Майка

Банальная, в общем-то, получилась история.

Была весна, месяц май. Запомнилось чувство теплоты, разливающееся в воздухе, проникающее через открытое окно в комнату; оно растворяло в своей юной свежести затхлую пыльность старого общежития. Плыл выходной день, и никуда не надо было спешить, а вчера была попойка, а сегодня лишь ленивое малоподвижное похмелье, когда мысль работает медленно, плавно, отрешённо, а не как обычно – рывками, агрессивно, с нервической обработкой содержания образов и слов, ожиданием действия и усталостью от понимания вынужденности этого действия.

В силу ли неспешной причинной инертности или лучистой мягкой погоды или чарующего вида нарождающейся бодрой зелени за окном, а может быть и всего вместе, мне было особенно хорошо и безмятежно в тот нарастающий день. Я расплющил своё тело в дырявом матерчатом кресле и вертел рукой полупустой широкий стакан, скребя гранями его дна по столу. Пиво – весёлая жидкость янтарного цвета – кидалось на стенки стакана, пузырилось, пробегая волной в зажатом стеклом объёме, и падало вниз, не имея сил преодолеть такой близкий, но всё же недоступный прозрачный край, и вырваться на волю.

Лёшка лежал на диване, курил и смотрел в окно, периодически складывая свои маленькие пухлые ручки с зажатой меж пальцев сигаретой на выдающемся своём животике.

– Всё замечательно, – Лёшка стряхнул пепел в пустой стакан, с блаженной улыбкой почесал себе пузо, затянутое в мятую фланелевую рубашку, и повторил, словно уверяя себя: – Всё замечательно.

– Совсем всё замечательно? – спросил я с ленивой безразличностью, прищурил глаз и посмотрел на солнце сквозь пузырящееся и бегающее по стенкам стакана пиво.

Лёшка не ответил, раздавил сигарету в стакане, растянулся на диване, закинув руки за голову, и так лежал некоторое время недвижимо.

– А ты знаешь, что Майка беременна? – вдруг совершенно неожиданно, словно походя открывая военную тайну, не то спросил, не то сообщил он.

Рука дёрнулась, пиво рванулось вверх, преодолев, наконец, стеклянные свои границы, и неаккуратной кляксой расплескалось на столе.

– Вчера сама сказала, – добавил Лёшка, разглядывая что-то за окном; повернулся ко мне лицом, он изменился, был сосредоточен и, мне показалось, расстроен. – Утром ко мне заходила за хлебом и сказала.

Я поставил стакан на стол, я молчал. Лёшка ещё раз почесал своё фланелевое пузо, хмыкнул что-то в нос и криво, уголком рта усмехнулся:

– А знаешь, кто отец?.. Юрыч отец, представляешь?

– Юрыч?.. – откликнулся я туповатым эхом.

– Да, представляешь, Ю-рыч, – разделяя звуки, раздражённо повторил он.

Определённо, Лёшка был чем-то обозлён.

– О чём они вообще думают? – бросил он в сторону. – Ни у него, ни у неё нет ни гроша за душой. И наркоши оба…

– Она тоже? – спросил я наивно.

Лёшка посмотрел на меня вполне так выразительно.

– Конечно!.. Раньше курила чуть ли не ежедневно.

– А месяц какой?

– Ты про что?

– Ну, беременность…

– Семь недель говорит.

– И что, продолжает курить?

А вот сейчас Лёшка мог и вспыхнуть, но мрачно лишь буркнул:

– А я почём знаю? Они оба ненормальные!

– А это точно?..

– Что точно?

– Ну, беременность…

Раздражение, бурлившее где-то в Лёшкиной голове и временно отступившее в его фланелевое пузо, вдруг снова рвануло к макушке.

– Ты что, не отошёл ещё от вчерашнего?

– Почему… Отошёл, – обиженно откликнулся я.

– А чего тупишь?

– Да, нет, всё понятно. – Я покивал головой для пущей убедительности и скинул себе в горло оставшиеся капли драгоценной янтарной жидкости.

– Ладно, пойду. – Лёшка шумно поднялся с продавленного, скрипящего дивана, вяло махнул рукой и вышел за дверь.

Я ещё посидел, повертел в руке пустой стакан, а потом посмотрел на календарь. «Может такое быть?» – спросил я себя и поскрёб подбородок. Сам себе с горечью и признался: «Может».

Стучать пришлось долго и громко, но Майка всё-таки открыла дверь своей комнаты. Вышла в халате, растрёпанная, сонная, но отчего-то счастливая, с обыкновенными своими смешливыми бесятами в глазах. Ох, любил я этих бесят в её глазах, любил и страшно боялся одновременно, потому что бесята эти не знали покоя и всегда были предвестниками озорства, а то и хуже…

– Заходи, заходи, – Майка неожиданно обрадовалась мне, улыбнулась и, схватив за руку, почти затянула в комнату.

«Пальцы всё-таки у неё короткие и толстоватые», – подумалось мне к чему-то, а вдогонку этой мысли как нежное и доброе оправдание полетела следующая: «Но милая она всё равно и смешная».

Я нелепо потоптался посреди комнаты, желая спросить её, но, не решаясь сделать это. Она о чём-то весело щебетала, походу старалась задёрнуть покрывалом неубранную постель, перекладывала подушки на кровати, а сердце моё всё учащало биение, неуверенность предательски росла, а я ждал момента, но понимал, что его, особого момента, не будет, и надо как-то выяснит всё быстро и безболезненно.

– Ты беременна? – оборвал я её пустое суетливое чирикание.

На секунду она замолчала, потом совершенно открыто и счастливо улыбнулась:

– Да.

Улыбка искренне радостная и откровенно бездумная – у большинства женщин она хорошо получается. Я чертыхнулся про себя, но надо было копать дальше, очень не хотелось оставлять это сомнительное удовольствие на потом.

– А кто отец?

Ответ был на удивление скор.

– Не знаю. – И всё та же безалаберная улыбочка на губах.

– А Лёшка сказал мне, что Юрыч… – Со стороны, вероятно, это было похоже на надежду. Но последовало молниеносное откровение, отрезавшее все пути отступления:

– Я соврала ему.

– Так ты не знаешь, кто отец… – Я пытался собраться с мыслями. – То есть, как это не знаешь? – скользнуло запоздалое удивление.

– Ну-у, у меня два варианта, – пожала она плечами. – И один из них ты.

Один из двух. Половина. Пятьдесят процентов. С твоим-то везением, ты попал, парень… И как-то сразу безответственно взгрустнулось, в голове чередой пронеслись самые грубые и нелестные выражения, которые обращены были и к себе, и к ней, но всё больше к ситуации. Моё лицо, вероятно, вытянулось и вмиг приобрело то деревянное нелепое выражение задумчивости и тревоги, которое всегда так сильно забавляло Майку. Майка громко рассмеялась.

– Не нервничай ты так, – по-дружески похлопала она меня по плечу. – Я уже давно бросила курить и пить. Всё будет хорошо. Я рожу красивую, умную, здоровую девочку… Мне почему-то кажется, что это будет девочка.

Фантасмагория, чистой воды фантасмагория! Совершенно не так представлял я в минуты мечтательной нежности к себе любимому этот вот момент обретения нового статуса будущего папы. Я надеялся, будут любовь, радость, цветы, счастливая и верная жена, а тут… Смешливое лицо с весенними конопушками девушки-студентки, не утруждающей себя моногамией или хотя бы определённой разборчивостью, и состязательная неопределённость в установлении «папашества».

– Но ты не рад за меня? – Милое озорное личико обиженно надуло губки.

Замечательный вопрос! Ну что тут скажешь? Мысленные ответы стали кардинально отличаться от ответов озвученных – ведь передо мной стояла будущая мама, возможно, моего ребёнка, а обычно не советуют нервировать беременную женщину.

– Ра-ад, конечно. – От волнения, злости и страха я даже стал немного заикаться. – А кто второй?

– Не скажу. – И опять улыбочка игривая.

Если это обыкновенное кокетство, и если внутри неё есть что-то уже и моё, то у моего ребёнка будет безмозглая маменька, подумалось некстати.

– Юрыч?

– Да, нет, что ты, – махнула она рукой. – Его же не было тогда. Он уезжал, не помнишь что ль?

Да, он уезжал. Это я вспомнил. Тогда кто же у меня конкурент на почётное звание отца?

– Не скажу, – прозвучал повторно ответ на мой ещё не заданный повторно вопрос.

Я по опыту знал, что Майка девка упрямая, и продолжение допроса к результату не привело бы. На всякий случай она уверенно – получилось так красиво-обиженно и отстранённо-горделиво! – заявила:

– В любом случае это тебя ни к чему не обязывает, но от ребёнка я отказываться не собираюсь.

Вот тут я уже не выдержал.

– Дура ты! – не очень-то осмотрительно бросил я в сердцах и вышел из комнаты, для порядка хлопнув дверью.

В коридоре я постоял, нервно переваливаясь с ноги на ногу. Надо было что-то решить, что-то важное и прямо сейчас, не откладывая на потом, но не мог… Эмоции, меня душили эмоции. Вот две минуты назад я был спокоен, вероятно, пытался осознать смысл услышанного, а теперь до меня, наконец, всё это дошло! Я отец?! Эта мысль прыгала и бренчала в моей черепной коробке, и я боялся её озвучить, так дико и чудовищна было даже думать об этом, а произнести вслух – просто невозможно. Надо было отступить, отвлечься, а потом вернуться и ещё раз всё взвесить и спокойно обдумать. За душевным порядком я отправился к палатке – выпить пива.

В кармане нелепо сложенные вчетверо нашлись две мятые бумажки с сине-зелёным Ярославлем – это было всё, что осталось от зарплаты. Мимоходом я подумал, что предстоящая неделя до следующей зарплаты будут очень экономной. В секунду перед окошком палатки одна из сине-зелёных бумажек превратилась в ворох бумажек другого цвета размером поменьше и номиналом пониже, а в руках появилась бутылка пива. Усевшись на скамейке под деревом, я стал размышлять, периодически поднося к губам холодное стеклянное горлышко бутылки и высасывая из неё успокаивающую жидкость.

Как только алкоголь начал растекаться по организму, трезвость мысли стала постепенно возвращаться ко мне. Что делать, если ребёнок в Майкином животике действительно мой? Если ты не сволочь, ты должен его признать, говорил я себе, а если ещё и претендуешь на звание приличного человека, то должен к тому же взять в жёны эту конопатую дурочку или, по крайней мере, попытаться обеспечить её поддержкой и всем необходимым. Это долг мужчины… Боже, кто придумал этот долг?! Ведь нет и не может быть никакого долга в природе! Брось мучиться, никто никому ничего не должен, упорно успокаивала своего хозяина беспечность, так получилось. Да, так получилось, но получилось, почему-то, именно с тобой, парировал здравый неугомонный рассудок, пытавшийся всё приземлить и найти логичный выход из нелогичной ситуации. Страх, сейчас мною двигал только страх, страх перед будущим, а точнее, страх отсутствия этого самого будущего, которое из рисовавшейся мне мечтательной идиллии превратилось во вполне осязаемый кошмар. Впрочем, это обыкновение и норма, когда мечта кардинально расходится с прозой жизни; будь она неладна эта самая реальность, что так пошло поступает с лучшим, что может быть в этом мире, с Мечтой! И как это глупо всегда происходит…

Пустая бутылка нырнула в траву, оставив на всеобщее обозрение только свой безобразный татуированный надписью коричневый зад.

Надо включить рассудок, поучал себя я, но вдруг проснувшаяся логичность лишь укоряла меня, давая понять, что "думать" надо было раньше! Спорить с этим было бесполезно, но что делать сейчас? А сейчас от моего решения слишком много зависело, и чем разумнее будет решение, тем лучше. А кто сказал, что разумное решение лучше?.. Я вернулся к палатке, и скоро рядом со стеклянным коричневым задом, брякнув, аккуратно примостился зелёный. После третьей бутылки я всё для себя решил. Пусть она выбирает, верю ей на слово, если моё (забавно, но как иначе Это пока неопределённое ещё назовёшь?) – женюсь. При прочем равном, Майка не есть хороший вариант, а как раз совсем наоборот, ныл придавленный моей пьяной решимостью разум. Курит травку, блудлива, слишком самоуверенна и упряма, и к тому же,– не сочтём это за гадливую меркантильность – пуста материально. Для объективности подкинем немного позитива. Есть что-нибудь привлекательное в будущей мамаше? Она мила, жизнелюбива, у неё решительный напористый характер, чёткий и хитрый ум… А потом всё должно измениться, ведь она станет матерью. Дай Бог, это убьёт в ней избыточную влюбчивость и тягу к куреву. Впрочем, женщины не меняются, они маскируются, иногда о-очень хорошо. Надеюсь, её маскировка будет самой лучшей из возможных. В конце концов, это опыт, решил я и, пошатываясь, встал со скамейки, а мой ребёнок без отца жить не будет. Это Судьба, ей надо подчиниться… Вот только знать, кто этот второй.

Я возвращался, когда уже стало темнеть. Шёл не спеша по аллее, иногда поднимал голову и смотрел на безоблачное сумеречное небо. А вокруг липким дурманом нарождалась зелень деревьев, она была так красива в своей первозданной активности, так притягательна в этот тихий тёплый майский вечер. Для меня всё вдруг поменялось, страхи, пусть на время, но ушли, я был практически счастлив. Жизнь была в тот момент так прекрасна…Ведь до осени ещё так далеко!

– Привет, – прошуршало сбоку гортанное.

Я остановился, немного разгорячённый пивом, погодой, природой и своими переживаниями, и потому совсем не готовый к этому глухому «привету».

– Привет, – эхом ответил я, с туповатой улыбкой рассматривая трёхголовую тень под деревом.

Мою отрешённо-счастливую улыбку кривым зеркалом спародировала хитроватая усмешка, обнажившая крепкие белые зубы.

– Не узнал?

Нет, почему же, теперь узнал. Это был Муса, который жил в соседней, напротив от моей, комнате. А с ним ещё двое, мне неизвестных. Говорили, что Муса опасен, и с ним лучше не иметь никаких дел, но я его знал уже полгода, и отношения с ним у меня были вполне добрососедские, даже хорошие… А ещё я помнил, что лиса не режет кур там, где живёт.

– Я тебе завтра отдам, – тихо говорил Муса, растягивая слова.

– Что? – не сразу вспомнил я.

Стеклянные, с набухшими красными капиллярами глаза Мусы нехорошо блестели. Алкоголь он не пил. Накурился что ли?

– Я у тебя брал тысячу рублей. – Муса горделиво повёл плечом, небрежно бросил: – Завтра пять отдам.

– Нет, нет, – замотал я головой. – Только тысячу. – Я продолжал открыто улыбаться, мне было совсем не до Мусы, денег и его долга.

В Мусе заполыхал внутренний злой огонёк – я это видел, и даже своим расслабленным рассудком понимал, что огонёк этот разжёг я, но совсем не понимал, чем я мог это спровоцировать.

– Ты мне не веришь? Ты меня, что, презираешь? – почти шептал Муса и бурил меня своим отяжелевшим взглядом; и чем тише становился его голос, тем он был страшнее и гортаннее.

Стае волков хватает одного малозаметного сигнала: —кивка, взгляда, звука, – чтобы охота началась. Так оно и случилось. В этом не виноват был никто, в этом виноват был волчий инстинкт и моя неосторожность случайной жертвы. Только и всего.

Одна из теней, маленькая и гибкая, скользнула вперёд. Мой бок зажёгся резкой болью, я пошатнулся от неожиданности и опустился на колени.

Муса зашипел по-змеиному, взмахнул рукой, его ожесточение брызнуло гневом.

– Султан, ты идиот! Зачем?!

Потом прозвучало отрывистое и резкое слово, которое я не понял, и тени растаяли, словно всё это было видением. А я стоял на коленях, пошатываясь, держался за бок и боялся отпустить руку. Ладонь быстро стала мокрой и горячей, кровь струилась меж пальцев, текла вниз, пачкала джинсы, её становилось всё больше и больше. «Нож, да, точно, нож, – думал я почти безучастно. – Ничего, мелочи, доберусь до дома и, всё решится. Всё будет хорошо».

Я встал, но моё колено словно подломилось усталостью, я вскрикнул от боли и упал на бок, в траву. Боль взвыла, а потом тупым нытьём растеклась по телу. Голова закружилась, слабость размягчила мышцы, сырая земля дыхнула холодом – теплота мая была очень обманчива. «Ничего, ничего, – повторял я, кусал сухие губы и выплёвывал кусочки травы и грязи. – Сейчас полежу немного и встану, обязательно встану».

Сзади, по дорожке прошёл человек, он меня даже не заметил. Я всё лежал, я слабел, кровь пачкала молодую траву, её словно родную принимала лишь земля. Я всё лежал на боку, я смотрел перед собой: высокая травинка делила мой мир пополам, на «до» и «после»…

Гулко, шустро процокали каблучки, рядом с ними зашаркал широкий шаг мужских ботинок. Я мог ещё крикнуть, из последних своих сил позвать на помощь, но не хотел. Я всё сделаю сам, я был молод, упрям и глуп.

– Смотри, пьяный валяется, – хихикнул радостный и громкий девичий голосок; так же радостно он, этот голосок, вероятно, реагировал на обезьянок в зоопарке.

– Во, нажрался, – не без злорадства добавил юношеский басок.

Цоканье и шарканье, щебеча, дружно удалились. Я опять был один. Надо было попробовать ещё раз. Никаких лишний движений, осторожно, осторожно и ещё раз очень осторожно… Я медленно поднялся. Вот она дорожка, вон здание темнеет, вон проходная. Шаг мягкий, почти невесомый, за ним второй… Боль бьёт меня, разламывает пополам, внутри что-то рвётся…

Я очнулся только для того, чтобы попрощаться с этим миром. И этот мир прощался со мной последними своими образами. Машину скорой помощи качало, дёргало, снаружи шумела улица, я лежал на спине, было спокойно, я видел перед собой усталые пустые глаза врача, его хмурый лоб и маленькую каплю пота на этом напряжённом морщинистом лбу. Врач был очень серьёзен, он молчал и смотрел, мне захотелось его ободрить, я даже улыбнулся.

Меня не довезли до больницы. Я умер в машине.

Если вы считаете, что после ничего не бывает, вы ошибаетесь. Но об этом я говорить не хочу, а лучше закончу рассказ.

Юрыч бесследно исчез на просторах большой страны, Майка вышла замуж за Лёшку, стала прилежной и ревнивой женой. Оказалось, Лёшка и был тем вторым. Через тридцать три недели Майка родила здорового ребёнка, девочку. Девочка так радостно кричала, что даже я слышал её в тот зимний снежный день. Назвали её в честь меня Сашей. И она была всё-таки моей дочерью, хотя Лёшка не без помощи рыжей бестии Майки много лет был уверен в обратном. Даже и не знаю, к кому из нас Судьба оказалась более благосклонной. Я опять улыбался, теперь свысока. Всё-таки приятно быть первым, а не вторым.

Ну, вот и всё, полечу, займусь делами. И если вы считаете, что тут не бывает дел, то вы опять ошибаетесь.

Телефон

– У меня украли телефон, – громко объявил сын, когда следователь Петров, встав утром с большого похмелья, весь в растрёпанных чувствах, доковылял до кухни.

Петров не сразу понял.

– Что-о? – прохрипел он, потом насупился; брови взметнулись вверх и столкнулись, бледно-землистый лоб пополз длинными морщинами; смысл сказанного тихо залез в его ухо, поскрёбся и, наконец, проникнув в гудящую черепную коробку, забренчал там отвлекающим шумом бессмысленной информации.

Петров молча налил полный стакан воды, с жадностью осушил его, налил второй и залпом выпил. Стало легче, сухая горечь отступила от горла, вчерашняя алкогольная муть чуть осела. Шестерёнки сознания, скрепя и подёргиваясь, медленно начали движение. Петров стоял на кухне в одних трусах и майке, тёр пальцами нывшую от избытка молочной кислоты спину и смотрел на сидящего за столом сына. Сын пил чай и медленно жевал бутерброд с колбасой.

– Так что с телефоном?.. – похлопав осоловевшими глазами, отрывисто спросил Петров, снова налил и выпил стакан воды.

– Его украли.

– Да?.. – Удивление было не совсем искренним. – Жаль. – Сожаление тоже трудно было назвать вполне искренним.

Помолчали.

– Ты найдёшь его?

– Кого? – не понял Петров, нечаянно потеряв нить разговора с сыном.

– Не кого, а что. Телефон.

– Новый купим… Симку заблокировал?

– Да, но мне нужен мой телефон.

– Брось… У тебя был старый телефон. Я куплю тебе новый… Какие сейчас из смартфонов новые и модные?

– Я знаю тех, кто его украл, – упрямствовал отпрыск.

Петров хмурым стеклянным взглядом уставился на сына.

– И кто же это?

– Кавказцы из соседнего двора.

Петров поскрёб гудящий чугунный лоб. Он устал, ему не хотелось ни о чём думать, и ни о чём говорить. Но всё-таки он решил выслушать сына и сел на стул напротив.

– Итак, что же произошло?

Сын покраснел и шумно выдохнул.

– Их было трое. Они обступили меня и потребовали отдать телефон… Я испугался и отдал.

– И отдал, – кивнув, задумчиво повторил Петров и прошёлся ладонью по небритому подбородку. – И ты теперь хочешь, чтобы я их арестовал за плохенький, почти неработающий старый телефон, который ты так просто, испугавшись, взял и отдал?.. Ты этого хочешь? – голос Петрова потяжелел, в пустых глазах мелькнуло раздражение.

– Я хочу, чтобы ты помог мне вернуть мой телефон, – настаивал сын.

– Я не вижу смысла… – начал Петров.

– Этот телефон мне подарила мама! – вдруг громко вскрикнул сын.

Петров постучал пальцами по столу, посмотрел в сторону.

Пять лет уже прошло… Нет, тогда был апрель, сейчас октябрь. Получается, четыре года и восемь месяцев… Именно столько времени прошло после гибели жены Петрова. Случайная незначительная авария, никто не пострадал, лишь она была не пристёгнута и ударилась головой о лобовое стекло. Врачи сказали: сотрясение мозга, скоро пройдёт… Но не прошло, стало хуже, а потом лопнул какой-то сосудик, и она умерла. Всё было так быстро и так непонятно, так ужасно и так просто одновременно… Жизнь семьи сломалась, её Вселенная погасла. Сын очень любил мать, он переживал её потерю сильнее и глубже Петрова. Впрочем, что значит «переживал»? Она так и осталась для него самым дорогим и родным человеком, он и сейчас переживает её гибель, может даже сильнее, чем раньше. И, вспоминая, винит отца, всякий раз больно и беспощадно коля его своим холодным и злым взглядом. Ведь именно тот тогда был за рулём… Но прошло время – четыре года и восемь месяцев. Надо жить дальше, прошлое не должно тянуть тебя назад, не должно мешать… По крайней мере, так думал следователь Петров.

И он принял решение.

– Я куплю тебе новый телефон, – твёрдо заявил Петров.

– Но мне нужен мой телефон, – упорствовал сын.

– Я куплю тебе новый телефон, – повторил Петров, и стало понятно, что это его последнее слово.

Бросив недоеденный бутерброд, сын быстро встал из-за стола и выбежал из кухни – он торопился в институт.

Полное, водянистое после вчерашней пьянки лицо Хохлова с маленькими острыми хихикающими глазками и широкой плотоядной улыбкой было похоже на большой, рыхлый круг сыра. Его голос шелестел по-барски – со смешливым довольством и снисходительностью.

– Ну, как ты вчера?.. – И ещё тише: – Как девчонки? Ничего? Как эта твоя пегая?.. Как её звали-то? Забыл. – Улыбка доползла до ушей, пухленькие пальчики поболтались в воздухе, пощёлкали друг о друга, потом соединились в ладошку и по-приятельски снисходительно потрепали Петрова по плечу.

Петров что-то прошипел неопределённое в ответ, поморщился и уселся за свой стол в кабинете.

– А я пришёл домой из сауны в четыре утра, с женой поругался, кричала жуть как. Истеричка… Детей разбудила, едва мне рожу не расцарапала, – вещал устало, на удивление равнодушно и монотонно Хохлов, потом вздохнул и сказал глубокомысленно: – Вот тебе хорошо, ты холостой…

– Заткнись, идиот! – не сдержавшись, с глухой яростью швырнул в ответ Петров.

Хитренькие глазки Хохлова округлились, в них мелькнуло нечто вроде изумления, он сразу замолк, но как человек не только недалёкий, но и незлобивый, минут через десять он уже забыл об этой обидной вспышке гнева у товарища, так и не поняв её причин.

Петров вытащил из своего сейфа несколько папок с уголовными делами и водрузил их стопочкой на столе. Некоторое время он сидел неподвижно, бесцельно созерцая пухлые картонные папки, которые даже не открыл, затем стал смотреть в окно, где порывистый осенний ветер крутил и дёргал уже почти голые ветки тополя. Конец октября, ещё чуть-чуть и должна прийти зима со спасительным первым белым снегом… Но пока всё тускло, мутно, уныло. Холодный, продуваемый северными ветрами город плавал в грязи и серости.

Вдруг Петров вспомнил вчерашнюю проститутку, с которой был в сауне. Пегая?.. Хм. Почему Хохлов назвал её Пегой?.. Ах, да. Необычные, крашеные в седую белизну волосы, чёрные густые брови и длинные ресницы. Странное сочетание, и сама она была странная. Как же её звали? Ведь говорила же… Петров покопался в своей памяти, но нет, он совершенно не помнил, как её звали. Что ж, пусть навсегда останется Пегой.

Сонная усталость растекалась по телу, где-то справа сопел и бубнил по телефону Хохлов, а Петров не мог оторваться от скучной и пасмурной, но отчего-то такой завораживающей уличной картинки. Полдня Петров сидел и смотрел в окно, опустив свои худые кулаки на столешницу. Он ни чём особо не думал и ничего особо не делал, сидел неподвижно, молчал и смотрел в окно. Ни говорить, ни даже глядеть в сторону коллег ему не хотелось. Лишь в голове, чередуясь в навязчивой бестолковости, всплывали образы Пегой и сына: бесхитростная глуповатая улыбка первой и жгучий, ненавидящий взгляд второго. Почему-то именно перед ними сегодня Петров чувствовал себя виноватым.

Вечером пришлось выехать по срочному делу – во дворе соседнего с петровским дома случилось убийство.

Молодой кавказец лежал в тёмном переходе под аркой, запрокинув голову и подняв вверх острый подбородок.

– Ловко его тут положили, – сказал Хохлов.

– Всего один выстрел, – утвердительно кивая головой, добавил эксперт. – В грудь.

Петров наклонился, внимательно рассмотрел мертвеца, борясь с непонятным желанием подвинуть поближе к корпусу тела широко раскинутые в сторону руки убитого.

– Из чего стреляли? – спросил Петров.

– Девяточка, точно… Девять миллиметров, – ответил эксперт. – Похоже, из макарова, может, настоящего, а может, и переделанного.

– И кто такой?

– Студент. – Хохлов помахал студенческим билетом, осклабился. – Султаном зовут… То есть звали.

– Все они студенты… – недовольно проворчал эксперт, сидя на корточках и с фонарём сантиметр за сантиметром подробно исследуя тротуар. – А вот и гильза! – радостно объявил он. – Один выстрел, одна гильза… Хороший стрелок, но не аккуратный. Не позаботился даже подобрать за собой.

– Стрелок? – спросил Петров. – Один?

– Один, – заявил эксперт.

– Уверен?

– Абсолютно.

– Оружие нашли?

– Нет пока.

Петров отошёл в сторону. Было зябко, он застегнул поплотнее куртку, поправил шарф и запихал холодные руки в карманы.

– Свидетели есть?

– Не-ет, – протянул Хохлов, борясь с зевотой. – Выстрелы слышала одна бабка, но никто никого не видел.

Следователи поспешили быстрее всё оформить – усилившийся промозглый ветер со свистом продувал арку, пробирая насквозь.

Вернувшись в отделение, Петров первым делом заглянул в сейф и не нашёл там того, что надеялся найти.

– Я вчера с пистолетом был? – спросил он у Хохлова.

Тот нахмурился.

– Нет, кажется.

– Так «нет» или «кажется»?

Хохлов нахмурился ещё больше, видимо, пытаясь вспомнить.

– Нет, нет, не было… А вообще что-то я не помню… Потерял что ль? – с искренним сочувствием поинтересовался Хохлов.

– Дома, вероятно, оставил, – махнул рукой Петров.

Его надежда ещё не была окончательно разрушена.

Домой Петров вернулся уже далеко за полночь. Сын спал в своей комнате. Для начала Петров тщательно осмотрел прихожую, потом кинулся в свою комнату. Стол, комод, второй комод, шкаф, диван, тумбочки… Петров обыскал комнату один раз, второй, третий, потом вытащил припрятанную давно и далеко пачку сигарет, сел в кресло и закурил. Он не курил уже больше года, но сейчас ему обязательно надо было выкурить сигарету.

В коридоре прошлёпали тапки. В комнату заглянул заспанный, щурящийся на свет сын.

– Не видел мой пистолет? – спросил Петров, нервно пустив из носа клубы дыма.

– Нет, – сказал сын и исчез в темноте коридора.

Бледный лицом, с серыми мешками под глазами, подполковник Буянов, часто оправдывавший свою фамилию резкими взрывами эмоций, не матерился и не кричал, как обычно бывало, когда он вызывал Петрова на ковёр и распекал его. Он выглядел уставшим, был молчалив и сосредоточен. И это было хуже всего. Петров наверняка знал теперь, что случилось что-то серьёзное. Он видел, что Буянов был зол, и в не меньшей степени озадачен и огорчён чем-то. Буянов, казалось, обдумывал, решал для себя что-то важное, прекрасно осознавая, что должен сделать сейчас нелёгкий выбор.

– Ты это… – Буянов шумно попыхтел и повелительно махнул рукой в сторону стула, – присядь.

Петров сел.

– Потерял, значит, пистолет-то, – сказал Буянов и укоризненно покачал головой.

И это был не вопрос, а, скорее, констатация некого непреложного и печального факта, произнесённого с начальственным упрёком: мол, что ж ты, подставляешь-то меня, дрянь такая!

– Уже и до вас слухи дошли, Семён Сергеич. Но…

– Слухи, говоришь?

Подполковник повернул голову, кольнув Петрова злым прищуренным взглядом, потом вытащил из ящика стола пистолет в полиэтиленовом пакете и с громким стуком швырнул его на стол.

– Вот он, твой пистолет! – сказал Буянов. – И знаешь, где его нашли?

Петров молчал. Какая ж теперь разница, где нашли… Валялся в мусорном баке, лежал на тротуаре, был спрятан в водосточной трубе. Это не имело никакого значения. Теперь имело значение совершенно иное…

– В мусорном баке его нашли, – сказал Буянов. – Совсем недалеко от твоего дома… А знаешь, что ещё интересно?

Петров, конечно же, знал, но продолжал молчать. Он думал сейчас о главном.

– Вот из этого пистолета… Из твоего пистолета, – уточнил Буянов и ткнул в оружие пальцем, – вчера убили молодого парня, студента.

Буянов встал, тяжело сопя, прошёлся вокруг стола. Он подошёл к Петрову совсем близко.

– Может, объяснишь, Володя?

Надо было объяснить! И чем ближе это объяснение будет к правде, тем лучше, понимал Петров.

– Я потерял свой пистолет, – сказал он.

– Когда?

– Вчера обнаружил, что потерял… То есть позавчера он был, я помню, а вчера…

– Так-так, – пробормотал Буянов, поглаживая затылок, – так-так… – Отошёл, вернулся, наклонился над сидящим Петровым и прошептал в ухо: – А это не ты часом его шлёпнул? А, Володя?

В вопросе было сомнение, но какое-то совсем слабое, формальное, словно, для порядку.

– Нет, это не я, – ответил Петров поспешно и категорично.

– Ну, да, ты ж здесь, на месте, был. Алиби, однако…

Буянов вдруг громко хмыкнул, потом выпалил с жаром, словно подсказывая правильное решение:

– Шлюхи, небось, стащили?!.. А, Володь? Стащили и шлёпнули того хача… А?

Петров опустил голову.

– Ну, точно, шлюхи! – окончательно решил Буянов, найдя по собственному мнению, красивую, удобную и, главное, очень правдоподобную версию; озабоченность ситуацией сменилась нравоучительным пафосом. – Говорил я тебе, дураку, завязывай с этими саунами, с путанами, с этим всем, понимаешь… Видишь, что получилось-то? Ты слышишь меня?!

– Да, да, – виновато откликнулся Петров, не поднимая головы, но активно ею качая.

Буянов прошёлся ещё по кабинету, посгибал пальцы, пощёлкал ими, схватив одной рукой другую за запястье.

– Ну, вот что, – постановил он. – Сейчас же отправляйся к Василичу… Знаешь Василича, начальника Н-ского отдела?.. Прекрасно. Напишешь заявление о пропаже оружия задним числом. Там у них в журнальчике регистрации всегда найдётся для своих пропущенное местечко. Дуй прямо сейчас! – Буянов ободряюще хлопнул по плечу. – Василичу я позвоню, – и на прощание добавил тихо, почти шепнув в ухо: – Аккуратнее с Хохловым, у него завязки какие-то с кавказцами, может с лёгкостью тебя слить.

С Пегой Петров снова встретился спустя пару дней – на очной ставке. Те же короткие белые волосы и чёрные брови, терпкий запах духов, сразу ожививший воспоминания пьяной ночи, и большие испуганные глаза, с нескрываемым опасением и изумлением оглядывавшие всё вокруг. Она сидела на стуле, вся сжавшись, кусала ногти и совсем не понимала, что от неё хотят обступившие её полицейские. Когда в комнату вошёл Петров, в глазах Пегой мелькнуло нечто вроде надежды, но скоро надежда потухла.

– Узнаёте гражданку? – коротко спросил следователь Петрова.

– Да.

– Кто это?

– Её зовут… Её зовут… – Петров ожидаемо запнулся, следователь сурово посмотрел на него. – Я не помню, как её зовут, возможно, она и не назвала своё имя во время нашей встречи… Для себя я назвал её Пегой.

Больше всех своему прозвищу удивилась сама Пегая.

– При каких обстоятельствах вы познакомились с этой гражданкой? – спросил следователь.

– У нас были интимные отношения.

– За деньги?

– Ну, не даром, в общем.

– Свидетели вашего знакомства имеются?

– Да.

– И они могут это подтвердить?

– Да.

– Скажите, пожалуйста, а на свидание с гражданкой вы пришли со своим служебным пистолетом?

– Да, он был при мне.

– Вы это хорошо помните?

– Я уверен в этом абсолютно.

– Расскажите, что случилось потом.

– Потом, уже наутро, спустя некоторое время после расставания с этой девушкой я обнаружил, что пистолет пропал.

– Много времени прошло?

– Часа два.

– Вы пытались найти пистолет?

– Да. Но я его не нашёл.

– А саму гражданку вы нашли?

– Нет.

– Вы могли просто потерять пистолет?

– Нет, это исключено.

– То есть вы утверждаете, что именно сидящая здесь гражданка украла у вас пистолет?

Петров пожал плечами.

– Выходит, что так.

Потом следователь опрашивал Пегую. Она признавала, что встречалась с Петровым, но категорически отрицала даже саму возможность кражи у него пистолета. «Не крала я пистолета. Не было у него пистолета, не могла я его украсть», – твердила она, опустив голову.

Петров видел её глаза.

Пегой овладело нечто вроде упрямства отчаяния. Она сопротивлялась, как могла, она поняла, что её решили сделать крайней в каком-то подлом деле. Когда Пегая это окончательно осознала, она внутренне собралась, превратившись в ощетинившегося ежа, готового к борьбе с несправедливостью. Но Петров уже не увидел этой борьбы одинокой женщины, волею злой судьбы обречённой на поражение – он вышел из кабинета. Стоя уже спиной в дверях, он услышал угрожающий вопрос следователя:

– Ну, что, гражданка Петрова, будем мы сознаваться в краже оружия или будем усугублять свою вину?

«Петрова?» – успел удивиться следователь Петров.

Дверь кабинета, резко щёлкнув замком, закрылась.

Октябрьская ночь наступает рано. Город, на несколько часов вырвавшись в серый облачный день, вновь опускается в темноту. И эту грязную мокрую темноту разряжают лишь разноцветные электрические огни фонарей и рекламы.

Сын был дома. Он сидел в своей комнате перед компьютером и играл в нечто стреляющее и ревущеее, сидя неподвижно, каменным изваянием. Петров, не скинув куртки, зашёл в комнату, сел на стул в углу, сын не повернулся, но Петров чувствовал напряжение в его спине. Некоторое время Петров сидел молча, наблюдая за мелькающей, дёргающейся картинкой монитора, в которой он совершенно ничего не видел и не понимал, потом спросил:

– Ты ел?

– Да. – Сын не обернулся, инстинктивно наклонил голову, не отрываясь от экрана.

– Там котлеты были…

– Да, я ел, – повторил сын и вдруг прибавил со странной и совершенно непривычной для себя заботой об отце: – Я тебе тоже оставил… И салат сделал. В холодильнике. – Голос его сделался мягким, виноватым.

– Спасибо, – откликнулся Петров. – Что в институте?

– Всё нормально.

– Может, съездим куда-нибудь на ноябрьские?

Картинка монитора застыла, момент вырвал какой-то большой и злой красный глаз. Поставив игру на паузу, сын повернул голову, изумленно уставившись на отца.

– Куда?

– Ну, не знаю, куда хочешь, – пожал плечами Петров. – Нам, думаю, надо отдохнуть от всего… В Таиланде сейчас тепло?

– Там всегда тепло.

– А сезон дождей?.. Там же бывают сезоны дождей?

– Не знаю, наверное.

Петров улыбнулся.

– Ну, если будут идти дожди, будем сидеть под навесом, смотреть на серое небо и дышать соленым морским воздухом. Как тебе? – он стукнул ладонью по колену, не услышав ответа, и встал. – Решено. Завтра же куплю путевки в Таиланд… – На минуту замялся, – Слушай, я хотел тебя спросить… – посмотрел на сына, их взгляды встретились, и всё, в общем-то, стало понятно. – Впрочем, нет, теперь вопросов нет, – сказал Петров и вышел.

Утром выпал снег. Белым лёгким покрывалом он постарался прикрыть грязь поздней московской осени, но грязь не сдавалась, медленно, но верно, всасывая в себя белый цвет наступающей зимы.

Петров стоял у окна и пил кофе. В одной руке он держал кружку, в другой – старенький потрёпанный смартфон сына. Тот самый – мамин подарок… Сегодня утром Петров обнаружил его в комнате спящего сына, на полке. Петров внимательно осмотрел его заношенный, поцарапанный во многих местах корпус и погладил большим пальцем, как старую и драгоценную вещь, потом аккуратно положил на кухонный стол.

Глоток обжигающего крепкого кофе, потом ещё один. Пора на работу… Отставляя в сторону чашку, Петров заметил во дворе старенькую ауди, которую он видел около своего дома впервые. Он не знал, почему обратил внимание на эту машину. В ауди, разрезавшей утренние сумерки светом фар, явно сидел водитель. Петров не мог его видеть, но был почему-то уверен, что тот кого-то ждет, готовый в любой момент резко рвануться с места. Петрову казалось, что, скрытый лобовым стеклом, водитель волновался, и какое-то непонятное напряжение, так сильно контрастировавшее с легким спокойствием утра, читалось в этой странной машине, на крыше и капоте которой не было белого снега… Или это просто казалось? Петров накинул куртку, замотал вокруг шеи шарф, взял ключи и портфель, и вышел.

Площадка перед квартирой была пуста. Он всё ещё думал о машине, топчась на месте и ожидая вызванного лифта. Тот, шумя, медленно подъехал. Петров спустился вниз и сделал два шага из распахнувшейся двери лифта.

Дальше всё произошло очень быстро и в тоже время разложилось в памяти чёткой и ясной последовательностью действий. Хлопок выстрела сзади, совсем негромкий. Пуля чиркнула стену где-то впереди, свинцом вырвав штукатурку. Петров автоматически пригнулся и бросился в сторону, успев разглядеть движущуюся в углу тень. Еще хлопок. Вторая пуля с громким звоном пробила стекло двери подъезда. Третьего выстрела допустить было нельзя. Петров ринулся в угол, где прятался стрелявший. Схватив за руку, он смог резким ударом повалить того на пол. Пистолет с металлическим лязгом отлетел в сторону, а на ступеньки спиной упал молодой парень, кавказец. Схватившись за грудь, он сипел и судорожно хватал ртом воздух. Он задыхался. Его правая рука, трясясь, скользнула в карман куртки и вытащила маленький баллончик. Дрожащими руками кавказец не смог удержать баллончик, тот вырвался и неторопливо скатился вниз по ступеням. «Астматик?» – удивился Петров. Парень попытался встать, поднимая вверх руку и словно прося пощады и помощи, но сильный свистящий всхлип остановил его и опрокинул на бок. Он страшно захрипел, мучаясь удушьем.

Петров хотел было поднять упавший на пол баллончик, но вдруг вспомнил старый смартфон, лежащий на столе в кухни, и остался стоять недвижимым. Он ждал и смотрел, как умирает человек. И только когда парень окончательно затих, достал свой мобильный и набрал нужный номер…

А через пару недель Петров с сыном уже отдыхали в Таиланде, оставив на время укутавшуюся в белоснежные одежды зимнюю холодную Москву.

И больше никогда в жизни они не обсуждали судьбу того злосчастного телефона.

Точка

Писатель перед последним своим творческим броском в привычной последовательности сделал следующее: подёргал ногой, почесал локоть, поскрёб свой жирный лоснящийся нос, выпятил вперёд нижнюю губу и дурашливо попытался скосить на неё взгляд, поковырял в носу, тяжело встал, погладил кулаком поясницу, прошёлся по кабинету, сцепил руки за спиной, постоял у книжного шкафа, несколько раз скользнул взглядом по корешкам книг, пытаясь не прочитать то, что на них написано, а найти приятный взору цвет, и в итоге, так и не найдя нужный цвет, резко опустился на стул, а потом, забыв обо всём, ничего не видя, ничего не слыша, минуты три что-то быстро и дёргано писал, при этом кончиком языка упоительно поглаживал правый уголок своих сухих губ и непроизвольно склонял голову то в одну, то в другую сторону.

Наконец он закончил писать и поставил Точку, маленькую и почти незаметную, но твёрдую точку в конце предложения, а потом обвёл её кривым неровным овалом. Писатель отстранился и ещё раз оглядел листок печатного текста, испещрённого корявыми синими пометками, слитыми узкими строчками в малочитаемые слова и предложения. Это была последняя страница его романа в последней его редакции с последними его правками… Всё? Писатель посмотрел на лежавшую рядом аккуратную стопку листов. Всё, последний… Листок, бережно несомый двумя пальцами, плавно опустился на своих собратьев, чуть помятых, истыканных стандартными символами чёрной краски и замаранных синими чернилами шариковой ручки. Ладонь ласково разгладила листы, превратившиеся из некогда девственной, белоснежной бумажной массы в хранилище мыслей, переживаний и надежд. Писатель сгрёб стопку со стола и спрятал её в пластиковую папочку.

Он порывисто встал и, опёршись тремя пальцами о стол, ещё стоял некоторое время, задумчиво глядел на пухлую папку, покусывая губы, нечаянно чмокал и улыбался по-детски тихо и мечтательно. Теперь точно всё! Он медленно сел обратно на стул, положил голову на руки и, застыв, стал смотреть в окно. Там была весна, тихая зелёная, спокойная поздняя майская весна, почти лето. С уже широкими зубчатыми листочками деревьев, сочной травой и ранними яркими цветами маленькой клумбы, с молочно-голубым тёплым небом, мягким солнечным светом и лёгким шёпотом бодрящего ветерка – всё как он любил в этот переходный этап межсезонья.

Писатель довольно сощурился, ковыряясь взглядом в потрескавшейся и пыльной оконной раме. Было так спокойно, хорошо и безмятежно в тот момент, который плыл в весеннем воздухе, покачивался, смешивая реальность с мечтой, прошлое с будущим, сон с явью, что ничего, совершенно ничего теперь не хотелось, и он лишь желал окунаться в это бесподобное сейчас, и не знать, что будет потом, и не помнить, что было ранее.

Писатель повернул голову и увидел своего ленивого и облезлого кота. Тот, зажмурившись и кротко подвернув гибкие лапки, лежал по своему обыкновению на комоде и тихо посапывал, допуская иногда из-за своего стариковского малозубия смешные причмокивания и тихие посвистывания.

Писатель впервые за последний час нарушил тишину кабинета.

– А ты всё спишь, бродяга? – с наигранно суровым укором спросил он, и даже сам удивился звуку своего гулкого голоса, чужеродным эхом пролетевшего по царству кабинетной тишины.

Один глаз кота медленно приоткрылся, в узкой щёлочке недовольным непониманием блеснул нитевидный зрачок.

–Может поздравишь меня? Я закончил роман.

Зрачок недоумённо изучил лицо весёлого хозяина, но причин для радости не нашёл. Кот помедлил, ожидая, видимо, более весомых аргументов, а потом снова закрыл глаз.

– Да ну тебя к черту, неблагодарная скотина! – радостно отругал своего питомца писатель, решительно встал и потянулся, задрав кверху скрещенные пальцами ладони. Громыхнув стулом, он вышел из кабинета. В доме было тихо.

– Ау! – крикнул писатель. – Ты где?

Он спустился со второго этажа вниз, он искал свою жену. Очутившись в гостиной, писатель вдруг вспомнил, что она уехала в магазин… Вот так вот, даже похвастаться некому! Писатель шаркающей походкой побродил по пустому дому, бесцельно оглядывая такие привычные и такие чужие стены, мебель и вещи. «Как много у нас всего, – подумал он вдруг. – И куда всё это?» В футболке и расстёгнутой фланелевой рубашке, в поношенных вельветовых штанах с пузырями на коленях он выбрался на веранду и, засунув руки в дырявые карманы брюк, пальцем правой руки поскрёб волосатую и дряблую ногу. Было хорошо, спокойно и… грустно. Он закончил всё-таки этот роман, он всё-таки доделал то, что хотел доделать столько лет, и теперь он был одинок и пуст. Хотел было сесть на пластиковый стул, но почему-то проснулась тяга к движению, к бодрости, к празднику. Писатель зашёл обратно в дом, заглянул на кухню, открыл бар – там было только вино. Писатель поморщился – он хотел что-то иное… И отпраздновать даже нечем! Настроение начало внезапно портиться, надо было развеяться, убить бессодержательное время и сходить, например, – писатель поскрёб свою лысую, в окружении редкой седины, макушку, —в ближайший гастроном!

Закинув руки за спину, сутулясь, он неторопливо шёл по бетонной дорожке, смотрел по сторонам. Было пустынно и тихо. Солнце нежно грело, ветер шелестел в макушках берёз, в воздухе кружилась майская благодать – налетевшая внезапно ворчливость сама собой улетучилась. Людей вокруг не было, и только у магазина писатель встретил знакомых из коттеджного посёлка. «Здрасьте – здрасьте, хорошая погода – прекрасная погода, до свидания – всего доброго…» О чём с ними ещё говорить? С этими созданиями? С людьми то есть…

В гастрономе писатель сразу подошёл к полкам со спиртным. А чего ты собственно хочешь? Ты ведь даже ничего особо и не хочешь. Так прогуляться вышел, потянуть время до приезда жены. Но пустым ведь не уйдёшь? Писатель огляделся. Кассирша, молодая пергидрольная девчонка смотрела на него. Нет, не уйду так просто, это нехорошо, не зря ведь заходил, что подумают простарого маразматика… Глаз упал на «Джек Дэниелс». Возьму виски! Но дорого, да ты и не пьёшь его особо, да и нельзя в общем-то, вспомнил он ненароком советы врача… Писатель рукой поправил свои жидкие волосы на виске. Висок-виски… Виски ударили в висок… Может этому жирному пушистому хаму купить «Вискас»? Раз у меня праздник, пусть будет и у него. Ха, но он же не дурак есть эту гадость! У него, у старого бродяги, сегодня будет курочка, жареная мягкая курочка для его редких зубиков. Писатель не удержался – коротко улыбнулся, склонив голову. Со стороны это, наверное, выглядело глупо, он смутился и решительно взял виски. По пути прихватил с собой ещё пару бутылок пива… А вдруг не захочу крепкого?

Кассирша быстро пробила покупки, небрежно бросила пакет на стол и стала ждать, глядя на писателя и чуть в сторону. В поисках кошелька писатель скользнул рукой по одному карману, второму… Какая она быстрая! Пик-пик и всё, и сидит, и смотрит, и елозит недовольно взглядом. А глаза-то коровьи, ни мысли в этих глазах, ни даже мыслишки. Бабы всегда всё делают быстро и не думают, когда делают, потому и быстро, торопятся всегда куда-то, будто боятся не успеть… И что – все бабы так? Но ведь это несправедливо по отношению ко всем, ты же понимаешь… Да где этот кошелёк, чёрт возьми?! Кассирша вздохнула, посмотрела в сторону, потом на покупателя, уже даже не с недовольством, а с тревогой. Тьфу, дура, хоть бы отвернулась, не видит что ль, нервничаю… Кошелёк нашёлся в левом заднем кармане – угораздило же его туда запихать. Хорошо хоть не забыл, не потерял, а то ведь думал… Расплатился и, звеня стеклом, поспешно вышел.

Во дворе дома на стоянке стояла машина жены. Писатель зашёл внутрь: бряк-бряк, дзынь-дзынь.

– Ты куда ходил? – донеслось призывное из гостиной.

Писатель не ответил, дошёл до комнаты. Жена сидела на большом диване и, вытянув босые ноги, плавно водила ими вверх-вниз.

– Устала, – сказала она. – Сходишь, принесёшь пару пакетов из машины?

– Я закончил.

– Чего ты закончил?

– Роман закончил.

– Это какой?

– Тот, про деда… Ну не про деда, а как бы про деда… Ну, ты знаешь.

– Ты ж его давно закончил, ещё полгода назад.

– Я его правил.

– Ты его раза четыре правил.

– Всё, закончил.

– Ещё и пятый раз будешь править.

Писатель задумался и отрицательно помотал головой.

– Нет, не буду. Лучше уже не получится.

– Совершенству нет предела. – Жена вздохнула. – Лучше б детектив написал или фантастику… Хоть продать можно было. Тебе ж редактор говорил.

– Хватит уже, этой дряни и так много накропал.

Писатель сел в кресло, поставил пакет на пол.

– И совсем не дрянь! У тебя все романчики неплохие.

– Романчики. – Писатель презрительно скривился. – Для тебя это романчики, значит!

– Да, ладно тебе, – махнула рукой жена и спрятала ноги в мягкие тапки. —В гастроном ходил?

– Ходил.

– Чего принёс?

– Пиво.

– У тебя пакет почти прозрачный.

– Ну, пиво же!

– А вон та квадратная бутылка – это тоже пиво?

– А что нельзя?

– Нельзя, тебе же доктор говорил.

– Он говорил: не злоупотреблять.

– А ты, значит, не злоупотребляешь?

– Нет.

– Вот эта квадратненькая, значит, не злоупотребление?

– Рюмку выпью и всё.

– Одну рюмку и всё?

– Да! Одну рюмку и всё.

– Посмотрим.

– Ты уж посмотри обязательно.

–Дурак старый!

– Баба глупая!

Помолчали, улеглось.

– Как тебе? – спросила жена примирительно.

– Что?

– Подойдёт подарок?

– Какой? Где?

– Да, вот же, перед носом на журнальном столике стоит! Вазу я купила.

– Я думал, она давно здесь стоит.

Жена удручённо покачала головой и отвернулась. Писатель даже почувствовал себя виноватым на мгновение.

– А кому в подарок?

– А кто тебя пригласил на завтра, старого дурака?

–Верке, что ль?

– Вере Павловне. – Жена внимательно посмотрела на вазу. – Там ещё такая же была, но с жёлтыми цветочками, тоже симпатичная, но спокойная такая, даже милая… Но Верка ж любит чтобы поярче. – Последнее было сказано с лёгким ёрничеством. Жена посмотрела на мужа и, желая получить хоть какое-то одобрение, спросила: – Ничего?

– Думаю, нормально.

– Но жёлтая, та аккуратнее выглядела.

– Да нормально и эта.

– Эта дороже.

– Вот и хорошо.

– Могу съездить поменять.

– Не надо.

Писатель встал.

– Дойду до машины, принесу.

– Ты к кардиологу записался?

– Нет ещё.

– А когда?

– Завтра позвоню.

– Тебе же надо было ещё две недели назад к нему сходить.

– Некогда было.

– А чем же ты был занят?

Писатель не ответил, фыркнул и вышел из комнаты. Жена опять оценивающе посмотрела на вазу. «Жёлтая, та конечно посимпатичнее будет, понежнее… Себе, может, потом куплю», – решила она.

До ужина писатель сидел на диване и думал. Мелькал и вещал о чём-то телевизор, шумела вода, гремела посудой жена на кухне, а он думал, вспоминал какие-то детали в своём уже законченном романе, сочинял новые варианты взамен уже написанного и даже исправленного, примерялся, даже озвучивал мысленно, но после раздумий решительно всё отметал – лучше уже не получится, это точно.

Ужинали поздно, сидели друг против друга и долго, совсем привычно молчали.

– Сын звонил? – вдруг вспомнил писатель.

– Да.

– Приедет завтра?

– Не знаю.

– Ничего не сказал?

– Он с Майкой поссорился. Переживает.

– Майка?

– Девушку его так зовут. Майка… То есть Майя.

Писатель поморщил лоб, вспоминая.

– Я её не видел ведь?

– Нет, но я тебе, между прочим, о ней говорила.

– Ну, да, ну да, – согласно замотал он головой. – Хорошая девушка?

– А тебе что, старый пень?

– Быть может, я тоже переживаю. Мне ж не безразлична судьба сына.

Жена ничего не ответила, вздохнула глубоко и словно осуждающе – она умела это делать, – и демонстративно быстро стала убирать тарелки со стола.

– Майка… Майя. А знаешь, что означает это имя? Оно ведь…

– Знаю, – оборвала жена.

– Уже когда-то рассказывал? – удивился писатель.

– Неужели ты думаешь, что всё, что я знаю, это ты мне когда-то рассказал? – с укором спросила жена. – Тебе не приходило в голову, что я самостоятельный человек, что я личность, что у меня есть свои собственные интересы, что, по крайней мере, я тоже умею читать?

Писатель безучастно пожал плечами и решил сменить предмет обсуждения, то есть, девушку.

– Странные имена у его девушек… А помнишь, была ещё Мира? Мирослава?

– Ты ещё Октябрьскую революцию вспомни.

– Мира… Мира в миру. Мира правит миром. Мировая девушка… Мира! Вот она мне нравилась. Милая такая, застенчивая.

– Они все до поры до времени милые и застенчивые, – проворчала жена.

– Как ты?

Жена упёрлась руками в бока.

– А сковородкой по лбу?

Писатель вылез из-за стола, улыбнулся.

– Знаешь, лучше тебя у меня всё равно ничего не было и не будет… Спасибо за ужин, всё было вкусно.

Писатель вышел на веранду, уселся на пластиковый стул и стал смотреть прямо и в никуда. Светлый вечер потихоньку заваливался в ночь, вокруг серело, меркло, синело. Солнце садилось за холм, подкрашивая опускавшуюся темноту в фантастические оранжево-красные цвета. А он не мог остановиться, всё ещё перебирал у себя в голове, вспоминал, примерял что-то, менял, снова отметал, правил, а потом возвращался, снова и снова утверждаясь в правильности принятого ранее решения. Нет, ничего менять не надо, постановил он в итоге, и эта простая мысль его сильно обрадовала, он стал свободен и совершенно ублаготворен. Наконец-то он сделал то, что хотел, и так, как он хотел. Там наверху, в кабинете, в листах бумаги, зажатых пластиковой папкой, у него лежало совершенство. Блаженство долгого и оконченного труда растеклось по телу. «Выпить бы», – подумалось невзначай, и вспомнилось дневное желание. В этот момент скрипнула белая дверь веранды и появилась жена с двумя бокалами: в одном было красное вино, в другом – виски со льдом. Она села рядом и протянула писателю квадратный широкий стакан с большим айсбергом в коричневой луже.

– Ты меня удивляешь, дорогая.

– Я тебе немного налила, и разбавила, и лёд кинула. От этой дозы даже таракан не помрёт.

Они сидели, сжимая в руках бокалы, смотрели на заходящее солнце, и по привычке опять молчали.

– Какой сегодня закат яркий, – всё-таки сказал он. – Если бы его нарисовал художник, все бы сказали, что так не бывает. Такие чёткие линии, такой контраст.

– Нереальный закат, – согласилась жена.

– Говори просто «красивый», – поморщился писатель.

– Хорошо, дорогой, – согласилась жена. – Закат сегодня очень красивый.

– Да, красивый.

– Послушай, мы поедем куда-нибудь в июле?

– А мы планировали?

– Да, планировали.

– И куда ты хочешь?

– Сомины едут в Италию, в Рим, и зовут нас с собой.

– Они же были там зимой.

– Теперь собираются летом.

– А ты хочешь ехать с Сомиными?

– Хоть какая-нибудь компания.

Писатель почесал подбородок. Ему было хорошо и спокойно, он не хотел сейчас никаких забот, не хотел думать о том, что вот надо что-то решать, что-то планировать, куда-то собираться, куда-то ехать, с кем-то разговаривать об этом. Жена это заметила.

– Ты уже начал нервничать. Не надо беспокоиться. Всё равно всеми делами в нашей семье занимаюсь я, – успокоила она.

Писатель кивнул.

– Да, ты у меня умница. Не знаю, чтобы я без тебя делал.

Она обхватила его за руку и прижалась.

– Скажи, у нас всё хорошо?

Он пожал плечами.

– Вероятно, да.

– Ты можешь сказать что-нибудь без «вероятно», «наверное», «видимо»?

– Да… Я тебя люблю.

Она отстранилась и с удивлением, и радостью посмотрела на него.

– Ты чего это сегодня такой?

– Какой?

– Ну, такой… Неожиданный.

– Просто я закончил роман.

– Тот, который про деда?

– Да, про деда.

– Но ведь ты никогда не видел своего деда. Он умер ещё до твоего рождения.

– Я видел его фотографию… И сегодня он приходил ко мне.

– Кто?

– Дед.

– Как это «приходил»?

– Во сне, под утро.

– Такой же, как на фотографии?

– Почти. Но он был почему-то с бородой.

– А он никогда не носил бороду?

– Кажется, нет… И он сказал мне два слова.

– Какие?

– Ставь точку.

– Сказал «ставь точку»?

– Да, сказал «ставь точку» и ушёл.

– Куда ушёл?

– В никуда. Растворился.

– Ерунда какая-то.

– Да, ерунда, – согласился писатель с женой.—Но точку в романе я сегодня всё-таки поставил.

–Мне не нравится, как это ты говоришь.

– Я говорю это совершенно обычно, так, как всегда говорил.

– Дашь почитать этот роман про деда?

– Тебе он не понравится.

– Почему ты так решил?

– Мне так кажется.

– Ты считаешь, он плохо написан? И его надо ещё править?

– Нет. Он написан идеально. Это лучший мой роман… Вообще, это лучшее, что я сделал в своей жизни.

– Лучшее, что ты сделал в своей жизни, случилось двадцать два года назад, когда ты зачал своего сына, – парировала жена, а потом немного обиженно добавила: – Так ты думаешь, мне не хватит мозгов, чтобы понять твой роман?

– Нет, тебе он просто не понравится.

– Ты дай мне его почитать. Я сама решу.

– Хорошо.

Она прижалась к нему сильнее.

– Завтра обязательно позвони кардиологу и запишись на приём. Обещаешь?

– Обещаю.

– И не хандри. Ты всегда хандришь, когда заканчиваешь что-то писать.

– Да, дорогая.

– Через пару дней начнёшь новый роман.

– Обязательно начну.

– Только береги себя… Ты нам очень нужен.

Писатель улыбнулся.

– А я без вас вообще жить не могу.

Солнце окончательно скрылось за холмом. Навалившаяся ночная темень утаптывала в горизонт дневной свет, окрашенный в яркие красные тона. Писатель и жена вернулись в дом.

– Сегодня замечательный получился вечер, – сказала она.

– Спокойный и красивый, – ответил он.

– Ты где сегодня будешь спать?

– Лягу, как и в предыдущие дни, в кабинете.

–Может вернёшься в спальню?

– Завтра. Сегодня я хочу ещё подумать… Ты же знаешь, мне в кабинете лучше думается.

Она посмотрела в его глаза. Эти спокойные, добрые и ласковые глаза ей почему-то не понравились.

– Ты сегодня всё-таки странный, – с беспокойством сказала она. – Завтра же я свожу тебя куда-нибудь, погуляем. Хватит сидеть дома. Хорошо?

– Хорошо, дорогая, – сказал он, улыбнулся и поцеловал её нежно, как этого давно уже не делал, в уголок губ. – Теперь мне пора спать.

В кабинете писателя ждал уже застеленным его старый кожаный диван. Он разделся и лёг. Немного полежав на спине, он оглядел кабинет – всё было прибрано, всё лежало на своих местах, всё было так, как он любил, и ему было очень спокойно и хорошо. Писатель вздохнул удовлетворённо и повернулся на правый бок, засунув руки под подушку. В дверях прошуршали еле слышные мягкие шаги. Кот запрыгнул на диван и свернулся тёплым калачиком у него в ногах. Сегодня всё было так, как он любил, сегодня он был по-особому счастлив. Сон пришёл совершенно незаметно и быстро.

А наутро писатель уже не проснулся. Он умер во сне тихо и без боли.

Недели через две, когда семья отошла от первого шока и похоронных забот, сын впервые за это время зашёл в кабинет отца. Сел за стол, включил зелёную лампу, огляделся. На столе стояла фотография отца в рамке – до смерти её не было, видимо мать поставила; а с краю, почти под лампой, лежала толстая пластиковая папка с последним романом писателя. Сын открыл папку, стал перебирать листы бумаги. Делал он это осторожно и медленно. С интересом вглядывался в напечатанное, старался расшифровать исправленное и дополненное синей ручкой – отцовский почерк был поспешно резок и ужасно неразборчив. Пролистав весь роман, сын добрался до последней страницы. Внизу её стояла маленькая точка, коряво обведённая разорванным чернильным овалом. Сын некоторое время задумчиво разглядывал эту странную точку, потом достал шариковую ручку и аккуратно исправил точку на запятую. После он бережно сложил роман обратно в папку и спрятал в стол.

Через полгода у писателя родилась внучка, которою назвали в честь деда – Сашей. Так и должно быть…

Просто Жизнь не любит Точку,

Персонажи и события, о которых рассказано в данном произведении, являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми и событиями случайно.

Для издания обложку подготовил автор с помощью сайта https://www.canva.com. В оформлении обложки использованы изображения с сайта https://www.canva.com