paris.


16-го утром

Инзбрук. Катятся тележки продавца газет, сладостей, кухни на колесах, а всего один пассажир. Альпийские высоты и луга.


Швейцария. Букс.

Садики такие аккуратные, что похожи на кладбища.


Прейскурантская красота – нас не обманывали.


Цюрих. Цюрихское озеро, глянцевитое и спокойное. Грабеж в ресторане.


Базель. Индустрия. Сейчас же Франция. Толстоносый железнодорожник уже проверяет билеты.

Поезда на Страсбург и Дюнкерк и прочее.

Букс. Пришли швейцарцы черные с зелеными кантами. За ними австрийцы в горчичных мундирах и плащах.

Базель. Моет стекла француз с трехцветной повязкой.

## 1935

Я торжественно клянусь, что все сказанное выше верно: я в этом убежден и уверен.


Раздражевский.


Вы не даете доформулировать.


Товарищи, если мы возьмем женщину в целом…


«Бежевые туфли и такого же цвета лиловые чулки».

Красивенький мужичок, дай копеечку.
Красивенький мужичок, дай пятачок.

Выехали 19 сентября в 10.45 минут из Москвы и на другое утро около 11-ти оказались в Минске. В ресторане очень услужливая и милая официантка, но сахар грязный. В половине третьего Польша, следовательно, снова половина первого. В Барановичах[37] розовые, желтые, синие, черные околыши. Нельзя быть таким элегантным. Надо спокойнее относиться к красоте.

Станция Слоним – родоначальница всех Слонимов и Слонимских[38].

Вечером в 9.45 на Восточном вокзале в Варшаве.


21 сентября

Брился холодной водой, бегая из кухни в комнату к зеркальному шкафу. С горем выяснил, что жилет от черного костюма остался в Москве.

Прекрасное осеннее утро. Без пальто и шляпы пошел гулять. После Парижа Варшава казалась бедной, неэлегантной. Однако теперь это выглядит иначе. Бесконечное количество людей, и понять невозможно, гуляют они или идут по делам. Для гуляющих они идут слишком быстро, для дела – довольно медленно. В фотомагазине мне зарядили три кассеты пленкой Перутца за 6,60 злотых. Это дорого. В магазине все есть, а чего нет, могут достать за час. Улица Новый Свят. Саксонский сад. Могучие дети спят непробудным сном в колясочках обтекаемой формы. Нет нянек. Молодые красивые матери сидят у колясок. Как видно, это модно самим возить детей. Много извозчиков. Это непривычно после Москвы. Овальные металлические номера висят у них на спине как-то по-камергерски.

На площади Старо Място зашли в старинный ресторан Фуккера. Швейцар одет, как Федотов в сумасшедшем доме[39]. Длинная ряса и мягкий колпак. Официант немолодой, спокойный, во фраке с медными пуговицами и буквой F на них. Маленькая коробочка паршивых папирос «Эрго».

Отправились в Налевки, но по случаю субботы старозаветных евреев там было мало. Но нестарозаветных и не очень красивых полна улица. Человек в очень светлом костюме и хамовато-элегантных башмаках – чуть-чуть не Аль-Капоне[40].

У входа в Саксонский сад могила Неизвестного солдата. Неугасимый огонь и надпись на колоссальной черной плите: «Здесь лежит польский жолнер, легший за отчизну».

Отправил Марусе[41] открытку на почте на плацу Наполеона, где помещается новое, очень скучное 16-ти этажное здание контор.

Утром зашли к полпреду.

Честь здесь отдают, прикладывая к козырьку два вытянутых пальца.

В польском консульстве в Москве служащий, выдававший нам транзитные визы, объяснял, как нам на вокзале в Варшаве найти полицейского, говорящего по-русски (синяя форма, на рукаве флажки). Но здесь надо было бы почти всем жителям нашивать флажки, почти все говорят или понимают русский язык….

Неожиданно на улице вас снимают лейкой и вручают адрес фотографа, у которого через два дня, если пожелаете, можно получить свою фотографию. Расчет – если из 10 придут двое, то и тогда выгодно. И таких фотографов много. Нас сняли на Маршалковской.

В театре «Голливуд» военизированные балеты. О. и ее партнер, фербенксовидный[42] осел в цилиндре и фраке. Сама О. вкладывает в исполнение столько парижской страсти, что уже не хочется ехать в Париж. В общем, дирекция сделала все возможное, даже цветы в публику бросали.


22 сентября

Поехали на еврейское кладбище. Большая толпа и беспрерывно подъезжают извозчики с еврейскими семействами – одесскими, киевскими и, пожалуй, даже нью-йоркского типа полнотелыми дамами. У входа меня схватили за руку и не пускали. Оказалось, что я без шляпы. Выручил один из хасидов, давший мне свою запасную крохотную ермолочку. В таком виде меня пустили. Мы направились к могиле цадика Исроэла, святого человека, умершего 60 лет назад. Оживленные веселые толпы на кладбище и среди них искаженные плачем лица. Темная каменная камора, где находится гроб цадика, освещена керосиновыми лампами. На гробе ящики с песком, куда воткнуты свечи. В трех громадных ящиках лежат тысячи записок с желаниями молящихся. И такой стоит плач, такие стенания, что делается страшно. Вообще тут умеют поплакать….

Потом мы поехали на Островскую и Волынскую улицы. Здесь уж совсем беднота, о которой и не подозреваешь, гуляя по Саксонскому саду. Хедер[43] на Волынской, дети на мостовой играют во что-то абсолютно неинтересное. Крахмальная улица – Молдаванка Варшавы[44]. Здесь можно зайти в любую квартиру любого дома и предложить краденые вещи – купят. Улица узкая, с выступами, с жалким базаром у обочины тротуара. Кабачок Годеля, где варшавские Бени Крики[45] (дикие красные с синим сорочки, зеленые брюки и оранжевые ботинки) производят «Дин-Тойру», суд бандитов над бандитами, совершившими «неэтичные», с точки зрения Крахмальной улицы, поступки.

Затем мы выпили кофе и вермут в кафе «Ипс» на плацу Пилсудского. Так как было воскресенье, то до 2-х часов не разрешается подавать вина. Было только начало второго. Но официант сам предложил подать вермут в кофейных чашечках, филижанках. Мы выпили по филижанке и пошли домой пешком. В 5 часов 15 минут в карлсбадском вагоне уезжаем в Прагу. На границе все время мысль о том, как найти человека, которому надо сказать заученную фразу «Регистрирен зи битте унзер гельд»[46]. Но он, даже не считая, шлепнул печать на нами самими составленную записку – 358 долларов, 9.598 франков.


23 сентября

Мчались всю ночь с громадной быстротой, но все-таки опоздали на полчаса и в Прагу приехали в 7 часов утра. Обменяли деньги в бюро де шанж[47], за 10 долларов дали 235 крон. Сдали чемоданы в камеру хранения, умылись и побрились (здесь мажут холодной водой, пальцем растирают мыло по лицу и после бритья смывают мокрой губкой) и зашли в вокзальный ресторан поесть сосисок. Но сосисок нам не дали – не поняли, пили кофе с рогаликами и маслом. Из окна виден перекресток. Поразительная картина движения на работу. Апогей – без четверти восемь, без 2-х минут уже тише, а ровно в 8 улица опустела. Напротив магазин платья – детске, дамске, паньске. Вокзал со статуей сидящего Массарика[48].

Шофер вместо полпредства повез нас в отель «Амбассад». С трудом распутали эту ошибку с помощью двух полицейских.

Тесный, красивый, романтический и очень в то же время современный город. По порядку. Мы смотрели так – цеховые дворы, часы на ратуше (золотая смерть тянет за веревку, часы бьют четыре), толпа на тротуаре напротив, пражская Венеция с моста Карла Четвертого (золотой Христос с еврейскими буквами и владычество янычар), синагога готическая, потом поехали на Злату уличку в Далиборку, казематы вроде казематов Семибашенного замка в Стамбуле.

Раньше этого обед у Шутеры. Моравские колбаски, жаренные на решетке, вино «бычья кровь» в кувшинчиках по четверть литра, фроньское вино и кофе в толстых чашках.

Ужин у Флеку в старом монастыре. Все это очень похоже на немецкие годы импрессионизма. До этого пили кофе на террасе Барандова[49]. Ужасные мысли о войне.

Ночевали в консульстве среди металлической мебели на сверхъестественных постелях.

Уехали в Вену в 6.25 минут с вокзала Вильсона.


24 сентября

Гофман без шляпы, бедно одетый, ждал нас на венском вокзале.

Топичек – жаренный в масле и чесноке хлеб, коленка свиная, миндаль, орехи чищеные, редька, нарезанная машинкой плацки. Вообще все называется уменьшительно: бабичка, пивочко, хлебичка.

Мы сразу поехали на Вест-бангоф[50] сдать чемоданы.

Потом пошли пешком и обедали в ресторане на Zum Schillerpark[51], где, однако, висел портрет Шуберта.


25 сентября

После суток езды в не очень мучительных условиях мы приехали в Париж в 9.30 вечера. Встреча на вокзале с Эренбургами и Путерманом[52]. Отель Istria, 29, rue Campagne – Premiere, 5 этаж. Винт лестницы. Здесь жил Маяковский. Из окна виден громадный гараж и угол Распая.


26 сентября

Утром отправляемся завтракать, решаем найти новое место и завтракать дешево, но приходим в Лютецию и едим устрицы, антрекот минют.

Лавка «Sous la lampe»[53] закрыта. Едем на Антилопе в Куполь[54], оттуда в Френч-лайн за билетами, оттуда в «100.000 chemises»[55], оттуда в кафе, потом в гостиницу к Эренбургу и, наконец, Клозери де Лила[56].


30 сентября

Утром мне лучше, а к вечеру лихорадочное состояние продолжается. Болен я или просто сумасшедший? Совсем я не умею жить, оттого мне так плохо почти всегда. Всегда я дрожу, нет мне спокойствия. Это ужасно нехорошо.

Что я делал сегодня? Пошли в «Куполь» встречаться с Познером[57]. Встретились. Скучноватые ответы на неопределенные вопросы, потом отправились в банк получать по чеку. Обменять франки на доллары не смогли, не было в банке (только 40). Придется ехать завтра. Пешком пошли на Елисейские поля в «Довилль». Выпил вермута, поехали в ресторан «Les maroniers». Все откровенно жалуются на то, что я скучный, и я нахожу, что это еще очень вежливо. Мне кажется, что я со своими испуганными глазами, худобой и мрачностью просто невыносим.


1 октября

Ложусь рано, как всегда перед отъездом встревожен и жалею, что оставил родной дом.

## 1936–1937

Записывает книжечку до конца деловыми телефонами и адресами, а потом выбрасывает, начинает новую.


Разговор с Витей:

– Как ты относишься к еде?

– Презрительно.

– Почему?

– Это мне лишняя работа. Утруждает меня.


Из отчета: «Заметно растет т. Муровицкая».


Витя был очень возмущен тем, что учительница говорила: «До свиданьица». «Кружавчики».


«Не говорите мне про вещь! Это была вещь. Теперь это уже не вещь. Теперь это водопровод».


В темной гостиной отец «точил голое».


Поплавок из карты в стакане с лампадным маслом.


«Пуля пробегает по виску». Что она, лошадь? Или клоп?


«Наряду с достижениями есть и недочеты». Это вполне безопасно. Это можно сказать даже о библии. Наряду с блестящими местами есть идеологические срывы, например, автор призывает читателя верить в бога.

Потолстеть скорее чтобы,
Надо есть побольше сдобы.

Нам в издательстве нужен педантизм, рутина, даже бюрократизм, если хотите.


Живут в беспамятстве.


«Пошла в лад калинушка да малинушка». Веселые частюшки.


Нездоровая тяга к культуре.


Не только поит и кормит, а закармливает и спаивает.


То, что он живет в одном городе со мной, то, что я могу в любую минуту ему позвонить, тревожит меня, делает мою жизнь тревожного.


Плотная, аккуратная девушка, как мешочек, набитый солью.


Бокал яда за ваше здоровье!


Мальчик-статист кричит со сцены: «Лиза, ты меня видишь? Это я!»


Корней говорил: «Любитель я разных наций».


Зажим удава.


Говорил с нахальством пророка.


Здесь собралось туч на три сезона.


Он спал на тюфяке, твердом, как корж.


Поцелуй в диафрагму. Он думал, что в самом деле целуют диафрагму.


Он был совершенно испорчен риторикой. Простые слова на него не действовали.


Промчался монгол на лошади, за ним агент, за агентом переводчик. Они возвращались с прогулки в горах. Серого баранчика схватили под брюхо и втащили в автомобиль.


Он стоял во главе мощного отряда дураков.


«Они могли бы написать лучше». А откуда они знают, что мы могли бы написать лучше?


Жеманство в стихах и статьях. Век жеманства.


Необыкновенно красивая, больная чахоткой девушка. В нее влюблялись. Один заразился и умер. Она пережила всех, умерла после всех.


Арктика в Крыму. Ветросиловая станция. Три зимних месяца она отрезана от Крыма.


Бронзовый румянец на щеках тети Фани.


– Что вас больше всего на свете волнует? – спросил девушку меланхолический поэт.


Если человек мне подходит, я нуждаюсь в нем уже всегда, каждую минуту.


Незначительный кустарник под пышным названием «Симфорикарпос».


В долине Байдарских ворот. Как строили город. Пресную воду привозили на самолетах и выдавали ее режиссерам по одной чашке в день. А у Гришки[58] в палатке стояла целая бочка пресной воды. Это так волновало режиссеров, они так завидовали, что работать уже не могли и массами умирали от жажды и солнечных ударов. Долина талантов была переполнена трупами. Гришка на верном верблюде бежал в «Асканию Нова»[59], где его по ошибке скрестили с антилопой на предмет получения мясистых гибридов. Гибрид получился солнцестойкий, но какой-то очень странный.


Спор шел о картинах одного художника. «Это же фотография! – Хорошо, но что бы вы говорили пятьдесят лет тому назад, до изобретения фотографии?»


Декламация. Абас-Туман покрыл туман.


Человек из свечного сала.


Палочки выбивают бешеную дробь о барабанную перепонку.


Все, что вы написали, пишете и еще только можете написать, уже давно написала Ольга Шапир, печатавшаяся в киевской синодальной типографии.


Варшавский блеск. Огни ночного Ковно…


Такой грозный ледяной весенний вечер, что холодно и страшно делается на душе. Ужасно как мне не повезло.


Остап мог бы и сейчас еще пройти всю страну, давая концерты граммофонных пластинок. И очень бы хорошо жил, имел бы жену и любовницу. Все это должно кончиться совершенно неожиданно – пожаром граммофона. Небывалый случай. Из граммофона показывается пламя.


….Ей четыре года, но она говорит, что ей два. Редкое кокетство.


Он обязательно хотел костюм с двумя парами брюк. Портной не мог этого понять. «Зачем вам две пары брюк? Разве у вас четыре ноги?»


Такой тут отдыхает Толя, фотограф, очень жизнерадостный человек. Когда садится играть в домино, громко говорит: «Ну, курс на сухую, а?»


Гадкие, низкопробные мальчики.


Из книги о шулерах, написанной бывшим шулером: «Шулер должен иметь хорошо развитый большой палец правой руки и абсолютно здоровое сердце». И еще: «При такой складке пижонам нет спасения».


Кто же такие пижоны? Пижоны это все те, которые не дергают.


….Раньше зависть его кормила, теперь она его гложет.


В приемную Союза писателей вошел небритый человек в дезертирской ватной куртке и сказал, что он двоюродный брат Шолохова, что он возвращается из лагеря на родину, что в дороге его обокрали, что он, с женой и ребенком, нуждаются в помощи – деньги на билеты до Миллерова, па харчи и прочее Секретарша пошла к Кирпотину[60] и вышла оттуда с сообщением, что Союз не имеет средств на пособия двоюродным братьям писателей. Двоюродный брат мягко сказал: «Да ведь Миша вам все вернет!» Но, увидев, что и это не действует, вдруг заныл с опытностью старого стрелка: «Где же прогресс! Где же культура! Что же это такое!» Он еще долго вопил: «Где же прогресс, где же культура», с таким видом, словно ни минуты не мог обойтись без культуры и прогресса. Конца этой сцены я не знаю, я ушел.


Железная бестия.


Генерал от инфантерии Мылов, лейтенант Гадд, подполковник Бенуа, 3-его Восточно-Сибирского мортирного артиллерийского дивизиона подполковник Бонч-Осмоловский, князь Гантимуров, подполковник Жеребцов, капитан Кватц, Фицкий, Кукурекин, Музеус, отставной генерал-майор Петруша, храбрый капитан Соймонов, вольнопер Холодецкий, барон фон Фонов, рядовой Ефим Провизион, отчаянной жизни человек, и прочие, и прочие, включая сюда дворянина Ножина и военного корреспондента Купчинского, который по большей части занимался тем, что вбегал с криком: «Спасайтесь! Японцы! Спасайтесь, господа!»

Процесс защитников Порт-Артура.


Ксидо. В нем вдруг и с необыкновенной силой пробудились: древнееврейское влечение к золоту и новогреческая страсть к торговле.


Он неизменно повторяет, когда пишет рецепт: «Аспирин… ин таблетис». «Тоны сердца чистые» и так далее.


Остафьево. Наконец это совершилось. К обеду она вышла еще более некрасивая и жалкая, чем всегда, но чертовски счастливая. Он же сел за стол с видом человека, выполнившего свой долг. Все это знали, и почтительный шепот наполнил светлое помещение столовой. В разгаре обеда, когда ели жареную утку, показался Ш. Его морда трактирщика лоснилась. Как видно, он только что выдул целый графин. Идиллия дома отдыха.


«В конце концов я тоже человек, – закричал он, появляясь в окне. – Что это? Дом отдыха или…» Он не окончил, так как сознавал сам, что это давно уже не дом отдыха, а это самое «или» и есть.


Утешало его только то, что сорок миллионов лет тому назад все люди были такие.


Соседом моим был молодой, полный сил идиот.


Приап домов отдыха[61]. Я встретил его зимой. Он был в дорогой шубе и шапке из меха черной пантеры.


Дом обвиняемого адвокат называл «хижиной». Братья Скитские были бородатыми гигантами и, по всей вероятности, совсем не дураки выпить.


Раньше, перед сном, являлись успокоительные мысли. Например, выход английского флота, кончившийся Ютландской битвой[62]. Я долго рассматривал пустые гавани, и это меня усыпляло. Несколько десятков тысяч людей находились в море. А в гаванях было тихо, пусто, тревожно. Теперь нет этого. Все несется в диком беспорядке, я просыпаюсь ежеминутно. Надоело.


Как я люблю разговоры служащих. Спокойный, торжественный разговор курьерш, неторопливый обмен мыслями канцелярских сотрудников. «А на третье был компот из вишен». Сообщается это таким топом, как если бы говорили о бегстве Наполеона с острова Эльбы. «Вы знаете, Бонапарт высадился во Франции».


Гостиница Шеврие.


Как я люблю разговоры служащих. Спокойный, торжественный разговор курьерш, неторопливый обмен мыслями канцелярских сотрудников. «А на третье был компот из вишен». Сообщается это таким тоном, как если бы говорили о бегстве Наполеона с острова Эльба. «Вы знаете, Бонапарт высадился во Франции».


«Так тихо, как будто вся Англия спит».


Повалился забор, выгнувшись, как оперение громадной птицы. Дачная картина.


Директор знал, с кем имеет дело. Каждый свой шаг он обдумывал на двадцать ходов вперед, как Ласкер[63]. Забор. Заводская дача. Переименование предприятия. «Фабрика пряностей „Сингапур“.


Один молчал, когда надо было говорить. Другой говорил, когда надо было молчать. Третий работал в поезде, четвертый был юнкером. Семнадцать лет этого не знал никто. Но города гибнут, миллионы людей исчезают, а бумажка остается. Выкинули и того, который говорил, выкинули и того, который молчал. Справедливый финал.


В первоклассном кафе официантка на просьбу дать нарзан отвечает: «Подождете!»


Ели косточковые, играли на щипковых.


Оскорбленный голос писательницы: «Товарищи, дайте мне доформулировать». Ах, какая беда, не дают доформулировать.


Рассказ домработницы. «На ней были фиолетовые чулки бежевого цвета». Выходило довольно складно.


Синеглазые старухи.


Жил на свете человек с проволочными зубами. Сказка.


Сентрал парк – это парк, в котором гуляют автомобили.


Тоскующий содомит[64]. Красивое выражение.


Чины. Монумент, истукан, статуя, изваянье.


Женский чин. Изваянье первого ранга.


Лучше всего взять самое простое, самое обычное. Не было ключа, открывал бутылку с нарзаном, порезал себе руку. С этого все началось.


Когда усилилось преподавание истории в школе, все узнали, кем была Мессалина[65], и Матрена, переменившая имя на Мессалину, оказалась в безвыходном положении.


Поселок Антигоновка.


В довольно большом городе на Волге.

Долго спорили, выбирали стиль, местная общественность почему-то склонялась к архаическому древнегреческому, наконец выбрали. Построили набережную эпохи божественного Клавдия, но с пальмами, голубыми елями и туями. Когда все было готово, набережная сползла в реку, поскольку, увлекшись архаикой и клавдианским стилем, забыли об оползнях. И долго еще голубые ели плыли вниз по течению, а римский парапет виднелся на дне реки. Но граждане не обратили на это никакого внимания. Их увлекла новая идея, рядом со своим городом создать еще один – киногород. Зачем это им нужно было, они и сами не знали, но очень хотелось. Поскольку клавдианский стиль себя скомпрометировал окончательно, киногород решили строить в архаическом древнегреческом роде, однако со всеми усовершенствованиями американской техники. Решили послать сразу две экспедиции – одну в Афины, другую в Голливуд, а потом, так сказать, сочетать опыт и воздвигнуть. Описать жизнь одной группы в Афинах и жизнь другой в Голливуде. По ошибке, единственный человек, говоривший по-английски, был включен в афинскую группу и бессмысленно оглашал криками «Гау ду ю ду»[66] маленькие площади афинского Акрополя. Приключения в Голливуде кончились более трагически – один из членов экспедиции, изучая кинематографическую технику, был случайно утоплен во время съемок картины «Мятеж на „Боунти“». За него была уплачена большая страховая премия, и на эти деньги совершенно спились остальные участники экспедиции. Они бродили по колено в воде Тихого океана, и великолепный закат освещал их лучезарно-пьяные хари. Ловили их молокане[67], по поручению представителя Амкино мистера Эйберсона. Члены экспедиции у молокан. Чаепитие и исполнение духовных гимнов. Удивительный разговор о попах в Сан-Франциско. Прах утонувшего был сожжен, и члены экспедиции постоянно таскали с собой небольшую погребальную урну из пластмассы. В Афинах тоже было не сладко. Отпущенные драхмы вскоре иссякли, новые переводы не приходили, а изучение колонного дела подвигалось очень медленно вперед, потому что изучать старые поломанные здания было неинтересно, а смотреть на классический фронтон местного банка противно, все из-за того же неприбытия переводов. В конце кондов обе труппы встречаются в Париже в «Сфинксе». Со страхом они возвращаются в родной город. Впрочем, о них уже забыли, и никакое наказание им не угрожает. Они сами вскоре не понимают уже, были ли в Афинах, ходили ли по берегу Тихого океана. Иногда только спросонок кто-нибудь из них заорет: «Ту дабл бэд»[68]. И это все.


Свет не зажигают из экономии и чай пьют в темноте.


Жила-была на свете тихая семейка: два брата-дегенерата, две сестрички-истерички, два племянника-шизофреника и два племянника-неврастеника.


Открылся новый магазин. Колбаса для малокровных, паштеты для неврастеников. Психопаты, покупайте продукты питания только здесь!


Лису он нарисовал так, что ясно было видно – моделью ему служила горжетка жены.


Появилось объявление о том, что продается три метра гусиной кожи. Покупатели-то были, но им не понравилось – мало пупырышков.


В зале, где висели портреты композиторов с розовыми губами и в белых париках, это, как говорят, не звучало. Внезапно запел аккомпаниатор. Он был похож на собаку и усердно скреб лапами по клавишам.


Звали ее почему-то Горпина Исаковна.


В коммунальной квартире жил повар Захарыч. Когда он напивался, то постоянно приставал к своей жене: «Я повар! А ты кто? Ты никто». Жена начинала плакать и говорила: «Нет, я кто! Нет, я кто!» Наконец ее устроили на службу в музей при Антропологическом институте, уборщицей. Новое дело ей очень понравилось, и в квартире она сообщала соседкам новости: «Знаете, а у нас расовый отдел закрыли. Ремонт будут делать». Она даже повела одну из соседок в музей, и та долго потом приставала к антропологу с вопросом: «А что это у вас там жареный мужик лежит?» Это она видела мумию.


Они сейчас начинающие писатели, но никак не могут этого понять. Им все кажется, что они главные.


Был он всего только сержант изящной словесности.


Он пришел в шинели пехотного образца и сразу же, еще в передней, начал выбалтывать государственные тайны.


Мы пойдем вам навстречу. Я буду иметь вас в виду. Мы будем иметь вас в виду, и я постараюсь пойти вам навстречу. Все это произносится сидя, совершенно спокойно, не двигаясь с места.


Книжная инфляция, болезнь изнурительная, вроде сахарного мочеизнурения.


Это было в то счастливое время, когда поэт Сельвинский, в целях наибольшего приближения к индустриальному пролетариату, занимался автогенной сваркой. Адуев тоже сваривал что-то Ничего они не наварили. Покойной ночи, как писал Александр Блок, давая понять, что разговор окончен.


Биография Пушкина была написана языком маленького прораба, пишущего объяснения к смете на постройку кирпичной кладовки во дворе «Материальное обеспечение» и так далее В одной фразе есть: «вступление, владение, выяснение» и еще какое-то «ение».


Дилекторский.


Одной наивностью теперь не возьмете, дорогой мой. Надо еще и думать иногда. Одним темпераментом не обойдетесь.


Один архитектор-формалист построил тюрьму, из которой арестанты выходили совершенно свободно. За это его поместили в здание, построенное голым и грубым натуралистом. Он, видите ли, не учел специфики здания.


На дискуссии он признался не только в формализме, но и бюрократизме, а также волоките.


Воскобойников и Хладобойников. Два друга.


«Мы ваш творческий метод будем обсуждать в народном суде». – сказал Фартучный[69].


«Там твои детки кушают котлетки, масло копают – собакам бросают».


Старый Артилеридзе.


….Толстого мальчика дети зовут «Жиртрест». Это фундаментальный, очень спокойный и неторопливый мальчик.


Сдавала экзамен на кошку.

«За ней, как тигр, шел матрос.
Вплоть до колен текли ботинки.
Являли икры вид полей.
Взгляд обольстительной кретинки
Светился, как ацетилен»[70].

Солнцестойкий полуостров[71]. Конечно, когда он приехал в Голливуд, ему там все очень понравилось[72]. Всюду продают апельсиновый сок, дороги великолепные, силы и света сколько угодно.


Мы молча сидели под остафьевскими колоннами и грелись на солнце. Тишина длилась часа два. Вдруг на дороге показалась отдыхающая с никелированным чайником в руках. Он ослепительно сверкал на солнце. Все необыкновенно оживились. Где вы его купили? Сколько он стоит?


Квартироносец.


Испанское бешенство. Разграбление Антверпена[73].


«В колхозе огромный подъем. За зиму отпраздновано больше 100 свадеб. Лучшие женихи достались пятисотницам». «Известия». Боже, как это далеко от того идеала, который рисовал нам Ванька Макарьев![74]


И в некотором отношении безусловно достигает ходульности Кукольника[75].


Поедем в Крым и сделаемся там уличными фотографами. Будем босиком ходить по пляжу, предлагая услуги. Босиком, но в длинных черных штанах.


«Вчера, в 4 часа утра, в 22-е отделение московской милиции явился посетитель в странном костюме. На нем была верхняя рубашка, воротничок, галстук, трусики и легкие туфли. Вошедший назвался консультантом союза смешанной кооперации Крайнего Севера. Он был пьян». Я вижу, что явления в смешанной кооперации ничем, собственно, не отличаются от явлений в кооперации несмешанной и что на Крайнем Севере система обращения с казенными деньгами та же, что и на юге, а также в равнинной части страны.


Так вот она, хранимая богом страна.

Божья страна.


В зале три женщины внимательно осматривали четвертую, на которой была розоватая вязаная шаль. И та достойно позволяла себя осматривать, понимая, что есть чем заинтересоваться.


Наконец-то! Какашкин меняет свою фамилию на Любимов.


Сутяга Джефи прибыл из Америки.


Из люков в Нью-Йорке подымается дым. Пьяный Чарльз кричал, что это дышит великий город.


Парикмахер с удивлением говорил: «Вот это бородка! Это с добрым утром! Тут до вас один армянин приходил. Вот это две бородки! Это с добрым утром!»


Неужели и у меня такая борода будет? У тебя такой бороды не будет! Почему не будет? Это выдающая борода.


Бог прислал меня к вам, чтобы вы дали мне работу.


Мальчики бежали за шарманщиком и называли его шарманистом.


В четырнадцатом году магараджа Биканира прислал в распоряжение британского правительства полк сикхов.


Желаю счастья. Конец письма.


Как продают пылесос в Америке. «Ваш старый пылесос – это очень хороший прибор, но вы, наверное, заметили, что вместе с пылью он высасывает часть вашего ковра».


Это был молодой римский офицер. Впрочем, не надо молодого. Его обязательно будут представлять себе кавалером в красивом военном наряде. Лучше, чтоб это был пожилой человек, грубоватый, может быть даже неприятный. Он уже участвовал в нескольких тяжелых, нудных походах против каких-то голых и смуглых идиотов. Он уже знает, что одной доблести мало, что многое зависит от интендантства. Например, доставили такие подбородные ремни, что солдаты отказываются их носить. Они раздирают подбородки в кровь, такие они жесткие. Итак, это был уже немолодой римский офицер. Его звали Гней Фульвий Криспин. Когда, вместе с своим легионом, он прибыл в Одессу и увидел улицы, освещенные электрическими фонарями, он нисколько не удивился. В персидском походе он видел и не такие чудеса. Скорее его удивили буфеты искусственных минеральных вод. Вот этого он не видел даже в своих восточных походах.


«Даже внуки внуков не могли без ужаса слушать рассказ о том, как Ганнибал стоял у ворот Рима» (Моммзен)[76].


«Ну, ты, колдун, – говорили римляне буфетчику, – дай нам еще два стакана твоей волшебной воды с сиропом „Свежее сено“. Фамилия буфетчика была Воскобойников, но [он] уже подумывал об обмене ее на более латинскую. Или о придании ей римских имен. Публий Сервилий Воскобойников. Это ему нравилось.


Легат посмотрел картину «Спартак»[77] и приказал сжечь одесскую кинофабрику. Как настоящий римлянин, он не выносил халтуры.


Мишка Анисфельд, известный босяк, первым перешел на сторону римлян. Он стал ходить в тоге, из-под которой виднелись его загорелые плебейские ноги. Но по своей родной Костецкой он не рисковал ходить. Там над ним хихикали и называли консулом, персидским консулом. Что касается Яшки Ахрона, то он уже служил в нумидийских вспомогательных войсках, и друзья его детства с завистливой усмешкой говорили ему: «Слушай, Яша, мы же тебя совсем не держали за нумидийца». Яшка ничего на это не отвечал. Часто можно было видеть его на бывшей улице Лассаля. Он мчался по ней, держась за хвост лошади, как это принято среди нумидийцев. Шура Кандель, Сеня Товбин и Трубочистов-второй стали бриться каждый день. Так как они и раньше, здороваясь, вытягивали руку по-римски, то им не особенно трудно было примениться к новому строю. На худой конец они собирались пойти в гладиаторы и уже сейчас иногда задумчиво бормотали: «Идущие на смерть приветствуют тебя». Но мысль о необходимости сражаться голыми вызывала у них смех. Впрочем, крайней нужды в этом еще не было, потому что от последнего налета они еще сберегли несколько десятков тысяч сестерций и часто могли лакомиться сиропом «Свежее сено» и баклавой у старого Публия Сервилия Воскобойникова. Они даже требовали, чтоб он начал торговлю фазаньими языками. Но Публий отговаривался тем, что не верит в прочность римской власти и не может делать капиталовложений. Римлян, поляков, немцев, англичан и французов Воскобойников считал идиотами. Особенно его раздражало то, что римляне гадают по внутренностям животных. Громко он, конечно, говорить об этом не мог, но часто шептал себе под нос так, чтобы солдаты, сидящие за столиками, могли его слышать: «Если бы я был центурион, я бы этого не делал». Если бы он был центурион, то открыл бы отделение своего буфета на углу Тираспольской и Преображенской, там где когда-то было кафе Дитмана. В легионе, переправившемся через Прут и занявшем Одессу, было пятнадцать тысяч человек, это был легион, полностью укомплектованный, – грозная военная сила. Легат Рима жил во дворце командующего округом, среди громадных бронзовых подсвечников. Так как раньше здесь был музей, то у основания подсвечников помещались объяснения, в которых бичевался царский строй и его прислужники. Но легат не знал русского языка. Кроме того, он был истинный республиканец и к царям относился недоброжелательно. В своей душевной простоте, он принимал девушек, навербованных среди бывших фигуранток «Альказара», за финикийских танцовщиц. Но больше всего ему нравилась «Молитва Шамиля» в исполнении танцоров из «Первого государственного храма малых форм». И иногда легат сам вскакивал с ложа и, прикрыв глаза полой тоги, медленно начинал «Молитву». Об этом его безобразном поведении уже дважды доносил в Рим один начинающий сикофант[78] из первой когорты. Но, в общем, жизнь шла довольно мирно, пока не произошло ужасающее событие. Из лагеря легиона, помещавшегося на Третьей станции Большого фонтана, украли все значки, случай небывалый в военной истории Рима. При этом нумидийский всадник Яшка Ахрон делал вид, что ничего не может понять. Публий же Сервилий же Воскобойников утверждал, что надо быть идиотом, делая такие важные значки медными, а не золотыми.

Двух солдат легиона, стоявших на карауле, распяли, и об этом много говорили в буфете искусственных минеральных вод Публия Сервилия Воскобойникова. На другой день значки были подкинуты к казармам первой когорты с записочкой: «Самоварное золото не берем». Подпись: «Четыре зверя». После этого разъяренный легат распял еще одного легионера и в тоске всю ночь смотрел на наурскую лезгинку в исполнении ансамбля «Первой госконюшни малых и средних форм».


Вот доломаем вашу ноги и пойдем домой.


Резкий звук римских труб стоял каждый вечер над Одессой. Вначале он внушал страх, потом к нему привыкли. А когда население увидело однажды Мишку Анисфельда, стоящего в золотых доспехах на карауле у канцелярии легата, резкий вой труб уже вызывал холодную негодяйскую улыбку. У Мишки Анисфельда были красивые белые ноги, и он пользовался своей новой формой, чтобы сводить одесситок с ума. Он жаловался только на то, что южное солнце ужасно нагревает доспехи и поэтому стоял в карауле с тремя сифонами сельтерской воды. Легат угрожал ему распятием на кресте за это невероятное нарушение военной дисциплины, но Анисфельд, дерзко улыбаясь, заявил на обычном вечернем собрании у Воскобойникова: «А может, я его распну. Это еще неизвестно». И если вглядеться в холодное красивое лицо легионера, то действительно становилось совсем неясно, кто кого распнет.


Приезд в Одессу Овидия Назона[79] и литературный вечер в помещении Артистического клуба. Овидий читает стихи и отвечает на записки.


Драка с легионерами на Николаевском бульваре. Первый римский меч продается на толчке. В предложении также наколенники, но спроса на этот товар нет.


Возобновление частной торговли.


Одесса вступает в сраженье. Черное море, не подкачай! Бой на ступеньках музея Истории и Древностей. Бой в городском саду, среди позеленевших дачных львов. Публий Сервилий Воскобойников выходит из своего буфета и принимает участие в битве. Яшка Ахрон давно изменил родному нумидийскому войску и дезертировал. В последний раз он промчался по улице бывшей Лассаля, держась за хвост своего верного скакуна. Уничтожение легионеров в Пале Рояле, близ кондитерской Печеского. Огонь и дым. По приказанию легата, поджигают помещение «Первой госконюшни малых и средних форм».


Режиссеры говорят: «Назад к Островскому», а публика орет: «Деньги обратно».


Сенька Товбин – голубоглазый, необыкновенно чисто выбритый, пугающий своей медлительной любезностью. Глаза у него, как у молодого дога, ничего не выражают, но от взгляда его холодеет спина. Трубочистов-младший – дурак, но способен на все. Жизнерадостный идиот. На гладиаторских играх, устроенных по приказу легата, он кричал: «В будку!», вел себя, как в дешевом кино, как в кино «Слон» на Мясоедовской улице. У него громадная улыбка, она занимает много места.


Расскажите это вашей бабушке после двенадцати часов ночи, как говорят американцы.


«Божественный Клавдий! Божественный Клавдий! Что вы мне морочите голову вашим Клавдием! Моя фамилия Шапиро, и я такой же божественный, как Клавдий! Я божественный Шапиро и прошу воздавать мне божеские почести, вот и все».


Худая, некрасивая, похожая на ангела, Мари Дюба. Лопатки у нее торчат, как крылья.


«Когда я вырасту и овладею всей культурой человечества, я сделаюсь кассиршей».


Баронесса Гаубиц.


Орден Контрамарки.


Я подумал: «Какая у Виктора строгая теща». Оказалось, что это была Ахматова[80].


Поздно вечером я еду в Красково. На дороге – ни одного указания, куда она ведет. Сами должны знать, куда ведет. Идут машины без красных огней. Некоторые движутся с потухшими фарами. Один грузовик стоит на дороге, не оградив себя огнями. Велосипедисты, как правило, едут без красного сигнала. Пешеходы беспечно прогуливаются на дороге. Слышна гармоника. В общем, как говорят французы, вы едете прямо в открытый гроб.


Яшка Ахрон, герой романа.

«Двенадцать часиков пробило,
Вся публичка домой пошла.
Зачем тебя я полюбила,
Чего хорошего нашла?»

По улице шли братья Тур[81], чистенькие, прилизанные, похожие на тель-авивских журналистов.


У баронессы Гаубиц большая грудь, находящаяся в полужидком состоянии.


Все войдет: и раскаленная площадка перед четвертым корпусом, и шум вечно сыплющегося песка, и новый парапет, слишком большой для такой площадки, и туман, один день надвигающийся с моря, а другой – с гор.


Бесконечные коридоры новой редакции. Не слышно шума боевого, нет суеты. Честное слово, самая обыкновенная суета в редакции лучше этого мертвящего спокойствия. Аппарат громадный, торопиться, следовательно, незачем, и так не хватает работы. И вот все потихоньку привыкли к безделью.


На таких бы сотрудников набрасываться. Пишите побольше, почему не пишете? Так нет же. Держат равнение. Лениво приглашают. Делают вид, что даже не особенно нуждаются.


Начинается безумие. При каждом кабинете уборная и умывальник. Это неплохо. Но есть еще ванная комната и, кажется, какая-то закусочная.


Если это записная книжка, то следовало бы писать подробнее и ставить числа. А если это только «ума холодных наблюдений», тогда, конечно… Начал я записывать в Остафьеве, потом делал записки в Кореизе, теперь в Малаховке.


Тоня, девушка, которая очень скучала в Нью-Йорке, потому что ее «не охватили». Она сама это сказала. «Неохват» выразился в том, что танцам она не обучается и английскому языку тоже. И вообще редко выходит на улицу. У нее ребенок.


Полынский. Братья Ковалики. Сестры Рабинович. И просто какой-то Набобов….


Всегда приятно читать перечисление запасов. Запасы какой-нибудь экспедиции. Поэтому так захватывает путешествие Стенли в поисках Ливингстона. Там без конца перечисляются предметы, взятые Стенли с собой для обмена на продовольствие.


Я ехал в международном вагоне. Ну, и очень приятно! Он подошел ко мне и извиняющимся голосом сказал, что едет в мягком, потому что не достал билета в международный. Эта сволочь считает, что если едет в мягком вагоне, то я не буду его уважать, что ли?


Название для романа, повести: «Ухо». «Палки». «Подоконник». «Форточка».


«Форточка», роман в трех частях с эпилогом.


В этой редакции очень много ванн и уборных. Но я ведь прихожу туда не купаться…. а работать. Между тем работать там уже нельзя.


«Блин», повесть.


Это постоянное состояние экзальтации уже нельзя переносить. Я тоже любил его, но мне никто не поверит, я не умею громко плакать, рвать свою толстую грудь ногтями.


Большинство наших авторов страдают наклонностью к утомительной для читателя наблюдательности. Кастрюля, на дне которой катались яйца. Ненужно и привлекает внимание к тому, что внимания не должно вызывать. Я уже жду чего-то от этой безвинной кастрюли, но ничего, конечно, не происходит. И это мешает мне читать, отвлекает меня от главного.


Вечерняя газета писала о затмении солнца с такой гордостью, будто это она сама его устроила.


Шахматы, затмение, запрещение абортов – не слишком ли много переживаний?


Большинство наших авторов страдают наклонностью к утомительной для читателя наблюдательности. Кастрюля, на дне которой катались яйца. Ненужно и привлекает внимание к тому, что внимания не должно вызывать. Я уже жду чего-то от этой безвинной кастрюли, но ничего, конечно, не происходит. И это мешает мне читать, отвлекает меня от главного.

«Кто Багрицкого хоронит,
Кто сухой паек несет».

Вечерняя газета писала о затмении солнца с такой гордостью, будто это она сама его устроила.


Сан-Диэго в Калифорнии, где матросы ведут под ручку своих девочек, торжественные и молчаливые.


Список замученных опечаток.


Раздался хруст – упал линкруст.


Художники ходят по главкам, навязывают заказы. «Опыт предыдущих лет… Голландская живопись… По инициативе товарища Беленького…» Деньги дают легко. Главконсерв. Табаксырье. Главчай… Деньги дали из фонда поощрения изобретений.


Композиторы уже ничего не делали, только писали друг на друга доносы на нотной бумаге.


Истощенные беспорядочными половыми сношениями и абортами, смогут ли они что-нибудь написать?


Веселые паралитики.


Пойдем в немецкий город Бремен и сделаемся там уличными музыкантами.


В одной комнате собрались сумбурники, какафонисты, бракоделы и пачкуны.


На съезд животноводов приехал восьмидесятилетний пастух из Азербайджана. Он вышел на кафедру, посмотрел вокруг и сказал: «Это какой-то дивный сон».


Встретил коварного старичка в золотых очках.


Позавчера ел тельное. Странное блюдо! Тельное. Съел тельное, надел исподнее и поехал в ночное. Идиллия.


Лондонское радио: «Жизнь короля Георга Пятого медленно движется к своему концу».


Архитектурная прогулка: вестибюль гостиницы «Москва», магазин ТЭЖЭ в том же доме и здание тяговой подстанции метро на Никитской улице – вдохновенное создание архитектора Фридмана.


Полное медицинское счастье. Дом отдыха милиционеров. По вечерам они грустно чистили сапоги все вместе или с перепугу бешено стреляли в воздух.


Английское радио: «Кинг Джордж из деад»[82].


Дом переполнен детьми и половыми психопатками, которые громко читают Баркова[83].


Страховое дело в Гамбурге находится в верных руках. «Дер алте Мирон»[84].


Поэма экстаза. Рухнули строительные леса, и ввысь стремительно взмыли строительные линии нового замечательного здания. Двенадцать четырехугольных колонн встречают нас в вестибюле Мебели так много, что можно растеряться. Коридор убегает вдаль. Муза водила на этот раз рукой круглого идиота.


Интересно посмотреть, сохранился ли там сад да, кстати, уцелел ли самый город.


Бывает, что наследственное расположение передается в известном возрасте. Некто Готье имел шестерых детей. Сам он на сорок пятом году жизни повесился и после себя оставил детям громадное состояние в несколько миллионов. Замечательно здесь то, что все эти шесть человек кончили жизнь самоубийством: один утонул, другой повесился, но все умерли от самоубийства, и притом в известном возрасте. Между этими шестерыми Готье был один врач, знавший очень хорошо о наследственной передаче. Он вооружился против этого болезненного стремления к самоубийству, он просто воевал с ним, но не мог удержаться и в конце концов все-таки попал в петлю.


Дом отдыха в О., переполненный брошенными женами, худыми, некрасивыми, старыми, сошедшими с ума от горя и неудовлетворенной страсти. Они собираются в кучки и вызывающе громко читают вслух Баркова. Есть от чего сойти с ума! Мужчины бледнеют от страха.

Белые, выкрашенные известкой, колонны сами светятся. На соломенных креслах деловито отдыхают Саша и Джек. Брошенные жены смотрят на них с благоговением и надеждой…. Поэты ломаются, говорят неестественными голосами «умных вещей». Мы с Арнштамом[85] подымаемся и идем к памятнику Пушкина. Александр Сергеевич, тонконогий, в брюках со штрипками, вдохновенно смотрит на Гельмута Карловича Либкнехта, который, согнувшись, бежит на лыжах. Мы возвращаемся назад и видим идущего с прогулки Борю[86] в коротком пальто с воротником из гималайской рыси. Он торопится к себе на второй этаж рисовать «сапоги»…. Так идет жизнь, не очень весело и не совсем скучно.

Вечером брошенные жены танцуют в овальном зале с колоннами. Здесь был плафон с нимфами, но люди из хозуправления их заштукатурили. Брошенные жены танцуют со страстью, о которой только могут мечтать мексиканки. Но гордые поэты играют в шахматы, и страсть по-прежнему остается неразделенной.


Детская коляска на колеблющихся, высоких, как у пассажирского паровоза, колесах.


«Женщине, смутившей мою душу». Кто смутил чистую душу солдата?


На диване лежал корсет, похожий на летательную машину Леонардо да Винчи[87].


Роман. «Возвращаю вам кольцо, которого вы мне не дарили, прядь волос, которой я от вас не получал, и письма, которых вы мне не писали. Возвращаю вам все, что вы думали обо мне, и снова повторяю: „Забудьте все. что я говорил вам“.


«Жена уехала на дачу! Ура, ура!»


У нас уважают писателя, у которого «не получается». Вокруг него все ходят с уважением. Это надоело. Выпьем за тех, у кого получается.


Зозуля[88] пишет рассказы, короткие, как чеки.


Шолом-Алейхем приезжает в Турцию. «Селям алейкум, Шолом-Алейхем», – восторженно кричат турки. «Бьем челом», – отвечает Шолом.


Своего сына он называл собакулогом.


Шофер К. рассказывал, что на чердаке у него жили два «зайчнёнка».


– Бога нет!

– А сыр есть? – грустно спросил учитель.


«Лавры, что срывают там, надо сознаться, слегка покрыты дерьмом» (Флобер).


Синеглазая мама.


В парикмахерской.

– Как вас постричь? Под Петера?

– Нет! Под Джульбарса![89]


Завидев детей из немецкой школы, мальчики кричали: «Шуцбандовцы идут, шуцбандовцы!»[90]


Низменность его натуры выражалась так бурно и открыто, что его можно было даже полюбить за это.


Сторож при морге говорил: «Вы мертвых не бойтесь. Они вам ничего не сделают. Вы бойтесь живых».


Писем я не получаю, телеграмм я не получаю, в гости ко мне не приезжают. Последний человек на земле.


Кроме того, что он был стар и уже порядком очерствел, он остался мальчиком, малодушным и впечатлительным пижоном.


Говорил он – на смерть. Оратор он был – на смерть.


«Надо портить себе удовольствие, – говорил старый ребе. – Нельзя жить так хорошо».


В картине под названием «Гроза» нет имени Островского. Написано скромно: «Сценарий и постановка режиссера Петрова»[91]. Так-то!


Инженера звали «Ай, мамочка». Это была целая история. Перегородки из газетной бумаги. Целая история.


Я сижу в голом кафе «Интуриста» на ялтинской набережной. Лето кончилось. Ни черта больше не будет. Шторм. Вой бесконечный, как в печной трубе. Я хотел бы, чтоб жизнь моя была спокойней, но, кажется, уже не выйдет. Лето кончилось, о чем разговаривать. «Крым» отваливает в Одессу. Он тяжело садится кормой.


Осадок, всегда остается осадок. После разговора, после встречи. Разговор мог быть интересней, встреча могла быть более сердечной. Даже когда приезжаешь к морю, и то кажется, что оно должно было быть больше. Просто безумие.


Когда я приехал в Крым, усталый, испуганный, полузадохшийся в лакированном и пыльном купе вагона, была весна, цвели фиолетовые иудины деревья, с утра до ночи пищали новорожденные птички. В моей комнате пахло спиртом. Ее только что покрасили. Краска на полу еще прилипала к стульям.


Бал эпохи благоденствия. У всех есть деньги, у всех есть квартиры, у всех есть жены. Все собираются и веселятся. Джина не пьют. То ли смущает квадратная бутылка, то ли вообще не любят новшеств. За стол садятся во втором часу. Расходятся под утро. Тяжело нагруженная вешалка срывается с гвоздей. В следующий раз все происходит точно так же. Джин (не пьют), вешалка (срывается), расходятся только к утру.


Он придет ко мне сегодня вечером, и я заранее знаю, что он будет мне рассказывать, что тоже не отстал от века, что у него тоже есть деньги, квартира, жена, известность. Ладно, пусть рассказывает, черт с ним! Он лысый, симпатичный и глупый, как мы все.


Полногрудые писательские жены.

У одной были бедра круглые, как вазы.


Такой-то – плохой работник, ленивый, не хочет учиться. Но с хорошим характером. Он говорит: «Ты живи спокойно. Не волнуйся. Это же все игра. Посмотри, как этот ловко загримировался носильщиком. И где только он такой настоящий передник достал! А эти двое! Играют в мужа и жену. Прямо здорово играют. И ты тоже. Вчера ты на меня, там на службе, кричал, а я на тебя смотрю и думаю: „Здорово ты стал играть ответственного работника, ну, прямо замечательно! Ты только один раз подумай, что все это игра, и сразу тебе станет легко жить. Вот увидишь“. После этого он открывал корзинку. Там лежала бутылка водки, хорошая закуска, чистая салфетка. Он выпивал и продолжал разглагольствовать. Золотой, добрый, ленивый человек.


Рассказ шофера о непостоянстве женской души. «Как паук», – сказал он в заключение.


Еще одна потерянная иллюзия. Всего только два года прошло, а она уже превратилась в могучую девку. Особенно огорчала его ее спина.


Перед приездом он сиял, как рыжий ангел.


Внезапно, на станции Харьков, в купе ворвалась продавщица в белом халате, надетом на бобриковое пальто, и хрипло заорала: «А ну кому ириски? Кому еще ириски? Есть малярийные капли!» Капли – это был коньяк.


На пароходе «Маджестик» возвращалась из Америки группа автомобильных инженеров. Английского языка они не знали, и громадная обеденная карточка вызывала у них ужас. Наконец им посоветовали заказывать рекомендуемый обед. Он помещается на левой стороне меню. С тех пор они, счастливо улыбаясь, говорили друг другу перед едой: «Закажем левую, а? Левую!» А съев обед, долго говаривали: «Хороша сегодня левая, хороша». «Маджестик» шел в последний рейс. Он уже был продан на слом. С шербургской пристани я хорошо рассмотрел его. Сильно дымя, он шел через канал, торопясь доставить своих пассажиров на похороны Георга Пятого. На «Маджестике» ехал англичанин с широким лиловым носом, из Армии Спасения. С ним ехала жена и семь штук их детей, мальчиков и девочек. Все они походили на папу и имели лиловатые широкие носы. Пароходная компания предоставила им отдельный обеденный стол. Это была удивительная и не очень привлекательная картина – папа, мама и семь маленьких пап. Миссис Утроба тоже не сверкала красотой.


Кроме того, что она была подхалимка и дура, оказалось еще, что она незнакома с представлением о равновесии. Поэтому в первый же вечер она свалилась со стола и сломала себе руку. Руку вылечили, но это ничему не помогло, и весь год она била посуду. У нее были светлые глаза идиотки.


В больших и пустых ялтинских магазинах прохладно. Приказчики вежливы, товаров нет. На рейде потрескивают моторы дельфиньих шхун, висит над самой водой грязный дым. По набережной бредут экскурсанты с высокими двурогими тросточками. Ехал в автобусе с красными бархатными сиденьями.


Давнее объявление на Клязьме: «Пропали две собачки, маленькие, беленькие…» Видно было, что хозяин собачек очень их любил.


«Край непуганых идиотов». Самое время пугнуть.


«Целую неделю лопатой голос из комнаты выгребали – столько он накричал» (Н. Лесков. «Смех и горе»).


Пижон, на висках которого сверкала седина. На нем была синяя рубашка, лимонный галстук, бархатные ботинки. Весь куб воздуха, находящийся в комнате, он втягивал в себя одним дыханием. После него нечем было дышать, в комнате оставался лишь один азот.


Пошел в Малаховку покупать мисочку. В малаховском продмаге продается «акула соленая, 3 рубля кило». Длинные белые пластины акулы не привлекают малаховскую общественность. Она настроена агрессивно и покупает водку. В универмаге Люберецкого общества потребителей стоит невысокий бородатый плотник в переднике. Ну, такой типичный «золотые руки». Дай ему топор, и он все сделает. И борода у него почерневшего золота. Он спрашивает штаны. «Есть галифе, 52 рубля». Золотые руки ошеломленно отшатывается. Хорош он был бы в галифе! У палатки пьет морс дачник в белых, но совершенно голубых брюках. Сам он их, что ли, подсинивал? В пыли, с музыкой едет на трех грузовиках массовка. Звенят бутылки с клюквенным напитком, греми г марш. Они едут мимо магазина, где продается соленая акула. Откуда в Малаховке акула? На выбитом поле мальчики играют в футбол. Играют жадно, каждый хочет ударить сам. В воротах стоят три человека. Еще просится четвертый, но его не пускают. Все-таки непонятно, откуда взялась соленая акула. Мисочки не нашел. Еще продается лещ вяленый и копченый.


Жили-были два друга: Телескопуло и Стетоекопуло.


Было время, когда роман назывался «творческим документом». Стихи тоже были документ. И это напоминало больше всего не искусство, а паспортный стол. «Предъявите документ и проходите. Товарищи, без документов вход воспрещен».


Творческая накладная. Творческий коносамент. Взамен творческого документа вам вручали платежный документ. Все получалось очень мило. Обмен документов.


Фамилия у него была такая неприличная, что оставалось непонятным, как он мог терпеть ее до сих пор, почему не обменял раньше.


«Жизнь в степи коротка и незаметна. Дни быстрей перелетных птичьих стай. И в пути и в бою я всегда одно пою: „Никогда, никогда не унывай“. Ковбойская песня в исполнении джаза под управлением старика Варламова[92]. И снова вздыхали испытанные сержанты.


В этот день мадам изображали лесную фею и чуть не изволили сломать себе ногу. За мною гнался лесной фей.


В конце концов все написанное по части пограничной романтики есть всего только прямое киплингование, ни разу не достигшее уровня подлинника.


Так вы мне звякните! – Обязательно звякну. – Значит, звякнете? – Звякну, звякну непременно.

Я тебе звякну, старый идиот. Так звякну, что своих не узнаешь.


Все пьяные на улице поют одним и тем же голосом и, кажется, одну и ту же песню.


Надпись в американском магазине: «Мы здесь для того, чтобы вы нас беспокоили (тормошили)».


В пыли, среди нищенских дач, толстозадая лошадка везет задумчивых седоков.


Пришел комендант, чтобы повесить, как он выражается, люли-качели.


Мари Дюба выходит на сцену в старомодном и ужасном розовом боа. На ней шляпа с голубыми перьями. Она обольщает публика, как это делали в 1909 году, и говорит: «Видите, сколько тогда приходилось вертеть задом, чтобы быть сексопильной».


Еще продаются в продмаге мухи. На маленьком черном куске мяса сидит тысяча мух, цена за кило мух 5 рублей. Недорого, но надо самому наловить.


«Мама, что это в кошке кипит?» Радость Чуковского.


Стоял, как в сказке, у забора добрый молодец в синей гимнастерке и сапогах, стоял, глубоко задумавшись, охватив затылок рукой, глаза уставил в землю. О чем же он думал, обдаваемый музыкой и пылью выходного дня?


В долине реки Колорадо. В далекой, и чуждой, и страшной долине реки Колорадо. Какой черт меня туда занес? Ты боишься меня, тебе скучно. Темно-красный кэньон, на дне его течет серая медленная река Колорадо.


Кажется, в «Бурсаке» Нарежный пишет, что «бурса есть малое подобие великолепного Рима»[93]. Так это приятно и чисто написано, что стало жалко – столько времени прошло, а роман все еще даже не начат.


«Нужен молодой здоровый человек, умеющий ездить на велосипеде для производства научных наблюдений. Оплата по соглашению. Площадь предоставляется». Что может быть лучше? Быть молодым, здоровым, уметь ездить на велосипеде и подвергаться научным наблюдениям!


Песок и сосны. Забор и пыль. Бледные и пухловатые дети. Тонконогие черные форды по выходным дням. Снова самоварный дым.


Прощай, Америка, прощай! Когда «Маджестик» проходил мимо Уолл-стрита, уже стемнело и в громадных зданиях зажегся электрический свет. В окнах заблестело золото электричества, а может быть, и настоящее золото, кто его знает! И этот блеск провожал нас до самого выхода в океан. Холодный январский ветер гнал крупную волну. Появился рослый англичанин. Он был пьян и торжественно озирал все вокруг. Пил он до самого Шербурга. Горничная сказала мне, что за пять дней он ничего не съел. Автомобильные инженеры сидели в своей каюте и без конца зводили Лещенко[94]. Слушали и сокрушались: «В Негорелом обязательно отберут». Через час никакого следа не осталось от Америки. В последний раз блеснул маяк – и все.


На острове Алкатрас, похожем на старинный броненосец, сидит Аль-Капоне[95], а рядом над бухтой уже висят удивительные тросы новых висячих мостов.


Парадно, киноварью, покрашенный зал и все-таки довольно сахалинский вид пассажиров. Ливень. Бегут, накрывшись газетами, как шалями, лупит через всю площадь молодая девушка в белой шляпе и красной кофте, но босая, некоторые идут медленным шагом, все равно промокли и бежать незачем, эти – странностью своего поведения похожи на факиров, они словно бы проделывают какой-то церемониал.


Анекдот о петухе, которого несут к часовщику, потому что он стал петь на час раньше.


Машина сейчас же скрылась за поворотом, и уже через минуту ее огни засверкали на верхнем шоссе. Провожающие едва успели поднять руки.


«За нарушение взимается штраф». Вот, собственно, все сигналы, которые имеются на наших автомобильных дорогах. Впрочем, попадается и такая надпись: «Пункт по учету движения». Пункт есть, учета, конечно, нет.


За месяц в Кореизе я успел посмотреть больше картин, чем за три года в Москве. «Конец полустанка», «Хижина старого Лувена», «Джульбарс», «Подруги», «Партийный билет», «Веселые ребята», «Семеро смелых», «Счастливая юность». И все это не в обстановке премьер или просмотров, [а] в самых обыкновенных условиях, то есть при дрянной передвижке, плохо напечатанной копии и ужасающем звуке. Впечатление не важнец, как выражаются в Киеве. Лучше других «Семеро смелых» и куски из «Подруг».


Томимая и томная, в широком черном поясе и белой футболке. В грязи вокзала, в сумбуре широких и мрачных деревянных скамей, где храпят люди и их громадные мешки. Мешки такие большие, будто в них перевозят трупы. Томится от сознания своей красоты и никем покуда не замечаемой молодости. Никто на нее не смотрит, все заняты, берут справки в бюро, выдающем справки только железнодорожного характера.


Газеты приходят в 8.19. В половине второго появляется «Рабочая Москва». Пришел покупатель, спрашивал «Камни и корни»[96], обложку которых держал в руках. Газетчица сказала, что уже год, как лишена возможности торговать камнями и корнями. Нету. Над всей глушью и бредом летели в это время два быстроходных самолета, победно воя.


Все носильщики в своих синих формах оказались из деревни и с жаром рассуждали о благотворности разразившегося ливня.


«А по воскресеньям у нас идет большой дождь, так называемая ливня». По методу Чуковского, это тоже должно считаться обогащением языка.


Биллиард с шестью звонками в Юсуповском дворце в Кореизе. Царь, не попав кием в шар, нажимает на звонок и командует вошедшему слуге: «Шампанского и корону». Так потом и играет в короне. По два звонка на широких бортах и по одному на коротких.


«Я устал смотреть на вас. У меня глаза болят, когда я смотрю на вас».


Выскочили две девушки с голыми и худыми, как у журавлей, ногами. Они исполнили танец, о котором конферансье сказал: «Этот балетный номер, товарищи, дает нам яркое, товарищи, представление о половых отношениях в эпоху феодализма».


«Я вас, дядя Саша, люблю за то, что вы все можете объяснить. И почему экран в морщинах, и почему картина не в фокусе, и почему звук исчезает».


Опять дует северо-восточный ветер. Море пустынно. «Восемь лет, как жизни нет», – как выразился один философ в общественной уборной.


– Кому вы это говорите? Мне, прожившему большую неинтересную жизнь?


Техас, где ковбои гонят своих коров, маленьких, лохматых и злых, как собаки.


Миновав иву вавилонскую, ясень обыкновенный, дуб обыкновенный, скамейку садовую и уборную женскую, мы прошли прямо в ресторан, расположенный возле нескольких деревьев, носивших напыщенное название «рощи пробковых дубов». Самое удивительное было то, что бутылка вина, которую нам подали, была закупорена резиновой пробкой. Прислуживала нам собака, глаза у которой были полузакрытыми и злыми, как у Николая Второго. Так их рисуют в карикатурах.


Система Союзтранса. Толчея. Унижение. Высокомерие. В рентгеновском кабинете тоже самое. Больные толпятся возле аппаратов, врачи работают, и медицинская тайна блистает на их лицах.


«Вы послушайте, ребята, я вам песенку спою».


На площадке играют в теннис, из каменного винного сарая доносится джаз, там репетируют, небо облачно, и так мне грустно, как всегда, когда я думаю о случившейся беде.


Книга высшей математики начинается словами: «Мы знаем…»


Чувство стыда не покидает все время. Пьеса написана так, как будто никогда на свете не было драматургии, не было ни Шекспира, ни Островского. Это похоже на автомобиль, сделанный с помощью только одного инструмента – топора. Унизительно, примитивно. Актеры играют так ненатурально, так ходульно, так таращат глаза и каратыгинствуют[97], что девочка, сидевшая позади меня, все время спрашивала: «Мама, она сошла с ума, да? Мама, он сошел с ума, да?» Действительно, они играют как сумасшедшие. Мама же спокойно отвечала: «Сиди спокойно, я все расскажу тебе дома». Хорошо художественное произведение, которое надо рассказывать дома.


Графинский, Бермудский, Холостяков.


Когда я смотрел «Человека-невидимку», рядом со мной сидел мальчик, совсем маленький. В интересных местах он все время вскрикивал: «Ай, едрит твою».


Лукулл, испытывающий муки Тантала[98]. Ужасная картина.


«В погоне за длинным рублем попал под автобус писатель Графинский». Заметка из отдела происшествий.


В очерке об Италии написано, что против римского собора святого Петра стоит египетская пирамида. Это все то же. «Могучие своды опираются на легкий изящный карниз». Нет, не пойду я на ту станцию, где своды опираются на карниз. Всестороннее невежество и невнимательность.


Иногда раздается короткий и приятный звук, как бы губной гармоники. Это поворачивается флюгер на башне винного сарая. Он сделан в виде морского конька.


Итак, Виктор Эммануил, король Италии, император Абиссинии[99].


Чудный мальчик Вова. Каждое утро, когда видят меня, он обязательно говорит: «Папа дома».


Светит солнце, ночи лунные, но и днем и ночью деревья шипят от сильного норд-оста. Немножко раздражает этот постоянный шум природы.


«Посторонним вход разрешается», «Уходя, не гасите свет. Пусть горит», все можно будет, все позволится.


У нее была последняя мечта. Где-то на свете есть неслыханный разврат. Но эту мечту рассеяли.


Зеленый с золотом карандаш назывался «Копир-учет». Ух, как скучно.


Два затуманенных от высоты самолета тащили за собой белые рукава.


Почти втрое или более чем вдвое. Но все-таки сколько это? И как это далеко от точности, если один математик о тридцать шестом годе выражался так: «У нас сейчас, грубо говоря, тысяча девятьсот тридцать шестой год». Грубо говоря.


«Кэптен Блай, вы жестоко обращались с матросами».


Он посмотрел на него, как царь на еврея. Вы представляете себе, как русский царь может смотреть на еврея?


Вы играете на мамины деньги, а вы сыграйте на свои, на кровные.


Прогулка с Сашей[100] в холодный и светлый весенний день. Опрокинутые урны, старые пальто, в тени замерзшие плевки, сыреющая штукатурка на домах. Я всегда любил ледяную красноносую весну.


Куда ни посмотришь из окон, всюду дачники усердно раскачиваются в гамаках.


Американское кино, как великая школа проституции. Американская девушка узнает из картины, как надо смотреть на мужчину, как вздохнуть, как надо целоваться, и все по образцам, которые дают лучшие и элегантнейшие стервы страны. Если стервы это грубо, можно заменить другим словом.


«Кэптен Блай, вы находитесь перед судом его величества».


Хам из мглы. Он так нас мучил своими куплетами про тещу, командировки и машинисток, что уже не хотелось жить. Но один куплет он спел очень смешной.


Какой-нибудь восточный чин. Ну, император Трапезунда.


Медливший весь день дождь наконец начался. И так можно начать роман, как хотите можно, лишь бы начать.


Редактору соверменной литературы, у которого серьезно разболелись глаза, известный профессор совершенно серьезно советовал перейти в отдел классиков. Он сказал: «Если бы вы читали не Караваеву или Лидина[101], а Флобера и Гоголя, несомненно, что глаза пострадали бы у вас значительно меньше».


Толстого мальчика звали Эмма. Он же назывался Мясокомбинат.


Часы «Ингерсол» бросали на землю, сбрасывали со стола, купали в нарзане, но им ничего не сделалось. «Идут, проклятые», – с удивлением говорили о них.


Старуха рассказывала на бульваре, что в сибирских горах поймали женщину-зверь. Она весит сорок пудов и при ней дочка восьми пудов. Русского языка женщина-зверь не знает.


Бабушка вела мальчика по бульвару. Мальчик ей рассказывал, что в Америке все под землей.


О, горе мне! Тоска! Тоска навеки! («Тень стрелка», О-Кейси).


«Три товарища». Играет Горюнов[102]. У него все штаны полны задом. Он охотно поворачивается к публике спиной, знает, что ей это понравится.


Весь золотой запас заката лежал на просеке.


На мутном стекле белела записочка: «Киоск выходной». Тоска, тоска навеки.


«Продажа кеп». Вольное и веселое правописание последнего частника.


Открытка, рисованная от руки.

«Котик-певец. Привет из Мисхора».


«Мишенькины руки панихиды звуки могут переделать на фокстрот».


Севастопольский вокзал, открытый, теплый, звездный. Тополя стоят у самых вагонов. Ночь, ни шума, ни рева. Поезд отходит в час тридцать. Розы во всех вагонах.


Подали боржом, горячий, как борщ.


Впереди ехал грузовик с дачным скарбом. Сзади, на легковом автомобиле, ехала семейка – папа, мама, тетя Мура, дядя Сеня, детки, кошки. Из грузовика вылез учрежденский агент. Лицо у него было полное и бледное. Жулик с печальными глазами. Сколько восточной неги в глазах обыкновенного учрежденского агента, обратили ли вы внимание на это?


Дачи имели странных владельцев: МСНХ, Бюробин[103]. Бог знает, кто теперь на этих дачах живет. На даче Бюробина еще стоял, некогда привлекательный, торгсиновский запах настоящей олифы, настоящих белил, всего настоящего и так недавно еще недостижимого.


«Как работник сберегательной кассы я прошу вас изложить в юмористической форме те условия, в которых приходится работать сберегательным кассам».


Курточка с легкими медными пуговицами, алого, королевско-гвардейского цвета. Яркий солдатский цвет.


В горах лежал туман, когда я ехал в Севастополь к поезду. Хотя он был сухой и редкий, но все-таки сильно мешал смотреть на дорогу.


Внезапно в кабацкую болтовню вмешался парикмахер Люся. Он сказал: «Как Байдарские ворота – так нет больше женатых и нет замужних. Тут у нас летом каждый кустик дышит». Все одобрили эту сентенцию и с видом заядлых сердцеедов продолжали говорить пошлости.


Сияющие облака лежали на дороге. Где это было – в Тексасе, Нью-Мексико или Луизиане? Не помню. Здесь, в мокром тумане, мистер Трон рассказал, как он застраховал свою жизнь в немецком страховом обществе и что из этого вышло.


Никто не будет идти рядом с вами, смотреть только на вас и думать только о себе.


Сто шестьдесят семь ошибок по русскому языку в дипломной работе.


Пусть комар поет над этой могилой.


«Я уезжаю». – «Уезжаете? Ну, счастливо».


«Полковник Купер видел сон».


Газетный киоск на станции Красково, широкой и стоящей между шеренгами сосен. Газет нет совсем, имеется журнал «На суше и на море» за июнь прошлого года, хотя даже за этот год он не вызвал бы волнения, тем более что и общество, его издающее, уже ликвидировано, журнал «Ворошиловский стрелок», книжка на еврейском языке, химические карандаши «Копирка» и детские краски на картонных палитрах. Таким образом, узнать, что делается на суше, на море, на воздухе и на воде нельзя, надо для этого поехать в Москву. Солнце озаряет сосны, от сухого запаха разогревшейся хвои в горле немножко першит. Мимо на тяжелых велосипедах едут мальчики. Они счастливы. Да, еще продаются приборы для очинки карандашей под названием «Канцпром». Все.


Я не лучше других и не хуже.


А это, товарищи, скульптура, называющаяся «Половая зрелость». Художественного значения не представляет.


Весь месяц меня обдували в Кореизе отблески норд-оста, свирепствовавшего у Новороссийска.


Нет, я не лучше других и не хуже.


Ну, вы, костлявая Венера!


Два певца на сцене пели:

«Нас побить, побить хотели», —
Так они противно ныли,
Что и вправду их побили.

Нет, вы не услышите больше скрипа шагов за спиной, и этот жалкий хвастун со своей вечно нахмуренной мордой уже не появится здесь.


«Моя половая жизнь в искусстве» – сочинение режиссера Экка[104].


Диалог в советской картине. Самое страшное – это любовь. «Летишь? Лечу. Далеко? Далеко. В Ташкент? В Ташкент». Это значит, что он ее давно любит, что и она любит его, что они даже поженились, а может быть, у них есть даже дети. Сплошное иносказание.


Был у него тот недочет, что он был звездочет.


Гулянье. Ходила здесь молодая девушка в сиреневом шарфе и голубых чулках. Были молодые люди в розовых носках. Фиолетовая футболка с черным воротником, насчет которой продавец местного кооператива заявил, что зато цвет совершенно не маркий. В общем, носить приходилось то, что изготовляли пьяные растратчики из кооперации.


Картина снималась четыре года. За это время режиссер успел переменить трех жен. Каждую из них он снимал. Ни черта тут нельзя понять. То ли он часто женился, потому что долго снимал, то ли он долго снимал, потому что часто женился. И как писать для людей, частная жизнь которых так удивительно влияет на создаваемые ими произведения. Надо сказать так: «Мы очень ценим то, что вы любите свою жену. Это даже трогательно. Особенно сейчас, когда в укреплении семьи так заинтересована вся общественность. Но сниматься в вашей картине она не будет. Роль ей не подходит, да и вообще она плохая актриса. И мы просим вас выражать свою любовь к жене иными средствами».


Репертуар клоунов Бим-Бом. «Если бы все бумаги на свете была одна большая бумага, и если бы все ручки на свете была одна громадная ручка, и если бы все чернила на свете помещались в одной колоссальной чернильнице, я взял бы эту ручку, обмакнул бы ее в эту чернильницу и написал бы на этой бумаге, что я люблю вас». Несомненно, украдено из какого-нибудь восточного сказания.


Снова вечер – и голубой самоварный дым стелется между дачными соснами.


Вахтер с седыми усами отдает честь, я прохожу мимо. На меня смотрят с объеденных соломенных кресел, я прохожу мимо.

Бука, полнотелый и порочный, играет в теннис и дружелюбно смотрит на меня, я прохожу мимо. Библиотекарша с апостольским пробором встречается на дороге, я здороваюсь и прохожу мимо. И вот я в парикмахерской, где бреющиеся ведут между собой денщицкий разговор.


На его щеке еще горел раскаленный поцелуй предателя.


Мадам Везувий.


«Где кричит привязанность, там годы безмолвствуют, как говорил старик Смит и Вессон» (А. Аверченко, «Настоящие парни»).


Мазепа меняет фамилию на Сергей Грядущий. Глуп ты, Грядущий, вот что я тебе скажу.


Он лежал в одних трусиках, и тело у него было такое белое и полное, что чем-то напоминало труп в корзине. Виной этому были в особенности ляжки.


«Я один против всего света, и, что еще хуже, весь свет против меня одного».


Действительно, тяжелое имя для девушки – Хеврония.


Напали на детку синие волки, синие волки с голубыми глазами.


Худые и голодные, как молодые черти.


В доме ужасное смятение. Маленькая девочка заявила, что хочет быть любовницей всех мужчин.


В картине появляются девушки, и кажется, будто играют первые роли. Но потом они вдруг исчезают куда-то и больше уже не появляются. Представьте себе «Ромео и Джульетту» без Джульетты. Походив немного по сцене, ошеломленный Ромео, конечно, уйдет.


Выступала девушка, черноглазая, с широкими помпейскими бровями.


«Это было в консульство Публия Сервилия Ваттия Изаурика и Аппия Клавдия Пульхра».


Письмо Алеши. «Привет женщине, смутившей мою душу». Никто и не думал, что он может так красиво выражаться.


Мы ложились на траву, и Алеша начинал читать Зощенко своим церковным голосом. Мало-помалу установился порядок, уже стало известно, как все произойдет, и действительно все так и происходило. Появлялся мальчик с автомобильным ободом, в двенадцать часов приносили гречневую кашу с молоком в суповой миске, свинья с красивыми глазами и длинными ресницами приближалась и пожирала скорлупу от орехов, тень переходила на другое место, и одеяло оттаскивали на два шага в сторону, что-то лепетал свое детское Дьявол Семеныч, потом все шли домой через овраг, на дне которого негромко шумел маленький поток и валялись старые эмалированные тазы, синие и белые. Даль леска была зеленая и пепельная. Глубокий мир, монастырская тишина. Нет, Алеша читал в другом месте. Здесь он не был с нами. Сначала по ошибке мы лежали у самой дороги, среди мусора и экскрементов. За белыми развалинами дачи цветут большие маки. Иногда раздается шум на дороге, кто-то идет мимо, но лень поднять голову и посмотреть. Свинья была даже завитая, даже, кажется, с лакированными копытцами, бог ей судья, этой свинье.


Докладчик: «На сегодняшнее число мы имеем в Германии фашизм». Голос с места: «Да это не мы имеем фашизм! Это они имеют фашизм! Мы имеем на сегодняшнее число советскую власть».


Докладчик: «Товарищи, мы еще не научились писать». Голос с места: «Не мы еще не научились писать, а вы еще не научились писать».


Он, как ворона, взгромоздился на кафедру и заболботал: «Семнадцать и девять десятых процента…» Когда он окончил доклад, то тем же вороньим сумрачным голосом возгласил: «А теперь, ребята, приступим к веселью».


Концерт джаз-оркестра под управлением Варламова. Ужасен был конферансье. В штате Техас от момента выхода на сцену такого конферансье до полного предания его тела земле с отданием погребальных почестей проходит ровно пять минут. Ковбои в бараньих штанах сразу открывают беспорядочную стрельбу. Джаз играл паршиво, но с громадным чувством и иногда сам плакал, растрогавшись («в маленьком письме вы написали пару строк, что меня любили»). Испытанные сержанты милиции, наполнявшие зал, шумно вздыхали, ревели «бис». В общем, растрогались все. Хорош был старик Варламов, трубивший нежные слова любви в рупор, сшитый из зеленого скоросшивателя. Он был во фраке и ботинках.


У мальчика было довольно красивое имя: Вердикт. А ее звали Шишечка.


Уже известно, как надо писать рецензии: сценарий – хороший, играют – хорошо, снято – хорошо. А музыка? О музыке тоже уже известно, как надо писать. Музыка сливается с действием. Что это значит – никто не знает, но звучит хорошо – музыка сливается с действием. Ну и черт с ней, пусть себе сливается.


При исполнении «Куккарачи» в оркестре царили такая мексиканская страсть и беспорядочное воодушевление, что больше всего это походило на панику в обозе.

«Эй, комроты, даешь пулеметы,
даешь батареи, чтоб было веселее».

Персидская сирень, белая, плотная и набухшая, как разваренный рис.


Девушки-фордики. Челка, берет, жакетик, длинное платье, резиновые туфли.


По звукам казалось, что веселятся эскадронные лошади. На самом деле это затейник вовлекал отдыхающих в «массовку».


Только некультурностью населения можно объяснить то, что в редакции еще не выбиты все стекла. Это после появления заметки о том, что «лучшие женихи достались пятисотницам». Пропаганда пошлости.


Вся пьеса построена на честном слове. «Если вы мне верите, вы не станете меня спрашивать. Я говорю, что так было. Верьте мне».


Что-нибудь вроде «Ярмарки тщеславия»[105]. Обличение неправды. Может иметь большой успех.


Конечно, количество любовных связей было не больше, чем обычно, и число обманутых мужей, может быть, и не увеличилось, но невозможно отрицать того, что все эти связи находились под влиянием вышедшей тогда книги, и молодые люди со звериным взглядом лейтенанта Томаса Глана[106] пользовались в тот год и еще в нескольких следующих годах большим успехом.


Очень легко писать: «Луч солнца не проникал в его каморку». Ни у кого не украдено и в то же время не свое.


Требуются в отъезд ведьмы, буки, бабы-яги, кощеи бессмертные, гномы и кобольды на оклад жалованья от 120 рублей и выше. Квартира предоставляется.


Детский утренник. Один мальчик, как говорится, уже в самом начале праздника схлопотал от мамы по морде. Он был на самом дне ямы и вдруг вознесся на вершину славы. Его вызвали на сцену и вручили ему альбом для рисования, кубики и карандаш. Детям дарили портфели из какого-то дерматина, будь он проклят. Не хватало только, чтоб им дарили председательские колокольчики и графины с водой. Достаточно войти в магазин игрушек, чтобы понять, что люди, изготовляющие эти игрушки, ненавидят детей.


«Ты меня совсем не любишь! Ты написал мне письмо только в двадцать грамм весом. Другие получают от своих мужей по тридцать и даже пятьдесят грамм».


«Скульптура, изображающая спящего льва. Привезена морским путем из Неаполя в Севастополь, оттуда в Юсуповский дворец в Кореизе. Работа известного итальянского мастера Антонио Пизани. Художественной ценности не имеет».


Дядя Саша, бывший укротитель кур и мышей, теперь заведующий театральным сектором дома отдыха. Сколько таких дармоедов в Крыму – еще не подсчитано.


«Нет, это не жизнь для белого человека».


Отдыхающий спал на зеленой траве. На нем были сапоги, мундир, все ремни были затянуты, как на смотру. Только ветер позванивал колесиками его шпор. Он спал глубоким сном.


«Скульптура фонтана „Плачущая гимназистка“. Работа известного шведского скульптора Бреверна. Художественной ценности не представляет».


«Дворец князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстон. В постройке его принимали участие лучшие художники и архитекторы своего времени. Дворец обошелся в два миллиона рублей и вызывал удивление современников своей роскошью. Художественной ценности не имеет».


Волшебный оркестр – самодеятельный джаз. Каждый умеет играть, все умеют петь. Дирижер Миша Спивак. Он печет джазы, как блины. Через полчаса, в первую репетицию, уже играли вальс из «Петера». На пищалках играли и мама и дочка. Дочка была большая и толстая, похожая на дорогую заграничную куклу.


Он был в таком возрасте, когда вообще правды не говорят. Болезнь возраста.


Извинитесь. Скажите: «Я больше не буду».


Передо мной стоял человек с большими зрачками и прикушенной нижней губой.


Так он и сказал, негодяй: «Откушать».


Школа танцев. Маленькая учительница держит себя с достоинством командира дивизии. Филиппинская Венера. Тут потирают оцепеневшие от танцев руки, серьезно следят за учительницей. У одной девушки за бретелью сарафана были засунуты бумаги, с которыми она пришла. У другой был перевязан глаз. Все дышали здоровьем.


Снялся на фоне книжных полок, причем вид у него был такой, будто все эти книги он сам написал.


Забудьте о плохом, помните обо мне только хорошее.


Обыкновенная фраза: «Тесно прижавшись друг к другу спинами, сидели три обезьяны». Можно еще чище и спокойнее: «Три обезьяны сидели, тесно прижавшись друг к другу спинами». А вот как это будет написано в сценарии: «Спинами тесно прижавшись друг к другу, три обезьяны сидели». Сценарии пишутся стихами. Например: «Вышла Глаша на крыльцо».


Нет, разница все-таки есть. Тебе скучно со мной, а мне скучно без тебя.


Красноносая учительница музыки.


Ветер, ветер, куда деваться!


Котик с разными глазами.


Я ничего не вижу, я ничего не слышу, я ничего не знаю.


Как мы пишем вдвоем? Вот как мы пишем вдвоем: «Был летний (зимний) день (вечер), когда молодой (уже немолодой) человек (-ая девушка) в светлой (темной) фетровой шляпе (шляпке) проходил (проезжала) по шумной (тихой) Мясницкой улице (Большой Ордынке)». Все-таки договориться можно.


Пришел туповатый генуэзец с коричневой мордой.


Так страстно любить друг друга могут только чужой муж и чужая жена. Слишком они уже пожилые.


Я обращаюсь к чувству, я старею на глазах.


Раменский куст буфетов. Куст буфетов, букет ресторанов, лес пивных.


Шел Маяковский ночью по Мясницкой и вдруг увидел золотую надпись на стекле магазина: «Сказочные материалы». Это было так непонятно, что он вернулся назад, чтобы еще раз посмотреть на надпись. На стекле было написано: «Смазочные материалы».


«Золотая рыбка» в гостях у художника. Замечательное происшествие с участием литератора П.


Пьяный в вагоне беседовал со своим товарищем. При этом часть слов он говорил ему на ухо, а часть произносил громко. Но он перепутал – приличные слова говорил шепотом, а неприличные выкрикивал на весь вагон.


Решено было не допустить ни одной ошибки. Держали двадцать корректур. И все равно на титульном листе было напечатано: «Британская энциклопудия».


В черном небе показались внезапно пароходные зеленые и красные огоньки. Это летели самолеты.


Вчера была температура, какой не было пятьдесят лет. Сегодня – температура, которой не было девяносто два года. Завтра будет температура, какая была только сто шестьдесят шесть лет назад, в княжестве Монако, в одиннадцать часов утра, в тени. Что делали жители в это утро и почему они укрывались именно в тени, где так жарко, ничего не сказано.


Литературная компания, где богатству участников придавалось большое значение. Деланье карьеры, попытка образовать группу, все позорно проваливалось, потому что не хватало главного – уменья писать. Впрочем, может быть, крошечное уменье и было, по писать было не о чем, ничего не было за душой, кроме нежного воспитанья, любви к искусству и других альбомных достоинств. Там был один писатель, которого надо бы произвести в виконты – он никогда не ездил в третьем классе, не привелось. Каждая новая книга Дос Пассоса, Хемингуэя или Олдоса Хаксли отнимала у членов кружка последние остатки разума. Просто было вредно давать им читать такие книги. А занимались они в общем халтурой, дела свои умели делать. Это было даже странно для таких неженок. Но тут уже повлияло непролетарское происхождение.


В асфальтовых кафе тихо попискивают девушки, раздавленные дикой красотой разноцветных зонтов.


«Я от этого парохода нервный стал», – сказал капитан…. Как только мы водворились на пароходе, обнаружилось, что повар проворовался. Составили акт. Это так расстроило повара, что блюда, им изготовленные за эти два дня, поражали неслыханной причудливостью. Диваны в каюте были обиты светло-коричневой акушерско-гинекологической клеенкой. Было жарко, простыни сползали и клеенка прилипала к голому телу.


«Как полагают, свидание будет иметь далеко идущие результаты».


Кавалеры и дамы выходили на станцию с большими вениками зеленых веток отмахиваться от комаров. Девушка с большим стогом соломенных крашеных волос на голове все время отступала от своего кавалера, как будто боялась, что он тут же начнет ее хватать. Некоторый страх перед черзвычайно близким и совершенно неотвратимым изнасилованием делал девушку истерически кокетливой. У нее оранжевое скуластое лицо и волосы перевязаны голубой лентой. Очень опрятная, в новых резиновых туфлях с голубой каймой. Сторож в поселке ходит с винтовкой и зеленым веником. Веником он угрожает ворам, а из винтовки стреляет по комарам. Его ноздри производят впечатление рваных, и вообще он похож на пугачевца после подавления мятежа и произведения экзекуции. Комары носятся всю ночь с воинственными атакующими песнями и воями.


Если эти дома нельзя назвать публичными, то все-таки какая-то публичноватость в них есть.


«Ультрамонтаны собирались в доме Ксавье де Местра». Ударения ставились самые невероятные. Она их не поправляла, но когда читала сама, то ударения ставила правильно. Тогда и они начинали правильно читать.


Сторож в поселке ходит с винтовкой и зеленым веником. Веником он угрожает ворам, а из винтовки стреляет по комарам. Его ноздри производят впечатление рваных, и вообще он похож на пугачевца после подавления мятежа и произведения экзекуции. Комары носятся всю ночь с воинственными атакующими песнями и воями.


Он вошел и торжественно объявил: «Мика уже мужчина».


Внезапно показался бегущий по откосу подросток в красной майке. За ним гнался продавец из «Гастронома». В пылу преследования с продавца слетела парусиновая туфля, но он не остановился. Стрелок железнодорожной охраны, скучая бродивший по платформе, неслыханно оживился. Он помчался наперерез мальчику, придерживая рукой кобуру револьвера. Мальчика схватили. Он хотел украсть коробку лапши. Через несколько минут уже слышался его сопливый плач в станционном здании – это писали протокол. Среди любопытных стояла невероятная баба в черной юбке и лиловой майке, босая, в берете и [с] такими грудями, что делалось даже нехорошо от изобилия этого продукта. Ей было лет семнадцать.


«Босая, средь холмов умбрийских, она проходит, Дама-Нищета».


Старопечатная книга петровских указов. Она принадлежала раскольнику, и он на полях всюду понаставил: «Зри».


При грудном ребенке сказали какую-то шутку, и он внезапно захохотал. Тогда решили, что он оборотень, и убили его.


Кому это приписывали бессословную лирику? Или мне это показалось?


Об этом уже надо писать статью под названием «Нет, Жан, это не недоразумение». Пароход «Экстения» в двадцать девятом году совершает переход из Нью-Йорка в Шербург за четверо суток. Это рекорд, которого не перекрыла даже «Квин Мери» в тридцать шестом году. Что до «Нормандии», то ей такая скорость может только сниться.


Некий Меерзон раскачивает шезлонг, в котором сидит его любовница. Занятие совершенно бесполезное – это не гамак и не качалка.

Палестинские пальмы имеют мохнатые ветви. Я таких не видел ни в Батуме, ни в Калифорнии. Обильные косы. «Маджестик», новый французский пароход, пришел в Яффу. А он английский, не новый и в Яффу не ходит. Нет, нет, Жан, это не недоразумение!


Вот мы снова встретились, а я все еще не в горящем золотом мундире, и вы тоже все еще не инженер.


Началось это с того, что подошла к нему одна девушка и воскликнула: «Знаете, вы так похожи на брата мужа моей сестры». Потом какой-то человек долго на него смотрел и сказал ему: «Я знаю, что вы не Курдюмов, но вы так похожи на Курдюмова, что я решился сказать вам об этом». Через полчаса еще одна девушка обратилась к нему и интимно спросила:

– Обсохли?

– Обсох, – ответил он на всякий случай.

– Но здорово вы испугались вчера, а?

– Когда испугался?

– Ну, вчера, когда тонули!

– Да я не тонул!

– Oй, простите, но вы так похожи на одного инженера, который вчера тонул!


Рассказ возчика, ужасный рассказ возчика. Жила в поселке одна красавица, полная такая. К ней ходил один горбун, совсем негодный для этого человек. Он семьсот рублей жалованья получал. Пищу она всегда ела знаете какую? Швейцарский сыр, кильки. Ну, тут приехал один француз На нем желтые сапоги (показывает сапоги гораздо выше колена), рубашка чесучовая. Горбин, конечно, все понял, приходит и спрашивает ее: «Пойдешь со мной?» Она говорит: «Не пойду». Тут он ее застрелил. Потом побежал на службу, сдал все дела и сам тоже застрелился. Стали ее вскрывать – одна сала!


Когда я заглянул в этот список, то сразу увидел, что ничего не выйдет. Это был список на раздачу квартир, а нужен был список людей, умеющих работать. Эти два списка писателей никогда не совпадают. Не было такого случая.


Шестилетняя девочка 22 дня блуждала по лесу, ела веточки и цветы. После первых дней ее перестали искать, успокоились. Мир не видал таких сволочей. Что значит не нашли? Умерла? Но тело найти надо? Почему не привели розыскную собаку? Она нашла бы за несколько часов.


Черный негр с серыми губами.


Все время передавали какую-то чушь. «Детская художественная олимпиада в Улан-Удэ», «Женский автомобильный пробег в честь запрещения абортов», а о том, что всех интересовало, о перелете, ни слова, как будто и не было никакого перелета. И опять – «Бубонная чума охватила большую часть Маллакского полуострова»


Справедливость кретинов. Один раз я, другой раз ты. Равноправие идиотов.


Ноги грязные и розовые, как молодая картошка.


Чуть наклонившись, стоит лес. (Куб сосен.)


Это были гордые дети маленьких ответственных работников.


Стоял маленький рояль, плотный, лоснящийся, как молодой бычок.


Американцы едят суп из полоскательной чашки.


Толстые большие мухи гудели возле уборной так, как будто давали концерт на виолончелях.


Бесчувственная, ассирийская жажда жизни и наслаждений.


История с гражданкой Кавун. У нее украли белье и платье. Через несколько дней она увидела на улице женщину в ее вещах и провела ее в милицию. Но в милиции ее не пожелали арестовать, ссылаясь на проект новой конституции. Это и вызвало письмо гражданина Кавуна, мужа мадам Кавун, в редакцию большой московской газеты. Милиционера смутил пункт о неприкосновенности личности.


Ангел-хранитель печати.


Сто раз просыпаюсь за ночь. Каждый сон маленький, как рыбья чешуйка. К утру я весь в этой чешуе.


Среди миллионов машин и я пролетел – песчинка, гонимая бензиновой бурей, которая уже много лет бушует над Америкой.


Вода из кипятильника пахла мясом. Представляете себе, как это было отвратительно?


Фарфоровую вазу она очень любила и называла «банкой».


Деревянная голова. Твердая, как отполированный ясень.


Детский концерт. «Сейчас будем передавать проверку времени». Тах-тах-тах!


«Ярошко, по возбуждении настоящего дела, фигурировал сперва в качестве простого свидетеля, но затем был привлечен в качестве обвиняемого и в этом качестве скончался».


«Ильина была типичной мещанской Мессалиной, которая обворожила подсудимого массивностью и выпуклостью своих форм».


Присяжные заседатели вынесли обвиняемому оправдательный вердикт. После вынесения оправдательного вердикта обвиняемый был немедленно освобожден из-под стражи. Присяжные заседатели вынесли обоим обвиняемым оправдательный вердикт.


Вчера хлебнул горя – смотрел картину «Конец полустанка».


Страна, населенная детьми.


Мы ехали в поезде по Крыму. Когда моя соседка увидела зеленую траву, она так обрадовалась, как будто она была коровой, всю зиму проведшей в мрачном уединении хлева.


Она была так ошеломлена тем, что увидела, что выбежала из комнаты и тут же в коридоре превратилась в растение. Теперь это называется – «История одного фикуса в зеленой кадушке».


Как скучно быть кариатидой, подпирать какой-то некрасивый балкон.


Жить на такой планете – только терять время.


Напился так, что уже мог творить различные мелкие чудеса.


По всему полуострову зазвучали сигналы к обеду.


Крымский сад: иудино дерево, кукуля, кедр, тисс, благородный лавр, миндаль, кипарис, магнолия, дуб, ель, ель голубая.


Приехал отдыхать какой-то кинематографист в горностаевых галифе с хвостиками.


Начался сезон, и на полуострове ударили сразу двадцать тысяч патефонов, завертелись и завизжали пятьдесят или пятьсот тысяч пластинок.


Девушка-былинка.


Подали завтрак: холодное масло, завинченное розами, овальную вазочку с редиской, на длинной тарелочке – холодную баранину, телятину и просвечивающую насквозь браунтвепгскую колбасу, два яйца в мешочке, три ломтя сыру, сырную пасху, свежий темный хлеб. Море было пустынно, как все эти дни, и ослепительно сверкало.


Холодный, благородный и чистый, как брус искусственного льда, подымался «Импайр Стейт Билдинг».


Любовь к этим словам неистребима. Глубоко, на дюйм врезаны они в кору деревьев.


Тихомандрицкий. Мемфисов.


Если бы глухонемые выбирали себе короля, то человека, который говорит хорошо, они бы не взяли. Слишком велик был бы контраст.


Когда питекантроп заметил, что у него нет хвоста, он ужасно огорчился. Он думал, что это ставит его в зависимое положение от обезьян. Он даже не понимал, что он и есть владыка мира. Жена его, молодая питекантропка, долго пилила его и жалела совершенно открыто, что не вышла замуж за одного орангутанга, который ухаживал за ней прошлым летом.


Чувство уюта, одно из древнейших чувств.


Мама истицы говорила чудным музыкальным русским языком.


Разговор по междугородному телефону: «Есть повидло бочковое! Покупать? Не надо? Кончено! Есть варенье бочковое! Покупать? Не надо? Кончено!»


Сквозь лужи Большой Ордынки, подымая громадный бурун, ехал на велосипеде человек в тулупе. Все дворники весело кричали ему вслед и махали метлами. Это был праздник весны.


«На вашем месте я бы сидел на месте».


«Отец мой мельник, мать – русалка».


Судья: «А вы скажите суду по части отреза».


Колонна-Берлинский. Конечно, он оказался никакой не Колонна, а просто Берлинский, просто жулик, или новейший Хлестаков, как он называется в книге «Из залы суда».


Комиссия прошений, на высочайшее имя приносимых.


Великобританский подданный Николай Гарвей и графиня Менгден обвинялись в краже книг из издательства Девриен и продаже их букинистам.


Капитан Юстицкий.


Гидротерапевтическое заведение доктора Теодора Келлера в Париже. Здесь имел пребывание Юрий Попов, когда ему подали однажды визитную карточку: «Полковник Меранвиль де Сент-Клер».


Фурорная певица г-жа Милликети, по паспорту шлиссельбургская мещанка Ефросиния Кузнецова, обвинялась в исполнении нецензурной шансонетки «Шар».


Протоиерей гроба господня.


Среди этуалей[107].

# Примечания

1

Регистан – центральная площадь в городах Средней Азии. В Самарканде Регистан представляет собой парадную прямоугольную площадь, окаймленную ансамблем из трех медресе, украшенных богатым мозаичным узором. Два из этих медресе имеют названия Шир-Дор (1619–1636) и Улу-бек (1417–1420).

2

Ичиги – мягкие полусапожки без подошвы.

3

Куйбышев Валериан Владимирович (1888–1935) – партийный и государственный деятель.

4

НКФ – Народный комиссариат финансов.

5

Синяя блуза – советский театр малых форм, вид агитационной эстрады.

6

Шканцы – часть верхней палубы парусного судна.

7

Красненькая – денежная купюра достоинством в десять рублей.

8

Женя – Евгений Петров, соавтор И. Ильфа.

9

Даль Владимир Иванович (1801–1872) – писатель, лексикограф, этнограф.

10

Вейдт (Фейдт) Конрад (1893–1943) – немецкий и американский киноактер.

11

Авторы учебника математики для гимназий.

12

Файфоклок – от англ. five o‘clock – время традиционного чаепития у англичан.

13

ci-devant – бывший человек (фр.)

14

Байонна – город-порт на юго-западе Франции, недалеко от границы с Испанией.

15

Допр – дом предварительного заключения.

16

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) – советский режиссер.

17

Германн – персонаж оперы П.И. Чайковского «Пиковая дама» (1890).

18

Амундсен Руаль (1872–1928) – норвежский полярный путешественник и исследователь.

19

Название составлено из двух реально существовавших изданий – дореволюционного «Мира Божьего» и пореволюционного «Нового мира».

20

Глазет – сорт парчи с золотым или серебряным узором.

21

Алеппо – город в современной Сирии.

22

Прокруст – герой древнегреческой мифологии, который насильно укладывал своих жертв в ложе и тем, у кого были слишком длинные ноги – отрубал их, а малорослых вытягивал.

23

Межрабпомфильм (1928–1936) – крупнейшая советская киностудия.

24

Обыгрывается название библейского чудовищного дракона Левиафана.

25

Корбюзье (Ле Корбюзье) Шарль Эдуард (1887–1965) – французский архитектор, один из основателей конструктивизма в архитектуре.

26

Томас Эдисон (1847–1931) – американский изобретатель.

27

Засулич Вера Ивановна (1849–1919) – русская революционерка-народница.

Рубенс Питер Пауль (1577–1640) – великий фламандский художник.

28

Хозе – персонаж оперы «Кармен» французского композитора Жоржа Бизе (1838–1875).

29

Ричард Львиное Сердце (1157–1199) – английский король из династии Плантагенетов.

30

В древнегреческой мифологии богиня справедливости и возмездия.

31

Ефимов Борис Ефимович (р. 1900) – советский художник-график.

32

Аврелий Марк (121–180) – римский император из династии Антонинов.

33

Сан-Пьетро – собор Св. Петра в Ватикане.

34

Тассо Торквато (1544–1592) – итальянский поэт.

35

Траян (53-117) – римский император из династии Антонинов.

36

Пилсудский Юзеф (1867–1935) – польский государственный деятель.

37

Город в Брестской области.

38

Слоним – город в Гродненской области. В литературных кругах были хорошо известны публицист и литературный критик Марк Львович Слоним (1894–1976), в 1919 г. эмигрировавший из России и советский прозаик Михаил Леонидович Слонимский (1897–1972).

39

Павел Андреевич Федотов (1815–1852), русский живописец, к концу жизни заболевший психическим расстройством.

40

Аль-Капоне Альфонс (1899–1947) – основатель и глава мафии «Коза ностра».

41

Маруся – Мария Николаевна Ильф (1904–1981), жена писателя с 1924 г.

42

От имени американского киноактера Дугласа Фербенкса (1883–1939).

43

Еврейская религиозная начальная школа.

44

Молдаванка – район в Одессе.

45

Беня Крик – герой «Одесских рассказов» (1931) И.Бабеля.

46

«Подтвердите, пожалуйста, наши расходы» (нем.).

47

Бюро обмена валюты. (фр. bureau de change).

48

Масарик Томаш (1850–1937) – президент Чехословакии в 1918–1935 гг.

49

Киностудия «Баррандов-фильм» недалеко от Праги.

50

Западный вокзал в Вене. (нем. West-Bahnhof).

51

«У парка Шиллера» (нем.).

52

Путерман Иосиф Ефимович (1885–1940) – французский журналист и издатель.

53

Книжная лавка «Под лампой» (фр.).

54

«Куполь» – кафе, где собиралась парижская богема – художники и писатели.

55

«1 000 000 рубашек» (фр.) – специализированный магазин мужских рубашек.

56

«Клозери де Лила» – парижское кафе.

57

Познер Владимир Соломонович (1905–1992) – поэт, беллетрист, критик, переводчик. В мае 1921 г. эмигрировал во Францию.

58

Григорий Васильевич Александров (1903–1983) – советский кинорежиссер.

59

«Аскания Нова» – заповедник в Херсонской области.

60

Кирпотин Валерий Яковлевич (1898–1997) – советский литературовед.

61

Приап – в античной религии божество плодородия.

62

Ютландская битва – морское сражение между Англией и Германией в ходе Первой мировой войны (31 мая – 1 июня 1916 г.).

63

Ласкер Эмануил (1868–1941) – немецкий шахматист, чемпион мира в 1894–1921 гг.

64

Житель библейского Содома, погрязшего в разврате.

65

Мессалина – жена римского императора Клавдия (с 41 г.), известная своей жестокостью и распутством.

66

«Здравствуйте» (англ.).

67

Молокане – религиозная секта, возникшая в России с XVIII в. Большое количество молокан эмигрировало до революции в Америку.

68

«Две двуспальные кровати» (англ.).

69

Фартучный Василий Кузьмич (1904–1990) – один из организаторов производства на киностудии «Мосфильм» в начале 30-х годов XX века.

70

Не совсем точное цитирование шуточного стихотворения А.А. Блока.

71

Имеется в виду Крым.

72

Речь идет о советском кинорежиссере Г.В. Александрове.

73

Испанцы захватили Антверпен в августе 1585 г.

74

Макарьев Иван Сергеевич (1902–1958) – советский критик, в 1925–1932 гг.

75

Кукольник Нестор Васильевич (1809–1868) – русский писатель, автор исторических драм.

76

Моммзен Теодор (1812–1903) – немецкий историк, автор трудов по истории и праву Древнего Рима.

77

«Спартак» (1926) – советско-турецкий фильм, режиссер Эртугрул.

78

Сикофант – доносчик в древних Афинах.

79

Римский поэт Публий Овидий Назон (43 до н. э. – 18 н. э.). По преданиям, за проступок перед императором был выслан в отдаленную провинцию на северном побережье Черного моря.

80

Виктор – Виктор Ефимович Ардов (1900–1976), советский писатель-сатирик, друг А.А. Ахматовой.

81

Имеются в виду советские драматурги Леонид Давыдович Тубельский (1905–1961) и Петр Львович Рыжей (1908–1978), с 1923 г. выступавшие под псевдонимом Братья Тур.

82

«Король Георг скончался» (англ.). – Английский король Георг V (1865–1936).

83

Барков Иван Семенович (ок. 1732–1768) – русский поэт, переводчик, автор непристойных стихотворений, расходившихся в списках.

84

«Старый Мирон» (нем.). – Название страховой компании.

85

Арнштам Лев Оскарович – кинорежиссер.

86

Боря – Б.Е. Ефимов.

87

Леонардо да Винчи (1452–1519) – итальянский живописец, скульптор, архитектор, ученый и инженер.

88

Зозуля Ефим Давидович (1891–1941) – советский писатель.

89

«Петер» – художественный фильм, режиссер Генри Костер. «Джульбарс» – советский фильм, поставленный в 1936 г. В.А. Шнейдеровым.

90

Шуцбандовцы (искаж. от «шуцбундовцы») – члены военизированной организации Социал-демократической партии Австрии, созданной в 1923 г. для защиты от реакции.

91

Петров Владимир Михайлович (1896–1966) – советский кинорежиссер

92

Варламов Александр Владимирович – композитор, руководитель джаз-оркестра.

93

Нарежный Василий Тимофеевич (1780–1825) – русский писатель.

94

Лещенко Петр Константинович (1898–1954) – русский эстрадный певец.

95

На острое Алкатрас находится знаменитая тюрьма, где отбывал наказание Аль-Капоне.

96

«Камни и корни» (1927) – книга путевых очерков Бориса Пильняка.

97

От имени В.А. Каратыгина, известного трагика XIX в., игравшего на сцене Александринского театра.

98

Лукулл – римский полководец, любил давать роскошные пиры.

Тантал – персонаж античной мифологии, обреченный богами на вечные муки голода и жажды.

99

Виктор Эммануил Третий (1869–1947) – король Италии в 1900–1946 гг., одновременно был императором Абиссинии, захваченной Италией в 1936 г.

100

Саша – дочь писателя Александра Ильинична Ильф (р. 1935).

101

Караваева Анна Александровна (1893–1979) и Лидин Владимир Германович (1894–1979) – популярные в 30-е гг. писатели.

102

Горюнов Анатолий Иосифович (1902–1951) – советский киноактер.

103

МСНХ – Московский областной совет народного хозяйства. Бюробин – Бюро по обслуживания иностранцев.

104

Экк (наст. фам. Ивакин) Николай Владимирович (1902–1976) – советский кинорежиссер.

105

«Ярмарка тщеславия» – роман Уильяма Теккерея.

106

Томас Глан – герой романа Кнута Гамсуна «Пан».

107

От фр. etoile – звезда.