Название книги:

Традиции & Авангард. №2 (13) 2022 г.

Автор:
Литературно-художественный журнал
Традиции & Авангард. №2 (13) 2022 г.

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

© Интернациональный Союз писателей, 2022

Проза

Анастасия Волкова

Анастасия Волкова родилась в 1996 году в городе Ревда Свердловской области. Окончила Екатеринбургский государственный театральный институт (специальность «Литературное творчество»). Стихи публиковались в журналах «Урал», «Плавучий мост», в альманахе «Балкон». Лауреат премии имени А. Верникова «За молодую зрелость». Живёт в Екатеринбурге. Проза публикуется впервые.

Киса

Рассказ

Ноздри у неё идеальной формы. Для меня идеальной. Нос острый и немножечко кривой, чего невозможно заметить, но я заметил, потому что разговаривал с ней специально много, чтобы разглядеть лицо. У неё глаза серые, и взгляд, словно проникающий внутрь головы, из-за него становится холодно во рту.

Когда я пришёл во второй раз, она улыбнулась тонкими губами и сказала: «Я вас помню».

Во второй раз я пришёл из-за неё. И потом все разы из-за неё.

В первый раз пришёл, потому что тема лекции была интересная, а мой знакомый – Дима Астафьев – работает в лекционном центре, похожем на богатую частную больницу. Всё там искрится стерильностью так, что глаза жжёт. Я не люблю подобные места, мне всегда кажется, что богато слишком. Оттого неуютно.

Дима работает там менеджером. Он такое с детства обожает. Мы ездили как-то раз с классом в больницу, и я уверен – он притворялся, что недоволен.

Я не знаю, чем занимаются менеджеры.

Благодаря Диме прийти на лекцию можно было бесплатно. Я не совсем бедный (по русским меркам), но люблю, когда бесплатно.

Лекция была про японскую поэзию. Я – востоковед. Громко сказано, конечно, но в дипломе так написано.

Неважно всё это.

Я пришёл. Стоял в своей курточке болотной, выглядел, как диковинное создание, вылезшее из леса, лохматый.

Вроде расчёсываюсь, а всё равно ощущение, что на сеновале спал. В разные стороны всё. Рыжее ещё.

У мамы такие же волосы были, ей шло, а мне – не знаю. Странно от своих волос иногда. Забываю подстригаться. Я забываю за квартиру платить. Я много чего не помню.

На выпускном ко мне подошла девочка, позвала танцевать. Мы танцевали, и она решила, что нравится мне. Потому что я не сказал ей «нет».

Странно, да?

В конце танца она сказала: «Извини, ты норм, но мне волосы твои не нравятся. Ну, цвет их».

Я сказал: «А мне ты не нравишься».

Пьяный был. Не произнёс бы такое, будь я трезвым.

Она обиделась и сказала всем, что я голубой. А я в себе ещё тогда не разобрался.

Штамп такой тяжёлый: «разбираться в себе». Будто ты конструктор, и собираешь себя и разбираешь всё время.

Вот такое, вроде этой истории, я помню, конечно. А про подстригаться – нет.

Можно мне не верить, но в тот первый раз, когда я пришёл в лекционный центр, день был особенный. Я вышел на улицу и почувствовал, что на губы тёплое что-то ложится. Как поцелуй. Хотя все поцелуи в моей жизни были склизкие и холодные, и когда я целовался, то думал про гадов морских и про личинок всяких. Всегда старался скорее покончить с целованием. Это самое худшее во всей тактильной близости.

После первых опытов я разочарованно спрашивал у своей школьной подруги: «Это почему так, Маша? Ты говорила, что это приятно». Она говорила: «Да, приятно. Это вкусно и тепло».

Я потом понял, что это правда, хотя никогда так не получалось. В тот день воздух меня поцеловал весной вот так. Как мне всегда хотелось.

И мне собака улыбнулась тогда. Такое я запомнить могу. Не та, маленькая, которая всегда улыбается, а большая чёрная. Хвостом завиляла и улыбнулась.

В лекционном центре было неловко, а Дима всё не выходил ко мне. Я решил, что подожду его ещё минут десять, и если он не выйдет, то я пойду в бар через дорогу. Там мне было бы уютнее.

Но вместо Димы я увидел девушку по имени Лера. Не понял, что почувствовал. Всё просто перестало… Просто на неё смотрел.

Она была официально одета – белая рубашка, чёрный пиджак, чёрные брюки и туфли на каблуках. Волосы у неё были длинные, серебристые и прямые. Она открыла дверь в лекционный зал и пригласила всех войти. Все должны были приложить электронный пропуск. Когда люди зашли, Лера повернулась ко мне и сказала: «Здравствуйте. Вы ждёте кого-то?»

Я смутился. Что-то профуфыкал про Диму, что он мой друг, что я не могу дозвониться и он обещал провести. Лера улыбнулась.

И вдруг накатило.

Я стал чувствовать. Слишком сильно и много и в один момент. Она улыбалась очень больно, так, что мне в горло попала эта улыбка, я вдохнуть не мог. Я захотел, чтоб она ещё что-то сказала. Её голос звучал, как те музыкальные группы, которые я заслушиваю до помешательства. Она подошла ближе, и я почувствовал её запах – пахло печальными скульптурами в греческих дворцах. Она сказала: «Ваш друг – Дима Астафьев?» Я прошептал: «Да». Она сказала: «Пойдёмте», – и немного дотронулась до моей руки выше локтя.

Я влюбился в неё.

Она провела меня на маленький балкончик: «Отсюда даже лучше видно». Я пытался сосредоточиться на лекции, но постоянно чувствовал, что она сидит рядом. Вроде слушала внимательно, но при этом ещё и в других местах была, никому недоступных. Я не хотел смотреть на неё, потому что это было бы невежливо. Но смотрел украдкой. Невозможно было понять, о чём шла речь в лекции. Будто тысячи птиц слетелись, и галдят в один момент. А я слушаю их, и мне вообще не важно значение.

Второй раз я пришёл ради неё. Через неделю.

Димы опять не было. Мне было всё равно.

Она увидела и сказала: «Я вас помню». Я обрадовался. Я всю неделю репетировал, как буду с ней говорить. Спрашивать банальности и глупо шутить. И разглядывать её.

У неё на лице есть светлые-светлые веснушки, которых почти не видно. Но я увидел. Глаза она подвела в тот раз серебряным, чтоб подходило к волосам. Подбородок вытянутый, но идеальной формы. Я хотел бы целовать этот подбородок. Я и её губы хотел целовать, хотя раньше никого не хотел целовать в губы.

Оказалось, я раньше не влюблялся.

Во второй раз от неё пахло корицей.

Вторую лекцию она со мной рядом не сидела. Слушать всё равно было почти невозможно. Я хотел ещё у неё спросить. Но не нужно быть навязчивым.

Когда я уходил, сказал, что ещё приду. Она сказала: «Хорошо». Её взгляд бил по мне, как прожектор, и мне было холодно, радостно, светло и тревожно. Я приходил на эти лекции пять раз. Чтобы видеть её и говорить с ней.

Иногда была усталой, иногда весёлой. В четвёртый раз я услышал, как она смеётся. Я сказал странную шутку странным голосом и изобразил странное лицо. К моему восхищению, Лера тоже сделала гримасу и изменила голос, и продолжила игру. Я еле удержался от того, чтоб упасть ей в ноги, вцепиться в них и заплакать.

После пятой лекции я выбежал в холл, чтобы поговорить с Лерой ещё, но её там не оказалось. Зато наконец-то появился Дима.

Я постарался скорее покончить с вежливыми фразами в духе «как живёшь» и перейти к разговору о важном.

– Слушай, а что это за девушка – Валерия – у вас работает?

– Лера? А тебе-то что… Погоди, чё, понравилась, что ли?

– Да. Понравилась.

Дима захохотал уже привычным звуком сумасшедшей касатки. Я подождал, пока он просмеётся. Иногда хотелось его ударить. Нет, довольно часто.

– Это ты зря, Андрюх.

– У неё парень есть? Или девушка?

– Никого у неё нет. Но я тебе так скажу – с таким характером и не будет никогда.

– По-моему, она очень милая и… приятная.

Я не стал говорить, что влюбился в нее, – пришлось бы провести минут пятнадцать в Димином потрясающем дельфинарии.

– Да ты чего такой тупой-то, Андрюха. Конечно, она с гостями милая и добрая. Она и выглядит, как надо, просто так, что ли, думаешь? Это всё для имиджа.

Я промолчал. Диму не смутило это. Дима мог на разные темы сам с собой общаться часами.

– Она в жизни реальная мегера. У нас в офисе не очень любят её. Она с начальником ругается. Мы все пытаемся понять – чё её не уволят никак? Некоторые говорят, что работает очень хорошо – с людьми общий язык находит, и многие из-за неё ходят к нам.

Ревность кольнула лёгкое.

– Я лично считаю – это потому что она родственница чья-то. Влиятельного кого-то. Разнюхать пытался, не нашёл ничего. Но я в этом уверен. Ей единственной из женщин можно в штанах тут ходить, прикинь? Все остальные в юбках ходят. Пипец. Она высокомерная и недовольная. Ну не нравится работа – так уволься. Но нет, местечко пригрето.

Он хихикнул.

– Да, с посетителями она – ангел, а с нами – ужас тихий.

Я подумал – как странно, что тихий, он ведь имеет в виду наоборот…

– Она матом орёт и дымит как паровоз. А ещё, она когда только к нам пришла работать, Сашка – коллега наш – к ней подошёл, говорит: «Хочешь, покурить сходим вместе?»

Лёгкое кольнуло.

– А она говорит: «Я не курю». А сама через пол часа встала и пошла в курилку. Ну не стерва? А-а-а-а, тут ещё дичь была. Короче, недавно она должна была на открытии одной конфы вещать и готовила слова для выступления. Ей потом эти слова поменяли как-то – я не в курсе, что там, – другим занимаюсь. Но соль в том, что узнала она об этом только в день этой самой конфы. Пришла, открыла файл – а там не то, что она учила. Ну, косяк, конечно, но она знаешь что сделала? Как кулаком бахнет по столу да как гаркнет на весь офис: «С-сука!» Мы аж со стульев повскакивали. Мне так с этого перфоманса стало смешно. А она прямо ко мне пошла. Ну, думаю, ща драться начнёт и всё – пока, Лерусик, удачи в дурке. А она говорит: «У тебя сопля из носа вылетела». Я говорю: «Так от смеха же». А она говорит: «Что смешного?» Вот-вот ударит. Но не ударила. А я говорю ей: «Проще надо быть, Лерусь». Она пулей из офиса, прямо к начальству в кабинет. Минут сорок слушали, как она орёт там. Новенькие смотрят на нас – глаза на лоб, а мы все головой качаем – это Лерка наша, привыкайте. Потом на конфу вышла – и давай мурлыкать, там все поплыли просто. Вот тебе и милая- приятная.

 

Я вышел из лекционного центра и попал под яблоневые лепестки – они трогали меня по горячим щекам, а я был ошалевший. Я сел не в тот автобус, мне пришлось пересаживаться.

Я ехал домой и думал, думал, думал про Леру, не мог остановиться, сердце билось во всём теле, словно я сам весь стал сердцем.

Бесконечно представлял себе, как она кричит слово «с-сука», и чувствовал любовь.

Алексей Черников

Алексей Черников родился в 2003 году в Архангельске. Стихи опубликованы в журналах «Юность», «Знамя», изданиях «Просодия», «45-я параллель», «Прочтение», на портале «Полутона». Участник Форума молодых писателей «Липки» (2021). Был исключён из гимназии за неуспеваемость и регулярные скандалы с преподавателями, формально не имеет среднего образования. На жизнь зарабатывает написанием статей для региональных СМИ.

Подошвы Родины пропитаны весной…

Посвящается Виктории Шабановой


Атлант

Поэма

 
Не спали патрули. Огни костров
Терялись в кутерьме горячих вишен.
Последний император был суров,
Решителен, вменяем, неподвижен.
 
 
Предельно собран, выточен, упрям
И оттого растерян, мутен, бледен
(Такие люди бредят по утрам,
Боясь проспать разгул стихов и сплетен).
 
 
До абсолюта слух в нём доведён.
Анализа не умолкает пытка.
Но долго до утра. В силках знамён
Бессонница гудит. Виляют прытко
 
 
По городу, который будто Рим,
Слепые пчёлы боевой тревоги.
Авось, возьмём к утру и прогорим,
Бескрылы будем и четвероноги? —
 
 
Плодятся толки верных патрулей,
И страх живее, чем любовь к Отчизне.
Поди, на совесть этот яд пролей,
Приказ непослушанием отчисти, —
 
 
Но нет путей для подлинных свобод,
С прямою шеей всё-таки страшнее.
И всякий втайне ждёт, что путь сведёт
К прямой мишени и простой траншее.
 
 
А император многого с людей
Не просит для себя и на трибуне.
И мнение о том, что он злодей,
Любовью скорбной искупает втуне.
 
 
Кто любит так, что выдумает яд,
От выбора, от страха, от расплаты
Собой прикроет – царь, как говорят.
Тот вправе на любые аты-баты.
 
 
…Он был как мы, но тяжелее нас, —
Почти поэт. И мы вполне любили
С торца монеты профиль, чей анфас
Поддерживал устои нашей были.
 
 
Он никогда настолько не хотел
Утешить нас, неверных, грубых, слабых,
Освободив от духа склянки тел,
Песок на четырёх дрожащих лапах.
 
 
Он никогда настолько не любил
Своё лицо, как нынче, в час подарка.
Оно – предмет для будущих белил
Истории, оно – триумф и арка.
 
 
Как бабочку пьянящая пыльца,
Его спалила жалость. Пот горючий
Томится в камне царского лица,
Которое из белизны грядущей
 
 
Приказом размежует города
Сегодняшние, временные, наши.
Кипит в нём совесть – белая вода,
Но он не умывает рук из чаши.
 
 
Как мрамор, бритый подбородок свеж.
И люди ждут, когда он ухнет жутко
В послушную речам из камня брешь,
Зажав прилив гражданского рассудка.
 
 
Столица горяча, тиха, слаба,
Приручена, воде эквивалентна,
И вся толпа – не рыба, но раба
Предчувствия большого постамента
 
 
Владыке. Он приличен, честен, крут,
Усерден, чуток. Он отдаст пароли,
Его слова нам двери отопрут,
Мы утечём от выбора и воли.
 
 
На нём лицо, за нас ответ на нём.
Он берег наш, а мы – его водица.
Мы вытесняем выбора объём,
Нам со свободой нужно раздвоиться.
 
 
… Кадык виляет. Робкий мёд слюны
Вращается во рту, и рот бессилен.
Толпятся, будто пьяные слоны,
Последние слова в жаре извилин.
 
 
На сухостое умственной руды,
На суматошной засухе, в пустыне
Царь объявил: «Пополните ряды.
Нас ждёт житьё весёлое отныне».
 
 
Слова царя – на времени верхом,
И через час их распасуют в сплетнях,
А через век изобличат стихом,
Но сколько их появится – последних!
 
 
Приказ оттаял, выдался, созрел
И личной волей обзавёлся борзо.
От силы слов уже тускнеет бронза,
Их яд уже умаслил стоны стрел.
 
 
Бегут гонцы, напоминая кровь.
Готовит обыватель кривотолки.
И нет ещё ни книг, ни книжной полки
(Появятся – её повесят вкривь).
 
 
Прижизненная статуя, сотри
С сетчатки пыль сомнения за право
Закатывать глаза, держать внутри.
Снаружи всё – для совести отрава.
 
 
Снаружи всё – мятеж, интрига, бой.
Ты, мраморный атлант, не виноватый,
Что мы приказа требуем гурьбой,
А без приказа вспыхиваем ватой.
 
 
Ведь надо же любить кого-то нам
И совладать с глазами, волей, риском.
Я всё своё лицо тебе отдам,
Чтоб не узнаться на суде неблизком.
 
 
Я не стыжусь – в душе моей излом.
Заметь местоимение, в котором
Единственным я вынырнул числом
За полминуты, как стереться с хором.
 
 
Последний гимн прекрасному поют.
Когорты вишни топчут у провинций.
А мы в раю с царём-самоубийцей.
И север тучей портит наш уют.
 
Мысли над календарем

Стансы

1
 
Метели тащатся, как декабристы в рай.
Крупа истории нудней зимы в провинции.
 
 
…Забудь о времени и в жизнь и смерть играй,
Уже не думая, что в мире есть традиции.
 
2
 
Подошвы Родины пропитаны весной.
Петлять в следах её – парады тащат волоком.
 
 
…Не доставайся им, зови себя – связной,
Начинка клейкая между землёй и облаком.
 
3
 
В поту сличительном, в июльском ли пуху
Ни в эллине, ни просто в россиянине
Не видно образа, чей автор – наверху.
…От зноя прячь себя, зеркальное сияние.
 
4
 
Вновь осень грянула, как битва под Москвой.
Что было задано живущим – не исполнено.
 
 
…Люби их с милостью, но обратись листвой,
Из общей памяти сметённой Богом в Болдино.
 
Последний снег в году
 
Последний снег в году барахтался на брюхе.
Клаузулу сложив, я брёл от санузла
На воздух, на мороз, хватающий за брюки,
И тень моя в снегу последний раз росла.
 
 
Рябой косматый снег, провинциальный идол,
Больной дворовый вождь, лепнина вдоль ресниц.
Я видел, как тебя в окошко школьник видел,
А ты юродиво зачем-то падал ниц.
 
 
Венозная сосна, икристые рябины
И хлорка бирюзы на куполах берёз
От имени живой согбенной древесины
В последний раз кляли твой родовой мороз.
 
 
Ты всё распределил и разложил, как скальпель,
Всё скрыл за вычетом чистилищ и аптек.
Нет ничего в глазах твоих морозных капель.
Последний день в году, и человек, и снег…
 
 
И сливки взбитые. И сумрак закруглённый.
И тяжесть липкая, настойчивая взвесь.
Скелет календаря сгорает, как зелёный
Бенгальский мотылёк, родившийся не здесь.
 
 
И терпкий хвойный звон, малиновый и нищий,
Застрял, как хоровод, в гирлянде бытия.
Ну что, последний снег, своей доволен пищей?
Раздень меня и съешь, задора не тая.
 
 
И я тебя вдохну, и снегом стану тоже.
Шампанский акробат, скользи в глазах, шурша.
Последний нынче день мирской отмерен коже.
Ждёт полночи в костях последняя душа.
 
Бандероль
 
Труднее умирать, когда не веришь смерти.
Ко мне конверт пришёл, но нет письма в конверте —
Сплошная оболочка. А скелет?
А рок внутри?.. Но рок не сделал и полшага.
Сплошная жизнь дана, как белая бумага.
И было мне пятнадцать лет.
 
 
И похорон своих я ждал, не понимая,
Зачем конверт пустой, зачем к исходу мая
Не принесли мне весть, что я умру.
Бодлер и Эдгар По легли не слишком тонко
На самолюбие здорового ребёнка.
Я не сыграл красивую игру.
 
 
Я не читал их впредь и вырос – вот расплата.
Нет версий, кто во мне увидел адресата,
Да и узнать побаиваюсь, – там
Настолько белое в графе осталось поле,
Что просто тьма!.. Судьбе я сдался поневоле —
И с той поры не верю я смертям.
И сам не открываю бандероли.
 
«Книга пахнет солнечным осадком…»
 
Книга пахнет солнечным осадком,
Пылью и июльским табаком.
Никогда не говорит о сладком —
Это видно по твоим закладкам,
Вложенным в желток её тайком.
У неё и позвонки, и мясо,
И она реальнее вдвойне,
Чем рябой и душный запах кваса
И любая истина в вине.
Вне страниц шумит одна трава лишь, —
Может быть, и существуешь ты,
Только если книгу открываешь,
Телом переняв её черты.
 
«Помнят вены мои, что они становились твоими…»
 
Помнят вены мои, что они становились твоими,
Что корнями, речными путями впадали в твои,
А потом ужимались и делались будто сухими,
Остывали, дрожали, просили тебя: напои,
Дай механике прежней работать на благо истока,
Пусть пружина качает ресурсы, которые дашь…
Но давление падало. Строчка кончалась жестоко.
Кардиологи охали. Пульса не вёл карандаш.
Вот в стихах, как в палате, валяется сердце нагое.
Но лечение не применяется к ритмам чужим.
Нет покоя мне в артериальном приёмном покое,
Потому что не вместе мы в нём тишину ворожим.
 

Ильдар Абузяров

Ильдар Абузяров родился в Горьком в 1975 году. Окончил исторический факультет Нижегородского государственного университета имени Н. И. Лобачевского. Публикуется в журналах «Нижний Новгород», «Октябрь», «Знамя», «Дружба народов», «Новый мир» и других. Автор нескольких книг прозы, в том числе «Осень джиннов», «Курбан-роман», «Хуш», «Мутабор». Лауреат Новой Пушкинской премии и премии имени Валентина Катаева.

Корабль Тесея
Фрагменты романа

Глава 2. Данаи
1

Здесь, пожалуй, пришел черед рассказать о первом этапе моей любви, когда привлеченный плоским картонным изображением девушки-танцовщицы, я подошел к дверям бара «Трибунал», из которых так и несло вселенским загулом. А еще этот гул в ушах, гул проспекта, гул беснующейся толпы, гул подземки, гул в наушниках, будто ты заперт в бочке, выброшенной в море, или в ларце с прочным замком.

Непрестанное сплошное эхо: тысячи голосов, крики с улицы. Не то шепот, не то клекот, который получается, если приставить стакан к стене одним концом, а другим к уху. Абракадабра непонятно как оказавшихся за твоим столиком людей. Кто они, что им нужно, что пытаются втолковать тебе сквозь туман, почему пытаются заговорить именно с тобой?

До какой сути моей внутренней бездны стараются докопаться?

Что им промычать в ответ, что сказать, прежде чем пучина времени и событий поглотит их и меня окончательно? Белый накачанный «бык» несет через зал на своей спине красавицу, похищенную с барной стойки. Игровые автоматы проливаются золотым дождем. Пять коров в ряд – и посыпался звон монет.

– Вот выиграю, – говорит забулдыга, – и поеду с телкой в Европу.

– Ты не выиграешь.

– Почему?

Ответ очевиден. В баре «Пьяный койот» телки танцуют прямо на барной стойке. У одной из девушек на плече, на тончайшей коже, татуировка. На китайской азбуке этот иероглиф означает «Я – шлюха». Так над ней прикололись в Китае, где она прошлым летом подрабатывала моделью. – Девушка, вы знаете, что написано у вас на плече?

– Нет.

– Тогда лучше сотрите.

 

– Почему? – приближает губы к уху.

Мне хочется поцеловать их. Схватить и написать на гладкой поверхности ее тела новые иероглифы любви. А старый кусок кожи выдрать.

2

Текильщица, что кружит от посетителя к посетителю, предлагает мне выпить прямо с ее гладкого живота. Она вооружена ковбойскими шляпой, сапогами, кожаным поясом и патронташем рюмок «шотов». Дерзкий взгляд, как дуплетом в упор. Бутылка крепкого алкоголя в кобуре.

– С кожи, текилу?

– И соль с лаймом, – зеленые глаза сверкают из-под полы шляпы.

– Это как писать иероглифы водой на земле.

– Так будете пить? – не понимает молодая нимфа.

Вопросы и ответы, которые совершенно не важны в масштабах не то что вселенной, а даже одного Невского проспекта, с его Национальной публичной библиотекой, на полках которой пылятся «Диалоги» Платона и «Поэтика» Аристотеля. Так чего ради мы вообще открываем рот и перекидываемся мнениями с этим важным господином, который подсел ко мне и подливает из бутылки вино? Пей молча, дружище. Твои слова ровным счетом ничего не значат.

– Любовь и ненависть – две стороны монетки, – рассказывает кто-то про свою девчонку. – Была у нас какая-то любовь, а теперь монетка упала другой стороной, и любовь превратилась в ненависть. Одна маленькая вещь пойдет не так, и все… Понимаешь?

– Любовь относительна, – отвечаю банальностью на банальность, – но самая интенсивная из переживаемых эмоций. Обычно тех, кого мы любим, мы и ненавидим. В отличие от посторонних прохожих на улице… Вот на тебя и твои истории мне абсолютно наплевать… Понимаешь?

Сумма общих знаний. Многие, не только мы с тобой, лишь перебирают знаки или наборы устоявшихся символов, как кусочки пазла или костяшки домино. Повторяют их за другими, лишь бы не молчать.

– Мне на тебя, в общем-то, тоже с высокой колокольни, приятель…

Даже шутки и ругательства здесь клише. Набор пошлостей, которые не принадлежат тебе и легко перетекут из твоей сумы в суму другую. Тут редко услышишь что-то по-настоящему оригинальное и ценное.

– Ну же, дружище, докажи мне, что ты не запрограммированный биоробот, – подзываю я к столику поющего одиночку в караоке, чтобы спеть что-нибудь вместе.

– Тебе нравится «The End»? Обожаю Джимми Моррисона. «This is the end, beautiful friend, – напевая, предлагает песню мой случайный знакомый. – This is the end, my only friend. The end of our elaborate plans».

«Это конец», – думаю я. Люди с их репликами дискретны, как какая- нибудь старая затасканная компьютерная дискетка, которую можно фрагментировать, разбить на сектора и очистить. Стереть и тут же записать на них любую новую информацию.

– Помолчи. Пей молча, дружище, – я встаю и направляюсь к «дверям», чтобы поменять пластинку. – Пей и не надейся тут что-нибудь выиграть или кого-нибудь удивить.

Если докопаться до дна, ты всего лишь пустая бутылка, пустая посудина. «Пустой, как пробка», – говорят в таких случаях.

3

Точно! Каждый человек, но особенно женщина, похож на бутылку. На аутентичную посудину из глины с каким-то посланием. С посланием от Бога в море накатывающих волн. Всего несколько слов или фраз, посланных тебе в пучине жизни. Вложенных в них чьей-то рукой и предназначенных, может быть, и не для тебя. Но сказали их по инерции тебе.

Говорят, это судьба. Думаю, вряд ли. Хотя, конечно, судьба, но не такая важная. Потому что это послание еще надо расшифровать, как критские надписи на глиняных табличках. Линейное письмо А, линейное письмо Б…

Человек линеен, история линейна, время линейно, его не остановить. Но хочется ставить зазубрины, некие черточки, отметины на этой линейке, подводить итоги, подчеркивать, отмечать важные этапы и периоды.

Сейчас я не помню, не знаю, как почувствовал важность тех дней. Не помню, потому что был слегка не в себе, был ужасно пьян и сам не ведал, что творил, что слушал и что говорил. Помню только гул прилива, что снова и снова звал меня в плаванье на улицу, в порт, а потом гул отлива, что выталкивал меня назад в квартиру – на отмель дивана.

«А что если, – думал я тогда, – что если из нескольких миллиардов пустых глиняных посудин только у одного внутри послание? У избранного Богом. Вот он берет одного из людей, как бутылку в баре, выпивает до дна, выжимает все соки, а потом запихивает в него послание для других людей.

Так появляются пророки или поэты. Три типа безумия по Платону – пророческое, поэтическое и молитвенное…»

Эта мысль тогда забавляла меня, и я вглядывался в глаза идущих мне навстречу людей, – иногда мутные и грязные, а иногда кристально чистые, голубые, – чтобы понять, есть ли в них послание для меня.

4

Я перебирал людей, особенно женщин, как бутылки. Не помню, сколько их было, как не помню, каким образом и в какой день недели я забрался в этот бар. Как я очутился в этом подвале. И танцевальный, весь в красных огнях, зал, и красные пьяные рожи бандитов, и раскрасневшиеся женщины с алым макияжем – все напоминало преисподнюю в ее бессмысленном мельтешении. В развратных телодвижениях. В агонии пресыщения.

А этажом выше, я знал это точно, – светлое уютное кафе с огромными витражами и приятной музыкой.

Я хотел зайти туда, посидеть в тихой спокойной обстановке. Но меня не пропустили. Грубо остановил резким движением руки, словно шлагбаумом, толстый, как будка, охранник.

– У вас есть приглашение?

– У меня есть деньги.

– У нас приватная вечеринка.

– Я только кофе глотнуть, – пытался протиснуться я между охранником и дверью.

Но охранник вновь остановил меня, задев шлагбаумом руки по плечу.

– Спецзаказ. Свадьба, – подтолкнул плечом в грудь, не убирая шлагбаум руки.

Я решил сказать, что я жених, но в последний момент передумал паясничать. Я и так слишком много паясничал в жизни. Арлекин, трубадур, скальд, поющий, где придется. Готовый музыкант, бери и выпускай на сцену.

– Можете выпить кофе в баре внизу, – сжалился надо мной охранник.

«Что же, в ад, так в ад! – решил я тогда. – Рано или поздно – за все мои грехи – это должно было случиться». Бар «Трибунал» – разве может быть место лучше для самобичевания, для самоедства и наказания. Тем более денег хватит ровно на то, чтобы взять какой-нибудь кислотный коктейль или китайский кофе, что будет разъедать меня изнутри солями или щелочью.

В глубине души я даже был рад такому стечению обстоятельств, я даже хотел попасть именно в преисподнюю, чтобы помучить себя. Да еще взять на себя какой-нибудь левый грешок, который наверняка шили какому-нибудь бедолаге. Да что уж там – приватизировать все грехи мира, раз такой неудачник.

5

Впрочем, выглядел я, наверное, еще вполне сносно. Некоторые даже принимали меня за солидного и платежеспособного, предлагали меню и виски с содовой.

Не успел я войти, как девушки, сидевшие на диванчиках, повскакивали и зааплодировали. Некоторые залезли на тумбы и начали танцевать. Го-о-го-о. Они подергивались на тумбах, выворачивали ногами. Изгибались телами, словно старались сменить положение, но только не плавно и медленно, а быстро, хотя все с той же грацией.

Время от времени они меняли тумбы вокруг меня. Точнее, менялись местами сами. Слишком кукольные, слишком манекенные движения для плоти, которую можно потрогать, протянув руку.

Я был чуть ли не первым клиентом, но потом народ начал подваливать. Официант принес меню, потом несколько раз подходил принять заказ, и от этого мельтешения людей и букв, посланий и чуваков, которые старались перекричать музыку, у меня закружилась голова.

Чтобы не вырубится и не свалиться под стол, я стал громче всех улюлюкать в адрес стриптизерш, выкрикивая цитаты из Гадамера, Деридды и Бланшо. Цитаты, включавшие в себя плохие слова, вроде «экзистенция» и «дискурс».

«Дискурс», – кричал я. Девушки или их менеджеры, видимо, приняли мои слова за сигнал того, что я уже достаточно опьянел. И потому, не успел я моргнуть глазом, как две полуголые девицы разлеглись от меня справа и слева в позах Данай из Эрмитажа. Они, подогнув колени, облокотились мне на плечи, обвивая за шею, наглаживая мои ляжки, словно собираясь высечь из джинсов искру, как тот Бродский.

Они так и льнули своими податливыми телами, решив, что мне не нужна восторженность, мне нужна земля под ногами. Ведь все мы, люди, созданы из глины. Теплой и податливой.

И как низменное и самое развратное существо, глядя на изгаляющихся в полуметре от меня голых девиц, думал я в тот момент о картинках из Эрмитажа. Даже не о Данае, а о разнице между голым и обнаженным. А точнее, о сексуальном маньяке, который эту разницу может принять на свой личный счет. Я тогда еще не думал о тебе. Я не знал тебя.

6

Наверное, я совсем чокнутый или юродивый, если даже в ночном клубе среди полуголых девиц думаю о картинах с изображениями дам эпохи Ренессанса. Но накануне я как раз был в Эрмитаже, и мне на глаза сначала попалась «Даная» Тициана, а потом и «Даная» Рембрандта.

В первом случае Даная была вся такая холеная, выставившая свои прелести напоказ, на продажу. Ну прямо как девицы в этом баре, уверенные в могуществе своих телес, убежденные, что соответствуют неким все поражающим стандартам красоты.

– Ну что, будешь брать в «приват» такую сексапильность? – с дерзким вызовом во взгляде вопрошали они.

Я ощущал, как они меня презирают, эти девицы-стриптизерши. Столько в них было надменности, столько высокомерия, пока они так отстраненно и постановочно жуют жвачку.

– А можно вас снять на часик-другой?

– Снять нельзя. Мы не какие-нибудь дешевые шлюхи.

Призывность перламутрово-розового тела на контрасте холодного тона стен и портьер.

– А кто вы? – я пытался разобраться, почему на их фоне чувствую себя полным дном.

– Мы – достойные девушки. И дорогие. Нас можно лишь выкупить у заведения на всю ночь. Но это дорого.

– И что мы будем делать всю ночь?

– Любить друг друга, – застают меня врасплох девушки.

– Любить? Я не ослышался?

– Да, – шепчут сладострастно на ухо, – любовь, самая сладкая из эмоций.

7

Даная Рембрандта растеряна – словно ее застали врасплох. Она смущается, ощущая свою незащищенность и уязвимость. Даная Рембрандта не уверена в своей красоте, а, скорее, наоборот, стесняется своего тела. Создается ощущение, что ты стал случайным свидетелем происходящего. Но откуда же льется этот заставший ее врасплох и освещающий недостатки уже не юного тела золотой свет? Откуда он появился в запертой темной каморке башни, теплый, мягкий и проникающий в самую душу – свет?

Я огляделся. Понятно: поменяли цветомузыку.

– Ну так что? – словно извиняясь, вкрадчиво присела ко мне третья, чересчур крупная девица с большим матовым телом. – Может, все же приват-танец?

Модели на тумбах по-прежнему привлекали мое внимание, вытворяя такое искусство, лишь бы я уже сжалился и начал пихать купюры им в трусы.

– А вас там, в приват-комнате, трогать можно?

– Можно, но осторожно, – ласково улыбнулась девица, – и не всем, а только избранным.

О! Кажется, она назвала меня избранным. Это уже совсем другой маркетинговый подход к клиенту.


Издательство:
"Издательство "Интернационального союза писателей"
Поделиться: