Роман Сидоркин
Моя посессия

Знакомство

Всю жизнь я ощущал, что не принадлежу этому миру, как будто садовник воткнул кактус посреди грядки с клубникой. Однако, никто из тех, кто меня знает, не сказал бы, что я как-то ярко выделяюсь на фоне своих сверстников. Никакими выдающимися способностями я не обладаю. Нет, с виду я обычный подросток: ни третьего глаза, ни когтей на пальцах, ни даже хвоста у меня нет. Что тогда меня выделяет на фоне других? Может это мания величия и избранности? Нет. Меня выделяет моя чувствительность. Ты скажешь: «Да он пидор какой-то!», но что особо странного в том, что у парня чувствительная психика, спрошу тебя я? И Николай Гоголь, и Сальвадор Дали были крайне восприимчивыми к внешним и внутренним волнениям. Особенно Гоголь. Говорят, он часто падал в обмороки и один из них оказался настолько глубоким, что его похоронили заживо.

Вот, о чём я? Мне кажется, никто не видит мир так, как я. Это сродни аутизму, когда мозг улавливает десятки мелких деталей одновременно, вынуждая тебя реагировать одним из двух способов: замыкаться в себе или проявлять бессмысленную агрессию.

Но я и тут отличаюсь от остальных: я сочетаю обе эти реакции.

Периодически я замыкаюсь и существую абсолютно как растение: только дышу и ем, а порой совершаю безумные, даже жестокие поступки. От внезапного приступа злости я могу ударить девушку ногой в живот, но порой могу подойти со спины и нежно поцеловать в шею. Это сложно понять, но нервная энергия, скопившаяся внутри перегруженного восприятиями мозга, требует мгновенного выхода.

Какого сорта детали я замечал? Да хоть поведение своих сверстников. Люди с детства учатся прикрывать свои личные амбиции общественным интересом: парни демонстрируют свою мужественность, стремясь говорить коротко и грубо, агрессировать, где только можно и где нельзя. Проявляя опеку над девушкой, когда она в ней объективно не нуждается, например. Или, к примеру, учитель требует полного подчинения, желая проявить свою власть и только ради этого, а не ради эффективной передачи знаний своим подопечным. Я вижу в окружающих животных, и меня злит, что большинство из них думает, что они руководствуются какими-то идеями или общественным благом. Ну, либо не думают вообще. Я вижу то, что видят психологи высочайшего класса, но в отличие от них, я не могу защищать себя, ведь я подросток, и груз этих знаний для меня губителен.

Да, я – не обычный парень.

Узнай меня ещё лучше

На том этапе моего развития, когда моя особенность ещё не оказалась прикрыта умением надевать маски и кривляться перед людьми, изображая обыкновенного горожанина, я, как мне казалось, нашёл способ, оставаться собой.

Субкультура.

Ну, как бы не сложно догадаться, что человек с трудностями в общении выберет что-то радикально отталкивающее, а не клуб любителей розовых пони. Хотя, по мне, готическая культура – это самое красивое и совершенное, что произвело человечество, но не будем о вкусах.

В начале было трудно: ну родители там, все дела. Когда одеваешься в чёрную кожу и носишь блестящие побрякушки, твои близкие точно не будут в восторге, не говоря уже обо всяких старушках на улице. Но я это не к тому, что у меня возникли серьёзные проблемы. Просто поначалу я чувствовал себя неловко.

Я стал спокойнее.

На взгляд тупого школьного психолога.

***

Это стало поворотом в моей судьбе. Мы собирались, тусовались в квартирах, иногда ходили в лес. Меня забавляло, как прохожие шарахались от нашей небольшой группы. В головах людей гот – всё равно, что сатанист, а сатанист – то же, что и психи, которые режут козлов и вызывают демонов. Но мне некогда рассказывать о разнице между ними. В общем, как это бывает, когда тебе плохо с одними людьми, ты ищешь компанию других – с которыми хорошо. Правда, в большинстве случаев ты страдаешь не из-за них, а из-за себя, но тогда я этого не понимал.

Что мы делали на таких вечеринках? Да то же, что и обычные подростки на вписках: выпивали, выпендривались друг перед другом с той разницей, что в середе готов «выпендриться» значит сделать как можно более холодное и страдающее лицо, перекидывались циничными, жёсткими фразами, которые любят все подростки, трахались. Вопреки общему мнению, что наряженные в тёмные вещи люди – это какие-то отморозки, практикующие беспорядочную половую жизнь, в нашей среде такое явление встречается гораздо реже, чем среди «попсовых». Здесь царят более пуританские нравы относительно секса, хотя попадаются и безбашенные экземпляры, готовые спать с кем угодно, у кого на браслетах или плечах торчат шипы. Мне такие не нравились.

Была одна девушка – Настя, она предпочитала, чтобы её называли другим именем, но я не так сильно увлёкся всем этим, чтобы писать его тут. Она мне дико нравилась, и какое-то время мы оба ходили вокруг да около, пока у нас не произошёл первый поцелуй на Лужковом мосту, между Третьяковкой и памятником «Дети – жертвы пороков взрослых».

Секс случился спонтанно: просто внутри стало как-то тепло, а руки наоборот похолодели от страха. Я был её первым парнем, о чём узнал уже после того, как мы рассоединились и лежали на кровати в квартире её подруги. Я увидел кровь на постельном белье. Ничего отвратительного мы не делали, то есть не мазали друг друга и не пели языческие песни, хотя эти кровавые простыни в атмосфере готического символизма и наши первые подростковые отношения, которых не было бы, не будь мы теми, кем мы тогда стремились казаться, дали нам чувство такой безграничной свободы без условностей и всего рационального и ограниченного, что мы засмеялись от счастья, глядя друг другу в глаза. Ну и в дополнение: я, как парень, почувствовал себя готическим принцем, для этого было всё: кровь, черепа и красивая девушка рядом на кровати.

Со временем простое совместное провождение времени стало заполняться более ощутимыми и порочными практиками: больше алкоголя, появился табак. Смотря в прошлое, я понимаю, что, внутренне мы ничем не отличались от других детей, только, по каким-то причинам, нам было не комфортно в общей среде. Может, некоторым нравится чувствовать себя, в каком-то смысле, избранными или что-то навроде этого. Судя по поведению некоторых – так оно и есть. Но то другие, а я говорю про себя.

В тот момент я просто испытывал наслаждение от эстетики, которой мы себя окружили: этот мрак, загадочные лица, недоговорённости, чувство некого единства – всё это заняло меня. Мои периодические нервные импульсы, прорывавшиеся в жестокости к окружающим, затихли, я словно плыл в наркотическом тумане, который создаёт любая организованная эстетика.

Внутри нашей группы, это около 8-12 человек, как это всегда бывает, были более радикальные ребята, которые видимо решили, что раз они одеваются во всё чёрное, значит они должны заниматься чёрной магией. Вообще, всё наше маленькое сообщество держалось на чувстве непохожести на остальных, а не на оккультных практиках – их попросту не было. Такие штуки, как спиритические доски и прочая символическая дребедень стали появляться со временем и источником этого был один человек – девочка по имени Акулина, которую все называли Акулой.

Ещё лучше

Поначалу Акула не обращала на себя внимания. Точнее, как… Обращала, но как раз тем, что ничего в ней особенного не было. Она не старалась казаться, как все остальные. «Готичным» в ней был разве что взгляд чёрных глаз, чудно контрастировавших с алебастрово-белой кожей. Даже странно. Я про себя назвал это «эффектом нуля» – это когда какое-то явление или человек настолько лишён всего, что может заинтересовать других, что это становится его уникальным свойством, которое как раз и обращает на него внимание, причём внимание куда более сильное, чем обычные признаки интересности.

Мы с Настей сидели, держась за руку, на одной из наших встреч. В комнате играла «Опиум для никого», горели большие свечи. Мне очень нравится запах воска, тут его было в избытке. Как всегда, на таких встречах я краем глаза посматривал на Акулу, мысль о ней часто забегала ко мне в голову, но я не мог ухватиться за неё. Я как будто стеснялся своей заинтересованности. Вокруг лениво ходили наши знакомые. Вообще, приятно посидеть, ничего не делая, в компании единомышленников. Акулина вдруг вытащила доску. Ту самую, спиритическую доску, о которой я упоминал. «Почему нет?» – подумали все – это забавно.

Странно, в тот момент мне показалось, что самой Акуле манипуляции с доской неинтересны, но я толком её не знал, поэтому не мог понять, что творится у неё в голове. За каким-то чёртом и я взялся за эту штуку. В тот же момент Акулины руки оказались на моих. Я поднял глаза вверх, и они встретились с её чёрными, непроницаемыми глазами. На секунду мне показалось, что она гораздо больше, чем её тело, как будто передо мной стоит раздутая громадина и с запрятанной ненавистью смотрит мне в душу. Но это была секунда. Она улыбнулась и стала водить моими руками. Ладони вспотели. Почему-то мне казалось, что мои руки ходят сами, что ни я, ни она не двигаем эту доску, что она ходит сама.

Потом я испытал такой жгучий стыд, которого не испытывал даже когда мать застукала меня во время свидания моей руки и подрастающего фаллоса в 13 лет. Вокруг нас были люди, тут сидела моя девушка. В том, что Акула проделала было что-то неприличное, что нельзя делать при всех, хотя не могу сказать, что именно это было. Внешне всё выглядело так, как будто она просто помогла мне совладать со спиритической доской, но на самом деле за этим стояло нечто другое, и все это почувствовали. Я боялся посмотреть на Настю. Её лицо было красным от злости и расстроенным. В тот момент мне дико хотелось извиниться, хотя это и было глупо, ведь формально я ничего не сделал.

Всё, что было известно об Акуле на тот момент – это то, что она переехала сюда недавно из Одессы, её родители были вроде бы учителями, но где именно и чему они учат никто не знал.

***

После того случая я начал ощущать в себе изменения. Мой характер стал грубее и жёстче. Порой мне казалось, что я говорю таким голосом, как будто мне в глотку вставили рог для призыва древней армии к битве. Агрессивность снова вернулась ко мне, но теперь не в виде той импульсивной подростковости, а в виде постоянного, злого давления на окружающих с целью подавить их волю и заставить слушаться себя. Это, кстати, касалось и моих родителей. Я стал злым. В самом буквальном смысле этого слова.

И ещё, что странно: я страдал. Казалось бы: я стал воплощением того, что называют старым словом «мужик» – об этом в тайне мечтают многие парни, им хочется казаться больше, страшнее. Но внутри меня разгорался какой-то огонь, я не мог не быть тем, кем я становился: внутренний жар, постоянная потребность в чём-то неизвестном мне, постепенно охватывал мои органы, я осознавал, что мои решения постепенно перестают быть моими, хотя все они были направлены на реализацию моих тайных желаний.

Настя простила меня. Некоторое время после случая с Акулой, ей нравились изменения во мне, когда я раздутый изнутри сверхуверенностью в себе, шёл рядом с ней, при всех держа её за руку, говорил грубым голосом, что делать и даже во что одеваться. Мне нравились подчёркнуто сексуальные девушки, а Настя одевалась довольно закрыто, и я раньше ни о чём таком не просил её. Теперь я стал требовать, чтобы она носила только то, что подчёркивало её длинные, худые ноги, дерзкий, упругий бюст. По идее, когда она исполняла такие просьбы, я должен был быть рад, но по факту внутри лишь нарастал жар раздуваемого чем-то или кем-то горна. Она уступала и мне хотелось ещё.

Всё казалось бессмысленным. Но в отличие от предыдущего подросткового нигилизма, когда молодым людям всё кажется бессмысленным лишь из-за стеснения, из-за неустроенности своей, уже жаждущей чего-то, но пока не законченной личности, теперь во мне была жажда обладания всем и желание втоптать всё в мусор, если оно не принадлежит мне.

Через пару недель Настя начала ходить с опущенными глазами. Всё время была бледной и как будто стремилась избегать встреч, хотя и улыбалась мне. В какой-то момент я спросил её об этом.

– Ты как-то поменялся… – сказала она, отведя глаза – стал другим. Всё, что мне нравилось в тебе: твоя доброта… Даже застенчивость – всё как-то резко исчезло.

– Ты больше не любишь меня?! – резко, даже слишком, спросил я.

– Люблю. Очень люблю. Но я не понимаю… Как будто ты есть ты, но внутри тебя что-то… Другое. Твоё лицо, твой голос – всё твоё, но оно стало как-то по-другому играть, понимаешь?

Её лицо было бледным с розовыми пятнами, глаза были заискивающими и грустными. От этого меня разобрало зло.

– Ты – шлюха! – выкрикнул я – Ты с кем-то трахаешься, раздвигаешь свои ножки для какого-то лоха, поэтому тебе всё кажется каким-то другим! Новые ощущения, говоришь, шмара?! – тут меня ослепила волна небывалой раньше ярости, не могла же она так говорить, потому что я плохой – Вот твои ощущения!

Я ударил её в скулу кулаком.

Сладкая история подростковой любви обернулась брутальным разрывом, и я сам не понял, как это произошло.

Следующим моим шагом в тот день был звонок Акуле. Это был единственный, как мне чудилось, правильный поступок после разрыва с Настей.

Я завалился к ней домой, как будто пьяный. Внутри всё горело, хотелось чего-то, что затопит это пламя. Как жаждущий в пустыне идёт к любому миражу, так и я пришёл к этой почти незнакомой девушке в надежде, что она даст мне то, что мне было нужно. Только мне не было известно, что это.

Постояв немного на пороге, я вошёл. Внутри было не прибрано. Но только на первый взгляд. Потом в этом хаосе какой-то старой и странной рухляди начали проглядывать черты разумности и… Служения чему-то. Самое интересное, что я осознавал всё это: что-то там было не так, но все эмоции – всё, чем чувствует человек, полыхало.

Она что-то сказала, я не ответил. На её бледном лице не отражалось никаких эмоций, но я был абсолютно уверен, что она понимает, что я чувствую. Эта эгоцентричная манера, когда тебе кажется, что все видят и чувствуют точно, как ты…

Я набросился на неё, но не как любовник, а как дикое животное, мозг которого повреждён пулей охотника – не осознавая, чего я хочу от неё, руки с грубой силой сжались на её ягодицах. Она что-то сказала. Моё лицо перекосило улыбкой. Она показала рукой на дверь – я покорно пошёл туда. Она захлопнула её за мной. Я снова был один: стоял в мрачном подъезде с запахом хлора и какой-то жжёной травы. Кажется, второй запах стоял в квартире Акулины.

Я вышел на улицу. Не уверен, но кажется было темно. Захотелось сделать что-то, что останется со мной навсегда, что-то законченное, ощутимое. Мой горящий череп оказался прислонён к неровной кирпичной кладке старого переулка. Было темно, свет падал откуда-то сбоку. Я упёрся локтями в стену, засунул пальцы обеих рук в рот и стал изо всех сил давить на передние зубы. Я давил, пока не ощутил зуд и жжение внутри дёсен, а затем боль. Ощутил вкус крови. Давил пока оба передних зуба с острыми отростками корней не оказались в моих ладонях.

Вернее, чем сатанисты, нет друзей

Я испугался.

За 2 недели мне вставили новые зубы. Родители повели меня к психологу. Я не стал им ничего рассказывать. Просто молчал. Естественно они связали произошедшее с моим стилем одежды и образом жизни последних месяцев. Психолог был хороший, ничего не скажу, но он мне был не нужен.

Уйти из дома мне теперь не представлялось возможным, поэтому пришлось действовать рискованно. Риск был в том, что они ещё сильней убедятся в моей приверженности какому-то культу и мой домашний арест будет продлён, но выбора не оставалось. Я ослаб, поэтому не смог бы разработать и реализовать какой-никакой план побега.

По-прежнему, внутри себя я чувствовал пламя, но теперь для него не осталось топлива. Я быстро слабел. Весь организм словно выгорел изнутри и оставались одни только тлеющие уголья, так что ни тело, ни разум толком не слушались меня. Теперь мои чёрные плащи и прочая атрибутика были абсолютно к месту: я похудел, осунулся, был бледен и главное – совершенно никого не хотел видеть.

Утром воскресенья я разбудил родителей с просьбой отвезти меня в церковь. Видели бы вы глаза моей матери. Нет, не то, чтобы она была воинствующей атеисткой, просто услышать такую просьбу от сына-подростка, когда он находится в таком состоянии – штука, которая вызывает массу ненужных и страшных мыслей.

– Что с тобой случилось?

– Со мной ничего, мам. Просто интересно стало.

– Ты раньше никогда не просился в церковь…

И поехало.

Конечно не просился, но раньше у меня и не было чувства, что я не принадлежу себе!

В итоге, после двух часов сложных разговоров и ворчания отца, мы поехали.

Человеческая жизнь – это совокупность бессмысленнейших случайностей, однако порой кажется, что они скреплены некоей магией так, что жизнь каждой двуногой твари обретает какое-то подобие смысла.

На пороге церкви стояла небольшая группа молодых людей с серьёзными лицами, перед ними стояли священники или как там называются не вступившие в должность настоятеля храма молодые семинаристы. Выглядело это как противостояние двух групп: молодые попы против людей в чёрном. Они как будто не хотели пускать эту группу внутрь.

– Мы только хотим купить свечей, – спокойно говорил один из парней в тёмной одежде.

– Мы не дадим вам ничего ни бесплатно, ни за деньги, – самодовольным баском говорил молодой поп с жиденькой бородкой, явно довольствуясь выпавшей возможностью проявить власть.

Спор остался позади: мы вошли в храм. Как обычно в таких местах, пахло свечами, какими-то курениями. На лавках и просто на полу – на коленях сидели жуткого вида старушки с закрытыми глазами, о чём-то молясь. Родители спросили настоятеля, на что дежурный ответил вопросом, мол зачем он им понадобился. Родители что-то невнятно пытались объяснить, но это не убедило дежурного, он сказал, что нам следует дождаться службы. Это в мои планы не входило. Пока они спорили, я решил пройтись по храму. Я обходил потемневшие от времени иконы, вглядывался в надписи на церковнославянском и греческом и прислушивался к ощущениям в себе. Ничего не было. Единственное, и то не уверен, что это мне не показалось, странное чувство – какой-то непроизвольный смешок вырвался у меня, когда я оказался перед закрытыми воротами в алтарь. Промелькнула необычная мысль: «Туда всем входа нет». Необычная потому, что я тогда был вообще не в курсе догматики церкви и не знал, что за воротами что-то спрятано – я думал, что это просто элемент церковного декора. Скрипучий, неприятный голос озвучил это в моей голове. Я обернулся и чуть не столкнулся с высоким, бородатым человеком в длинной рясе. По форме убранства я понял, что это и есть настоятель.

Что сказать я не знал, но решил, что этот человек и так всё поймёт: он выглядел таким умным и высокомерным, наверно он многое знает и не может не понять.

– Мне нужна помощь, – просто сказал я.

– Приходите на службу и исповедь, – сказал он на «вы», явно даже не заметив, кто к нему обратился.

– Вы не понимаете! – я слегка повысил голос.

Он остановился, посмотрел мне в глаза. Его взгляд был снисходительно-холодным.

– Сын мой, – заговорил он приторно-притворным голосом – у всех на этой грешной земле есть проблемы – так Бог всё устроил, чтобы человек испытывал страдания, дабы очиститься и прийти к Нему. Запомни это. Не превозноси свои проблемы над чужими, потому что так ты превозносишь над остальными себя, а это путь Диавола.

– Мне кажется… – я запнулся – В меня что-то вселилось.

Он нахмурился, но поток размышления быстро ушёл. Он принял карикатурную позу, перекрестил меня, что-то пробормотал, ободряюще улыбнулся, как бы говоря, что дело сделано и прошёл мимо.

Фальшь сквозила в каждом его движении.

Когда мы вышли на улицу, та компания уже не спорила с молодыми защитниками веры, а стояла в центре церковного двора, около растущего скелета нового здания. Около серой, неоштукатуренной стены этого новостроя что-то сильно толкнуло и сбило меня с ног. Булыжник дворовой брусчатки влетает в череп как брошенный из катапульты. Крик матери и отца, затем их благодарственные восклицания. Потом меня подняли. Около меня был один из тех парней, что пытались войти в церковь. Мой отец придерживал его за руку, из ноги парня обильно сочилась кровь. Я моргнул и заметил новый предмет около серой стены: пирамидальный бетонный блок – что-то вроде противовеса для ручных кранов, которыми пользуются, если нужно поднять что-то на невысокий, строящийся объект и в автоматической строительной технике нет необходимости.

– Поблагодари этого человека! – сказал мне отец – Он только что спас тебе жизнь.

Только теперь воображение дорисовало произошедшее: сверху на меня летит эта гиря, парень прыгнул на меня и оттолкнул, мы оба упали. Инерции его толчка хватило, чтобы вывести наши корпуса из-под удара, но не хватило, чтобы вывести его ноги.

Он вообще не подавал вида, что ждёт какой-то благодарности, а наоборот стремился отделаться от моего отца. К нему быстро приблизились товарищи, забрали и повели его за ворота. Мать стояла и благодарно улыбалась, отец отряхивался. Только тут до меня дошло, что надо что-то сказать.

Я догнал их уже за воротами.

– Не нужно твоей благодарности, парень, – неприветливо сказал мой спаситель.

– Просто…

Я не знал, что «просто». Они показались мне родными, как будто невидимые корни внутри соединили меня с этими людьми. Мне казалось, что им я могу рассказать всё и они поймут. Больше разговаривать об этом мне было не с кем. И меня понесло.

– Мне кажется, в меня что-то вселилось, что-то злое, такое чувство, что я не принадлежу себе и…

– Подожди.

Тот, что спас меня, прыжками на одной ноге развернулся в мою сторону.

– То, что в тебе что-то необычное, мы увидели сразу. Только вот то, что ты говоришь, требуется проверить. У нас есть нечто общее.

– Почему ты меня спас? – спросил я.

– Я же сказал: у нас есть что-то общее.

– А вы кто? – задал я очевидный вопрос.

– Мы – поклонники Сатаны.

Повисла неловкая пауза.

– Что, не ожидал, парень? – усмехнулся мой спаситель.

– А… – вихри нелепых вопросов крутились в голове, застревая в глотке – Зачем вы шли в церковь? – задал я самый очевидный.

– Просто купить свечи. У нас совсем другие ритуалы, но мы тоже пользуемся свечами, а это в наше время – не самый ходовой товар. Можно было бы купить в обычном сувенирном магазине, но там дрянной парафин, а нормальные восковые свечи нужной нам формы производят только церковные хозяйства.

– Мне…

– Я понял. Приходи послезавтра – во вторник. Мы посмотрим. Если ты и правда наш, мы тебе поможем.

– А если нет? – мой голос дрожал, мне очень не хотелось быть отвергнутым.

– Принесём тебя в жертву Сатане, – усмехнулся он – да ничего! Просто пойдёшь домой. Сатанизм – это не то, что многие думают – это крайняя степень приверженности свободе. Но тот, кому удаётся пройти этот барьер и стать частью братства, обретает кровных друзей. Мы готовы умереть друг за друга, – он посмотрел на крышу, с которой на меня свалился блок – до тех пор, пока этот кто-то добровольно не покинет нас.

Он отвернулся.

– А куда приходить-то?! – уже в спины прокричал я.

– Поперечный просек 1, там вход в Лосиный Остров.

Люди всегда пропадают при невыясненных обстоятельствах

С родителями на этот раз всё оказалось ещё сложнее. Отец категорически отказывался выпускать меня на улицу без присмотра. Мать, после просьбы отвезти меня в церковь, посматривала на меня как-то странно. Я допускаю, что её интуиция что-то ей подсказывала, но выяснить это не было возможности.

Когда я спорил с отцом, во мне постоянно кипело жгучее желание высунуть язык, оттопырить руками уши, попрыгать на одной ноге и крикнуть ему: «Эй, заткнись, вонючий членосос» или что-то в этом духе. Меня бросало в пот, когда этот порыв докатывался до моего сознания. Тот поток пламени, что выжег меня за первые несколько дней недуга, никуда не делся – просто я был очень слаб, нервы словно сгорели, поэтому все реакции и позывы, даже такие неестественные, как желание беспричинно нагрубить отцу, не выходили дальше умозрительного порыва.

«Потанцуем, сучка?», – чуть не сказал я своей матери в один из вечеров, когда она стояла у раковины, вытирая полотенцем только что помытую посуду, отчего её зад смешно вращался туда-сюда.

Те дни я помню как сон – много деталей выпало, кое-что я, возможно, неправильно интерпретирую, поэтому стараюсь излагать только факты и действия.

В конце концов я вырвался из дома. Заставил родителей думать, что иду гулять с одноклассниками путём несложных манипуляций с телефоном и одного приятеля, который согласился подтвердить мою историю.

Я нервничал потому что не хотел опоздать на встречу, но ещё больше из-за самого факта, что я еду на сатанинский шабаш. Что это за люди? Не имел ни малейшего понятия.

Вот, я оказался у центральных ворот Лосиного Острова. Истинный уголок дикой природы в гигантском мегаполисе, который много веков пожирал более мелкие городки и селения вокруг себя. Как нарочно, по пути экраны в вагонах метро показывали сюжеты про тёмные уголки столицы и среди них фигурировал Лосиный Остров. В сюжете в виде коротких сообщений и картинок рассказали историю о якобы стоявшем там и ушедшим под землю монастыре, хотя документально это не подтверждено, и аномальной поляне, где действия, совершённые на одной её стороне (брошенный мусор, закопанная записка), тут же отражаются на другой. Ну, и конечно о том, что это излюбленное место ведьм и прочих поклонников тёмных культов.

Какое совпадение!

Когда я вошёл в корпус у ворот, первое впечатление было, что меня никто не ждёт. Было пустынно, за стойкой информации с сонным видом сидел жирный парень, пялящийся в монитор с таким видом, словно его только что достали с того света. Один человек сидел прямо в зале с бумажным стаканом, напоминающим те, что дают в безымянных районный забегаловках. Мне стало неловко. Очевидный вопрос: «А зачем я вообще сюда припёрся?» встал с особой остротой. Чужой голос в голове хихикнул.

Лёгкий хлопок по плечу. Я обернулся. Это был тот парень, что сидел с кружкой.

– Ты к Руслану? – тихо спросил он.

– Э, да наверно.

Я ведь не знал имени того человека, который меня спас, а сказать: «Знаете, я тут к поклонникам Сатаны на огонёк зашёл» было неприемлемо.

– Случайных людей он не зовёт. Иди за мной.

Не было никакого духа приключений – был только сосущий страх, что теряю себя и чувство неловкости из-за того, что я иду к незнакомым, взрослым людям без конкретной цели.

Меня провели в лес, где не было ни дорожек, ни людей, вообще ничего, что могло напомнить, что мы находимся в парке в относительной близости к густой застройке Москвы. Каждый шаг отдавался болью где-то в середине живота и прорывающимися в мимике судорогами радости. Нечто внутри меня ликовало – оно жаждало того, навстречу чему мы шли, хотя что ожидает меня впереди, я не имел ни малейшего понятия.

Ярко пахло растительностью, в этом запахе смешались и многолетние залежи опавших листьев, и испарения мха, густо покрывающего низ деревьев и застилающего большую часть земли, и был ещё один неопределённый запах – не то пыли, не то ещё чего-то, что ощущалось здесь совершенно неуместно. Это примерно, как если бы в пустыне резко запахло хвойной тундрой, только наоборот.

Мы шли не долго, но к моменту, как мы остановились, стемнело. Провожающий встал в неприметных зарослях – тут не было выдающихся деревьев или чего-то в таком духе, что бы указывало на экстраординарность этого конкретного места.

– Мы пришли? – спросил я.

Он посмотрел на меня с раздражением. Во мне эта реакция вызвала такую ненависть, что я удивился и снова испугался за своё ментальное здоровье: если так ненавидеть каждого, кто бросил на тебя раздражённый взгляд, то меньше, чем за сутки умрёшь от разрыва сердца.

Я стал высматривать что-то необычное вокруг. Ничего не было. Ни поляны – ничего вообще. Сколько нам тут торчать я спрашивать не стал. Идти обратно пешком было рискованно из-за темноты, но не невозможно: город был недалеко.

После часа ожидания, моё терпение было вознаграждено. Но даже самому злейшему врагу я не пожелаю такой награды.

В абсолютной, взвешенной тьме зажёгся огонь. Воображение сразу нарисовало картину, в которой несколько высоких, худых мужчин в чёрных плащах ходят вокруг чучела с рогатым черепом и монотонно поют тёмные гимны. Я непроизвольно пошёл в ту сторону, но проводник остановил меня.

Судя по размеру огонька, он располагался от нас на приличном расстоянии. Что это именно костёр, я решил потому, что свет свечи не был бы виден столь отчётливо сквозь густые ветви.

Через какое-то время действительно раздалось пение. Только пели не мужские голоса, а женские.

– Где Руслан? – спросил я.

– Он там, – проводник кивнул в сторону огня – сегодня праздник ведьм, не наш. Руслан там в качестве гостя. Сами мы не молимся, обряды, посвящённые Сатане – это скорее формальность, чтобы напомнить нам кто мы, а в ведьминских ритуалах есть настоящее тёмное начало. Когда они закончат, Руслан попросит их взглянуть на тебя. Сейчас нам туда нельзя, потому что непосвящённым вообще нельзя присутствовать на таких мероприятиях – последствия энергетических волнений будут непредсказуемыми, но всегда негативными.

– Но если в сатанизме нет реальной мистики, то кто гарантирует, что Руслан не пострадает, присутствуя на этом ритуале? – задал я очевидный вопрос.

Он посмотрел на меня.

– В сатанизме есть только ты. Ничего не может тебя ранить, – кратко ответил проводник.

Я заткнулся. Зачем Руслан пошёл на это сборище, если сатанисты и ведьмы не проводят совместных обрядов? Ответ пришёл очень быстро в виде слов самого Руслана: «Если тебя признали своим, вернее друзей ты не найдёшь». Получается, они пришли к этим ведьмам ради меня.

Моя родная психика сжалась: я был скромным парнем, хотя и любил повыпендриваться, мысль, что кто-то предпринял из-за меня столько усилий, была мучительной – я предпочитал справляться с проблемами сам. Но что-то новое во мне, что заставило ударить Настю и вырвать себе зубы, раздулось и запело песню полную наглого веселья и кумарного хохота. Из-за Меня! Столько людей напрягло свои силы. Как же это прекрасно!

Я ничего не мог сделать с этим вспучиванием внутри себя. Это был не я.

– Сколько нам тут стоять? – в полный голос, в котором засквозило нахальство спросил я.

На этот раз он не огрызнулся. Этот необычный тон видимо как-то подействовал на него. Парень ответил, как будто извиняясь.

– Несколько часов. Сегодня ведьмы приносят дар природе в целом. Это не сезонный праздник, а нечто уникальное. На самом деле, это удивительное совпадение, что ты появился на горизонте именно в это время. Таких, как эти женщины, немного, их буквально единицы. Есть всякие сумасшедшие, которые мнят, что могут накладывать сглазы и порчу, есть те, кто думает, что могут их снимать и прозревать будущее, но это всё чушь. Настоящие ведьмы – это обнажённые комки нервов, они никогда не появятся на публике и не будут кривляться. Постороннее внимание для них сродни избиению раскалёнными прутьями. Многие из них действительно безумны, потому что не выдерживают того, что им открыто. Но те, что смогли сберечь разум, общаются с такими силами, что остаётся только смотреть с открытым ртом. Они все как распахнутые настежь ворота, через которые в этом мире циркулируют не улавливаемые никакими приборами энергии. Там и знания о будущем и прошлом, и способность высушить, убить человека или сделать кого-то повелителем всей планеты. Но от их воли тут мало что зависит, поэтому в основном они занимаются оформлением и перенаправлением этой энергии через свои ритуалы. Никто не знает, зачем и куда они её отправляют, кроме них самих, естественно. И сегодня, как я уже сказал, особый день – день жертвы всей природе. Венец природы у нас кто?

– Ч-человек.

– Точно. Природа, не птички и деревья, а вообще природа, включая чёрные дыры и тёмную материю Вселенной, то есть природа целиком, может требовать только единой, высшей жертвы – человеческого сознания. Ей нужно как-то упорядочить себя, и человек в состоянии это сделать. Мы – уникальные существа во Вселенной.

– Не понял, они что человека собираются убить?!

Это было настолько дико, что я не мог поверить. Почему я оказался в эпицентре этих событий? Или может мне казалось, что я в эпицентре. Эдакий эффект высвечивания своего эго прожектором, продиктованный моим недугом.

Проводник после паузы произнёс: «Увидишь».

Горловые напевы становились всё громче. Они кричали, обращаясь к чему-то. Всё громче. И громче. И громче.

Во мне не было больше ни страха, ни смущения. На то, чтобы преодолеть расстояние между местом, куда привёл меня тот человек и поляной, где были ведьмы, ушло не больше двенадцати секунд, как я считаю теперь.

Там действительно был костёр. Было три женщины, но, если ты думаешь, что это сексуальные красотки в рваных колготках и оборванном тряпье, то ты заблуждаешься. Какие-то цацки на них действительно были, но даже по внешнему виду можно было заметить, что они не несут никакой нагрузки – чисто вкус самих этих женщин. Выглядели они не старыми, не молодыми, а чем-то между: деревянные лица, потухшие глаза, как будто они отрешились от мира и от самих себя. Не было ни фанатизма, ни даже страсти – только осознание, что то, что они делают, должно быть сделано.

Я наблюдал это, уже стоя в поле их видимости, но видел меня кто или нет, мне было безразлично.

Женщины пели, ходя по поляне, разнося и ставя пакеты и стеклянные пузыри в, казалось, случайном порядке. Костёр горел явно не для ритуальных целей – чисто для освещения, хотя в нём были какие-то ароматические вещества: воняло до рези в носу.

Это была завершающая фаза. Колбы блестели, ловя свет костра. Пение стало громче. Вдруг поднялась тёмная фигура, одетая, как остальные, в чёрный плащ. Она была выше других, и сначала я решил, что это Руслан, но фигура была слишком тонкой, её походка была настолько вызывающе-эротичной, что Русланом она быть точно не могла: помимо того, что фигура была явно женской, в походке не было хромоты, которую приобрёл Руслан, приняв предназначенный мне строительный противовес. Это была четвёртая девушка, которая до этого сидела на земле, обхватив колени. Плащ закрывал не только её тело, но и лицо, и всё выглядело так, что она является центральной частью этого ритуала.

Женщины, не прекращая монотонного бормотания, стянули кожух с крупного, вытянутого объекта, который стоял там всё это время. Мой мозг не сразу подобрал для него категорию – уж больно неестественно он смотрелся здесь в лесу, да ещё и в контексте всего происходящего. Это была ванна. Обычная, эмалированная, розовая ванна. От тяжести четыре её ножки вросли в землю, и выглядела она от этого ещё более дико: как будто поднялась из подземного мира. Длинная фигура в чёрном подошла к ней головокружительной походкой супермодели, скинула плащ… Дьявол, я ничего красивее в жизни не видел и не увижу! Такое существо может свести с ума одним взглядом или движением, не учась искусству гейши всю жизнь. Это было природное совершенство, такое рождается раз в тысячелетие! Божественная женщина, чудо природы. Я видел её спину и ягодицы, её ноги и божественные, тонкие щиколотки, тонкие ступни, за которыми хочется целовать землю! Вдруг мне захотелось… Нет, не заняться с ней любовью. Испортить. Изрезать её всю. Вырвать ноздри. Поломать уши, чтобы они стали похожими на пельмени. Это снова проснулось во мне. Я заметил, что уже стою в кругу света костра. Ведьмы не обратили на меня внимания, но я почувствовал, что стою словно связанный и кажется то, что меня связывало, исходило от них.

Богиня легла в ванну. Как она это сделала! Слёзы текли от вожделения и желания испортить эту красоту – она просто не могла быть! Дьявол!

Ведьмы стали высыпать внутрь, прямо на Её тело, порошки из пакетов, которые они расставили до этого. Они делали это довольно долго: минут десять, не прерывая пения. Пение становилось всё громче, мои колени начали подрагивать. В какой-то момент моё сознание прояснилось, и я успел удивиться, почему парень, приведший меня сюда, не держал меня, когда я двинулся к костру?

Ведьмы начали воздевать руки к небу, и их пение превратилось в крик. Теперь всё выглядело как настоящий шабаш, без всяких скидок. Теперь да, теперь узнаю этот стереотипный образ.

Я не успел оглядеться: ведь тут поблизости должен быть и Руслан: почему он до сих пор не вышел?

Девушка в ванной лежала, легко откинув голову, положив руки на края, как будто действительно расслабляясь у себя дома в ванной. Её словно нисколько не смущало то, что творится тут. Сухие, да именно сухие бабы, как я теперь бы их точно назвал в сравнении с Ней, надели длинные, резиновые перчатки. Затем они подняли вверх руки, а в них – прозрачные колбы. Их голоса взлетели до самых верхних нот, и пение превратилось в визг.

Прозрачная жидкость полилась из пузырьков одновременно. Продолжали звучать неясные заклинания, произносимые, на древнеславянском языке, в котором сейчас чувствовалась дикая мощь.

Разнёсся неприятный запах. Бывает, мы не понимаем природу того или иного звука или запаха, но они имеют такой характер, что мы всеми инстинктами чувствуем в них опасность. Потом к этому запаху присоединился запах горелого мяса. Нет, не горелого. Сырого. Запах мяса, усиленный многократно, с примесью какой-то сырой кислинки. Это была кислота. Мощная и в большом количестве.

Я рванулся к ванне, но был сбит с ног. На мне что-то лежало, что-то живое.

– Не мешай им. Обряд натурализации должен быть завершён.

– К… Какой н… Натурализации?

– Нужно отдать природе что-то по-настоящему ценное, при этом оно должно быть живое, – говорил сдавленный голос, похожий на голос Руслана – они таким образом уничтожат её тело, как можно дольше поддерживая в ней жизнь, а потом развеют остатки в этом лесу. Порошок – это щёлочь, чтобы затормозить действие кислоты, она должна быть живой как можно дольше. Настолько долго, пока невидимая часть обряда не будет завершена.

– Она будет сгорать частями? – выдавил я.

– Да, именно так. И она будет в сознании.

Не было крика. Странно, но не было крика. Это ошеломило сильнее, чем самый лютый, самый рвущий жилы надрывный крик.

Она добровольно принесла себя в жертву и сдерживалась, убеждённая, что делает благое, а то и великое дело.

Я пробыл в таком положении 3-5 минут, придавленный теперь одним только телом Руслана: ведьмы сосредоточились на своём ужасном таинстве, и убрали с меня невидимые путы. Нечеловеческая часть внутри отступила, я больше не испытывал того звериного чувства: истерзать тело горевшей сейчас в кислоте красавицы. Во мне осталось только искреннее сочувствие. Было очень-очень жаль девушку.

– Пусти меня, – тихо попросил я Руслана.

Он медлил. Я не сопротивлялся, лежал спокойно. Он видимо решил, что я больше не представляю угрозу для ритуала, встал, протянул мне руку. Я действительно не собирался больше ничего делать. Точно также, как две минуты назад я не собирался вообще выбегать на эту поляну или пытаться помешать ведьмам делать то, что они делали. Но ведь я уже не вполне принадлежал себе, моя воля сохранилась лишь в качестве тонкого налёта – остальная психика была выжжена и занята чем-то очень примитивным и однозначно, прямолинейно злым. Настоящее зло теперь жило во мне.

В момент, когда я поднялся, девушка закричала. Она всё-таки не выдержала, никто бы не выдержал. Быть столь прекрасным, молодым и гореть заживо, наблюдая, как твоя кожа пузырится, лопается и расходится красными проплешинами с неровными краями, обнажая синие вены и бордовое мясо, которое тут же начинает отваливаться кусками – просто невыносимо. В этом крике звучало всё. Не только боль, но и горечь расставания с жизнью прекрасного существа. В нём было зашифровано всё это – так, что и слоны, и птицы бы поняли всё то, что я описал словами.

И это опять проснулось во мне. То, что ненавидит людей, их поступки, вообще всё, всю природу. Оно растеклось по моим и без того уже выжженным нервам, захватило управление моим телом. Я наблюдал из своих глаз, как приближаюсь к ванной, руки тянутся к обрубкам некогда бывших длинными волос, хватают их, и вытягивают обгоревшее местами до костей тело из ванной. Там, где щелочной порошок был насыпан гуще всего, пузырилась густая, белая пена – в этих участках её тело сохранилось больше.

Вокруг неё сразу же стала дымиться трава, это место надолго запечатлеет её силуэт. Хуже всего выглядели суставы, где мышечная ткань почти отсутствует: те самые великолепные, тонкие щиколотки и изящнейшие запястья теперь представляли собой скопище тонких, быстро желтеющих косточек. Я высунул язык и издал горловой звук. Нечто среднее между рыком животного и рвотным позывом. Язык оказался в глотке этой несчастной. Это было мерзко, меня тошнило, но я не мог остановить этот процесс: я вылизывал её боль, отпечаток её крика, в котором запечатлелось страдание в сорванной до крови трахее. Последний вдох уничтоженной девушки был моим, я проглотил её душу и, кажется, мне это понравилось. По-моему, именно к этому и стремилась та сущность, что управляла моим телом.

От удара мой череп чуть не треснул, и я погрузился в бессознательное.

Затем было несколько моментов прояснения, я был как утонувший подо льдом, к которому периодически возвращается сознание. Говорили Руслан и ведьмы.

Голос Руслана звучал озабоченно, даже сочувствующе. Он указывал на меня и что-то спрашивал.

Невнятный голос одной из ведьм сообщил:

– В нём обитает демон… Эта сущность… … Он нарушил обряд… Случается раз в тысячу… Мы должны… …

– Что потребуется? – это был голос Руслана.

– Он не принадлежит этому миру… Никого не должен встретить…

У хорошей истории должен быть хороший конец или почему у этой конец плохой

Перед глазами висело пятно потолка. Я решил, что это склад или другое нежилое помещение. Хотелось думать, что я во сне и прошлая ночь тоже была сном. Шум машин неподалёку дал знать, что я не на окраине, а где-то в людной зоне. Высокий потолок также может означать, что я в центральном районе города – в старом доме.

Мозг лихорадочно работал, но вхолостую: шестерёнки вращались без полезного выхлопа: на поверхность поднимался один нервоз. Я решил прекратить думать и расслабился. Стало легче. Я поднял и развёл руки в стороны: плавно, как балерина. Локти во что-то врезались. Моим ложем была койка с зарешёченными стенками, похожая на колыбель для младенцев. Я заржал и, смеясь, выгнулся и оторвал корпус от простыни. Поднявшись, я оглядел пространство: серые стены, пустое помещение, высокое окно без занавески – всё говорило о том, что тут никто не живёт. Тогда откуда здесь эта огромная колыбель и как я тут вообще оказался?

Пространство казалось одновременно родным и сюрреалистичным, вывернутым наизнанку и обыкновенным в одно и то же время.

Колыбель осталась за спиной. Странно, я не помнил, как выбрался за её стенку. Следовало всё время ожидать появления Руслана или тех ведьм, но состояние безмолвия ума было дороже.

Лестница вниз тоже была пустой и серой. Везде летала пыль, как будто в обозримом пространстве упал метеорит. Воздух был выпуклым и безвкусным. Казалось, если вдыхать такой воздух, тебя раздует как шар, и ты лопнешь.

Я вышел. Помещение, где я очнулся располагалось в четырёхэтажном, старом здании на улице Маросейке, сразу передо мной открылся Т-образный перекрёсток, на одном из углов которого была втиснута башня здания, контрастирующая с неприглядностью общего корпуса.

Дороги пустовали. Пыль, придававшая пространству странный объём, была и здесь. Где-то на подкорке билась мысль, что всё это не по-настоящему: цвета слишком блёклые, воздух очень разреженный, всё как будто застыло и было создано для меня, чтобы наблюдать за мной. Но я не позволял этой мысли пробиться на поверхность: в безмыслии – спокойствие, а в спокойствии – сила.

Вышагивать по вечно забитым машинами полосам шоссе – очень странно, но я успел насладиться этим, прежде, чем встретить то существо.

Оно напоминало очень полного человека: байкера или санитара в серой одежде, словно перешитой из мешков, скреплённых какими-то ремнями. Но это на первый взгляд. При ближайшем рассмотрении ноги его были противоестественно раздуты, суставы выглядели так, как будто и не были задуманы, чтобы сгибаться, каждая черта человека в этой фигуре была заточена строго под цель, никак не связанную с человеческой жизнедеятельностью. Острый нос на большом, лысом черепе оплыл, как будто был сделан из воска, а глаза – вставленные в череп искусственные протезы, смотрели прямо на меня. По-хозяйски. Не было движения напасть, не было никаких намёков на стремление разорвать меня. Прямой взгляд. Я почувствовал себя совершенно беззащитным.

Лысое существо увидело меня, убедилось, что я – его. Пока, видимо, ему ничего было не нужно.

За секунду до того, как пространство растаяло, жирное тело деревянно развернулось и пошло по улице прочь.

Я сидел за круглым, деревянным столом, уставившись на маленький кулон с золотой окантовкой.

Удивлённо вскинутые брови и непонимание на моём лице.

– Теперь оно внутри, – сказал женский голос.

– Тут? – я указал на странный кулон.

Никто не ответил.

Я огляделся. В обставленной полками, книжными шкафами с порванными, очевидно очень старыми книгами и чудными предметами, вроде черепов, чёрных свечей и прочей рухляди, сидели двое: женщина с сухим лицом и Руслан.

– Ну, теперь ты свободен – сказал Руслан и протянул мне руку.

Позже, когда я пришёл в себя, они рассказали мне, что я был обладаем (женщина так и сказала: обладаем) свирепой, потусторонней сущностью, которая, в отличие от некоторых других разновидностей, не стремилась шутить или быстро убить обладаемого. Она, как и всё, что связано с тьмой, очень примитивна и действует подобно программе, которая заключается в причинении бессмысленного, максимально болезненного страдания носителю и его окружающим. Мне сообщили, что, если бы моё здоровье было покрепче, то демон проявлял себя куда опаснее, но так как мои нервы сгорели в первые несколько дней посессии, я впал в апатию, и демон не мог меня задействовать, не погубив носителя, то есть меня. Тёмная сущность бессмертна, но процесс проникновения из тёмной ткани Вселенной – той, что учёные зовут тёмной материей, очень долог, к тому же демону ещё нужно вселиться в существо с достаточно развитой нервной иерархией, что выдержит такое подселение. Таким существом в нашем мире является человек. Сущность такого уровня будет дорожить обладаемым ей, поэтому мне было сохранено вялое сознание и относительная физическая независимость – в противном случае я был бы мёртв ещё 3 дня назад. Тайны обрядов отделений демонов давно утрачены, они, если кому и известны, то только церковникам, да и то – лишь отдельным группам, поэтому ведьма, поддавшись давлению Руслана, решила провести эксперимент.

Я был оглушён, поэтому моё сознание было беззащитно перед любыми воздействиями из вне, так как демон, заключённый в тело, является частью нервной системы обладаемого, он тоже не был в курсе того, что происходит вокруг. Ведьма обманула нас обоих: из бессознательного состояния я был переведён в состояние гипноза, где мне внушили, что я нахожусь в здании напротив того, где мы располагались сейчас, ведьма смотрела в окно и нашёптывала то, что видела перед собой, подкорректировав для удобства некоторые детали – такие, как дорожный траффик, чтобы моё подсознание оставалось максимально спокойным. Колыбель была выбрана специально, чтобы дать мне чувство абсолютного покоя, чтобы задействовать как можно более глубокие слои моей психики и убрать у меня любое сомнение в происходящем. Я должен был быть уверен в реальности. Она нашёптывала мне всё это сцена за сценой и ждала, когда я увижу это. И я его увидел.

Момент контакта – что-то вроде синхронизации: мы видели друг друга и были одним. Если бы я бодрствовал, то это состояние было бы как раз тем, как когда я только наблюдал за происходящим, а моё тело несло меня к ванной, где лежала жертва, или как когда я вырвал себе передние зубы. Но я был внутри своей головы, поэтому ничего подобного не произошло.

Ведьма ещё раз подчеркнула, что моя полная вера в реальность была важнейшим фактором успеха. Сейчас я чист.

Способом, которым меня ввели в гипнотическое состояние, был тот странный кулон, который по размеру и виду напоминал наручные часы, только вместо циферблата и стрелок в нём было 4 капсулы, 3 из которых были повёрнуты вертикально и одна – горизонтально. Капсулы были похожи на пилюли, задача которых хранить в себе лекарство, а дальше – раствориться в желудке и дать лекарству оказаться внутри. Каждая была поделена на две половины: одна цветная: у каждой капсулы – половина своего цвета, а другая – бесцветная. Бесцветная сторона трёх капсул была повёрнута вниз, а горизонтальная смотрела цветной стороной в центр кулона. Мне почудилась в этом какая-то загадка, в этом должен был быть какой-то порядок, но не было ключа, который бы помог раскусить этот механизм.

Руслан сказал, чтобы я извинился за то, что произошло в Лосином Острове. Ведьма молча выслушала и отмахнулась.

– Твои извинения ничего не меняют. Ткань Вселенной сшита не до конца, Подарок был испорчен, и у нас нет ничего равноценного, что мы могли бы отправить Туда. Теперь просто живи, мы избавили тебя от твоего недуга. У тебя больше нет дел здесь.

Мы с Русланом спустились по узкой лестнице старого здания в центре Москвы. Он молчал, но я чувствовал его расположение.

Мы действительно оказалась на Маросейке, только на тротуарах было людно, а по проезжей части ехал плотный поток машин. Здание, из которого я вышел в гипнотическом сне, было гораздо ниже, чем мне казалось в трансе, а башенка на его углу – лишь немного возвышалась над основным корпусом.

Но самым главным были не мои ощущения от контраста внушённого мне и реального мира. Главным было то, что я утаил от ведьмы и Руслана. Почти всё время нахождения под гипнозом я прикидывался, что верю. Я почти дословно помнил свою мысль, сформулированную во сне: безмыслие – это спокойствие, а спокойствие – это сила. Я сознательно не позволял себе думать и сомневаться, а значит сомнение сидело во мне. Я не верил в реальность, не был полностью включён в процесс, не принадлежал тому моменту.

Всё то же самое испытывал и демон.

Возвращение

Возвращение к старой жизни было болезненным. Я вновь вернулся к школьным занятиям, только теперь я был тише воды, ниже травы – пережитое меня изменило. Вокруг были всё ещё дети, а себя я ощущал, как вернувшийся с войны солдат: много повидавшим. Я знал то, чего не знают и никогда не узнают эти дети, у них в головах обычные подростковые желания и представления о плохих учителях и вредных родителях.

Долгий мозговынос от родителей, который они мне устроили после моего, как выяснилось, трёхдневного отсутствия, я перенёс легко. Для убедительности я делал вид, что мне тяжело слушать то, что они говорят, как настоящий провинившийся подросток. Я хмурился, «угукал», смотрел в пол, а сам готов был их расцеловать: я так рад был их видеть!

Я всё же поцеловал их, но уже после того, как они закончили многочасовую отповедь.

Говорить о том, чтобы восстановить отношения с Настей даже и не думаю – хотелось лишь извиниться перед ней. Девушка со снисходительным видом выслушала меня, глядя мне прямо в глаза. Ничего о случившемся я решил не рассказывать – сказал, что был не в себе. Переживать о том, что обо мне подумают, если она передаст это «не в себе» классу, мне не стоило, как и о том, что подумает она сама. Я не любил её. Эти события изменили меня настолько, что во мне больше не было ни общих интересов со своими ровесниками, ни чего-то, что вообще делает ровесников ровесниками. Я вырос. Такие раны меняют нас.

За исключением того, что в моём поведении теперь проявлялась безучастность к обыденной жизни, внешне я не особо поменялся. Только одно я взял из своего подросткового бунта: любовь к чёрной одежде. Но теперь она нужна не для того, чтобы крикнуть всем: «Отвалите, я – не такой, как вы!», а просто потому, что мне так комфортно. Я спокоен и уверен в себе.

Тот кулон или амулет, как назвала его сама ведьма, был у меня. На мой взгляд, было опасно отдавать его человеку, из которого только что якобы вытащили некую злую сущность и поместили внутрь него, но спор был бы бессмысленным. Вечерами я сидел, глядя на этот блестящий предмет, и мысли о том, как он устроен и почему эти пилюли повёрнуты именно так, жалили меня, как пчёлы, заставляя испытывать сильный дискомфорт.

Неделю спустя мы созвонились с Русланом. Он поздравил меня с исцелением и сказал, что я могу приходить на их собрания в любое время. После ведьминого ритуала мне как-то трудно было представить, что представляют из себя собрания сатанистов – они казались уравновешенными и не имеющими отношения к тёмным тайнам вселенной людьми, но друзей у меня теперь всё равно не было… Я поблагодарил его за оказанную помощь: если бы не он, я бы погиб, но прежде, чем положить трубку, набрался смелости и попросил о ещё одном одолжении.

– Слушай, я признателен, что ты выручил меня, притащил к той ведьме…

– Пожалуйста.

– Да. Та стерва, которая подселила в меня ту дрянь…

– Я понял. Когда?

– Да давай хоть сегодня. Хочется закончить с этим.

Мы встретились час спустя. Это был серый район Москвы, неподалёку от метро Отрадное. Через 15 минут мы с Русланом стояли у подъезда, где должна жила маленькая ведьма.

– Порядок? – спросил Руслан.

– Да.

Уверенность таяла так, как тает мороженое под экваториальным солнцем. И также, как в случае с мороженым, главной причиной таяния был внешний фактор. Я с ужасом почувствовал такое же воздействие, как и тогда – в момент, когда я целиком не принадлежал себе. Желание поговорить и наказать Акулину не могло уйти: слишком много я из-за неё пережил, но что-то заставляло меня повернуть назад.

Это чувство внутри расширялось, мир вокруг таял и разваливался. Я мотнул головой, чтобы стряхнуть оцепенение. Расплывшийся взгляд зацепил маленькую фигуру, возникшую на углу подъезда. Девочка, лет шести. Длинные кудри, тонкие ножки в белых колготках, школьная форма в зелёную клетку.

Почему-то во мне проснулось чувство, что я видел нечто подобное. Это как дежавю – когда не знаешь где и когда ты это видел, но абсолютно точно уверен, что это уже было.

Поза. Расставленные именно так ноги, застывшее туловище. То уродливое, жирное существо в гипнотическом сне стояло также.

Я поднял глаза.

Из глазниц девочки, уставившись в упор, смотрели мутные бельма.

Дзен-канал – https://dzen.ru/roman_sidorkin_official

Группа ВК – https://vk.com/ultarisi