Рахиль Гуревич
Костыли за саксофон. Дюжина грустных и весёлых настроений

Прыгучее настроение

Вася прокапывает в сугробах тоннели. Лабиринт все норовят разрушить. Но однажды вечером настроение у врагов-разрушителей меняется.

Зима случилась снежная. Трактор расчищал дороги, юркий погрузчик упрямо вилял среди машиномест, не обращая внимания на хозяев автомобилей, высунувшихся из окон. Их хриплые недовольные заспанные голоса прорывались сквозь работу мотора недолго – на улице было холодно, и хозяева, выкрикнув угрозу, спешили окна закрыть.

Во дворе была гора. Высокая. Целый холм или плато посередине жилого микрорайона. А под горой – площадка. Вообще-то детская. Но зимой превращалась в склад снега. Туда-то и свозили снег с дорог погрузчик и трактор. Получалось, что под горой – сугробы, снежные горки.

По выходным Вася сидел у окна и ждал, чтобы появился на горе кто-нибудь с ледянкой. Тогда Вася быстро одевался, тоже брал ледянку и бежал на гору. Ближе к полудню детей становилось больше. И нервные бабушки начинали кричать: «Посторонись!», когда их внучата, похожие на маленькие сидячие памятники, намертво прибитые к санкам и ледянкам, скатывались с горки.

Однажды Вася шёл с занятий по лепке, и решил срезать путь, вскарабкался по высоченным снежным заслонам-сугробам, оглядел козырьки подъездов с трёхметровой высоты – с этой точки обзора они выглядели совсем не так, как если снизу смотреть. Если снизу на козырёк смотреть, если с земли, кажется будто подъезд кепку наспех напялил, а сверху смотришь – стоит подъезд, такой, в меховой шапке и голуби по его шапке снежной расхаживают, ищут пропитания. Вася отвернулся от домов и посмотрел на мальчика, который катился с горы, перебирая ногами как сороконожка, наращивал предельную скорость, чтобы как можно дальше уехать…

– Опять не смог до сугробин! И на снегокате не смог. Говорят, есть такие ледянки, они как метеоры, но стоят тысячу, – мальчик поведал это всё Васе сидя на санках, запрокинув голову. И вдруг Васю осенила мысль: в этих «сугробинах» можно устроить отличное жильё, если прокопать тоннель! Как это было связано с ледянками-метеорами и с козырьками подъездов, а также с голубями прогуливающимися по снежным шапкам, неясно. Скорее всего, никак не связано. Просто Вася подумал, если на санках и снегокатах не докатить, значит никто врезаться и рушить не будет, и тут пришла идея, снизошло на Васю озарение. Художники называют это вдохновением.

В субботу Вася вышел во двор с двумя лопатами: совковой и сапёрной. Лопаты были небольшие, лёгкие, папа ими машину раскапывал, пока у него машина «не посыпалась». Папа расстроился, а Вася – нет, теперь же лопаты – его, Васины.

– Я уже большой, я сам могу на занятия ездить, на троллейбусе.

– А закон?

– Какой закон?

– О том, что детей до двенадцати нельзя одних отпускать?

– У нас все поцаки одни домой едут. Я с ними.

В общем, пригодились лопаты, и без машины не заржавели.

И Вася копал. Целых два тоннеля прокапал: один сквозной, а другой тупиковый. В тупиковом целая комната получалась. Там можно было посидеть, отдохнуть, спрятаться…

На ледянках с горы с Васей много кто хотел кататься, а вот тоннель копать желающих было не много. Случались, правда, такие снегокопы, которые без лопат быстрее Васи копали. У каждого свой талант, как говорится. Бесталанных людей нет – это Вася понял, когда малыш – детсадовец объявил, что он «крот» и как пошёл копать – тоннелить, не угнаться.

Ещё оказалось, что много кто хочет тоннель поломать. Например, Филипп.

В прошлом году Вася с Филиппом строили снежную крепость на поле. Потом Филипп Васю прогнал: иди, мол, строй свою крепость. И Вася стал лепить свою. А потом к Васе присоединились папа с маленькой дочкой. Вася давно заметил: папы маленьких детей всегда ведут себя как друзья, а не как Филипп, который тоже конечно друг, но иногда и враг. Самое сложное было не переборщить с комом. С каждым катом ком прибавлял в весе миллионы килограммов, граммов уж точно. Гигантские снежные комья оставались там, где придётся, и – ни с места. Похожие на снежных троллей, они стояли тут и там и как будто смеялись над Филиппом. Вася буквально видел их смешливые пасти с редкими белыми зубьями. До Филиппа с опозданием дошло, что Васина крепость с нуля набирает скорость строительства. Филипп сказал:

– Конечно: у тебя помощники. Я – домой.

– Пока, – бросил Филиппу Вася. По-хорошему не надо было и «пока» говорить, но как не ответить, когда человек с тобой прощается. Надо что-то ответить, некрасиво не отвечать, невоспитанно…

– Мальчик! – обратился к Филиппу папа маленькой девочки. – Можно мы твои комья к нашей крепости прикатим?

– Вы не сможете, – не поверил Филипп.

– А это мы сейчас увидим, – сказал папа маленькой девочки, подошёл к глыбе и дотолкал снежный шар до крепости. Вася видел, что снежный тролль скуксился, выпятил нижнюю губу и пропал.

– Ах, так! – сказал Филипп.

– Да так, – сказала маленькая дочка большого папы. – Мой папа – штангист.

– Ну и что. Подумаешь. А я спортивным ориентированием занимаюсь.

– Что-то с крепостью ты плохо сориентировался, – усмехнулся папа маленькой девочки. – Хочешь: я помогу, подкачу и к твоей крепости бесхозные комья? Хотя… на, мой взгляд, лучше строить одну общую крепость.

– Да. Вместе, – поддакнула девочка. – Тогда враги точно не пройдут.

– Вот ещё: вместе! – сказал Филипп. Он раздосадованный до крайности сначала почти ушёл, но потом вернулся, стал наскакивать на свои комья-глыбы. Он прыгал и прыгал на комья, старался разрушить их, чтобы не досталось ни-ко-му. Но снег был липкий, тяжёлый и сырой, и рушить комья было не намного легче, чем толкать их. Но всё-таки Филипп кое-как, наполовину, на четвертину, разрушил все «бездомные» комья. И убежал, насколько это было возможно, по проваливающемуся снегу.

– Ни себе, ни людям, – удивился папа маленькой девочки. – Ну. Передохнули и поехали!

– Это у него просто прыгучее настроение, – сказала девочка.

Тогда была весна, март. Сейчас был январь. Снежно и морозно. И Филипп конечно же нарисовался к вечеру. До вечера тоннель прожил; с небольшими повреждениями, но прожил. Перед Филиппом тоннель не устоял. Филипп проломил потолок.

Вася хотел обозвать Филиппа, но вспомнил прошлогодний случай и спросил:

– Прыгучее настроение?

Филипп озадачился: смеются над ним, что ли? И Филипп тоже в ответ рассмеялся?

– Ты строй, строй. Ещё построишь – я ка-ак прыгну! И всё переломаю.

– Как выскачу, как выпрыгну! – передразнил Вася.

– Чиво?

– Ничего. Сказки надо читать, ха-ха, – Вася заставил себя рассмеяться, чтобы друг-враг не заметил, что ещё чуть-чуть, и Вася расплачется от обиды. Столько сил потратил, и всё оказалось зря. Вероломство Филиппа не знает границ.

Через неделю Вася вышел без лопат, на разведку. Прогулялся в лесопарк на поле, вспомнил, как давно лепил он здесь по липкому снегу крепость, как тогда было серо, мокро и сыро… Сейчас небо было ярко-голубое как краска из банки гуаши. Снег переливался, как драгоценности в сундучке у работящей девушки, которым её награждали поочередно, переходя из сказки в сказку, Бабушка Метелица, Морозко и Двенадцать месяцев.

На поле проходили соревнования. Мальчики и девочки, уставившись в картонки, прикреплённые к груди, уходили в лес кто по лыжне, а кто и по целине, чтобы срезать сразу, с первых метров. Это соревновались ориентировщики, и Филипп был там.

«Так, так, так», – Вася довольно, потёр варежка о варежку, вернулся домой, взял лопаты, вышел во двор на прокоп. Сегодня он решил копать лабиринт, потому что снежные глыбы за неделю образовали второй ряд – машины всю неделю сваливали снег с дороги. Вася копал спокойно, надеясь, что детей с прыгучим настроением больше не найдётся. Но они нашлись. Пришла девочка. Познакомились. Её звали Маша. Вася сначала принял её за талантливую – она копала руками, без всяких лопат. Но, прокопав собственный тоннель и обустроив собственный тупик, Маша заявила:

– А теперь я буду делать дизайн.

Она набрала обледенелых комков с верхушек снежных глыб и положила их перед входом в тоннель.

– Красиво? – спросила Маша. – Это вот ниша, это шкаф-купе, а это тёплый пол.

Вася молчал: где тут красота? Какой тёплый пол, когда на улице минус пятнадцать?

– Красиво? Я тебя спрашиваю!

– Красиво, – согласился Вася, чтобы не обижать дизайнера Машу. – Но тёплый пол – лишний.

Лучше бы Вася не говорил про лишнее. Маша вдохновилась, услышав это. Она будто только этого и ждала:

– Значит, нужен ремонт. Я теперь буду прыгать, пока крышу не проломлю.

– Не надо! – попросил Вася.

Но Маша будто и не слышала:

– Я иногда думаю: если дома сильно прыгать по полу, можно пол проломить и на соседей упасть?

– Если несущей стены нет, то вполне реально, – послышался хриплый голос.

Это был какой-то незнакомый Васе мальчик, взрослый мальчик, большой, он всё время кашлял.

– Я тут к бабушке приехал на Днюху, кхе. Думал – тоска тут, кхе-кхе-кхе. А у вас ничего: весёленько. Чё за хибару ваяете, кху?

– Вали! – сказала девочка. – Я сама тут ломаю.

– Эй, пацан! – крикнул Вася. – Давай с тобой с разных сторон копать. Я лабиринт выкапываю. Уже три тоннеля есть.

– Давай, кхе! – прохрипел мальчик и не тронулся с места.

– Не лезь, кому сказала! Мы уже построили! Построили! – Непонятно кому кричала Маша. Никто к ней не лез. Маша стала прыгать, пытаясь проломить «крышу».

Вася стал обкидывать Машу снегом, а большой мальчик стоял и кашлял, и полоски на его куртке отражали солнце.

– Мама! Мам! – закричала, обращаясь к подъезду, Маша и зловеще прошипела Васе: – Сейчас тебе моя мама задаст.

И мама девочки действительно задала Васе. Она погрозила кулачищем из окна и что-то прокричала, Вася не разобрал что.

– Если ей что-нибудь сделаешь, кхе, я тебе покажу, кха-кха, – вдруг пригрозил Васе и большой мальчик, он даже кашлять перестал.

– Да, да, да! – прыгала девочка. – Да-аааа…

«Крыша» наконец провалилась, и девочка бухнулась на дно тоннеля, в котором собственноручно и долго утрамбовывала «тёплый» пол.

– Прыгучее настроение, – вздохнул Вася. – Допрыгалась.

– Плохой! – расхныкалась девочка. – Ма-ма! Я стукнулась! – и девочка Маша ушла.

– Ну. Теперь будешь иметь дело со мной. Кхррр. Я предупреждал, – сказал большой мальчик и громко кашлянул для острастки: – Кха!

– Она же сама упала, – возмутился Вася.

– Нет. Это ты её толкнул, – врал мальчик, он раскраснелся на морозе. И Вася понял: «Врёт и не краснеет» – неправильная поговорка.

– Скажи уж по чесноку, что ты тоже хочешь проломить тоннель. Рыть лениво, вот и рушишь. Достали вы со своим прыгучим настроением! – Вася собрал лопаты, и, не оборачиваясь, пошёл домой. Зачем этот большой пацан стал защищать прыгучую девочку? Вася почувствовал, что он сходит с ума: его обвиняли в том, чего он ни делал. Мальчик вёл себя непоследовательно. Согласился помочь, а сам остался стоять. Теперь грозится дракой… – а Вася же только снежки в девочку кидал от обиды, да и упала Маша сама. Если бы Вася был старше, то знал бы, что такая ситуация называется абсурдом.

«Прыгучие защищают прыгучих, – рассуждал Вася. – А копатели должны защищать копателей. Значит, и у меня должны появиться единомышленники». Единомышленники – это умное слово произнесла учительница, когда рассказывала о Минине и Пожарском. И Вася долго думал за обедом, где бы отыскать своего Пожарского?

Так и не надумав, где встретить единомышленника, Вася решил больше никогда не копать лабиринты во дворе, и вечером вышел погулять во двор с ледянкой – как все. «Эх! – мечтал Вася. – Хорошо бы в лесопарк на поле приезжали грузовки и сбрасывали туда городской снег! Столько всего можно было бы там настроить! Да и противных прыгучих ломателей в парке меньше! Э-эх. Пойду, осмотрю свои руины».

Но его ждало потрясение: лабиринт не был разрушен. Если не считать крыши, проломленной вероломной девочкой Машей. Но этот тоннель она сама и прокопала, значит повреждение не считается. Вася был поражён – лабиринтов ещё прибавилось! Неужели хриплый мальчик? Вася покатался на ледянке, подошёл ещё раз полюбоваться на лабиринт.

– Это моё тут всё!

Вася узнал голос Таси. Тася всегда выходила гулять с мамой после семи вечера. С Тасей Вася знаком был сто лет. Он ненавидел Тасю. Она была капризная, командирша, избалованная и грубая. Чуть что, она жаловалась маме. Хорошо ещё, что мама у Таси была добрая, милая и интеллигентная. И когда однажды Тася достала из мусорки бутылку и запустила ей в Васю, и попала ему в голову, мама Таси сразу сказала Васе:

– У тебя шишка огромная. Беги домой! Прикладывай лёд из морозилки к шишке.

Вася так и сделал, и шишка после льда сильно уменьшилась. Вася потом даже маму Таси поблагодарил. А ещё такой был случай. Позапрошлой зимой Тася предложила Васе играть в снежки. Снег был жёсткий, но Вася согласился. И когда Тася попадала ему в лицо, он терпел, но когда вдруг Вася попал Тасе в нос – это был жуткий крик. После, уже весной, Тася всегда выгоняла Васю из команды, когда на площадке играли в вышибалы… Тася была злопамятная и мстительная.

Вася теперь даже пожалел, что его лабиринт не разрушил тот мальчик с кашлем.

– Это мой лабиринт! – противно повизгивала Тася.

– Это мой лабиринт. Я его строю второе воскресение.

– Ты врёшь. Это моё! Моё!

– Тася! – испуганно причитала мама Таси. – Тасечка! Вылезай. Экскаватор снег убирает с дорог. Там химические реаганты. Можно отравиться химическими парАми! Свободный хлор – это яд! – мама Таси была жутко образованная.

– Ерунда, – сказала Тася. – ПарЫ не пАры. В дневник не идут. Уходи Вася. Дай мне посидеть спокойно, без нервов, – Тася любила говорить как учителя в школе.

– Но я же этот лабиринт сделал, – доказывал Вася. – Я не уйду.

– Ничего ты не делал! Ты врёшь!

– Это он сделал! – выбежала из подъезда Маша-дизайнер. – Это он сделал! А вот эту крышу я проломила. И весь день жалела. Но дизайн есть дизайн. Иногда приходится рушить, чтоб красивее было.

– Да у тебя просто было прыгучее настроение. Такое часто случается, – Вася перестал обижаться на Машу. Вася был очень Маше благодарен: она вроде свидетеля подтвердила его правоту.

– Точняк! Прыгучее настроение! А я-то думаю: что это такое со мной происходило? – обрадовалась Маша.

Вася сказал Маше:

– Пойдём на ледянке покатаемся. Пусть она сидит, сторожит.

– Эй, Васёк! Салют! – послышался с горки голос Филиппа. Филипп перебирал ногами по крутому склону, семенил как мог, где-то скользил, но всё-таки упал, покатился, скатился кубарем. На куртке у него блестела в свете фонаря медаль.

– Ты где? Я тебя ищу-ищу. А тут только эта была, – и Филипп указал украдкой от мамы Таси на её дочку.

– Да я тут на ледянке катался.

– А-аа. Я на горку и не посмотрел. Я думал, ты на раскопках. Я даже на поле сбегал. Вдруг ты там в ночи орудуешь? Ну как тоннель-то?

– Я сегодня лабиринт копал, – сказал Вася тихо, чтобы Тася не услышала.

– Я крышу проломила, – сказала Маша. – У меня ремонт. Тёплый пол меняли.

– Ну это ты зря, – улыбнулся Филипп, как будто и не он неделю назад всё рушил.

– Сама построила – сама проломила. У меня было прыгучее настроение. Прыгуче-разрушительное.

– А-аа. Понятно. У меня тоже такое бывает, – Филипп подмигнул Васе: видишь, и у меня прыгучее бывает, просто прыгучее.

– Эй! – крикнул он в лабиринт, как Винни и Алиса вместе взятые в кроличью нору. – Есть кто-нибудь дома?!

– Вали! Это моё всё тут. И подъезд мой самый ближний, – послышался голос Таси.

– Сама вали. Это Васёк построил.

Из норы показался большой помпон, потом Тасино лицо:

– Думаешь, медаль надел и наглеть можно?

– Я медаль завоевал!

– И ты сама наглеешь, – сказала Маша. – Мой подъезд ближе твоего. – и закричала, обращаясь к подъезду: – Ма-ама!

– Пошли Тасечка! – испуганно сказала мама Таси. Наверное, она опасалась маму Маши.

Но Машино окно, из которого грозила мама днём, сейчас оставалась тёмным.

– Опять свой сериал смотрит, – топнула со злостью Маша.

– Я не уйду! – с вызовом сказала Тася, когда опасность миновала. – Я тут сторожу от таких, как вы. А то ещё крышу опять проломите.

– Ладно. Пошли кататься, Вась, на твоей ледянке, – сказал Филипп. – Таську не переспоришь.

И стали кататься по очереди. Кто дальше уедет. Уезжал дальше всех Филипп.

– Закон физики, – кричал он. – Закон импульса.

Из лабиринта послышался вой: у Таси замёрзли руки и ноги, и мама её увела. Но даже с замёрзшими руками Тася сопротивлялась, она боялась оставить лабиринт без охраны.

– Что ж ты, Маш, тёплый пол убрала? – сказал Филипп, гладя заснеженными перчатками медаль. – Вот охранники и замёрзли.

– Не охранники, не охранники! – орала Тася. – Я… я – хранительница.

– Ясно, – махнул рукой Филипп. – Фэнтези начиталась.

Тася переступала ногами как косолапый медведь и дула на руки. Мама что-то тихо объясняла Тасе.

– Тася! Тасечка! – закричала Маша, она испугалась, что Тася так окоченела в её тоннеде: – Тася! Я для экономии тёплый пол отключила. Знаешь, сколько сейчас электричество стоит?

Тася выла. Она ничего не слышала. Тихо запикал домофон, впуская Тасю в тепло.

– Это да. Это деньги большие на отопление пола. Лишний расход энергии, – согласился Филипп.

Вечером Вася думал, собирая на противный понедельник портфель:

«Удивительно. Тася сторожит тоннели – это хорошо: на площадке появился надёжный сторож. Маша с Филиппом подтвердили, что это я строил, а то Тася бы ни за что не поверила. Это тоже хорошо. И парень тот, который кашлял, не стал ломать, хоть и грозился, а, наоборот, ещё тоннелей прокопал».

В этот день Вася понял: всё в жизни зависит от настроения. В хорошем настроении все хотят дружить и все – твои единомышленники, а в прыгучем хотят рушить, ругаться и драться. Но как тогда быть с Тасей? Хорошего настроения у неё не бывает, а плохое – такое плохое, что хуже прыгучего.

На конкурсе
Неуверенное настроение

Ларисе пять лет. Её мама – портниха. Они едут на конкурс портных и представляют там костюм. Лариса неуверенно чувствует себя на конкурсе, ей кажется, что её костюм – плохой, тем более, что её в этом убеждает соперница по конкурсу.

Фотография автора

Мама Ларисы шила на заказ. Она была портниха. И сейчас они с дочерью ехали на конкурс. Мама ехала и думала: «Всё-таки хорошо, что мы с Ларисой едем. И на репетиции вчера она хорошо костюм представляла, не стеснялась, не спотыкалась, и даже импровизировала». А ещё мама думала о том, как тяжело придумать что-то новое, даже маленькую деталь в одежде. Мама вспомнила, что прошло уже полтора года с того дня, когда она увидела в магазине пуговицы в виде мизерных карандашиков и задумала сшить дочери зимний курточный костюм в таком же стиле: с карандашиками-аппликациями на коленках и на спине. А ещё будёновку. Если надеть будёновку и встать против солнца, Ларисин силуэт напоминает гигантский карандашище.

Лариса пялилась в окно электрички, смотрела, как на платформе растекаются лужи растаявшего снега и думала: «Хорошо бы наш вагон на каждой станции останавливался у огромной лужи, тогда бы никто больше не входил к нам, а только выходили». Лариса страсть как любила бегать по пустому вагону: туда-сюда между кресел, но такая удача (пустой вагон) случалась крайне редко. Вот и на этот раз лужа оказалось только у одной двери, и все-все люди входили в одни двери.

– Насыпали реагентов, – ругались тёти. – Сапоги так и выедает выедом химия.

– А потом подмёрзнет и опять гололёд, – авторитетно заявил толстый дядя и стал протирать запотевшие очки.

– Гололёд – это голый лёд. Это бух! – сказала Лариса. Она любила встревать в чужие разговоры.

– Именно: бух, вот именно что – оп! – и лежишь, и встать не можешь, а почему?

– Почему?

– Потому что – перелом, – с торжеством сказала бабушка и тут же совсем другим голосом, плаксивым, писклявым, жалобным, продолжила: – Только-только оклемалась, а никто место не уступает.

Пришлось Ларисе уступать место и стоять рядом с мамой, опираясь на толстый мягкий пакет с костюмом, который ей нужно будет совсем скоро представлять на сцене.

Вчера Лариса приезжала в незнакомый дом на репетицию. Дом с огромными колоннами, у колон – завитые причёски. Лариса залюбовалась. Дом был местами облупленный, но большой, нарядный: снег к колоннам пристал только с одной стороны: то ли справа, то ли слева. Лариса путала право и лево – ей недавно исполнилось целых пять лет, а она всё путалась.

Внутри дома вчера было пустынно, а сегодня повсюду нарядные люди. Все снимали шубы и куртки, женщины надевали туфли, и девочки тоже.

– Ой! Пойдём! Посмотрим выставку! Время есть, – мама тащила Ларису от гардероба вглубь по коридору – к чему-то красивому, разноцветному.

Но тут маме преградили дорогу: девушка с микрофоном и дядя с огромной техникой на плече.

Девушка спросила у мамы: откуда она приехала. Мама ответила.

– А вы в какой категории выступаете?

– В детской мы, – сказала Лариса.

– Ну надо же, – девушка присела перед Ларисой на корточки и спросила: – Значит, ты модель?

– Я – Лариса.

– Какое имя красивое.

– Редкое, – сказала техника у дяди на плече.

– Значит, ты, Лариса, будешь представлять мамино творение?

– Я в костюме по сцене буду ходить. Я уже вчера приезжала сюда, репетировала.

– У тебя, наверное, на конкурс красивое платье?

Лариса молчала. Везде, и в саду, и во дворе, все задавали тот же самый вопрос.

– Нет, – улыбнулась мама. – У нас модель практичная, для улицы.

– Да-да! И для луж и для снега, и чтобы падать мягко, можно сумочку подложить.

– Значит: осень-зима – улыбнулась журналистка.

– Конечно зима, – закивала Лариса. – Такие у дома колонны с завитушками. Вчера на колоннах шапки из снега были, завитушек видно не было, а сегодня сдуло.

Девушка с микрофоном пожелала победы и стала приставать к другим людям, а мама с Ларисой подошли к стендам. Это всё были рукодельные стенды. Висели на стенах странные картины. Лариса подошла к одной: она была огромная, почти до пола, и девочке хорошо было видно, что картина состоит из миллионов – сикстилионов цветных звёздочек, похожих на точёные снежинки в сильный мороз. Потом пошли стенды с подушками и покрывалами, сшитыми из разноцветных кусочков.

– Пэчворк, – подсказала мама.

Были стенды с нарисованными расплывчатыми картинами, но по ткани.

– Батик – сказала мама.

Были стенды с игрушками. Были даже сценки из игрушек.

– Как настоящие!

– Настоящие! – Женщина в платочке и сарафане улыбалась Ларисе.

– Вы как солнышко! – сказала Лариса.

– Я и есть солнышко. Настоящее солнышко… А это козочка Розочка, это корова Милушка. Лиса наша Патрикевна, Михайло Иваныч Потапов…

Лариса смотрела и смотрела на фигурки, любовалась и любовалась… На отгороженной площадке стояли и домик, и забор, бегали перед забором страшные звери, а хорошие звери жили в теремке. Петя-петушок сидел на крыше с открытым клювом и кукарекал! По – настоящему, не по-игрушечному. Из хвоста у него торчали разные нитки: толстые и тонкие, гладкие и с узелками. И звери были все из ниточек. И дерево с пнём из ниточек, и даже земля была из стриженых ниточек. А огромный домик-теремок и забор – из великого множества спичек.

– Ого! Огромный домина! – радовался мальчик рядом с Ларисой. – Из спичек.

– Спички – тоже ниточки, только деревянные, – ответила Лариса.

Тётя-солнышко засмеялась, тыкнула пальцем в траву и вдруг шерстяной клубок, но не простой, а с ушками и серой мордочкой, стал катался туда-сюда вдоль забора…

– Ерунда какая-то! Дерёвня.

Лариса обернулась. Позади неё стояла девочка, розовощёкая, с большим красивым атласным бантом на затылке, со сверкающими заколками. Девочка прочитала почти уверенно табличку:

– Композиция «Теремок». – И опять огорошила: – Ерунда.

На лицо женщины нашла тучка. Солнышко пропало. Она опять нажала на траву, и всё замерло: хвост петуха перестал шевелиться, клубок встал как вкопанный…

– Сама ты – ерунда, – сказала Лариса.

– Я – не ерунда. Я по сцене буду ходить. Я в конкурсе участвую. У меня платье, знаешь какое… Отпад!

– И я костюм демонстрирую, – отозвался мальчик.

– А какой костюм? – девочка манерно, как королевна, отстегнула бант, поправила тяжёлые распущенные волосы, повернулась к Ларисе заколками.

– Да такой костюм, – сказал мальчик. – Костюм рэпера-беспризорника.

– Фууу, – облегчённо выдохнула девочка. – И на что это похоже?

– На твою причёску, только без блёсток.

– Дурак, – девочка сорвала с волос заколку-бент, отошла от стендов гордая и неприступная, собирая поспешно волосы в хвост.

– Бантик свой не забудь причепукать! – смеялся мальчик. Он был весёлый, этот мальчик. Ларисе стало обидно, что она младше этого мальчика и поэтому боится с ним поболтать. Была бы повзрослей, обязательно поболтала.

За кулисами шерстил полумрак. Он успокаивал, он бы даже усыплял, если бы не дядя с техникой на плече и тётя с микрофоном. Дядя направлял свою технику то на одного ребёнка, то на другого…

Накануне, на репетиции, Лариса гордилась своим костюмом, а теперь она сидела в своём ещё недавно таком любимом таком обожаемом костюме в самом тёмном уголке и мучилась. Пестрило в глазах от нарядов. Мальчики и девочки, совсем мелкие, и ровесники Ларисы, и постарше – уже школьники, вертелись, крутились, вышагивали, репетируя свой выход. Сколько было платьев: воздушных и похожих на кожу змеи, сколько было пелерин и клетчатых фасонных пиджачков… И никого больше не было в зимнем курточном жарком пухлом костюме.

Знакомая девочка, причёсанная по-новому, с завитыми буклями, с ещё бОльшим количеством маленьких-маленьких мерцающих заколок, вышагивала в своём сказочном платье. Платье было с оборками, множеством юбок и блёсток из полупрозрачной невесомой материи. Девочку было не отличить от героинь мультфильмов и раскрасок. Эта девочка была мечтой любой девочки. Воплощённой мечтой!

Девочка старалась вышагивать неподалёку от дяди с техникой на плече.

– Девочка, милая! Ты – принцесса? – спросила тётя с микрофоном.

– Да! – надменно ответила девочка. Лариса видела, как девочка вся встрепенулась.

– Будь добра, принцесса: не мешайся под ногами, ты мне кадр портишь, – сказал дядя, присаживаясь на корточки перед малышкой в космическом малюсеньком платье и необыкновенной шапочке с антенной.

Принцесса нахохлилась, насупилась, поджала обиженно губы, подошла к Ларисе:

– А где твоя мама?

Лариса обрадовалась, хоть с кем-то поболтать можно. А то она в ожидании начала конкурса совсем стала пришибленной и дикой, стала затравленно на всех посматривать.

– Мама? В раздевалку пошла. Она батарейки для вспышки в куртке забыла, – с готовностью ответила Лариса.

– Мама в куртке, и ты в куртке, – сморщила Лариса носик. – А у меня у бабушки – шуба, а у мамы – меховое ателье!

– Это вы зверьков убиваете? – испугалась Лариса.

Девочка замешкалась, недоумённо пожала плечами с лёгкими прозрачными «крылышками».

– Как тебя зовут? – спросила принцесса, поправила маленькую заколку-прищепку, откинула буклю.

– Лариса, – угрюмо сказала Лариса, ей расхотелось говорить.

– Фу. Какое имя противное. Крысиное.

Лариса понимающе вздохнула. Ей и самой не нравилось её имя. Вот бы её назвали Кристиной, или Полиной, или Алисой, или на худой конец Настей… А то Ларисой – в честь бабушки, которую она видела только на фотографии.

– Народу столько. Столпились все тут, – брезгливо сказала девочка, указывая на детей. – И чего им надо-то всем?

– Как чего? Мы же сейчас модели представляем. У меня вот на брючках номерок, и у тебя на платье номерок. Конкурс же!

– На брючках, – поморщилась принцесса. – Да у тебя обычные паркИ зимние. В таких на каждой горке зимой все катаются.

– А в таком платье как у тебя, у нас на «ёлке» все девчонки приходят – это подошёл тот хороший мальчик, но сейчас он стал каким-то вертлявым.

Девочка поджала губы, лицо её на стало надуваться, она пыхтела от злости.

– А что ты вертишься? – спросила Лариса.

– Это я роль вхожу, в образ. А ты, вот, сидишь и в образ не входишь. Проиграешь…

Лариса совсем раскисла. А мальчишку и правда стало не узнать: в странной кепке, в странных штанах и в удивительной рубашке с необыкновенным галстуком. На галстуке были нарисованы фигурки: кружки, квадраты, треугольники…

– Ой! Да ты на себя посмотри! – блестящая девочка отошла от обиды презрительно выпятила нижнюю губу. – Штаны как у Карлсона. В таком виде только по помойкам шляться. Бомжара.

– Не слушай эту дуру! – сказал Ларисе мальчик. – Ну я пошёл. Скоро начнётся.

– Я тут первое место займу, без вопросов, – пропела принцесса и покачала головой.

– Без вопросов, без вопросов. – Мальчик обернулся и покрутил пальцем у виска:

– Не ты же займёшь. А тот, кто шьёт, – сказала Лариса девочке.

Лариса любовалась на причёску этой девочки. В полумраке кулис заколки искрились, навеивая загадку, напоминая о том, что волшебство совсем близко, оно вокруг этой девочки. А вокруг Ларисы волшебства нет, и блёсток у неё ни на костюме нет, ни в волосах – на голове-то будёновка…

– Ну да. Бабушка моя участвует, а я – модель. И мама моя модель. Она во взрослой одежде платье представляет. Меня мама всему-всему научила: я и ходить умею правильно, а не как медведица – смотри эта девочка-личинка с антенной вообще еле ходит. Как она представлять-то своё платье будет? И эта шапочка на ней.

– Она ловит сигналы с других планет, – сказала Лариса.

– Куда я попала? – принцесса закатила глаза. – Тот парнишка вообще обзывается и бомжа изображает, ты – в уличной куртке, а личинка в космос хочет лететь.

– Приготовились! – объявила ведущая. – Номер один – выход.

Мальчик в костюме хулигана-рэпера выбежал на сцену под музыку.

– Номер второй!

– Номер второй! – передразнила принцесса. – Ой, бяда-бяда. Ты какая по счёту?

– Не знаю. Я только лебёдку знаю и палочку. Вот у тебя как раз такие цифры.

– Лебёдка. Двойка что ли? Ой, дерёвня. Да у меня номер самый счастливый: дюжина. Ну покажи-ка, горе, свой номерок.

Лариса встала и показала на брючину, где был прикреплён номер. Девочка поджала губы.

– Семь! Это семь! – вспомнила вдруг Лариса. – Это же кочерга.

– Кочерга, – девочка брезгливо поморщилась и сказала: – говорю: не позорься. У других хоть отстой, но всё-таки одежда, а у тебя уличный прикид. О! Бомжара к нам идёт.

– Подбежал мальчик в костюме хулигана.

– Лариса! Тебя мама ищет.

– Фуу… И сумка у тебя отстойная, – девочка снова поджала губы и ушла королевской походкой, гордо подняв голову.

Лариса почувствовала себя совсем виноватой: она всем тут противна, во всяком случае этой девочке.

– Лариса! – сказала мама. – Вот ты где. Пошли! Скоро твой выход.

– Я не пойду, – Лариса забилась в угол, прямо в занавес завернулась вместе со стулом.

– Как не пойдёшь? Ты что? Ты же вчера так здорово репетировала. Мобильник в сумку положила?

Мобильник был игрушечный, бордовый пластмассовый корпус, даже кнопочки не нажимались, он Ларисе в новогоднем подарке среди конфет попался. Лариса на сцене должна была сумку открыть, достать его…

– Положила.

– Лариса! Что с тобой?! Сейчас пятый номер. Потом – шесть. Потом – ты.

– Не пой-ду, – отчеканила Лариса.

Мама внимательно посмотрела на Ларису, лицо дочери белело в тёмном углу кулис.

– Но почему, Лариса?! Столько работы пропадёт. А время?! Сюда же далеко ехать!

– Над ней тут девчонка смеялась: вся в блёстках такая, деловая, – ввернул мальчик-репер.

Лариса упрямо сидела на стуле и мучилась: как могло так получиться, что появился такой уродский костюм. Сначала-то у неё был другой костюм. Мама отшила его, сфотографировала Ларису на природе, среди деревьев: Лариса протянула руку с семечками, ей на руку села синичка… Лариса этот костюм и не помнила, только фотографию видела. А потом уже, когда маму допустили до конкурса, мама сшила новый костюм, ещё лучше прежнего – Лариса очень быстро росла, старый костюм уже был мал…

– Лариса! Неужели из-за того, что кто-то плохо о костюме отозвался, ты не пойдёшь?

– Не пойду, – захныкала Лариса. Она понимала, что подводит маму, но и позориться в своём зимнем душном костюме не хотела: хотя конечно подкладка на куртке была прохладная, если её просто трогать, а не надевать на себя.

– Лариса!

– Мама! Почему ты мне не сшила платье?

Мамино лицо вытянулось, глаза расширились:

– Да ты что, Лариса! Я таких платьев заказчицам миллионы-сикстилионы пошила! Ты же знаешь.

– А мне на Новый год не сшила.

– Но в них нет ничего оригинального. Зачем тебе это нужно? У тебя прекрасный костюм.

– Да, Ларис! Классный костюм. Ты даже не думай, – уговаривал и мальчик.

Лариса зарыдала.

– Э-эх, – махнул обречённо рукой мальчик. – Сразу видно, что в школу не ходишь.

– А что в школе? Учат костюмы показывать? – спросила мама.

– Нет. Школа учит боевому настрою. В школе надо выживать. Без боевого духа – никуда. Знаете, в школе сколько таких блёсток, которые только и говорят: это – ерунда, ты – дебил, ты – бомж.

– Номер семь! Где номер семь?!

Лариса всё сидела на стуле.

И все стали кричать:

– Номер семь. Костюм «Карандаш». Где ты?

– Не хочешь, не ходи! Упрямая как баран. Мало ли кто что сказал, – резко сказала мама и отвернулась.

– Номер семь!

– Идём, идём! – отозвался мальчик. – Ну же! Лариса!

Злость мамы передалась Ларисе. Тем более, что все дети после выступления вбегали за кулисы довольные, а из зала слышались хлопанья.

– Я тут. Я номер-кочерга!

– Мы тут, – сказала и мама. – Ну, Лариса, постарайся. Помни: не себя показываешь, а демонстрируешь костюм.

Лариса вышла на сцену, и всё забыла: обиды, сомнения. Она пропала на сцене, это был другой мир. Мир настоящего волшебства и перевоплощений, остров, островок, где не было злости и обид, где было только то, что представит выступающий. Лариса – хозяйка выступления, все смотрят на неё. На репетиции мама говорила, что нужно ходить так, будто на сцене глубокий снег, чтобы создать ощущение зимы. Но свет бил Ларисе в лицо. Солнышко! Она вспомнила домик и зверей из ниточек. Она прошлась, прокатилась как ёжик, по кругу, потом пробежала, представляя себя козочкой Розочкой, а потом прошлась тяжело как корова Милушка по весеннему тяжёлому снегу. Потом Лариса расстегнула куртку, бросила её на пол. Заблестела под искусственным светом подкладка. Под курткой у Ларисы висела сумка в виде карандаша. Лариса расстегнула сумку, взяла в руки пластмассовый мобильник, приложила к будёновке и стала ходить кругами, жестикулируя. Кто-то засмеялся, но не зло, а одобрительно. Послышались хлопанья, сильнее и сильнее. В то время мобильники были ещё в новинку, и люди постоянно говорящие по телефону вызывали удивление, были непривычны. Сценка, разыгранная Ларисой, как бы высмеивала таких людей. Музыка закончилась. Лариса спрятала мобильник в сумку, сняла будёновку, помахала залу, потом подняла куртку, помахала теперь курткой, накинула на плечо, и вразвалочку, как мальчик-хулиган, ушла за кулису.

– Молодец! – похвалила мама Ларису. – Пойдём в зал теперь. Посмотрим остальных.

Когда проходили мимо девочки-принцессы, Лариса заметила, как та опять сидела надутая, а увидев Ларису отвернулась.

Ещё долго проходили показы. Сначала дети, потом взрослые, потом другие взрослые, не в сшитых, а в вязаных вещах. Когда выступали взрослые, Лариса сразу узнала маму девочки-принцессы. Такая красавица, стройная, в таком же, как у дочки фасоне. Мама-королевна!

Потом был концерт. Когда объявили награждения, Лариса бегала с детьми в салки-прилипалы в фойе. Там были такие огромные растения в таких огромных горшках, что за ними можно было укрыться с головой, как за кустом на прогулке.

– Лариса! Пошли!

Сначала на сцену вызвали всех детей и вручили им и мамам подарочные мешки с шапочками и шарфиками.

А потом стали вызывать победителей. Вот уже и третье место наградили – малышку в космическом платье, вот уже и второе место наградили – мальчика в костюме озорника-рэпера. Он вышел, пританцовывая, как настоящий уличный хулиган.

– Ну всё, – сказала мама разочарованно. – Можно уходить.

И они с мамой стали пробираться через кресла к выходу…

– Сейчас меня наградят! Меня наградят! – послышался знакомый надменный голос. В зале рассмеялись.

«Конечно, – подумала Лариса. – Сейчас принцессе первое место отдадут».

Но тут объявили их фамилию.

– Лариса! Мы первое место взяли!

Мама и Лариса побежали обратно к сцене, им вручили огромную корзину с разными баночками-скляночками и огромный букет.

– Как раз ростом с тебя корзина. Корзина ростом с карандаш! – жала Ларисе руку председатель жюри по фамилии Шуба.

Потом Ларису долго фотографировали, и малышку, и озорника-хулигана-рэпера.

– Ты на сцене по мобильнику говорила? – спросил фотограф. – Доставай!

Лариса не сразу поняла, столько было впечатлений, потом вспомнила:

– А-аа.

Она достала игрушку, приложила к будёновке.

– Замечательно. Настоящая модель.

Все разошлись переодеваться. Лариса, как не оглядывалась по сторонам со своей скамейки, не видела больше ни девочки-принцессы, ни её мамы-королевны, ни их бабушки-мастерицы. А Ларисе очень хотелось похвалиться перед принцессой-зазнайкой.

– Как так, мамочка?! Она же утверждала, что получит первый приз.

– Ой, Лариса… – вздохнула мама.

– Похвальбушки все вредные и хитренькие! – Лариса радовалась, скакала, кружилась, представляя, что на ней надета крутящаяся юбка «солнце», которые мама часто шила заказчицам.

Подошёл мальчик. Лариса сначала и не узнала его в обыкновенной одежде.

– Ну вот! Прощай!

– Сёма! Ты хоть поздравь!

– Поздравляю! – сказал Сёма и поправил очки. – А всё-таки я тоже тебе помог. Ты раскисла. Не надо. Не раскисай.

И мама Сёмы сказала:

– Ты запомнила, что в жизни главное?

Лариса растерялась, покрутила отрицательно головой, не знала, что ответить. Тут она увидела девочку-принцессу в обычной одежде, с перепутанными буклями, и даже без банта и заколок. Девочка стояла у гардероба и грозила кулаком. Но Лариса даже не расстроилась, и тут же сообразила, что в жизни главное.

– Боевое настроение?

– Верно!

– А ещё поддержка! – сказала мама Сёмы.

– Мы бы, Сёма, без тебя пропали! – сказала Ларисина мама. – Спасибо!

Поболтали ещё о том-о сём, покопались в подарочных сумках, сгрызли по энергетическому батончику, запили соком…

Пока ехали домой, мама и Лариса шептались за огромной корзиной, которую Лариса еле удерживала на своих коленях. Лариса вспоминала девочку-принцессу и то, как она всем говорила обидные слова всем.

– Такая уверенная, наглая! – возмущалась Лариса.

– А знаешь, – сказала мама. – Она сразу поняла, что у тебя хороший костюм, вот и решила сделать так, чтобы ты расстроилась. И, знаешь, ей это почти удалось.

– Просто я была как заколдованная. Я решила, что хуже всех.

– Да. Такое часто случается, – вздохнула мама. – Мне тоже всё время кажется, что у других всё получается лучше. На конкурсе всё зависит от судей. А вдруг они тоже принцессины платья любят… Все просто помешались на этих безвкусных платьях.

На следующий день по телевизору в новостях несколько раз прошёл репортаж о конкурсе. И маму с Ларисой показали, и Сёму, но больше всех космическую девочку-малышку, о ней и был снят сюжет, и тётя-солнышко всем улыбалась в конце и махала рукой. Принцесс в репортаже замечено не было.

В модных журналах появились фотографии Ларисы в костюме.

А у мамы стало больше заказчиков. И под Новый год, и на другие праздники ещё больше стали заказывать маме принцессиных платьев. Мама шила их молча и быстро-быстро, ведь заказчик всегда прав, а заработанные деньги маму и Ларису очень выручали.

Ещё долго Лариса носила подаренные на конкурсе шапочку и шарфик, а мешок, в котором они лежали, ей пригодился для сменки в школе. Ещё долго-долго не кончались мыла в форме розочек и шампуни в витиеватых бутылках из огромной корзины, до самой школы хватило. Осенью Лариса стала складывать каштаны в освободившуюся корзину. Она относила каштаны на урок технологии, на весь класс. А к началу зимы в корзине селились яблоки… В ноябре дачную антоновку до самого лета сменяли яблоки из магазина, то красные, то жёлтые… Корзина оказалась универсальной и почти вечной.

В школе Лариса не раз уже сталкивалась с такими же вредными и злыми девочками как та принцесса с конкурса.

«Какая я была простушка», – думала теперь подросшая Лариса.

Боевое настроение часто помогало Ларисе ответить урок, и не испугаться школьных забияк, и обогнать одноклассников на лыжном кроссе. Прошло много лет, а Лариса по-прежнему вспоминала то чувство торжества, когда ей вручали корзину с подарками. Она вспоминала и Сёму, послушного мальчика, который буквально перевоплотился в хулигана, сняв очки и надев костюм.

– Как жаль, – говорила Лариса. – Что мы с ним попрощались навсегда.

В солнечные зимние дни Лариса вспоминала и рукодельницу в платочке и сарафане, и её зверят из ниток: у них тоже было боевое настроение. Ведь они защищали свой теремок.

Краплак красный
Мучительное настроение

Восьмилетняя Лариса занимается в изостудии. Дикая несправедливость обрушивается на неё.

Лариса много рисовала. И раскрашивала много. Когда на уроках чтения ей было скучно, она доставала потихоньку фломастеры и раскрашивала, раскрашивала, прячась за спинами впереди. Лариса сидела на предпоследней парте у стены, то есть почти дальше всех от стола учителя. Позади Ларисы сидел только Чернявский, вертлявый длинный нестриженый и неопрятный, он читал огромные книги. Чернявский тоже скучал… Но его учительница никогда не вызывала на чтении, а Ларису – вызывала. Конечно же учитель видела, что Лариса не следит, и хотела, наверное, её «поймать». Но Лариса всегда запоминала последнее слово – то, которое прочитывал ученик прежде, чем его останавливали. Лариса быстро отыскивала это слово, пробежавшись глазами по крупным буквам учебника, и читала, быстро-быстро, торопливо, чтобы поскорее отстали, и можно было дальше раскрашивать. Учительница ставила четвёрку «за бормотание», теряла к Ларисе интерес, приставала к другому ученику:

– Читай!

«Читай!» Нет чтобы сказать: «Раскрашивай!» И почему учителя всегда учат неинтересному? Неужели нельзя на дом задать почитать, а в классе, на уроке, попросить нарисовать рисунок к произведению!

В день, когда Лариса получила вторую за сентябрь четвёрку по чтению, вернулась от клиентки вся промокшая мама. Лариса подбежала к окну. Крупные капли стекали по стеклу. Стекали, стекали, стекали… Двор за окном стоял размытый, нечёткий, серо-цветной, а Лариса даже и не заметила, что на улице ливень. И ведь колотит по крышам, по асфальту, а она не заметила…

– Лариса! – торжествующе сказала мама, водрузив на портновский манекен костюм заказчицы. – Я прочитала объявление, весь двор завешан: набор в детскую студию.

– И что? Сейчас много таких объявлений. Хип-хоп, английский, сольфеджио. Все танцуют, болтают, музицируют, а я…

– Я тоже сначала думала, что танцы. Пригляделась: «Начинает работу новая детская изостудия». Понимаешь – новая! Я прямо с костюмом и побежала по адресу. Я тебя уже записала. Эх! Жаль, что дождь объявления размочет, никто не придёт.

Но на первое занятие пришло много людей. Все столы были заняты. Ольга Викторовна, педагог и художник, очаровала и детей, и родителей. Молодая, энергичная, с длинной косой. А какие серёжки у неё были в ушах. Резные, с голубыми камнями и тонкой микроскопической росписью в центре – Лариса такие видела только на картинах.

Ларисе ужасно нравилась в изостудии. Она бежала, неслась на занятия сломя голову, не могла дождаться вторников и четвергов. Остальные дни недели Лариса перестала уважать, особенно пятницу – ведь до вторника оставалось ещё целых четыре дня!

Через месяц работы Ларисы и мальчика Гриши отправили на окружную выставку.

Лариса нарисовала натюрморт, мазками-мазками.

– Где ты видела такую вазу? У тебя дома такая? – столпились вокруг дети.

– Нет. У меня в голове такая ваза.

Да, Лариса никогда такого натюрморта не видела, и такой замысловатой вазы тоже. В восемь лет дети ещё не рисуют с натуры – ведь это так скучно.

С каким волнением Лариса шла на выставку с мамой, как она гордилась… Но в понедельник галерея оказалась закрыта. Тогда Лариса с мамой пришли в выходной.

Ларисина работа терялась на фоне других работ, натюрморт был детский, а многие работы были нарисованы как будто взрослыми. Но маме понравился натюрморт, и Гришина работа тоже.

Ольга Викторовна попросила оставить дипломы за участие в выставке в студии, она хотела их отсканировать и возвратить, но не успела. Какой-то малыш из утренней дошкольной группы порвал дипломы на палитру. Нет! Если бы он взял дипломы и пробовал на обратной стороне краски – это ещё ничего, дипломы можно бы было спасти, но он их порвал! Разорвал на четыре части…

– Обидно, но ладно, – вздыхала Лариса, повторяя за Ольгой Викторовной.

Весь год Лариса вместе со всеми рисовала, рисовала, расписывала, лепила. Вместе с Ольгой Викторовной мечтала о муфельной печи для обжига.

В конце года Ольга Викторовна организовала выставку. И пришло много людей, потому что выставка проходила как раз в день выборов. Ларису наградили как активного художника студии, подарили ей огромную коробку пастели – цветных мелков, которыми можно рисовать по бумаге, а потом пшикнуть на лист лаком для волос – тогда картина не будет пачкать руки…

И Чернявский ходил и смотрел на картины в белых одинаковых паспарту. Он подошёл к Ларисе и спросил:

– А почему у твоей Мальвины ноги такие худющие, как палки? Так не бывает.

Лариса пожала плечами – она не знала, почему у её Мальвины такие ноги. Ну не знала и всё тут! Ларисе было всё равно: бывает так или нет. Просто появилась на листе такая Мальвина, просто появилась и всё.

Это был самый счастливый Ларисин год в изостудии. А на следующий год в группу пришли новенькие. И среди них – девочка Маша Ченибал.

Однажды, в очередной дождливый октябрьский день, Лариса и Маша остались дежурить, убирать столы. На стенах висели работы последних занятий – эскизы рисунка тканей.

– Фуу… Тебе вот это нравится? – спросила Маша, указывая на эскиз.

Лариса не знала: нравится ей или нет. Она закрывала студийные банки с гуашью. А потом надо было бегать в туалет мочить тряпку и вытирать столы. Лариса надеялась, что Маша, перестанет, наконец, рассматривать работы на стенах и начнёт тоже закрывать гуашь, но Маша всё ходила и рассматривала, и мучила Ларису:

– Так нравятся тебе эти колокольчики на голубом фоне?

– Не знаю, – большая банка гуаши у Ларисы не закрывалась, краска присохла вокруг горлышка, надо было посильнее закручивать крышку, чтобы присохшая краска отвалилась и тогда банка закрылась бы плотно. «Вот Чернявский бы легко закрутил эту крышку», – подумалось Ларисе. Она часто фантазировала, что ей в чём-то помог Чернявский: вылепить снежную крепость, дотащить до подъезда снегокат с маленьким братом Васей, открыть или закрыть банки гуаши, чтобы засохшая краска сдалась и хрустнула и отшелушилась…

– Краплак красный, краплак красный… – твердила Лариса, счищая стеком краску с горлышка.

– Ну хорошо, если ты не знаешь, нравится тебе этот эскиз или нет… – мучила и мучила Ларису Маша Ченитбал, – скажи мне тогда: ты бы платье такое стала носить?

Банка закрылась. Лариса довольная посмотрела на стену, на эскизы, прищурилась – так делала всегда, оценивая работу, Ольга Викторовна:

– Стала бы, – сказала Лариса, хотя на самом деле вообще не носила платья. Из юбчатой одежды у неё был только школьный сарафан.

– Как? Стала бы тако-ое носить?!

– Ну не стала, – вздохнула Лариса и пожала плечами, лишь бы закончить этот допрос. – Пошли, Маш, тряпки намочим. Смотри, какие испачканные столы.

В следующий вторник, перед занятием, Лариса проходила мимо Ольги Викторовны. Рядом с ней стояла какая-то женщина. В чёрном мягком блестящем плаще и чёрных перчатках.

– Хорошо, – сказала Ольга Викторовна чёрной женщине каким-то незнакомым твёрдым голосом. – Я поговорю с Ларисой.

Лариса не придала этому никакого значения, разговор тут же вылетел у неё из головы: начиналось занятие, сейчас Ольга Викторовна расскажет новую тему, покажет альбом с великими картинами, и можно будет рисовать, рисовать, рисовать…

Прошло ещё где-то с полмесяца. И однажды Лариса осталась убираться одна – второй дежурный, Гриша, смылся, сославшись на «много уроков». Лариса была счастлива. Ей помогала Ольга Викторовна. Новая муфельная печка мигала красным глазом и напоминала маленького безушастого бегемота. Банки стояли с грязной водой. Гриша никогда не выливал за собой воду, куда уж там за другими. Кисти стояли в стаканах, как придётся, щетиной вниз… Лариса всё разбирала, всё убирала, не торопясь, чтобы подольше побыть с Ольгой Викторовной. Надо было плотно закрыть банки с керамической глазурью и ангопом, плотно перемотать полиэтиленом шамот.

– Ольга Викторовна! Посмотрите: правильно я сделала?

Ольга Викторовна вытирала стол. Она не сразу откликнулась. Что-то задумчивое и грустное было в её лице. У Ольги Викторовны бывало такое настроение, когда болела её маленькая двухлетняя дочка. Но Лариса сегодня, когда отводила в садик своего младшего брата, видела в группе Ксюху – дочку Ольги Викторовны, здоровую и цветущую. Она сразу побежала играть в машинки. Лариса давно заметила, что теперь все маленькие девочки играют в машинки… Ольга Викторовна тёрла и тёрла одно и то же место на столе. Этот островок чистоты переливался под тихо тарахтящими лампами, а вокруг, на остальных столах, серели глиняные разводы и разводы из застарелой не оттёртой ранее краски.

Лариса ещё раз переспросила. Ольга Викторовна встрепенулась. Она посмотрела на Ларису внимательно, и Ларису обдало холодом. Педагог тряхнула решительно серьгами и сказала:

– Лариса! Почему ты обижаешь детей в студии?

– Я обижаю?! Когда? – Лариса была обескуражена.

– Ты сама знаешь, когда.

– Я?! – Лариса поднялась с корточек, она стояла рядом с ванночкой, с шамотом и глиной, только что так бережно ею укутанными в полиэтилен, и ничего не могла понять.

– Да. Именно ты. Ты говоришь другим детям, что у них плохие работы.

– Я не говорила, – запротестовала Лариса. – Я никому не говорила такого.

– Нет. Говорила. Если ты, Лариса, хорошо рисуешь, это не значит, что другие дети должны из-за этого страдать.

Лариса стояла и чувствовала, что это её, а не шамот положили в ванночку и крепко-накрепко укутали полиэтиленом, что это её, а не поделки, поставили в муфельную печь и сейчас обжигают.

Лариса не плакала, нет. Она была потрясена. Она думала: это какая-то ошибка. Ведь она никогда никому не говорила, что у кого-то там плохая работа. Ей это и в голову не приходило. Она и не смотрела особенно на работы других. На занятии она старалась не терять времени зря. А когда в конце занятия все работы раскладывались на полу, и начиналось обсуждение, Лариса торопилась начать убираться, ей не хотелось никого обсуждать. Лариса всегда любовалась работами старшей группы, развешанными по стенам, восхищалась расписанными ими матрёшками – ей казалось, что она никогда так не сможет, не будет у неё так получаться… Лариса в жизни редко кому-то говорила неприятное и обидное, когда уж совсем достанут. Никогда, никогда Лариса не вела себя так, как будто она лучше других.

– Кого я обидела, когда я говорила, что работа плохая? – бормотала Лариса.

– Ты сама знаешь, кого, сама знаешь, когда! – раздражённо повторила Ольга Викторовна, лицо её стало не злое, нет, но недоверчивое и немного, совсем чуть-чуть, брезгливое. Серёжки болтались в ушах как маятник в музейных часах, будто говорили: так-так-так-тебе, Лариса, так-так-тебе-и-надо.

Педагог и её провинившаяся ученица молча и быстро доубирались. Ольга Викторовна выключила муфельную печь. Красный глаз потух, как бы говоря Ларисе: всё, что я здесь услышал, меня не касается, я никому не расскажу. А Ольга Викторовна, как ни в чём не бывало, сетовала на то, что в старшей группе после покрытия лаком матрёшек кобальт синий потерял свою глубину и цвет, превратившись в грязно-голубой.

Они шли под темным дождём – педагог и ученица. Они говорили, как будто ничего не произошло. Лариса болтала даже оживлённее обычного. И Ольге Викторовне казалось, что она хочет загладить свою вину… Лариса рассказывала о выжигании, Ольга Викторовна отвечала, что выжигание – та же графика, что болванки матрёшек обычно выжигают по контуру… Впервые Лариса не любовалась дождём, не обращала внимание на свет фар и фонарей, которые отражались на мокром асфальте, превращая город в необыкновенный край преломлений, и цветных – мазками-мазками, как в Ларисином натюрморте – отражений. Всё померкло в душе Ларисы, всё потускнело. Она была обескуражена странным разговором и легче от уличной их с Ольгой Викторовной отвлечённой беседы не становилось.

У остановки попрощались.

Дома Лариса никому ничего не рассказала, она никогда не рассказывала о случаях, произошедшей с ней, зачем кого-то беспокоить. Да и мама могла перебить, недослушать, неправильно понять.

Впервые Лариса не хотела, чтобы быстрее наступал четверг. Она злилась: всего одна-оденёшенька среда без студии после вторника. В четверг Лариса еле-еле плелась по гололёду – ночью ударили первые заморозки. Лариса даже не припомнила, что надо проверить: лежит ли как с утра на жёлто-коричневых листьях иней или растаял.

Лариса тихо вошла в студию, тихо села за стол, в самый дальний конец, в самый дальний угол – как в школе. А Маша Ченибал заняла Ларисино место. Во время занятия Ольга Викторовна с интересом смотрела на Ларисину работу, с энтузиазмом подсказывала – всем своим видом показывая, что всё по-прежнему, а неприятного разговора как будто и не было. Но разговор был, в шамот ванночке всё-таки подсох, а скульптурки старшей группы из муфельной печи в тонких местах треснули.

– Передержали! – сетовала Ольга Викторовна, фыркая из тюбика сварочным клеем, она прижимала лапку глиняного медведя к туловищу. – И шамот… шамот недостаточно закутали.

«А ведь я говорила: посмотрите», – переживала Лариса, плеская воду на огромный ком глины и кутая его по новой в полиэтилен. Лариса снова осталась убираться после занятия – все опять разбежались. Всё, вроде бы, было как всегда, но в сердце Ларисы вся её студийная жизнь разделилась на ДО разговора и ПОСЛЕ. Обиднее всего было то, что Ольга Викторовна больше не доверяла ей. С каким раздражением Ольга Викторовна сказала: мол, ты сама всё знаешь, с каким нажимом и убеждением повторила эти хлёсткие острые слова, уверенная, что Лариса перед ней придуривается, изображает непонятку, хитрит, одним словом. А Лариса – честно-честно! – ничего не понимала.

Она ничего не понимала очень долго. Этот страшный разговор даже стал забываться, замещаться другими более интересными и весёлыми происшествиями. После Нового года Лариса заметила, что нет в группе Маши Ченибал. «Может, она ушла в начале декабря. А может она ходила в декабре, а только сейчас бросила, после Нового года… Как это я не заметила?» – размышляла Лариса.

Ещё долго Лариса занималась в студии, целых четыре года. Но никогда больше на отчётных выставках Ларису не вызывали в числе самых успешных художников студии, чтобы вручить дорогой подарок – пастель или петербуржскую акварель – так и несбывшуюся мечту. Лариса всегда надеялась, что её вызовут среди лучших – но нет. А лучшим художникам, кроме подарков дарили цветы. Как Лариса мечтала об этом: половину она бы подарила Ольге Викторовне – ведь она так любит цветы. С оставшихся Лариса бы сделала дома сто набросков: и углём, и сангиной, и пастелью, и на тонированной бумаге, и на белом фоне, и энкаустику, и акватипию, и просто написала бы классические тонкие акварели и модерновые акварели по-мокрому… Но – увы, не судьба. Ничего, ничего – дорогая её сердцу пастель исписана только на три четверти, а петербуржская акварель у неё всё-таки есть, только восемнадцать цветов, а не тридцать шесть. «Ничего, – успокаивала себя Лариса, сглатывая слёзы. – И восемнадцатью цветами можно прекрасно рисовать».

Ах, эта петербуржская акварель! Каждая красочка завёрнута в фольгу, а поверх фольги – в бумажку, на которой написано название краски: лимонный, охра красная, сурьма едкая, зелень изумрудная, сажа газовая, алая, ультрамарин и конечно краплак красный – самый нелюбимый Ларисин цвет, цвет крови, которая идёт из сырого мяса… Стоп! Краплак красный! Лариса вспомнила своё дежурство с Машей Ченибал, вспомнила банку, которая никак не хотела закрываться… Ну конечно же! Тот эскиз – на голубом фоне белые колокольчики – был её, Маши Ченибал, эскиз. И тот допрос, которым мучила Маша – нравится-не нравится – это был допрос с пристрастием… Маша вытянула из Ларисы признание, заявилась домой и устроила маме истерику наверняка устроила. А мама прибежала жаловаться педагогу. Зачем Маша это сделала? Она же сама меня заставляла сказать, что эскиз плохой, нет, даже не так. Она сказала, что платье из такой ткани нельзя носить… Зачем она ко мне приставала? Наверное, хотела, чтобы я спорила, убеждала, уговаривала, уверила её, что эскиз – супер, но он не был супер. Если бы был, Лариса бы так и сказала.

Лариса вспомнила, что эта Маша Ченибал на занятии, когда Ольга Викторовна выходила из комнаты, часто отвлекалась и обсуждала эскизы витража малышовой группы, и часто говорила: «Фу! Мне это не нравится!» или: «Ну, это хотя бы так себе»… Лариса никак не реагировала на эти обсуждения. Она рисовала в своём дальнем углу, ведь Маша тогда, после неприятного разговора, сидела на её, Ларисином, месте. Не сидела даже – восседала, подумалось Ларисе. «А может, – рассуждала Лариса ночью, лёжа на жёстком ортопедическом матрасе и вспоминая своё озарение. – Может, Маша Ченибал просто не любила рисовать. А мама её просто заставляла ходить. Вот Маша и нашла повод, нашла причину бросить рисование: её работы называют плохими. А мама вместо того, чтобы разрешить дочке не ходить, побежала разбираться с Ольгой Викторовной. Скорее всего, так и есть. Настоящий художник на другие работы и не смотрит и не обсуждает, у него для этого ни времени нет, ни желания».

На этом можно было бы и закончить, но хочется рассказать ещё немного.

Когда Лариса занималась в изостудии последний четвёртый год, перед тем как поступить в художку, Ольга Викторовна объявила, что в этом году в России юбилей поэта Лермонтова, круглая дата. И скоро приедет из Тархан, музея-заповедника Лермонтова, научный сотрудник, подарит шикарно изданные в рамках федеральной культурной программы книги и попросит нарисовать ребят рисунки на лермонтовскую тему.

И сотрудник приехал, и Лариса очень долго листала каталоги и книги с мелкими буквами и крупными яркими фотографиями, напечатанными на толстой блестящей бумаге… Нет, они конечно проходили Лермонтова в школе. Про тучку и про парус стихи, про Бородино учили наизусть, но Лариса уже всё забыла. «Мцыри» она проходила совсем недавно, Мцыри ей понравился. Научный сотрудник говорил о каком-то герое, которого все проходят в школе. Но это для старших классов. И Ларисе захотелось нарисовать не Бородино, и не Мцыри с барсом, а просто домик Лермонтова, просто природу, большое дерево и под ним стоит большой огромный, выше домика, Лермонтов. Он охвачен вдохновением, он сочиняет про героя, которого проходят в старших классах… Но работа не выходила. Домик получился так себе, Лариса срисовала его с фотографии, природа получилась получше, и дерево тоже ничего по цвету, а вот Лермонтов не выходил, не получался. Лариса билась-билась… Вместо Лермонтова с листа на Ларису смотрел какой-то уродец. Лариса совсем не умела рисовать людей. Таня Лазарева сказала Ларисе:

– Давай я тебе нарисую. Только контуры, а дальше ты сама.

Таня Лазарева рисовала лучше всех в студии, её работа с богиней войны Артемидой заняла первое место на городском конкурсе, и ей вручили настоящий телевизор. Но Лариса не представляла, что чья-то рука, кроме Ольги Викторовны или авторской, то есть её, Ларисиной, может касаться работы. Лариса промучилась три занятия, но работа так и осталась незаконченной, такой и легла в стопку остальных работ на лермонтовскую тему.

Лариса по-прежнему много времени проводила в студии после занятий. Она убиралась, помогала даже вешать занавески, которые сшила её мама – держала Ольге Викторовне стремянку. Но Ольга Викторовна говорила с Ларисой мало. У неё появилась отдельная комната – там стоял стол, стеллаж для документов, сканер постоянно плевался какими-то бумагами и с угрозой тарахтел на Ларису, наверное ревновал к хозяйке кабинета. В комнате Ольги Викторовны был и склад для оформленных для выставок работ и поделок. Изостудия стала очень популярная, к Ольге Викторовне приходили родители и что-то с ней обсуждали, приходили и начальники, и начальницы в строгих костюмах, а ещё прибегали бабушки и клянчили, чтобы их детей приняли в студию без очереди и без вступительного экзамена. Ольга Викторовна после этих бабушек становилась красная и отдувалась. Она никого не принимала вне очереди…

И вот однажды, после занятия, когда Лариса пошла в туалет промывать тряпки, в студию пришёл знакомый научный сотрудник, но не один, а с каким-то красивым-красивым мужчиной: высоким, с маленькой бородкой, маленькими глазами под густыми бровями – мужчиной, как будто только что сошедшем с рекламного плаката.

Лариса вошла в студию с чистыми тряпками, незаметно села за стол и стала слушать. Ольга Викторовна положила перед гостями работы, и начался отбор для Лермонтовской выставки. Красивый мужчина решал, что забрать на конкурс, что в усадьбу, и откладывал в сторону то, что ему не нравилось.

И вот слышит Лариса, как обсуждают её работу. Неожиданно и красавец-мужчина и сотрудник хвалят.

А Ольга Викторовна говорит:

– Нет, это слабо. Это незакончено.

– Но вы понимаете. Это так и есть. У нас в Тарханах всё именно так. Если не всё точно зрительно, но по настроению абсолютно точно.

– Да-да-да, – кивает красавец-мужчина. – По цвету замечательно. Замес на удивление верный. И спокойная пастельность, и истошный крик. В этой работе – весь Лермонтов. Жаль, что он сам не прорисован.

– Ну вот видите. Я же говорю: не закончено, – торопливо сказала Ольга Викторовна и отложила работу в сторону.

И все, забыв о Ларисином Лермонтове, стали перебирать стопку работ дальше.

Лариса была искренне рада, что с её работой покончено. И, правда ведь: такая слабая незаконченная работа. Ей было неприятно, и даже стыдно, что гости её хвалили. Работу, а не Ларису.

У Ларисы не было даже сомнений, что Ольга Викторовна могла знать, что это Ларисина работа. Нет. Она не знала! Изостудия разрослась, она занимала уже три комнаты в молодёжном центре. Лариса ни разу за три занятия не подозвала Ольгу Викторовну, а на оборотную сторону бумаги, где работа была подписана, Ольга Викторовна не смотрела. Лариса убралась, засобиралась домой и, довольная, что так всё хорошо для неё обошлось, и не заставят заканчивать (а Ольга Викторовна обыкновенно заставляла), вышмыгнула из студии.

В марте Чернявский подарил Ларисе цветы, и она всю неделю, пока цветы не завяли, рисовала их, даже на холсте. В мае Лариса поступила в художественную школу. Но она не бросила изостудию, частенько забегала туда, навещала Ольгу Викторовну и знакомых ребят. Но Ольга Викторовна сказала Ларисе, что не надо так часто заходить в студию, потому что она отвлекает ребят от работы, и в группе ограниченное количество мест.

– Может придти проверка, пересчитать детей по головам, и оштрафовать меня за то, что фактическое количество детей не совпадает со списочным.

И Лариса стала стараться приходить как можно реже.

А в сентябре в Ларисин класс, пришла новенькая – Маша Ченибал.

– Привет! – сказала она Ларисе, – Помнишь: мы с тобой в студии занимались?

Лариса помнила имя, и фамилию, но саму Машу вообще не узнала. Тот случай давно стёрся у Ларисы из памяти. Она поскорее ответила:

– Да, да. Занимались. Но сейчас давай скорее в столовку. Там блинчики с яблоками сегодня. Мальчишки могут съесть порции опоздавших.

И две девочки, одну из которых ждала нелёгкая судьба художника, а другую – тусклая сытая жизнь без радости творчества, помчались вместе в столовку. Обычно-то Лариса не торопилась в столовую, но Чернявский, который всегда охранял Ларисин завтрак, ещё не вернулся с дачи. Он никогда не ходил в школу первого сентября.

Девочек бить нельзя
Боевое настроение

Во втором «А» есть боевая девочка Кристина. Вася дерётся с ней. Из-за конфликта детей переругались и мамы. Дело передано в полицию. Поставят ли Васю на учёт в отделение по делам несовершеннолетних?

Васю всегда удивляло, что взрослых интересует его жизнь. Вот его, Васю, жизнь взрослых совсем не интересовала. Но взрослые на то и взрослые, они во всё суют свой любопытный нос. Например, соседка по этажу тётя Аида, спрашивала:

– Вася! А у тебя уже появились школьные друзья?

Вася рассказывал о друзьях, которых было всего-то трое на весь второй «А» класс.

Но тётя Аида на этом не успокаивалась. Она спрашивала:

– Вася! А с девочками ты дружишь?

– Нет.

– Почему?

– Они болтушки.

– Так уж все и болтают?

– Нет. Не все. У нас в бассейне девочки не болтают.

– Ну, вот видишь.

– Они же плавают, они в воде не могут говорить. А когда на бортике, то смеются над мальчиками.

– Почему?

– Они быстрее мальчиков на соревнованиях плывут, вот и дразнят нас окорочками.

– Да и пусть. В школе же девочки не плавают? Найди себе девочку не в бассейне, а в классе, выбери и дружи, – советовала тётя Аида.

– Я уже нашёл, – признался Вася и покраснел.

– Значит, она не болтушка и не дразнится?

– Нет. Она тоже болтушка.

– Но не дразнится?

– А что ей дразниться? Она быстрее меня по шесту залезает и больше моего на перекладине подтягивается. И никогда этим не хвалится.

– Ну надо же: не хвалится. Я всегда говорила, что девочки лучше мальчиков, скромнее, – радовалась тётя Аида. – Девочки – это чудо!

– Чудо-чудо, – как попка повторял Вася. – Она всех пацанов поколачивает. Если я с ней дружить не буду, она и меня побьёт.

Длинное худое воспитанное и образованное лицо тёти Аиды вытягивалось всё больше и больше, покрывалось пятнами и становилась похожим на большую пятнистую единицу, проще говоря – тигровый кол.

Кристина, девочка, которая не прочь была поболтать, но никогда никого не дразнила и не хвалилась спортивными успехами, занималась каратэ.

Сама Кристина никому об этом не говорила. Просто её мама, юркая, плотная, кудрявая, похожая на гриб-лисичку, приходила на продлёнку и объявляла:

– Кристина! Нам на каратэ.

– Ого! Каратистка! – Смеялись мальчики.

– Да. Кристиночка с пяти лет каратэ занимается, моя дочка любого из вас порвёт, – хвалилась мама.

– А я с пяти лет в бассейне занимаюсь, – говорил Вася маме Кристины, но она делала вид, что не слышит. Грибы вообще глуховаты, особенно лисички, Вася это на даче в лесу часто замечал.

В прошлом году в Васином первом «А» произошло два неприятных случая. Кристина больно побила двоих Стёп: Стёпу Ефимова и Стёпу Жердева.

Умный Стёпа Ефимов пришёл в этот ужасный первый «А» самый ужасной школы района из-за безденежья. В этой школе собирали совсем немного денег на классные нужды. А совсем-совсем маленький, меньше всех в классе, Стёпа Жердев пришёл в этот ужасный класс по генной памяти. Его мама училась когда-то в этой школе, и жил он совсем недалеко, очень близко, буквально в трёх маленьких Стёпиных шагах.

Бабушка умного Стёпы и мама Стёпы-маленького пытались поговорить с мамой Кристины, но нарывались на презрительное лисичкино молчание, а когда несчастная старушка, бабушка умного Стёпы, и малюсенькая мама, мама малюсенького Стёпы, начинали тормошить маму Кристины за рукав её роскошного рыжего лисьего полушубка, то слышали брань и следующий ответ:

– Ваши мальчики сама виноваты, они задирались.

Но конечно же никто Кристину особенно не задирал. Она просто гонялась на переменах за мальчиками и отрабатывала на них приёмы каратэ. Она бы за девочками тоже гонялась, но девочки есть девочки. Девочек бить нельзя, не положено. А жаль. Кристина бы всех девочек побила, кто с Васей хотел общаться. Она так и говорила девочкам: «Не подходите к Васе. Убью».

Мама Кристины была в родительском комитете, у неё с учительницей Татьяной Викторовной сложились хорошие отношения. Учительница Татьяна Викторовна просила очень мягко и вежливо на собрании:

– Если между детьми драки, то всё мне сообщать. Самим не разбираться, за рукава друг друга не таскать и не браниться.

Но чего боялась учительница, то и произошло.

Кристина всё больше и больше общалась на перемене с Васей и к середине второго класса стала поколачивать девочек, которые по Кристининому выражению «к Васе лезли», особенно Алле доставалась. Кристина говорила Алле:

– Не подходи. Мы с Васей первой парой на физру идём.

Один раз, вот такая произошла неприятность. Были лыжи.

Вася быстрее всех на лыжную физкультуру переодевался, у него ботинки были на молнии, а комбинезон на липучках.

Алла лыжи ненавидела, она с классом просто погулять выходила, подышать свежим воздухом. Вот Вася прогремел на первый этаж с лыжами, взял из раздевалки куртку, надел её на комбинезон, натянул перчатки, и встал у стола охранника – стал ждать остальных. Алла тоже рядом с охранником стояла, тоже класс ждала. И они с Васей вместе стали остальных дожидаться. Когда Кристина переоделась в лыжную форму, спустилась вниз и увидела, что Вася стоит в паре с Аллой, то, ни слова не говоря, взяла лыжную палку как рапиру и тыкнула в Аллу. А охранник как раз закончил в игру на планшете резаться и увидел это. Он молниеносно выбежал из своего стола, ринулся к Кристине и стал отбирать палки. Но Кристина не отдавала, она этими палками в охранника стала тыкать и говорить:

– Валите! Я в первой паре стою.

А охранник ничего от натуги говорить не мог, только мычал возмущённо, и даже как-то растерянно.

Тогда Вася стал охраннику помогать. Охранник одну палку в одну сторону тащит, Вася другую палку – в противоположную. Весь класс уже подтянулся, наблюдает и молчит, как самая хилая самая маленькая самая серенькая мышка на свете. Алла всхлипывает и куртку потирает, а на куртке дырка от лыжного укола.

Кристина была сильной девочкой: её Вася и охранник в разные стороны тянут, а она повисла на палках и не отдаёт. Тут двое Стёп пошептались о чём-то, и давай Кристинины пальцы от лыжных палок отцеплять, и палки оказались в руках у Васи и охранника. Кристина прилунилась на пол, разрыдалась. Тут как раз мама Кристины в школу зашла, ёлку в класс притащила. Ёлка такая большая, и кажется, что Лиса Патрикевна за ёлкой прячется – мама Кристины как всегда в лисьей шубе была. Мама Кристины рявкнула охраннику: «Ловите!», всучила ему ёлку и стала всех спрашивать, почему её непобедимая дочка плачет. А Кристина говорит:

– Вася и охранник у меня палки отнимали.

– Ух, какие хулиганы! Ну надо же! Вася! И охранник туда же! Верните палки!

– Нет, – высунулся охранник из-за ёлки и опять спрятался. – Драки на шпагах… э-эээ палках запрещены, только родителям верну!

– Верните палки! Я – родитель!

– Да ёлки-палки, – упорствовал охранник. – Это колюще-режущее. Не могу. Инструкция.

– Это всё он! Он! – Кристина подбежала к Васе и ударила его в грудь, сделала подсечку, но Вася устоял. Тогда Кристина вмазала Васе по зубам, и опять заревела – Васины зубы ей кулак оцарапали.

– Сколько раз папа говорил: в челюсть не бей, бей в скулу, – сказала боевой дочке мама, оглянулась: не видел ли охранник, как Кристина оцарапала о Васю кулак. Но охранник маскировался за ёлкой, и непонятно было: видел он или нет. На всякий случай мама Кристины пробормотала: «Сейчас, только ёлку отнесу, и вернусь за палками», торопливо забрала у охранника ёлку и побежала в класс…

У Васи от удара Кристины голова закружилась, но быстро перестала кружиться. Вася очухался… взял и врезал Кристине по лицу, и ещё раз врезал. Тут раздался такой вой на всю школу, что охранник моментально отдал Кристине палки, а всех ребят заторопил на улицу.

– Погода сказочная, новогодняя, – пел охранник. – Замечательная лыжная погода. Надевайте лыжи, время урока пошло. А учитель да-авно на природе, он для вас, драчунов-бездельников, лыжню прокладывает.

На улице Кристина выть перестала, подержала по совету физрука снег у губы, и решила Васю догнать и в отместку палкой проткнуть насквозь.

На лыжах ходили кругами. По полю. Гуськом. Вася шёл первым. Кристина злилась. Она не могла догнать Васю. Тогда она решила плестись в конце, чтобы Вася догнал её. Но двое Стёп, они как раз в конце лыжной цепочки то и дело падали, начали над Кристиной смеяться:

– А чё на каратэ не учат быстро на лыжах ходить? – спросил умный Стёпа.

– На каратэ учат лыжи пристёгивать, – стал смеяться маленький Стёпа.

– Дураки, дебилы, – и Кристине пришлось ехать быстрее.

Дома Кристина пожаловалась маме. Она рассказала, что противный хулиган Вася, когда «ты, мамочка, ушла с ёлочкой в класс», бил её по лицу, бил и бил.

Мама внимательно осмотрела губу и сказала:

– Какая жалость. Завтра никаких следов не останется. Даже припухлости!

Потом мама Кристины осмотрела дочкины руки – на костяшках пальцев остались царапины от удара по Васиным зубам.

– А вот это можно предъявить! – обрадовалась мама Кристины, но потом как-то сникла: – Нет, нельзя. Это же ты его била, а не наоборот.

На следующий день в школе в актовом зале должен был состояться праздник, Новый год. После третьего урока на второй этаж, где обитала началка, стали подходить родители с сумками. В сумках – новогодние костюмы для ненаглядных своих чад. Мама Кристины принесла дочке пышное платье, включила в розетку щипцы и стала накручивать дочке букли, а заодно всем родителям жаловаться на Васю и угрожать ему:

– Хулиган, сразу видать. И костюм киллера нацепил.

– Это не киллер. Это Шахматный король, – стали поправлять ребята.

– Просто я еще королевский воротник не пристегнул и королевскую корону не надел.

– Вот сейчас мама твоя придёт, я ей задам воротники с коронами!

Вася от обиды вышел в коридор. Там он и встретил свою маму. Мама присела на банкетку около кабинета. И Вася рядом у стенки встал. Он думал: что сейчас будет, ведь он ничего маме не рассказал, ни вчера вечером, ни сегодня с утра.

Тут мама Кристины вышла из кабинета и стала жаловаться маме Васи:

– Ваш избил мою.

Мама Васи удивилась новогодней новости:

– Вася! Ты бил девочку?!

– Один раз всего ударил, – Вася решил не сильно расстраивать маму, поэтому о втором ударе умолчал.

А мама Кристины дальше жалуется:

– Кристиночка проплакала весь день и всю ночь. У неё припухлость на губе.

А мама Васи говорит:

– Покажите припухлость. Предъявите.

Но мама Кристины ничего предъявлять не стала, а ещё больше стала возмущаться, и позвала родительский комитет – в качестве свидетелей. Учительница Татьяна Викторовна сделала вид, что ничего не видит и ничего не слышит: ни свидетелей, ни обвиняемых, ни пострадавших. Она выстроила парами второй «А», самый ужасный класс самой ужасной школы района, потом подошла к Васе, взяла его за руку и повела в актовый зал. А маму Васи никто в актовый зал не повёл – она же не учится в школе во втором «А». Мама Васи вместо праздника осталась на съедение родительскому комитету.

– Вы что сыну не объясняете, что девочек бить нельзя? Вы что себе позволяете?

– Подождите! – оправдывалась мама Васи. – Постойте! – Надо же разобраться, что произошло, почему дети подрались!

Мама Кристины вдруг сказала:

– Нечего разбираться! Я иду к директору.

И родительский комитет сказал:

– Мы бежим к директору.

И они действительно пошли к директору, и стали теперь директору рассказывать, как пострадала от Васи Кристина. Директор как-то странно посмотрел на маму Кристины и ответил в том духе, что они в школе учат мальчиков не бить девочек, но также учат и девочек не бить мальчиков.

Тогда родительский комитет вдруг перестал жаловаться на Васю и сказал:

– Мы пошли. Нам ещё в классе парты убирать и чаепитие оформлять.

И мама Кристины вдруг сказала:

– И я с вами. Я тоже буду чай кипятить.

А мама Васи тем временем пошла в актовый зал и стала спрашивать у учительницы Татьяны Викторовны:

– Я же вчера заходила в класс за лыжами после уроков, видела и вас, и маму Кристины под ёлкой. Почему мне никто ничего не сообщил? Что вообще произошло?

– Ничего не произошло, – сказала учительница Татьяна Викторовна не моргнув глазом. – Ничего. Садитесь и веселитесь.

– Да куда уж веселиться. Уже навеселилась.

И мама Васи вышла из актового зала и пошла прямиком в полицию, к инспектору по делам несовершеннолетних.

– Понимаете, – сказала инспектор, – заявление должно поступить от пострадавших. Тогда мы будем разбираться.

– А если поступит заявление от виновных?

– Тоже будем разбираться. Но с таким я ещё ни разу не сталкивалась.

Мама Васи села и написала заявление.

– Зачем вам это? – удивилась инспектор.

Свет от настольной лампы играл на погонах, отражался в двух маленьких звёздочках.

– А затем, что я хочу понять, что произошло. Учитель говорит – ничего не произошло, а на моего ребёнка родительский комитет директору жалуется.

– Понимаете, гражданка. Вы отрываете у полиции время от серьёзных дел.

– Наше дело тоже может перерасти в серьёзное. Что это такое? Драки, драки в школе, и никто ими не занимается.

И стали разбираться. Долго разбирались, опрашивали свидетелей, и охранника. Как назло, по закону подлости, инцидент под камеру видеонаблюдения не попал. Опросили и Васиного тренера по плаванию, попросили из бассейна характеристику. А вот тренера Кристины не опрашивали, потому что мама и дочка категорически отрицали, что занимаются в спортивной секции каратэ.

– У нас зрение, – убеждала инспектора мама Кристины. – У нас плоскостопие продольно-поперечное и остеохондроз.

– Остеохондроз? – переспрашивала удивлённо инспектор.

– У меня, у меня – остеохондроз, – торопилась поправиться мама Кристины. – На нервной почве давление и остеохондроз.

Инспектор отдела по делам несовершеннолетних внимательно посмотрела на маму Кристины и сказала ей:

– Вы хоть врите правдоподобно – мой вам совет на будущее.

В кабинете директора школы назначили разбирательство. Пришли: инспектор, директор, физрук, учительница Татьяна Викторовна, охранник, который всё видел, родительский комитет, который ничего не видел, но в письменной форме утверждал, что видел всё, мама Васи с Васей, и мама Кристины с ненаглядной дочкой своей, которая почему-то щурилась. Иногда Кристина переставала щуриться и тогда мама толкала свою ненаглядную дочку в бок (очень болезненно, между прочим), Кристина спохватывалась и опять начинала щуриться, и всё больше и больше начинала походить на маленького крота.

У мамы Васи в руках была папка, и у инспектора была папка. Мама Кристины порылась в маленькой сумочке, папки там конечно же не оказалось, и мама Кристины достала блокнотик с прыгающим каратистом на обложке и иероглифами, но тут же убрала.

Зачитали заявления: мамы Васи и встречное – мамы Кристины. Три часа шло разбирательство, и мама Кристины осталась очень не довольна тем, что всё перевернули с ног на голову.

– Вот характеристика от Васиного тренера и из бассейна. – Инспектор зачитала характеристику. – По правилам постановки на учёт, – объявила инспектор. – В ОДН учитываются достижения несовершеннолетнего в учёбе, секциях и других занятиях. Грамоты покажите.

Мама Васи достала грамоты.

– Сто спина, пятьдесят кроль, сто комплекс, третье место, второе, первое, – показывала всем грамоты инспектор. – И вот ещё разрядная книжка. Первый юношеский разряд по плаванию.

– Ой! Ну и что! Первый юношеский! – подпрыгнула Кристина как воинственный крот. – У меня скоро красный пояс по каратэ будет с двумя синими полосками!

Тут Кристина осеклась, пришибленно и покорно сощурилась, но было уже поздно.

В кабинете директора воцарилось молчание. Все молчали как настороженные серенькие мышки, точь-в-точь как второй «А», когда наблюдал, как охранник и Вася «разоружали» Кристину.

– Думаю, ситуация прояснилась, – сказала инспектор. – Решение и протокол заседания вы получите по почте. Вот тут и тут все, кроме несовершеннолетних, поставьте подписи.

Тут в кабинет вбежала мама Аллы с Аллой.

– Что вам нужно?

– Мы… мы Васю пришли спасать, – сказала Алла.

– Рассказать, как было, – сказала мама Аллы. – А то родительский комитет погряз в коррупции, а теперь ещё и лжесвидетельством занимается.

– Докажите! – взъелся родительский комитет.

– Не волнуйтесь, – успокаивал маму Аллы охранник. – Разобрались. Всё органы знают.

– А что мою дочь эта каратистка лыжной палкой в грудь тыкнула, органы знают? Я вот справку от доктора принесла. Ушиб ребра, гематома!

Инспектор вздохнула устало и сказала:

– У мальчика награды – характеристика из спортшколы, этого достаточно, чтобы не ставить с первого раза на учёт. А если вы, – обратилась инспектор к маме Аллы, – напишите заявление и приложите справку, то по всей видимости поставим на учёт Кристину. И ни зрение, ни плоскостопие, ни остеохондроз, ни давление никому не помогут, – инспектор потёрла затёкшую спину и в упор посмотрела на маму Кристины.

Мама Кристины стала оправдываться, стала умолять маму Аллы:

– У нас зрение. Кристиночка просто палку уронила. У нас такое зрение плохое, что дочка моя вашу дочурку и не заметила. Да, Кристиночка?

– Да, – из последних сил, что было мочи щурила слезящиеся покрасневшие глаза, Кристина.

И все, и учительница Татьяна Викторовна, и родительский комитет, и директор, стали умолять маму Аллы не писать заявление и не отдавать инспектору справку. Целый час шли упрашивания. Вася и Алла бегали по фойе перед директорским кабинетом, Кристина стояла у стены и тёрла слезящиеся глаза, а взрослые всё говорили, всё пререкались… Наконец, мама Аллы согласилась всё замять. Мама Кристины моментально облачилась в лисий полушубок и выскочила из кабинета директора, дав хорошего пинка дочери: слезящийся крот и хитрая лиса потерпели фиаско.

Стали расходиться и остальные.

– Останьтесь! – приказал директор Татьяне Викторовне. И что говорил директор учительнице второго «А» никто так до сих пор и не знает.

– Уф! – охранник вытирал и вытирал пот со лба, усаживаясь за свой стол и включая планшет. – Уже и лыжную палку у драчуньи не отнимешь, сразу полиция.

– Ох! – вторил охраннику физрук. – Чтобы раньше девочка палками во всех тыкала, а потом ещё и жаловалась, что ей в челюсть двинули – не было такого за двадцать пять лет моей профессиональной деятельности. Уйду я из школы.

– Фи! Как неудачно всё обернулось, – родительский комитет столпился у подъезда школы и обсуждал произошедшее. – У девочки – зрение. Куда бьёт, не видит. Нет, чтобы пожалеть. Её ещё и виноватой сделали.

Но тут из школы вышла инспектор в форменной куртке на меху, на погонах в свете фонарей мерцали две звёздочки, и родительский комитет мелкими ледышками моментально рассыпался по школьному двору, как будто никого и не было за секунду до этого на крыльце. Покатился родительский комитет по снежным тропинкам, разошёлся по разным путям: кто к автомагистрали, кто в микрорайон.

Физрук через год ушёл из школы. Его позвали в департамент, и он не стал отказываться. Теперь он отвечает за спорт во всех школах района.

В самой ужасной школе лыжные уроки поменяли на коньки.

В классе Кристину стали обходить стороной. И ещё год обходили. Уж Кристина угощала весь класс жевательными мармеладками, угощала, кукол самых дорогих в школу носила – приносила, даже бегать по коридору и поколачивать мальчиков перестала, а всё же год, даже больше, её сторонились. А у Васи наоборот появились новые друзья, двое Стёп и другие мальчики, которых Кристина одной левой поколачивала. И Алла с Васей теперь дружит, и другие девочки, тех которых раньше Кристина к Васе не подпускала.

Мама Васи теперь радовалась ещё больше Васиным призовым местам и сразу прятала их в надёжное место:

– На случай, если опять Вася в челюстину кому-нибудь двинет.

Кристина иногда плакала дома от обиды. Она поняла, что боль бывает не только от удара по лицу, боль бывает сердечная. Кристина мучилась: как хорошо было когда-то, когда они вместе с Васей играли в салки-прилипалки в школьных коридорах. Если бы не противная Алла, ничего бы не было. Да и Вася хорош: променял её – Кристину! – на Аллу.

– Кто ж знал, что он – чемпион в технике баттерфляй, – успокаивала дочку мама. – Ну что ты ревёшь? Просто безобразие. Нас ещё виноватыми сделали.

Э-эх! Ничего уже нельзя было изменить. И драться в школе больше было нельзя. В секции каратэ Кристина стала тренироваться с большим ожесточением. В каждом сопернике она видела Васю, а в каждой сопернице – Аллу. Тренер Кристины нарадоваться не мог на такую воспитанницу:

– Чемпионка! Талантище! У меня такой ученицы ещё не было.

Мама Кристины тоже стала ценить грамоты дочери:

– На всякий непредвиденный случай, – говорила мама Кристины и прятала грамоты в папку с файлами.

Вот так, наверное, и вырастают чемпионки в боевых видах спорта. Не повезло в любви – повезёт в бою.

Снежки
Обидчивое настроение

Женя обиделся на Васю, он проигрывает ему в борьбе, так ещё Вася с друзьями обкидывает его снежками-ледышками. В классе идёт разбирательство. На масленичной неделе класс посещает квест по модному бестселлеру. И надо же такому случиться – на квесте Женя тоже попадает под ураган снежков.

Женя Каледин любил бороться. Как встретит во дворе поцака, так и начинает с ним бороться. И часто побеждал, потому что Женя ходил на занятия по тхеквондо. Вдруг занятия стали платные, но Жене разрешили за полстоимости ходить, раз у него папы нет. А потом Женя понял, что он не самый сильный на тхеквандо, над ним соперники иногда смеяться стали, и Женя перестал в секцию ходить, тем более, что льготы тем, у кого нет пап, отменили.

Теперь Женя погуляет после школы, поборется с одноклассниками и – домой. А дома у Жени – компьютеры в каждой комнате, и планшет хороший, на железе. В школу Женя плохой планшет брал, на пластмассе, но и плохому все завидовали. Особенно учительница Татьяна Викторовна. Она, как видела планшет, так требовала убрать, а если Женя не слушался, то отнимала. Женя ухмылялся довольно: пусть учительница поиграет, а то всё трещит одно и то же: скорость-время-путь, скорость время-расстояние. Ну так достала. Или ещё по русецкому падежи: творительный, родительный… Винительный только ничего. Татьяне Викторовне не мешало бы у этого падежа поучиться.

А в классе-то, в классе многие пацаны по-прежнему в спортсекции ходили и при том – бесплатно. Вася – в бассейн, Макс – на баскетбол, а Дэн – просто дома подтягивался и приседал, и гантели тягал – его так папа за «двойки» наказывал. Но это всё ерунда: плавания, мячик в корзинке, гантели… Реакция – главное. У Жени реакция будь здоров какая – он до ночи за компиграми просиживал, в одной игре даже до тринадцатого уровня дошёл. А в бассейн только тормоза ходят. Уж мячик в кольцо закладывать или с тяжестью тренироваться – это ещё куда ни шло. Но плавать… Люди – не рыбы, зачем им плавать.

После школы Женя шёл домой с Васей – Васе мама сказала, что дорогу, даже по светофору, лучше переходить толпой, и Жене мама тоже так примерно сказала: очень уж опасное движение у них на улице было. Вот Женя и организовывал толпу для Васи, а Вася – для Жени. Женя да Вася, Васяда Женя, ещё бабушки вечно дорогу переходят, снуют туда-обратно, от одного магазина до другого, от акции до распродажи, от распродажи до ликвидации, и это прекрасно – значит, дорогу переходит большая толпа.

– Жень! Почему только бабушки дорогу переходят, а дедушки не переходят?

– Дедушки своё отпереходили. Теперь дома сидят за компами. А бабушкам делать нечего, они компигры не уважают, вот и шастают. Ну чего смеёшься?

После перехода, рядом с детской площадкой, на газоне, начиналась потасовка. Женя с Васей в шутку боролись: и зимой, и осенью, и весной, когда посуше. И вдруг как огромным снежным комом Женю окатило: он вдруг понял, – до него наконец дошло! – что изо дня в день, второй подряд месяц Вася его перебарывает и усевшись сверху декламирует:

– Моли о пощаде, смерд. Моли живота.

Какого живота, какой-такой смерд? Женя ничего не мог понять. Сначала смеялся, а потом стал обижаться, и – обозлился. И стал он Васю в школе по чуть-чуть бить. Например, бегут они после уроков в раздевалку куртки свои забирать, а Женя – раз! – Васю по болевой точке ударит, или, если Вася увернётся, тогда – по ноге, по ноге. А потом отбежит на безопасное расстояние и торжествует с ужимками и кривляниями.

И вот как-то ударил Женя Васю в раздевалке по ноге, ударил как пенальти пробил, как будто это не нога Васина вовсе, а футбольный мяч. Отбежал, радуется, что Вася злится и за ногу хватается. Ещё Макс как раз в раздевалку заходил и сказал:

– Ты, Каледин, достал приставать.

А Вася говорит, морщась от боли:

– Ну, берегись! Ну, тебе, несдобровать.

Каледин почувствовал, что худо ему придётся, хотел побыстрее одеться и смыться, но как назло перчатку одну долго не мог найти, и куда делась непонятно… так и не отыскалась. Тем временем Вася и Макс куртки напялили, ноги в сапоги обули, и быстро-быстро вышли на школьный двор и быстро-быстро снежки стали лепить. А снег был твёрдый, обледенелый, и снежки, хоть летали недалеко, но по ближней цели били основательно. И попал Каледин под ближний обстрел. У Макса снежки крупные, он же привык баскетбольные мячики, рыжие такие, бросать. У Васи снежки небольшие, но зато летят быстрее: недолёт, перелёт… Бум! А тут ещё Дэн на улицу выбежал. Дэн всегда там, где потасовка.

– Ну почему Ваську пнули по ноге, почему не меня?! – наигранно возмущался Дэн, присоединившись к обстрелу снежками-ледышками. И так метко стрелял Дэн, что Женя от боли взревел. И бросился не на Дэна – нет! С Дэном связываться опасно. А напал Женя Каледин на самого долговязого и медлительного – на Макса. Макс Женю просто откинул. Женя опять напал, царапнул Максу лицо, но Макс снова Женю отпихнул, как комнатную собачку или кошку отбросил. А Вася с Дэном Женю ещё пуще обстреливать стали. И у Жени кровь пошла из губы. Он разревелся и домой побрёл. Маме вечером с три короба наплёл, как его все обижают. Мама давай учителю названивать в двенадцать ночи:

– Поедем сейчас в круглосуточный травмапункт. Этот Вася – хулиган. Зря его в прошлый раз на учёт в полицию не поставили. Его надо изолировать.

Учительница Татьяна Викторовна очень боялась слов «травмапункт» и «полиция». И если раньше она утверждала, если какой конфликт происходил или драка, что ничего, якобы, и не было, то теперь крен пошёл в другую сторону: по поводу даже самого-самого маленького синяка или шишки вместо первого урока организовывалось разбирательство под названием «классный час».

И на следующий день прошло очередное разбирательство. Наказали Макса, хотя Макс всего лишь отражал удары. Но Макса слушать не стали, написали ему замечание в дневник и папу в школу вызвали. Дэну и Васе просто сказали: ледяными снежками не кидаться. И ещё Васе запретили вместе с Женей после уроков из школы уходить.

– Сначала один ты, Женя, уходишь. – сказала Татьяна Викторовна. – А через пять минут – не раньше! – ты, Вася. Так и будете по отдельности теперь покидать класс.

Класс был на стороне обидчиков, а не обиженного. Арина и Федя например.

Арина сидела на первой центральной парте. У неё было зрение. И Федя сидел на первой центральной парте. У него тоже было зрение. И они всё время дрались. А рассадить их было нельзя. У них же зрение и первая парта только центральная им обоим положена.

И Федя сказал Жене:

– Странный ты, Каледин. Вон у меня от Арины сто шишек и тысяча синяков. Я в блокнотике всё помечаю, шишка – тире, синяк – чёрточка, то есть дефис. А у тебя всего-то царапина на подбородке, а ты расквасился как маринованный огурец.

– Вы-то – один на один. А в меня – трое на одного, – оправдывался Каледин.

– Ну просто под снежный обстрел попал. Даже шишки нет, и синяка нет.

– Да, Каледин, – поддержали Федю другие ребята. – Ты же сам со всеми первый борешься, когда Татьяна Викторовна у тебя планшет отнимет.

И Арина добавила:

– Последнее время ты так часто дрался, что я про себя думала: когда же тебе, наконец, кто-нибудь по куполу надаёт. Да. А у Макса гляди – всё лицо побитое, и веко заплыло.

– Да я его вообще не бил, только откидывал, а он с кулаками всё лез и лез, – сказал Макс.

– Понимаете ребята, – сказала Татьяна Викторовна. – У Макса-то родители в травмапункт не грозились идти. А мама Каледина – грозилась. А травмапункт – это что, ребята?

– Это – по-ли-ци-я! – хором ответил четвёртый «А» опытный уже в драках и разбирательствах класс.

Женя после разбирательства напустил на себя обиженно-пришибленно-тихий вид, и ходил весь день по школе жутко трагический, кровно оскорблённый, с печатью обречённости на лице. А Вася говорил с Женей как ни в чём не бывало: он по-прежнему считал Женю своим другом. Женя от этого ещё больше злился. Ему не нравилось, что только он, Женя, страдает и мучается из-за этого разбирательства, а и Макс, и Дэн, и Вася давно забыли потасовку. Ещё Женя ужасно, просто дико страдал, что теперь все знают о снежном обстреле, драке с Максом и его, Женином, проигрыше. Нет! Не-ет! Он! Он самый сильный в классе! Но почему же Макс так легко его откидывал, как что-то невесомое. Почему Вася последнее время клал его на лопатки как что-то воздушное, и с какой это стати Дэн на физре подтягивается двенадцать раз, а он, Женя Каледин, чемпион и победитель всех компигр, всего-то один разик подтягивается, да и то хлипкий, с дрожанием. Обидно? Ужасно обидно.

Но привычка – вторая натура. Скучно было Жене возвращаться домой одному. И он стал задерживаться после урока в классе. А Вася его торопил:

– Уходи. А то я из-за тебя уйти не могу.

И Макс с Дэном говорил Жене:

– Да! Иди! Татьяна Викторовна тебе первому уходить сказала. Уходи! А мы с Васей ещё пять минут играть будем.

Женя обижался и нехотя, медленно-медленно, уходил.

И теперь Женя у светофора стоял и ждал какую-нибудь прыткую бабушку, и радовался, когда бабушка говорила:

– Ну пойдём, внучёк. Я тебя через дорогу переведу.

Вот так и переходил теперь Женя дорогу «маленькой толпой» с бабушками. Он плёлся домой мимо площадки, он ходил по площадке, надеясь дождаться Васю, и вспоминал поединки на газоне.

Но кончалась зима, наступала Масленица. Масленица – это игры, а по современному – квесты.

И четвёртый класс поехал на масленичный квест. Им родительский комитет эту поездку организовал, потому что одной экскурсии по плану не хватало, а в музеях ребята плохо себя вели, и экскурсоводы сильно расстраивались.

Приехали на квест. Вошли в двухэтажный длиннющий дом. Ведущая держала за верёвочки целый пук воздушных шариков в виде жёлтых солнышек-смайликов. Ведущая сказала, что квест – кто не знает – это путешествие, а тема – Масленица. Но не просто Масленица, а эпизод сто двадцатый из популярной комикс-страшилки «Лунный метеоролог».

– Все конечно же книжку читали?

Послышалось в ответ «да» и «нет». «Нет» больше чем «да». Но ведущая совсем не расстроилась:

– А кто не читал, тот мульт, наверное, смотрел?

На этот раз «да» слышались чаще, чем «нет».

– Ну а кто и мульт не смотрел, тот в компигру наверняка резался?

– Я! Я играл! – выкрикнул Женя Каледин. – Я на четвёртом уровне.

– Отлично, – обрадовалась ведущая. Она выпустила верёвки – насмешливые и грустные солнышки улетели под потолок; вниз, как лианы спускались длиннющие верёвочки.

– Кто закончит квест первым, выбегает из лабиринта сюда и хватает любой шарик. Понятно? Последний не сможет выбрать себе настроение: шарик-то останется только один. Разбивайтесь на группы, командами легче задания пройти.

Пока распределялись по группам-командам, ведущая успела переодеться в длинный костюм жены лунного метеоролога. Синее блестящее платье с золотыми звёздами и портативный бинокль на груди. Ведущая объясняла правила:

– Все вы, ребята, знаете, что Лунный метеоролог старается изо всех сил: он имитирует ветра и циклоны, выводит искусственные спутники Земли из строя. Институт физики земли не справляется с помехами злодея, и поэтому на Земле погоду часто предсказывают неправильно. Это ведёт к авариям и катастрофам. А Лунный метеоролог злорадствует, радуется, дарит жене энергию катастроф и его жена… – ведущая поправила причёску, – молодеет. Лунный метеоролог строит на Земле целую деревню. Заселяет в неё своих помощников. Он рассылает их по всем метеостанциям, они как шпионы внедряются к учёным в обсерватории и лаборатории. Помощников вербует жена метеоролога. То есть я. В сто двадцатом эпизоде, если кто забыл, происходит следующее. Повсюду празднуют Масленицу. Помощники возвращаются со своих объектов в лунную метеорологическую деревню, и решают тоже отпраздновать Масленицу. Жена лунного метеоролога запрещает им это делать, выливает тесто, выкидывает все сковородки, уничтожает чучело Масленицы. Тогда помощники вместо чучела Масленицы обкидывают снежками злую и противную жену Метеоролога, и ей приходится пойти на попятную, чтобы остаться в живых. Это я вам рассказала вкратце. На самом деле жена лунного метеоролога чинит помощникам множество препятствий, строит десятки козней и даже подсыпает в варенье, предназначенное для блинов, яд. Вот и вас в нашем квесте ждут различные ловушки, загадки и лабиринты. Главное правило какое?

Все молчали.

Федя сказал:

– Бороться и искать, найти и не сдаваться?

– Ну… Не совсем, – замялась ведущая.

Дэн спросил:

– Один за всех – все за одного?

– Это совсем не совсем, – поморщилась ведущая. – Это вообще из другой оперы. У нас можно и поодиночке ловушки искать. Были победители-одиночки, но чаще группа, конечно же, команда.

– Я! Я буду один искать! – обрадовался Женя Каледин. – А главное правило Лунного метеоролога – победа любыми способами.

– Именно! – захлопала в ладоши ведущая. – Именно! Ну что? На старт?

– На старт! – закричали ребята и побежали по лабиринту, размахивая маршрутными листами.

Женя тоже побежал по лабиринту. Это он хорошо умел носиться в планшике по лабиринтам, но почему-то в реале… всё попадал в тупик. И когда наконец вышел к двери с надписью «игротека», лабиринт был пуст – все команды давно вошли в другие двери.

Женя попал в кромешную темноту. Вдалеке светились две лампочки, похожие на два глаза, а с потолка спускалась на ниточке бумажка. Делать нечего: Женя осторожно, трясясь от страха, сорвал бумажный листок, пошёл на лампочки и под их светом прочитал: «Это царство льда. Не попади в ловушку. Свет вспыхнет через минуту».

И Женя решил стоять на одном месте, чтобы не «провалиться под лёд». В одной компигре такое было испытание, Женя порадовался, что знает всё про Лунного метеоролога. Что-то мигнуло в комнате, и тут же потухло. Женины ноги стали проваливаться, он закричал. Тут два глаза потухли. На их месте распахнулась дверь.

– Кто кричит? – услышал Женя голос.

– Да я кричу. Я в ловушке. Ноги под лёд провалились.

– Так вылезай! – Это был Дэн, отменный юморист. – Там просто погреб. Я тоже туда попал. Еле выбрался.

– Вылезаю. А ты куда?

– Да тут комнаты повсюду. Своих потерял, вот и тыкаюсь во все двери.

– Дэ-эн! Дэнис! – послышался голос Макса.

– Ну пока, я пошёл.

Женя хотел попросить Дэна остаться, так было страшно, но передумал. Постарался вылезти, но провалился уже по колено. Тогда для надёжности опёрся руками о пол и хотел подтянуться, но пол вокруг Жени проваливался вместе с ним! Теперь Женя провалился почти по пояс. Он быстро опёрся о пол подальше, сел на край, а в это время пол в месте ловушки ушёл ещё ниже. Женя на четвереньках, на ощупь, отошёл от «пропасти», стал пробираться туда, где открывал дверь Дэн, но где больше не светились две лампочки-глаза.

– В ловушку попал, свет не зажигается, – бормотал Женя, щупая стену.

Под ногами что-то белело. Он взял бумажку, свет вспыхнул, Женя прочитал: «Тут везде двери». И подпись в скобках: «Если чё». Свет потух.

Женя тыркнулся плечом в стену, потом ещё рядом в стену, но никаких дверей нигде не было.

У Жени началась паника. Он почувствовал, что земля опять «уходит из под ног», и наученный опытом, отпрыгнул, впечатался спиной в стену, которая тут же отодвинулась.

– Вот она дверь! – обрадовался Женя.

И он очутился в светлой комнате, где бегали Макс, Вася, Арина и Федя.

– Собираем, собираем записки, – командовал Федя. – Одна из них – правда, остальные – враки, чтобы запутать. – О! Женя! Дэна не видел?

Женя так был испуган, что про Дэна сил не было отвечать:

– Туда не ходите, – показал себе за спину Каледин. – Там пол проваливается.

– Он везде проваливается, – сказал Макс. – Как видит, что чел стукач, так и проваливается.

Женя насупился и встал в сторонке, подумал: пусть они ловушки проверят, а я после осторожненько пройду.

Арина крикнула, махая какой-то карточкой:

– Вот – правда. Я точно это знаю. Ноль – не натуральное число.

– Ну ты вообще, – Макс взял у Арины записку и прочитал на другой стороне: «Маршрут номер пять». – Вот верный маршрут! – И указал на доску в стене с номером «5»:

– Нам туда.

Доска легко отодвинулась и команда протиснулась куда-то, в другую комнату.

Женя поспешил за ребятами. Но дощечка закрылась, не пустила его. Но открылась соседняя. С номером «7». Женя еле-еле протиснулся туда, порвал жилетку, она зацепилась за какой-то гвоздь… И очень пожалел, что ушёл из предыдущей комнаты. В новой комнате по полу сами собой катались сковородки. Комната была кухня. Стояла огромная, как в школьной столовке, плита. А у плиты стоял безобразный живой тролль в аккуратном фартучке с оборками и в колпаке. Какой-то зомби недоделанный, со светящейся как у собаки Баскервилей мордой, похрапывал на маленьком диванчике.

Женя с лёгкостью разбирался с этими уродами – прислужниками Лунного метеоролога в игре, но увидев вживую, испугался. Так и стоял тихонько у стены, хотел даже обратно через дощечку протиснуться, но она, как назло, с этой стороны не отодвигалась.

– Нам надо того у стены ликвидировать. Он нам блины пересолит, – послышался жуткий глухой голос.

Женя знал, что надо выбить из под ног тролля табуретку, тогда тролль не навредит, но Женя… по-прежнему окаменело стоял, прижавшись к стене.

К Жениному счастью недалеко от него, открылась щель, в неё пролезла голова Дэна, а потом и весь Дэн. А потом и вся его компашка. Они стали подкрадываться, быстро выбили табуретку, тролль брякнулся, подрыгался и затих. Остальные под руководством Дэна расшатали диван, сбросили похрапывающее чудо со светящейся мордой на пол… Чудовище проснулось и стало отползать, а потом и вовсе пропало.

– Ну теперь блины нормальные пойдут. Они тут сами пекутся, – сказал глухой голос. Дэн с видом победителя отряхнул одну об другую ладони.

«Важный такой, а сам ничего не делал», – подумал Женя, а вслух сказал:

– Ерунда. Это любой может. Тут всего одна ловушка под табуреткой.

– Ну да, ну да! – помахал Жене Дэн и скрылся за гигантской плитой вслед за остальной командой.

Тролль закряхтел и поднялся, пододвинул табуретку, взгромоздился на неё и опять принялся что-то печь на плите, посыпая из баночки с надписью «яд».

Женя оцепенел от страха. Не помня себя, он закричал, глотая слёзы понёсся мимо тролля, мимо плиты, мимо того места, где недавно похрапывал мордастый чудик. Жене казалось, что кто-то хватает его за ноги, Женя бился лбом в стены. Лбом же и выбил какую-то дверь. Опять была комната, и опять команда Васи, Макса, Феди и Арины под руководством Дэна. И Женя не стал рисковать, прошёл с ними рядом, держась недалеко от Васи, чтоб уж, если провалится или тролль какой объявится, то чтоб погибнуть вместе с кровным врагом. Но вдруг в коридоре Женя потерял ребят. Они-то по коридору группой шли. А он – чуть позади, всего на три шага позади. Он же всё-таки вроде как один квест проходит, сам по себе. Последнее, что Женя видел: они подсказки стали искать, чтобы выбрать маршрут с ледяной горкой, а не прицельный обстрел на уничтожение. А Женя пошёл наобум, чтобы ненавистную команду опередить. Ещё Арина как всегда умничала, спорила с остальными, что наобум ни в коем случае нельзя, а надо найти подсказки… Ха! Женя сколько раз в компиграх рисковал, и часто везло. Искать подсказки? Нет уж! Зачем они нужны, эти бумажки замаскированные. А если ещё ответ на вопрос точно не знаешь? Нет уж! Авось повезёт!

Но не повезло!

– Снежки, снежки, – мигало и голосило со всех сторон.

И в Женю полетели маленькие мячики. Они летели и летели в Женю. Он лёг – теперь мячики пролетали над ним, не задевая.

Но нельзя же было всё время просто лежать, скучно и прохладно. Женя поднялся, он понял, что лежать себе дороже – хоть мячики и не задевают, зато пол – такой ледяной, просто кошмар. Женя стал приподниматься, хватать мячики, которые катались около него, и откидывать. В ответ перестрелка стала сплошной. Была как снегопад – бум, бум, бум, а стала как бесконечная лавина – бррр, трр, бамбаруки. И продолжалась долго. Под градом мячиков Женя в панике стал искать дверь, но не мог найти. Не обследованной осталась только стена, откуда мячики летели. Женя пошёл прямо на обстрел, на лавину, даже не загораживаясь, потому что он во всех местах был уже побитый, обстрелянный. И вдруг обстрел прекратился. Мячики сами собой покатились в отверстие на полу.

– Главное – идти вперёд, – услышал он чей-то голос.

Женя оказался в коридоре. Он увидел ребят, и гардероб, и ведущую. Она была наряжена по-другому – в костюм русской бабы, держала поднос, а на нём – блины стопкой.

– Вот и наш страдалец, – с опаской сказала Татьяна Викторовна. Один единственный шарик грустно качался под потолком. Шарик с грустным обиженным смайликом-солнышком. Женя хищно цапнул верёвку шарика – он был рад, что всё закончилось, и что шарик достался всё-таки, пусть и грустный, Женя шарики обожал.

– А мы тебя обстреляли! – сказала Арина.

– Тут целая зенитная батарея, – сказал Макс.

– Да, – сказала ведущая. Первая команда обстреливает последнюю команду. – Ведь главное правило метеоролога какое?

Женя промолчал и зло посмотрел на Васю. Жене больше не нравилось это правило, он не хотел отвечать. И Вася молчал. Он запомнил правило, но решил не добивать Женю словом.

– Победитель всегда прав! – крикнули Дэн и Федя.

– Не раскисай, не куксись, – успокаивала ведущая Женю. – Вот блинчик сжуй.

– Нет! – отшатнулся Женя. Он вспомнил тролля и баночку с надписью «яд».

– Да не боись, не отравленный, – улыбнулась ведущая. – Последние помощники Лунного метеоролога всегда попадают под снежный обстрел. Ну скушай, скушай утешительный блинчик.

Женя опять отшатнулся:

– Да они ж ядовитые. Там тролль всех травит.

– Квест закончился. Тролли все уничтожены. А это от нашей компании-игромании вашему классу.

– Скушай! Скушай блинчик, Женёк! – проскандировали ребята под дирижирование Татьяны Викторовны.

Женя грустно вздохнул, взял блин, стал жевать. Он отпустил шарик-грустный смайлик, и ему вдруг стало одиноко и очень обидно, что его обстреливали мячиками из хитроумного укрытия.

«И сколько здесь мячиков в запасе? Тысяча, что ли?» – думал Женя.

– Что ты всухомятку блинчик жуёшь? Макай его варенье.

Женя подошёл к столу, окунул блинчик в варенье. Съел блин, и ещё блин. Обида не прошла, но стала какой-то не настоящей, далёкой.

«Почему меня? Почему не других?»

Но слушая разговоры, Женя понял, что и другие попадали под обстрел. Команда, пришедшая к финишу второй, обстреливала предпоследних, третья – последних… И ничего, все были довольны, никто, кроме него, не обижался, во всяком случае виду не показывал.

И тогда он тоже перестал обижаться. С квеста шёл довольный, к запястью была привязана верёвочка, за ним, как и за остальными, летели-не поспевали смайлики-солнышки: у кого весёлые, у кого грустные – и не разберёшь.

На следующей неделе в школу столы большие зелёные завезли. Слух ходил – бильярдные, но при ближнем рассмотрении оказалось – пинг-понговые столы. В школе открылась секция настольного тенниса. Реакция в пинг-понге очень важна, подтягиваться не надо, отжиматься тоже, только прыгать на одном месте и ракетку под быстрый мячик подставлять. И Женя сразу в секцию записался.

Поначалу Женя проигрывал на турнирах, горько плакал и маме жаловался на нечестность соперников и судий. Но мама тренеру не звонила, она боялась, что разбирательства Жене навредят, а то и вообще выгонят сына, чего доброго, из бесплатной секции. Но класса так с шестого Женя почти перестал маме жаловаться, потому что проигрывать стал всё реже и реже.

– Всё-таки реакция важнее всего, через месяц на первенство города еду.

Мама кивала, гладила Женю по голове, и украдкой промакивала слезу умиления.

Владеют ли мамы суперсилой?
Изобретательное настроение

Сосед Васи и Ларисы – пай-мальчик Альбертик. Ему так надоела мама, что он запирает её на балконе. Вася и Лариса помогают вернуть маму в квартиру.

Соседом по этажу у Васи был Альбертик, сын тёти Аиды. Альбертик был двумя месяцами старше Васи, а учился на целых два класса выше. Потому что Альбертик в четыре года прочёл всего Жюля Верна, и с пяти лет в школу пошёл. Он был умный, а ещё – настоящий изобретатель. Он на балконе, когда тепло, строил что-то, клеил, испытывал. Всё время Васе о каких-то зубчатых колёсах рассказывал. Вася с Альбертиком дружил, только тётя Аида этой дружбе мешала. Очень уж она своего сына опекала и отгораживала от нежелательного общения. Вася был общением нежелательным, он иногда дрался.

Ещё тётя Аида Альбертика в школу провожала. И встречала тоже. И каждый раз возмущаясь, переводя сына через дорогу:

– Движение-то какое. И едут и едут на красный автомобилисты чёртовы!

Тётя Аида часто автомобилистам кулаком грозила, а когда в плохом настроении была, могла машину нарушителя Альбертиковым рюкзаком долбануть. Альбертику из-за этого было жутко стыдно. Потому что одноклассники всё видели и укатывались-ухахатывались. Ещё они его дразнили малявкой, а когда видели, как мама Альбертика приходит с учителями четвёрки оспаривать и неверные ответы в учебниках доказывать, то дразнили Альбертика маменькин сынком или даже похуже.

Альберт просил, умолял, чтобы мама не встречала его из школы, что он с одноклассниками «маленькой толпой» светофор перейдёт, но мама отвечала:

– Ты что? Не знаешь, какая сейчас на дорогах обстановка?

– Мама! Мамочка! – умолял Альберт. – Но меня в классе дразнят маменькиным сыночком. Или: эй, мелкий! Поди сюда!

– Подумаешь – мелкий. А ты не теряйся, ты им отвечай: я – мелкий, а вы все тут – дом престарелых.

Альбертик грустно смотрел на маму. Он очень любил свою маму. Но иногда ему хотелось убежать, скрыться от неё, спрятаться навсегда, до конца жизни. Но скрыться от мамы было не реально даже в школе. У мамы Альбертика был маленький-маленький бизнес. Для души, не для прибыли. Тётя Аида всем учителям предлагала добавки и витамины, и кремы, и мази от разных артритов и прострелитов, также по любым болящим вопросам в сфере здоровья можно было к маме Альбертика обратиться и днём, и ночью. Она всегда советовала только то, что помогало. Репутация у неё была безупречная, чистая как ванна, которую ежедневно драила тётя Аида опасаясь «заразы». Мама Альбертика не была врачом или медсестрой, по образованию она была вообще-то музыкант. Но со временем медицина выместила увлечение музыкой. С большим удовольствием, если не дай бог что, мама тащила сына в поликлинику, отсиживала очереди, общалась с врачами.

– По крупицам собираю информацию, – жаловалась тётя Аида собеседникам, которых у неё было повсюду хоть отбавляй. – Щипцами выуживаю. Ничего не хотят отвечать. Всё скрывают. Враги!

Весь дом пропах лекарствами, все полки были заставлены книгами по медицине и психологии. Вот так Альбертик и жил: пил лекарства пищевые добавки от простуды, для зрения и для поднятия иммунитета, а ещё регулярно проходил самые современные психологические тесты.

Если он шёл на каникулах в бассейн с Васей, то потом тётя Аида полдня отмывала его «от заразы», о которой ей по секрету рассказала врач бассейна. Пока Альбертик плавал, его мама сдружилась с врачом, проводила время сеанса в увлекательной беседе о кожных заболеваниях. Вообще с мамой Альбертика все и везде с удовольствием общались. Только в супермаркете, у стойки администратора, куда она приходила ругаться из-за неверных ценников, маму Альбертика недолюбливали. Да и то совсем чуточку, совсем чуть-чуть.

Папа Альбертика, которого тётя Аида презрительно называла «папашка», появлялся дома очень редко. Когда-то он был изобретатель, но уже давно работал инженером по ландшафтному дизайну. Папа Альбертика строил удивительные уникальные фонтаны с подсветкой, и часто уезжал в командировки.

– Если где какой чиновник навороченную дачу строит, там наш папа, – извиняющее улыбалась тётя Аида и добавляла зло: – А платят гроши, всё прораб себе хапает.

После школы мама и Альбертик садились готовить уроки. Альбертик – свои, а его мама – свои. А точнее – те, которые ей приносили от своих балбесов-детей родители из всех близлежащих школ. И английский, и математику, и информатику мама Альбертика делала. Если бы вы только знали, какая сложная сейчас в школе информатика! Никто из родителей ничего не мог ответить в рабочей тетради, а мама Альбертика – могла. Ещё сольфеджио мама Альбертика делала. За уроки она не брала денег, но принимала благодарность. За сольфеджио тётя Аида брала мороженой птицей, а за обычные школьные предметы – консервами и овощами.

– Запасаюсь на случай подорожания, – говорила тётя Аида, принимая от знакомых продуктовые наборы.

– А почему деньгами-то не берёшь, Аид?

– Да тащить мне из магазина тяжело, я же хрупкая. (Мама Альбертика действительно была хрупкой худенькой красавицей.) А папашка наш всё в разъездах, по дому не помогает, в магазин не ходит. А тут – картошка с доставкой на дом. Да и слухи пойдут, что я деньги беру – не хочу. Одно дело средства от прострелитов, это конечно за деньги, а другое дело – домашка.

Пока мама делала чужие уроки, Альбертик и по своим урокам у мамы всё выспрашивал, особенно матемку и английский. И Альбертик был доволен, что ему не надо маме дарить за свои уроки консервы и овощи с фруктами. Но почему-то ему всё равно было неловко за маму. У других мамы на работу ходят, отведут ребёнка в школу, а домой дети сами идут, как Вася, его сосед. А его, Альбертика, везде пасут. Шагу не дают ступить одному. Вася хоть и в третьем классе, а везде гуляет, а он, Альбертик, в пятом, а гуляет, и в лесу, и зимой на катке, только с мамой.

И вот осенью, когда Альбертик уже в шестой класс перешёл, а Вася в четвёртый, тётя Аида решила пойти прогуляться вместе с соседями, заодно с мамой Васи пообщаться, потому что тётя Аида страсть как любила иногда общаться. Да и Альбертик очень радовался, что он с Васей сможет поболтать-поиграть, но когда кормили уток, Альбертик как-то умудрился упасть в пруд. Просто он кидал-кидал хлеб, а наглые селезни всё отбирали и отбирали хлеб у сереньких уточек. Альбертик стал распугивать селезней, подходил всё ближе и ближе, поскользнулся и бултыхнулся в грязную воду. Селезни улетели, уточка тоже смылась. Теперь в пруду плавал Альбертик, а Вася кидал ему хлеб.

– Вася, Вася! – обиделась тётя Аида. – Нет, чтобы помочь!

Тётя Аида стала спасать своего сына, приговаривая:

– Горе ты моё луковое. Нам всегда не везёт. Мы невезучие. Хватай меня за руку.

Но Альбертик не стал хватать маму за руку. Он самостоятельно на берег выкарабкался. Мама Васи сняла с себя плащ и надела на Альбертика. Но тётя Аида вернула плащ обратно:

– Не надо. Нам плащ не поможет, только полное медицинское обследование. Всестороннее обследование.

Дома в ванной тётя Аида долго оттирала мочалкой «заразу» с сына, а на следующий день поволокла его в поликлинику. И Альбертика стали обследовать: головные обследования, спинные, рентген, и всех специалистов сказали пройти, даже стоматолога.

Пока сидели в очереди к стоматологу, какой-то детсадовец в больших очках долго читал табличку на двери и сказал:

– Этот врач знает сто матных слов.

– Ну не так конечно много, но кое-что знает, – краснея, ответила внучку бабушка.

Стоматолог действительно был очень ругучий, с пальцами-сосисками.

– Пломба. Четыреста рублей, – рявкнул он.

– Да что вы! У меня ребёнок в пруд упал, папашка наш далеко, я подрабатываю за продукты, а вы деньги требуете.

Злой стоматолог посмотрел свирепо из-под очков и тут же расплылся в улыбке:

– А-аа! Так это вы, Аида Германовна. Я вас не сразу узнал, извините. Вы же и моему сыну уроки делаете.

– Я много кому делаю, всех и не пересчитать. И по четыреста рублей за урок ни с кого не беру! Денег не беру!

– Вроде раньше в пруд не падали, – сочувственно пошевелил пальцами-сосисками свирепый, но прирученный тётей Аидой стоматолог, копаясь у Альбертика в ротовой полости.

– А теперь вот – упали!

– И какая, вы думаете, причина?

– Уверена, что кротковременная отключка сознания. А вы как считаете?

Долго зубной врач общался с мамой Альбертика, о том-о сём-о-жизни, долго ставил Альбертику «самую дорогую» пломбу и денег не взял ни копейки.

После многомесячной беготни по врачам Альбертик съехал по учёбе на четвёрки. Но вообще-то, если честно, он математику соображал на тройку, а четвёрки были, только если мама объяснит. А вот по мировой художественной культуре – обидно. Написал сочинение на тринадцати страницах. Сам! Мама только план подсказала, а учитель четвёрку поставил, но после разговора с мамой переправил, конечно же, на пятёрку:

– Я думал с интернета слизано, – оправдывался учитель.

В середине года мама на собрании выступила: темы по английскому проходятся не все, в рабочей тетради много пропусков. А почему?

– Почему пропускаются темы? – деловито интересовалась мама Альбертика.

Учитель Зоя Феликсовна краснела, родители пальцами у виска крутили: радоваться надо, что меньше проходят, одна мама Альбертика выступает.

– Вам надо вы и проходите, – слышалось родительское шипение со всех сторон.

– Или вот ещё. Учитель физкультуры Альбертику трояк влепил в триместре! За что, спрашивается?

– За то, что нормативы у вас не сданы, Аида Германовна, – вздохнула классный руководитель. – Канат и конь, то есть козёл.

– А почему нормативы не сданы этот козёл у меня или у сына спросил? – мама Альбертика в раж вошла. – Спросил, я вас спрашиваю?!

В классе стало очень тихо. И тётя Аида продолжила, воодушевлённая общим вниманием!

– У меня ребёнок в пруд упал. Мы обследовались. Нам врачи нормативы запретили сдавать. И канат, и турник, и коня с козлом. Мы вообще в ЛФК-группе должны быть в связи с хронической вегето-сосудистой дистонией.

Собрание Альбертика совершенно подкосило. У него и так-то друзей в классе было немного, а после выступления мамы и они улетучились, самоликвидировались.

К весне Альбертик дошёл до крайней степени раздражения. У него падало зрение, и мама запретила ему много читать. Другие бы мамы радовались, что ребёнок читает, хвалились бы. Только не мама Альбертика. Она никогда не хвалилась. «Учимся на четвёрки. С большим трудом в самой отстойной школе. Ещё и в пруд умудрились свалиться. Рано я, рано, в школу ребёнка отдала».

В общем, настали для Альбертика тяжёлые времена. Телевизор смотреть – нельзя, о компьютере речи вообще не шло, он использовался только как скайп для общения с папой. Мастерить теперь было разрешено только при дневном свете. Оставалось только изобретать, для мыслей и идей дневной свет не обязателен. И Альбертик постепенно перестроился. Стал в голове разные мысли фиксировать, стал думать, размышлять, изобретать, сталкивать в голове лбами различные версии и варианты поделок и идей, даже спать из-за этого стал раньше ложиться. Сделает уроки, поужинает, и в – кровать, лежит до ночи, спящим только притворяется, а на самом деле мозгами шевелит.

И вот как-то раз вышла тётя Аида на балкон. Там у неё склад продуктов был. И вот вышла она за скумбрией в собственном соку, хотела супчик сыночку сварить, рыбненький, вышла значит, а балкон – раз! – и захлопнулся. Ручка балконной двери сама закрылась! Но надо сказать, что последние дни Альбертик не столько на балконе мастерил и клеил, сколько в этой самой балконной двери ковырялся: среднюю ручку расшатал чуть-чуть, просто отвёрткой развинтил, и ручка при захлопывании сама вниз поворачиваться стала. Не сегодня, так завтра мама Альбертика в ловушку обязательно бы попалась.

Альбертик, когда скумбрия в собственном соку на кухне не появилась, всё понял и облегчённо включил телевизор.

А надо сказать, что жили они на шестом этаже. И рядом росло ветвистое дерево, ясень. Нет: так бы тётя Аида по дереву спустилась. (Она была юркая и цепкая как макака, а в детстве фигурным катанием занималась.) До прошлой осени ясень был развесистым и ветвистым. Но как назло мама Альбертика прошлой осенью добилась, чтобы приехали дорожные службы и спилили ветки, которые тыкались в окно и в балкон. «Три года, – хвалилась тётя Аида собеседникам. – Три года воевала с ЖЭКом, с управой, с мэром и вот – борьба принесла плоды. А то дневного света днём с огнём не сыщешь, а у Альбертика – зре-нии-ие!»

Час тётя Аида разбиралась на балконе и ждала, что сын, не обнаружив рыбненького супчику, впустит её в квартиру. Через час она уже начала подмерзать. Тётя Аида стала бить в балконную дверь кулаком, но сын не торопился её освобождать. Тогда тётя Аида открыла окно (балкон был остеклён), высунулась наполовину, по пояс то есть, и стала кричать, молила прохожих о помощи. Был ветер, люди шли в капюшонах, а молодёжь – в наушниках. Никто не слышал несчастную продрогшую женщину, высунувшуюся с балкона. Кое-кто конечно же слышал, но делал вид, что не слышит: надевал виртуальный капюшон и втыкал в уши виртуальные наушники с розовыми проводочками.

И вот, когда тётя Аида совсем отчаялась, она увидела, что по двору идёт соседка Лариса, сестра соседа Васи. Идёт она без розовых проводочков в ушах и тащит большую папку. Тётя Аида собрала всю свою волю, которой ей было не занимать, в кулак. Она решила не кричать больше: помогите! Она решила начать с Ларисой почти светскую беседу. Недаром же тётя Аида прочитала множество книг по психологии и проверила на сыне самые эффективные психологические тесты. Она откашлялась, и-и:

– Ларисочка, здравствуй, – приветливым довольным, но чуточку скрипучим голосом пропела она, и в приветствии пошевелила озябшими пальчиками.

Лариса остановилась у обкромсанного дерева, запрокинула голову и прокричала в ответ:

– Здравствуйте, Аида Германовна!

– Как всегда по вторникам и четвергам из художки?

– Да-да.

– Сегодня четверг?

– Нет. Сегодня понедельник.

– Так ты и в понедельник в художку ходишь?

– И в среду, и в пятницу. У меня же диплом.

– Ну надо же. Какая большая!

– Ага. ОГЭ на носу.

– А я помню, как Альбертик – маленький, в коляске, а ты, маленькая, в студию топаешь. Я дни считала: вторник, четверг, вторник, четверг. Альбертик сначала думал, что вторник – это лариса, а четверг – студия. Ха-ха.

И Лариса ответила из вежливости «ха-ха», достала очечник, надела очки и посмотрела на тётю Аиду внимательнее, пристальнее, чем до этого странного «ха-ха».

– Я, Ларисочка, тебя хочу попросить. Не в службу, а в дружбу.

Лариса перепугалась не на шутку. Потому что тётя Аида всем соседям в доме давала разные задания: отвезти её в паспортный стол, купить смеситель на строительном рынке, купить филе рыбы путассу, заказать книги через интернет, и всё это надо было купить сначала за свои деньги, а потом ждать, когда «вернётся папашка и рассчитается»…

Но Лариса была девочка деликатная, воспитанная и жалостливая, и она поэтому не убежала сразу, не стала ссылаться на уроки и диплом в художке, на ОГЭ и английский, а решила выслушать тёть-Аидину просьбу и как-нибудь постараться привести один, но самый сильный чугунно-давительный аргумент, почему именно сейчас она не может ни в службу, ни в дружбу. Тётя Аида тем временем продолжала:

– Я тут на балконе случайно закрылась.

– Так откройтесь, Аида Германовна, обратно.

– Не могу. Снаружи, точнее изнутри, ручка на балконе повернулась. Она у нас такая хлипкая в последние дни стала. Хлопнешь сильнее – она и повернётся снаружи, то есть изнутри. А я тут – внутри, уййй… то есть – снаружи. Это ручка внутри. Внутри тёпленькой нашей квартирки, – тётя Аида чуть не плакала.

– А вы Альбертику постучите. Или его дома нет?

– Что ты! Дома он, дома! И я стучу. Но он не слышит. Он на кухне. Чай пьёт и телевизор смотрит.

– Так я сейчас домой приду и вам позвоню. У вас же телефон на кухне?

– Альберт трубку не возьмёт.

Другой бы прохожий ничего не понял, но Лариса тут же поняла всё.

– И давно вы так стучите?

– Не знаю. Но голос осип, стольких умоляла помочь. Но у нас же народ – сама знаешь. Не народ, а сплошная дрянь. Помирать будешь, никто к тебе не подойдёт.

– Я всё поняла, Аида Германовна. Стойте. Приседания делайте, чтобы не замёрзнуть, перекаты с носка на пятку, с пятки на мысок, вращения кистями рук. Скоро мы вас освободим.

– Ой, спасибо Ларисочка, – благодарила тётя Аида. – Вот что значит образованный человек, художник. Художники все совестливые. Мой дедушка тоже в молодости рисовал…

Причём тут было образование и художники, и тем более совесть с дедушкой в придачу, Ларисе было не совсем непонятно. Да и размышлять над этим ей было некогда.

Не заходя к себе в квартиру, Лариса сразу же позвонила в квартиру к Альбертику. Но за дверью стояла гробовая тишина, и только Лариса знала, что там, в этой соседской квартире несчастная тётя Аида мёрзнет битый час запертая на балконе, а сын сидит на кухне, чаёвничает, смотрит телевизор и не впускает родную маму в тепло.

Лариса чуть не пнула ногой тёть Аидину дверь, но раздумала: вспомнила, как Аида Германовна ежедневно чуть ли не с лупой рассматривает дерматиновую обивку.

Лариса стояла и думала: что же делать? Мамы, как назло, нет дома. Вася ещё не вернулся с тренировки…

Можно было передать тёте Аиде через смежный соседский балкон тёплые вещи. Но балкон тёти Аиды был застеклён, и не передашь. «Эх, – думала Лариса. – Вот бы балкон не был застеклён. Но тогда бы тётя Аида давно в снежинку превратилась». Можно было просто разбить стекло балконной двери, но тётя Аида очень бережливая. Она скорее замёрзнет, чем дверь испортит – это ж потом стекольщику платить.

И Лариса позвонила однокласснику Чернявскому.

– Дим! – поздоровалась Лариса. – Ты вот сто раз говорил, что всё для меня сделаешь?

– Ну из окна прыгать не стану, а так, в принципе, да: всё сделаю… – Чернявский запнулся: – Ну… почти всё.

– Вот и хорошо, – сказала Лариса и поведала преданному однокласснику свои затруднения.

– Жди! – сказал Чернявский.

Он пришёл с молотком в руке. С огромной кувалдой.

– Ты чего? Взломать дверь хочешь?

– Ну что ты. Так бы конечно взломать не помешало или службу МЧС вызвать. Но я же знаю Аиду Германовну.

– Кто ж её не знает. Её вся школа знает.

– Да что там школа. Все школы района! – Чернявский погладил нестриженые пакли волос и таинственно продолжил: – Кувалда у меня для другого.

И Чернявский стал стучать по придверному коврику.

Звук получался глухой, как будто били внутри головы, а не по коврику.

На десятый удар прибежали соседи снизу и чуть не убили Чернявского. Но Чернявский объяснил, как мог, ситуацию и вымолил ещё десять ударов – Чернявский был дипломат, мастер извинений и выпрашиваний, жаль что в тестах ОГЭ этим нельзя было воспользоваться.

И вот, когда надежды совсем уже не осталось, перед самым последним двадцатым ударом, за злосчастной дверью послышался голос Альбертика:

– Эуч! Я в милицию позвоню.

– Давно полиция, дружище, – обрадовался Чернявский. – И мы туда уже позвонили, – Чернявский был мастер лапшу на уши вешать.

– А зачем вы позвонили? – раздался за дверью испуганный голос.

– Как зачем? Мама твоя на балконе запертая.

– Нет. Её там нет. Я её впустил.

Чернявский обернулся к Ларисе:

– Слышала?

Лариса вздохнула облегчённо, развела руки:

– Спасибо тебе, Дим. Ты – супер. Можешь на дэ-рэ мне ничего не дарить.

Но тут на лестничной площадке показался Вася, и сказал возбуждённо:

– Я иду из бассейна. А там, – Вася показал куда-то в сторону, на стену: – Там тётя Аида на балконе хрипит. Ничего не разобрать.

– Когда ты видел? – тихо спросил Чернявский.

– Да только что.

– Значит, мама дома? – елейным голоском пропел Чернявский в дверь.

– Да-а. – Таким же певучим голоском ответил Альбертик. – До-ома.

Вася уже хотел было начать возмущаться, но Чернявский сделал Васе знак, и Вася промолчал.

– Послушай, Альберт.

– Ну?

– Мама-то чай пьёт? Согревается после прогулки?

– Ага. Согревается.

– Ты её точно впустил?

– Угу. Впустил.

– То есть, ты хотел маму заморозить, а потом пожалел?

– Никого не хотел я заморозить. Я хотел один дома побыть.

– Послушай, Альберт. Но у тебя с мамой двухкомнатная квартира. Ты можешь один побыть в своей комнате.

– Нет! Хочу один жить, и всё. Без неё! А она пускай на балконе сольфеджии свои решает и фасоли пересчитывает.

– Так тебе не нравится, что мама чужие уроки делает? – встряла Лариса.

За дверью наступила долгая тишина. И Чернявский, зло вращая глазами, ударил кувалдой по коврику. Прибежали соседи снизу, ещё пуще стали ругаться.

– Двадцатый, – авторитетно заявил Чернявский, потрясая кувалдой.

Но соседи всё равно ругались, пообещали «порвать, если ещё хоть звук», и только тогда ушли.

– Это что там? Что за голоса? – вдруг послышалось из-за двери.

– А… это МЧС приехало. Сейчас маму твою с балкона снимать будут.

– Ну и пусть, – недовольно сказал Альбертик. – Я ничего не знаю. Ничего не слышал. Сидел, уроки делал. Ничего я не знаю! Ясно вам?! – Альбертик сорвался на крик, а потом на плач.

Лариса опять хотела что-то сказать, но Чернявский, зло вращая щеками, остановил и задал следующий вопрос:

– Альберт! Чего ты добиваешься?

– Чтобы она меня в покое оставила. Я не хочу больше с ней жить.

– Ну знаешь, друг, мам не выбирают. Уж какая мама не досталась, а надо терпеть.

– Я всё что терпел, уже вытерпел. А больше терпеть не могу.

– Ну давай, друг, ты маму впустишь, и ей в спокойной обстановке все свои требования выставишь.

– Она слушать не станет. МЧС её сняло?

– Да мы пошутили.

– Вы – вруны. Как и все взрослые.

– Мы вруны, а ты – шутник.

– Я – изобретатель!

– Но ты же с мамой пошутил, запер её.

– Это балкон сам её запер. Я только изобрёл.

– Мама может смертельно заболеть.

– Заболеть? Ничего: у неё от обморожения много мазей, а от переохлаждения – спирт, она им всё меня протирала, он противно воняет, теперь пусть на себе испытает.

– Ну в общем, брат, не до чего мы с тобой не договорились. А жаль. Прощай.

– Нет, – попросил голос Альбертика. – Не бросайте меня. Мне так плохо.

– И маме твоей плохо. Родной сын называется.

– А если бы вас из школы встречали, как бы вы себя повели?

– Не знаю – озадаченно почесал затылок Чернявский. – Ну вот я Ларису провожаю-встречаю, она тоже не особо рада.

Лариса стала делать знаки, даже сложила руки в мольбе: рада, рада, мол. Чернявский грустно усмехнулся.

– Вот видите. Лариса не хочет, и я – не хо-чу! Вася ваш в четвёртом классе, и обратно из школы он всегда с друзьями идёт.

– Это чтобы маленькой толпой через дорогу переходить! – крикнул на дверь Вася.

– Ой, Васёк! И ты здесь? Ну вот. Васёк с друзьями, а я только с мамой и с мамой.

– А я всё один и один, – вздохнул Чернявский.

– Да-а. Один – это самый кайф. Вот если бы вам не давали книжки вечером читать и поделки мастерить разрешали только на балконе в солнечную погоду, вы бы не взбунтовались?

– А почему на балконе-то? – удивился Чернявский.

– Потому что ей, видишь ли, клей – вонючий. И света на балконе больше, чем в комнате. Это полезно для глаз.

– Ну в общем, друг, мы тебе, реал, сочувствуем, но ты уж мать впусти.

– Мать. В том-то и дело что – мать, – рыдал Альбертик. – Я с ней не могу больше. Не могу. И папа наш специально командировки берёт дальние, чтобы мама его не мучила. А я без папы скучаю.

– Мы тоже, камрад, скучаем без пап. И я, и Лариса, и Вася. Да, Васёк?

– Да! – крикнул Вася.

– Но у тебя, камрад, есть папа, а у нас всё равно, что и нет.

Чернявский обернулся на Ларису: не сказал ли он чего лишнего, развёл кувалдой: мол, все аргументы исчерпаны, этот – последний.

И тогда Лариса сказала Васе:

– Ну, Вась, давай думай. Как Альберта уговорить тётю Аиду впустить. У Димы не получилось. А то и правда МЧС придётся вызывать.

И Вася стал думать, сосредоточился, припомнил разговоры с Альбертиком на пруду, когда они уток кормили и сказал:

– Альбертик. Что у тебя за проблемы?! Мне бы кто вечером не разрешил читать. А мне все твердят: читай-читай. А я всё равно назло всем ничего не читаю.

– А я назло читаю, – послышалось из-под двери. – Ты, Вася, в бассейне плаваешь и гуляешь один. А я дома сижу, как в тюрьме.

– Дааа… У тебя мама – монстр, это да. Ты так всем и говори, если тебе за маму стыдно: моя мама – монстр. Монстр – это же круто.

– Да уж, – послышался неожиданно довольный альбертиковый голос. – Уж такой монстр.

– Во-от. Ты всех своей мамой пугай. А ещё она знаешь у тебя кто? – осенило вдруг Васю.

– Кто?

– Никогда не догадаешься, кто твоя мама.

– Ну скажи!

– Твоя мама – йог.

– Почему?

– Только йоги не мёрзнут на холоде. Я в мульте видел. Вот ты её сейчас впусти и проверь – она вообще не замёрзла.

– Да замёрзла.

– А может у неё суперсила такая – не замерзать? Ты же говорил: у тебя мама фигурным катанием занималась.

– Ну и занималась… Да ну. Ерунда, – из-за двери послышался неуверенный протест.

И – молчание.

Чернявский сказал:

– Пошёл проверять. Ну, Васёк, молодчина!

Тут дверь распахнулась и красный заплаканный Альбертик сказал:

– Ерунда. Никакой суперсилы. Вся закоченевшая, белая, местами синяя. Вруны и обманщики вы. Все на свете вруны!

– А ты через час её потрогай, лоб, – посоветовала Лариса. – И тогда уже окончательные выводы делай.

– В-впустил, в-впустил, – вошла в прихожую, дрожа и извививаясь, тётя Аида и подозрительно посмотрела на кувалду Чернявского: – Вам кого, молодой человек?

– Жаль, что МЧС не пришлось вызывать, – хмуро сказал Чернявский и распрощался от греха подальше.

Через час к Ларисе и Васе забежал Альбертик:

– Вася! Точняк, суперсила у мамы. Лежит, и от неё как от печки – жар!

– Ну вот, – сказала Лариса. – А ты говоришь, у тебя мама плохая. У тебя мама необыкновенная. Ты её мучил, мучил, заморозить хотел насмерть, а она не поддалась.

– Я же не знал, что у неё суперсила. Больше не буду.

Аида Германовна проболела недолго: всего-то неделю. И никаких осложнений: ни воспаления лёгких, ни менингита, ни миозита, ни прострелита. Вот что значит, человек знает, как лечиться.

Кое-какие выводы тётя Аида сделала. Стала водить сына на школьный пинг-понг, только строго-настрого наказывала Альбертику ракетку свою никому не давать – вокруг ведь зараза и инфекции.

– Настольный теннис миопии помогает, – трагически объясняла она собеседникам.

Тренер по пинг-понгу Аиду Германовну боготворил: она ему средство посоветовала от боли в суставах. А то у него суставы пальцев так иногда болели, что он ракетку в руках держать не мог.

Из школы тётя Аида Альбертика перестала встречать. Она теперь наблюдала за ним с балкона в бинокль: как он дорогу переходил «маленькой толпой» с прыткими активными бабушками, премещающимися перебежками от магазина к магазину, от акции к ликвидации. И в школу тётя Аида перестала заходить. Но скоро учителя стали появляться в квартире – заскакивали «на минуточку» спросить, как лечить то одно, то другое, прикупить биодобавок, витаминов и мазей, и Альбертик чуть было снова не взбунтовался, но перетерпел и смирился.

А ручки на балконной двери, что с ними?

Когда папа Альбертика вернулся из командировки, он очень обрадовался, узнав, что произошло:

– Ну надо же! Каков изобретатель! Мой, мой сын! Мои гены!

– В следующий раз он меня в живых не оставит, – сказала тётя Аида мужу. – Придумай что-нибудь! Не радуйся как истукан. То есть не стой как теленок. Тьфу, всё перепутала! Последствия обморожения, предынсультное состояние.

Папа Альбертика сделал так, что балконные ручки вверх закрываться стали, а не вниз: всё гениальное, как говорится, просто.

– Папа! – просил Альбертик. – Поживи с нами подольше, не уезжай.

– Не могу. С работой сейчас тяжело. Потерять легко, а найти тяжело.

– Но папа!

– Не могу, сын. Извини.

И папа опять уехал. Но не на следующий день, как обычно, а через неделю.

Костыли за саксофон
Музыкальное настроение

Альбертика тянет в музыку. Но попасть в музыкальную школу в 12 лет на саксофон проблематично. Вдруг повезло: заведующий отделением духовых инструментов увлёкся мамой начинающего саксофониста.

Рисунок Александра Веселова

Случилось страшное. Альбертик захотел заниматься музыкой. Он и раньше был не против. Но в музыкальную школу Альбертика не брали. Тётя Аида, сама музыкант по образованию, работала когда-то в этой школе. Она пару раз приводила Альбертика на прослушивания. Но один раз, когда Альбертику было пять лет, сказали, что принять могут только в платные подготовительные классы, а в другой раз, когда Альбертику исполнилось семь лет, в школе сказали, что «берём только тех, кто отходил в подготовительное отделение». Оба раза тётя Аида фыркала, презрительно поводила плечами, говорила: «Как был бандитизм, так и остался. Они и меня с нарушением трудового законодательства уволили. Всё деньги зарабатывают, на всём», и уводила Альбертика восвояси. Пианино дома стояло, нотную грамоту Альбертик освоил, дальше этого дело не двинулось. Но никто особенно не переживал: Альбертик изобретал, пилил лобзиком на балконе, думал, мечтал. Его мама занималась реализацией пищевых добавок и мазей, за продукты готовила уроки для чужих детей, оставшееся время проводила, изучая книги по психологии и медицинские справочники. Тётя Аида говорила:

– Музыка – это огромный труд, отнимает всё время. Альбертик и так устаёт в школе. Его ровесники только-только в пятый класс перешли, а он уже – семиклассник. И потом: у нас же – зрении-ииие!

После бунта, который Альбертик устроил в конце шестого класса, ему было разрешено два часа в день смотреть телевизор. И случилось ужасное. Альбертик посмотрел английский сериал про умного слугу и его глупого хозяина, а там, в заставке к сериалу, играл джазовый оркестр. Сначала Альбертик подобрал мелодию из сериала на пианино, а в один чёрный болотно-осенний промозглый день Альбертик ошарашил свою маму требованием:

– Хочу импровизировать на саксофоне!

– Ты ещё играть не умеешь, а туда же – импровизировать, – фыркнула тётя Аида и поплелась в музыкальную школу одна.

Надо было что-то делать, к кому-то идти, кого-то просить… Мимо охранника тётя Аида прошмыгнула с каменным лицом, он ничего ей не сказал. Да и попробовал бы только! Тётя Аида всех охранников быстро на место ставила, и они потом ужасно пугались, когда тётя Аида появлялась на горизонте охраняемых ими объектов…

Отделение духовых инструментов – это вам не фортепиано и не народные. Флейта, волторна, труба, саксофон, и ударные тоже к этому отделению причислены. Преподаватели всё мужчины. А саксофонист, как оказалось, ещё к тому же и заведующий отделением. Увидев маму Альбертика, он засиял как медный пятак. Осень для него в тот же момент, в ту же секунду из болотно-промозглой превратилось в золотую, ясную солнечную, умеренно сухую, прохладно-тёплую, местами переходящую в жаркую. Саксофонист вытер тонким батистовым платочком (с нарисованным на нём саксофоном) лоб и спросил:

– Вы чья же мама? Лицо ваше знакомое, а вспомнить не получается.

– Я до рождения ребёнка в этой школе работала.

– А-ааа! – хлопнул себя по лбу саксофонист. – Помню. Вы специальное фоно преподавали.

– И стенгазеты рисовала.

– Ну это… само собой… В то время стенгазета – главный печатный орган… мда… Было время… Как вас звать-величать?

– Аидой Германовной.

Зычным густым голосом саксофонист напел увертюру к опере Верди «Аида», когда же перешёл к арии Германа из оперы «Пиковая дама», тётя Аида не выдержала и сказала:

– Я к вам по делу.

– Мест нет, – отозвался саксофонист.

– А вас-то как зовут? А то арии мне распеваете, а сами не представились, – тут же сменила тон тётя Аида и очаровательно улыбнулась.

– А вы разве не помните? Харлампий я.

– Харлампий?

– Ну да. Мученик такой был. Епископ. Жил в городе Магнезии в конце второго века нашей эры…

– Мда? На мученика-то вы не очень похожи. И магнезией, смотрите, не злоупотребляйте, переконцентрация в организме приводит к расслаблению всех мышц. Возьмите моего маленького к себе в отделение!

– Сколько лет маленькому?

– Двенадцать.

– Двенадцать лет – маленький?

– Да!

– Отчество моё вспомните, возьму.

– Евграфович! – моментально вспомнила тётя Аида. – Только я не знала, что вы саксофонист. Вы же на аккордеоне тогда были.

– Прошёл курсы повышения квалификации.

– Понятно.

– Ну вот и чудненько.

– Пока ничего чудненького. Возьмёте моего сына?

– Раз отчество вспомнили, возьму, но только на платное. И имейте в виду: оказываю этим вам большую любезность.

– На бесплатное, – тётя Аида улыбнулась так ослепительно, что осень для Харлампия Евграфовича моментально превратилась в весну.

– Оставьте ваши координаты. Мобильный номер. Чтобы я вам расписание сказал, и какие документы необходимы для поступления на платное отделение.

– Мобильника у меня нет. И вам не советую. От него излучение. Платить не смогу. А со здоровьем помочь могу. Лекарства подскажу, мази, добавки на травах, психотренинг проведу на мотивацию. Взамен на ваши занятия.

И Харлампий Евграфович согласился.

Но кто же мог подумать, что Харлампий Евграфович, такой внешне здоровый мужчина в самом расцвете сил, окажется таким болезненным.

Три раза в неделю Альбертик стал ходить в музыкальную школу. И всегда его уроки оказывались последними, преподаватель выходил из школы вместе со своим учеником, провожал «до дома-до хаты», и передавал «из рук в руки» тёте Аиде.

Нет! Сначала тётя Аида даже радовалась, приглашала отужинать, давала советы по оздоровлению, но вскоре навязчивость саксофониста стала её утомлять.

Чай теперь предлагала Аида Германовна с каменным лицом, предлагала просто из вежливости.

– Чайку! – радовался саксофонист, причмокивал губами: – И кофию!

Это становилось невыносимым! Целыми днями теперь Альбертик играл на саксофоне, в промежутках тишины, заявлялся педагог и жаловался, что у него колит бок, выскакивает коленная чашечка, болит пятка и кружится от «запахов осени» голова.

Тётя Аида отдала уже саксофонисту три мешка с мазями и добавками, написала миллион листочков с рекомендациями. Саксофонист прошёл осеннюю чистку «больной» печени арбузами. Но и это оказалось не всё. У Харлампия Евграфовича начало падать зрение, и теперь он стал требовать, чтобы тётя Аида проводила с ним гимнастику для глаз.

– Я вам дам описание упражнений. Вы сами делайте!

– Но вы же с сыном проводите. Вот и со мной проводите! С нами двумя! Вместе! Какая вам разница?

– Действительно: какая мне разница? – рявкнула тётя Аида.

И стала проводить гимнастику для глаз с двумя. А куда деваться-то? Деваться-то некуда! Альбертик себя уже не мыслил без инструмента!

Но что-то надо было делать. А что – совершенно неясно.

Уже приближался Новый год, Харлампий Евграфович включил Альбертика в Рождественский январский концерт и как-то вскользь, за третьей чашкой вечернего кофия заявил Аиде, что он планирует встретить Новый Год в тесном семейном Аиды Германовны кругу. Тётя Аида пыталась объяснить, что на Новый Год приезжает их «папик», что он и так редко бывает дома и не любит посторонних. Но саксофонист сообщил, что он не будет «их папику надоедать».

– Провожу с вами Старый, встречу Новый и пойду к себе. Я же – одинокий. А Новый год – семейный праздник. Вот и приходится прибиваться к семьям учеников, унижаться, напрашиваться. Добра же никто не помнит. А за добро надо платить добром. Понимаете же, что я имею в виду?

– Лучше бы я на платное Альбертика отдала, – рыдала, приходя к соседке, тётя Аида. – Получается, что он мне сделал одолжение. И присосался как пиявка. И не прогонишь, сразу на Альбертике отразится. Он с ним за четыре месяца программу двух лет прошёл.

– А муж? Пожалуйся мужу. Пусть ваш папа с этим преподавателем разберётся.

– Он-то разберётся, не вопрос. Но Новый год будет испорчен. И куда потом Альбертику податься? Харлампий Евграфович нам саксофон подержанный, но очень хороший, за копейки продал.

– Не знаю, Аид, что тебе посоветовать, – качала головой соседка.

И ни одна соседка, ни одна многочисленная приятельница во всей округе не смогли дать Аиде Германовне дельный практический совет: как без скандала отвадить назойливого саксофониста от ежедневных чаепитий и гимнастик для глаз.

Под Новый год случилось чудо: Харлампий Еграфович сломал ногу. Поскользнулся и упал, грохнулся всем своим мощным телом в самом расцвете сил.

Тётя Аида прекрасно встретила Новый Год в семейном кругу, а под бой курантов загадала, чтобы саксофонист от неё отстал.

Первого января Харлампий Евграфович позвонил и потребовал:

– Аида Германовна! Вы не могли бы послезавтра сопроводить меня в травмапункт на повторный рентген?

– Нет.

– Почему? У вашего же мужа есть машина.

– Мой муж как раз послезавтра рано утром снова уезжает в командировку.

– Тогда поймайте мне такси.

– Нет.

– Почему?

– Денег нет и времени. Мне маленького надо обслуживать. Ходить в магазин, таскать сумки, готовить еду (вы не представляете, сколько у нас денег уходит на пропитание!), следить за музыкальными занятиями. Вы, Харлампий Евграфович, ногу сломали так не вовремя, так не вовремя, мы вас так на Новый год ждали, так ждали, – лицемерно причитала тётя Аида.

Тётя Аида была мастер причитаний. На Харлампия Евграфовича жалобы на большую загруженность не действовали. Он имел огромный опыт общения с мамами учеников.

– Тогда достаа-ньте мне костыли-иии, Аида! – пропел Харлампий Евграфович на мотив арии Ленского из оперы «Евгений Онегин». – И никаких чтобы-ыыы возражений, Аида. – Злым голосом добавил: – Я сам на костылях до травмапункта допрыгаю.

– Хорошо, – тяжело вздохнула тётя Аида и подумала, что новогоднее её желание вряд ли сбудется…

С другой стороны, достать костыли первого января для тёти Аиды было легче, чем в обычный день. Она вынула из нижнего ящика комода толстую-претолстую записную книжку, брезгливо листая замызганные страницы, отзвонила всем многочисленным знакомым, друзьям детства и приятелям студенчества, коллегам по работе в Лавке растений и поставщикам Лавки долголетия, а также первому, второму и третьему мужьям – папа Альбертика был у тёти Аиды четвёртым официальным мужем. Все радовались звонку тёти Аиды, с удовольствием принимали поздравления, с сочувствием выслушивали жалобы на тяжёлую жизнь, телефонная трубка буквально качалась из стороны в сторону от сопереживания и сочувствия. Костыли нашлись у двух человек. Обычно, после того как нога заживёт, костыли валяются где-нибудь в тёмном углу и люди только рады кому-нибудь их отдать. Аида выбрала те костыли, которые ей могли доставить прямо домой.

Утром следующего дня костыли, лёгкие алюминиевые, с деревянными ручками-перемычками, уже стояли в комнате и радовались вместе с новой хозяйкой яркому морозному солнцу, мигающему в окно. Идиллию нарушил звонок преподавателя:

– Доо-стаали ли вы мне костыли, Аида?

– До-остааа-ла, Харлампий.

– Коогда-а занесё-оте?

– Гоо-ворите адрес!

Харлампий Евграфович продиктовал адрес и сказал, что ждёт Аиду Германовну с нетерпением к полудню и уже сходил в булочную за тортом.

– Как же это вы со сломанной ногой, в гипсе и без костылей сходили за тортом?

Но Харлампий Евграфович рассмеялся снисходительно, по-отечески, и сообщил: он так шутит на радостях, что увидит маму самого расталантливого своего ученика, а торт заказал по интернету.

– По-оо интерне-эту доста-авили, Аида, – пропел Харлампий Евграфович. – Жду-уу!

– О-окееей!

И Тётя Аида побежала к соседям.

Соседка лежала на диване и читала, а её сын Вася возился на полу, собирая конструктор.

– Мы такой конструктор позволить себе не можем, вместо «здрасьте» сказала тётя Аида.

– Так это ж Дедушка Мороз мне под ёлочку положил! – возразил Вася, не отрываясь от инструкции.

– Мы такого Дедушку Мороза позволить себе не можем!

– А мы можем, – мама Васи решительно захлопнула книгу. – Что-нибудь случилось, Аида?

– Костыли… – всхлипнула Аида.

– Ну нет у нас костылей, – твёрдо сказала мама Васи.

– Да нет. Костыли у меня уже есть. Он меня с костылями приглашает.

– Кто?

– Да саксофонист наш Харлампий Батькович.

– А-аа… – растерянно протянула мама Васи. – Ну так сходи. Поздравишь с Новым годом. Лучше же, чем он к тебе припрыгает.

– Ничего не лучше. Он уже торт купил.

– И что? Выпьешь чаю и уйдёшь.

– Ты что, Мила, не понимаешь? Торт! А может у него ещё шампанское в запасе…

– Не знаю, чем тебе помочь.

– Послушай Мила, а? А сходи-ка ты к нему! Объяснишь, что я прийти не смогла, что в магазине закупаюсь, папику нашему еду в командировку готовлю. Сходи, Мил! Тут недалеко!

– Мама устала, – сказал Вася. – Она не пойдёт. А я могу, если там торт. Где ваш саксофон живёт?

Оказалось, что саксофонист живёт в том же доме, что и друг Васи.

– Вот и отлично, – радовалась тётя Аида. – Передашь костыли и к другу зайдёшь. А если кто на улице приставать будет, пьяный какой Дед Мороз, так лупи его костылями, не теряйся!

– А если на обратном пути кто пристанет? – спросила мама Васи. – И почему бы, Аида, твоему Альбертику самому не отнести своему педагогу костыли?

Но Вася тут же уверил:

– Мама! Не переживай! Сегодня бассейна нет, а мне подвигаться хочется. Ты за меня, мама, не волнуйся. Я тебе каждые десять минут сообщения пустые посылать буду.

– Раз в десять минут сообщение! – удивилась тётя Аида. – Это ж какое излучение на ребёнка. Пойдём, Вася. Я тебе костыли дам и бумажку с кодом на домофоне.

Вася шёл по морозной улице, опираясь на костыли. Вася размышлял: чем-то костыли напоминали ему ходули, он пробовал опираться на них и так, и этак, и разэтак. Костыли твёрдо входили в снег, на них можно было почти висеть. Людей на улице было немного, и все они старались обойти странного мальчика на костылях. Только один дедушка подошёл к Васе и спросил:

– Это что теперь вместо лыжных палок с костылями ходят?

Вася ничего не понял и сказал:

– Не мешайте тренироваться.

– Значит, теперь на костыли перешли. А что? Удобно, – ответил дедушка сам себе и ещё долго смотрел Васе вслед.

Саксофонист Харлампий Евграфович костылям очень обрадовался, а вот Васе совсем не обрадовался. И даже не хотел пускать Васю в квартиру.

– Я вам костыли принёс, а вы меня за это чаем угостите, – простодушно прокричал в закрывающуюся дверь Вася. – Вас же тётя Аида всегда чаем угощает!

Дверь замерла и… распахнулась.

– Ну заходи, гвардеец! – улыбнулся саксофонист страдальческой улыбкой. – Ты, наверное, сосед Вася, который Аиду Германовну с балкона спас?

– Ага, – сказал Вася, расшнуровывая ботинки. – Тапочки у вас есть?

– А как же, Василий. У меня все размеры. Ко мне же ученики приходят заниматься. Господи! Как же с костылями удобно! А то, представь себе, Василий, пришлось в булочную на одной ноге прыгать. Мда… Где на одной ноге, а где и на четвереньках немножко, как собачка, хорошо, что зима, снег идёт и не слякотно, а то угваздал бы одежду. Хотел по интернету всё заказать, но праздники. Да и боюсь, что несвежее сбагрят… Мне ко всем прочим бедам ещё и отравления не хватало.

– А дома тоже ползали? – восхитился Вася.

– Да. Я и по дому первые дни на четвереньках передвигался. А теперь – так удобно с костылями. Ты проходи, Василий, не стесняйся. Попьём чай в мужской компании. Столько учеников, а никто кроме Аиды Германовны костыли не достал.

– Тётя Аида что хочешь из-под земли достанет, – уверил Вася, рассматривая в сервизе глиняные фигурки животных играющих на разных духовых инструментах.

– Так уж и что хочешь?

– Абсолютно! Тётя Аида знаете, какая приставучая, в сто раз приставучее вас. У нас в подъезде ей, кроме моей мамы, никто уже и дверь не открывает. Ну, так же как вы мне сейчас.

Харлампий Евграфович деликатно покашлял и решил сменить тему:

– Василий! Пойдём на кухню чай пить. Ты уж сам управляйся, а я за стол сяду, поговорим с тобою за жизнь. Кстати, ты же не знаешь: меня Харлампием Евграфовичем зовут.

– Мне это сложно. Я вас дядей Харей звать буду.

– Ну и зови, гвардеец, меня как только в армии, в оркестре, не звали.

На кухне Вася вскипятил электрический чайник, заварил чай в пакетиках себе и дяде Харе, и с удовольствием умял два куска воздушного торта.

– Может, ещё суп?

– Нет. Суп у нас и дома не переводится. Вам чай ещё налить?

– Подлей, Василий. Какой ты самостоятельный. А мои ученики сядут и сидят, теперь ещё скакать вокруг них на одной ноге придётся…

– Странно. А Альбертик, ну ваш ученик, не такой. Он всё-всё сам умеет делать. Только тётя Аида ему всё запрещает. Он за всю жизнь только два чайника себе вскипятить и успел, пока тётя Аида с балкона в квартиру не могла попасть.

– Всё-таки он нехорошо поступил, заперев маму на балконе, правда Василий? – сказал саксофонист и поковырял ложечкой с концом в виде саксофона торт.

– Альбертик всё правильно сделал. Всё равно у тёти Аиды суперсила, ей ничего нигде не сделается. Её даже можно заживо хоронить. Ей всё равно ничего не сделается.

Саксофонист поперхнулся тортом, внимательно посмотрел на Васю и сказал:

– Надо же: и действительно, вкусный торт. Давай его, Василий, на двоих уговорим.

– Давайте.

– Значит, у тёти Аиды суперсила?

– Угу, – жевал Вася торт.

– А ты знаешь, Василий, что у многих женщин – суперсила?

– Знаю, реал, – Вася проглотил ещё кусочек торта и продолжил: – У нас в классе есть Кристина. Она тоже с суперсилой, каратэ занимается. Я к ней вообще не приближаюсь, даже не разговариваю.

– Но ведь Аида Германовна не владеет каратэ.

– Она владеет интеллектуальным каратэ.

– Мда? Это как?

– Тётя Аида кому хочешь мозг вынесет. Она и вам мозг вынесла. Бегаете за ней похлеще, чем мой друг Макс за Аллой. Над вами все наши подъездные бабушки смеются.

– Почему? – саксофонист покраснел. – Разве плохо влюбиться в красивую женщину?

– Хе-хе. Совсем это не плохо. Говорю же: друг Макс тоже в Аллу влюбился. Но ведь тётя Аида… – Вася замолчал, налил себе и собеседнику ещё чая.

– Что тётя Аида? – насторожился саксофонист.

– Тётя Аида – монстр.

– Да ну?

– Угу. Она знаете, какая воинственная. Альбертик тут проиграл в конкурсе костюмов, так она вместо него стих под ёлочкой Дедушке Морозу читала – лишь бы первый приз Альбертику достался.

Саксофонист удивился:

– Как так?

– А вот так.

– Не верю!

– Да и не верьте!

– Но Василий! Ты можешь себе представить? Концерт. И вдруг вместо какого-нибудь моего ученика мама выйдет на сцену и играть начнёт.

– Могу. Тётя Аида вам на концерте и сыграет. Вместо Альбертика.

– Но тётя Аида не играет на саксофоне!

– Так она вам на рояле сыграет.

– А откуда, Василий, ты знаешь, что у нас на сцене – рояль?

– Так тётя Аида сама моей маме сказала: «Альбертик если перепугается, я выйду и сыграю на рояле». Она уже и дома тренируется.

– Упражняется.

– Угу. Упражняется. Нам через стенку очень хорошо слышно.

– Но послушай, Василий, – саксофонист накапал себе в чашку каких-то капель. – А если Альбертик не испугается?

– Не знаю, что тогда.

– Ну выйдет Аида Германовна на сцену, если Альбертик хорошо выступит? Как ты считаешь, Василий?

– Не знаю, – пожал плечами Вася. – Реально не знаю. Я пойду. Мама сообщение прислала. Спасибо за торт, дядя Харя.

– Странно, – скакал вокруг Васи саксофонист. – Такая милая внимательная женщина, и вдруг пьесу для детского рождественского концерта разучивает.

– Вы поосторожней, дядя Харя, – прошептал Вася: – У неё – суперсила – реал.

– В смысле? – саксофонист перепугался не на шутку. Он стоял в прихожей, опёршись на костыли и затравленно озирался.

– Ну я же вам говорю, говорю, а вы всё в каких-то мечтах. Я также дружил с Кристиной, а потом она меня знаете, как подставила. Такое в школе разбирательство было!

– Так и у меня в школе разбирательство будет, если чья-то мама на сцену вылезет музицировать.

– И ещё вопрос, – сказал Вася. – Правда, что вашей музыкалке в хор безголосых детей принимают и они там в первом ряду балластом чирикают?

– Это не моё отделение, – прохрипел саксофонист и вытер рукавом домашнего халата лоб.

– До свидания! Спасибо за торт! Я вам обязательно саксофон в подарок слеплю. Я ж на лепку хожу по воскресениям!

– До свидания, Васенька, – растрогался саксофонист. – И спасибо тебе за предупреждение. За всё спасибо!

Но всё же Харлампий Евграфович отказывался верить в то, что сообщил ему Вася. А зря. Альбертик испугался выступать на рождественском концерте. И тётя Аида, минуя кордон из одного плюгавого охранника, выбралась на сцену, села за рояль, сыграла «Апрель. Подснежник» из цикла «Времена года», а потом поведала зрителям, как двадцать пять лет назад в этой самой музыкальной школе её заставляли рисовать стенгазеты к праздникам, а когда стенгазеты стали не нужны, её взяли и уволили.

– С нарушением трудового законодательства! – крикнула тётя Аида и с видом победителя спустилась со сцены вниз по ступенькам. Она была прекрасна, она была отомщена.

И сыграла на рояле виртуозно. Но Харлампия Евграфович игру тёти Аиды не оценил. Он сидел в первом ряду с выставленной вперёд костяной ногой, рядом к креслу были прислонены костыли, которые ему достала женщина, которая только что так его подвела. Заведующий отделения духовых инструментов сильно нервничал, то и дело вытирая двумя платками (на одном нарисован рояль, на другом – саксофон) лоб, он думал о разговоре, который ему предстоит в кабинете директора школы. Но саксофониста к директору так и не пригласили. А вот тётю Аиду вскоре пригласили. О чём беседовал директор с мамой Альбертика доподлинно неизвестно. Только после этой беседы, Аида Германовна стала часто заходить в кабинет директора с пакетами. Вскоре у директора прошёл артрит, повышенное давление понизилось, и Альбертик, кроме саксофона, стал заниматься ещё и фортепиано и был принят сразу в третий класс музыкальной школы. Там учились дети младше его, и Альбертик впервые не боялся ходить на занятия, не боялся, что его начнут обижать и оскорблять. Сольфеджио и музлитературу, Альбертик быстро нагонял. С этими предметами ему мама помогала. Альбертик привык к музыкальной школе и на весеннем отчётном концерте всё же преодолел себя, выступил, и даже не очень дрожал.

Саксофонист занимается теперь с Альбертиком как и с остальными учениками – только в школе, домой «самого расталантливого» ученика больше не провожает, гимнастику для глаз делать перестал и чай у Аиды Германовны больше не пьёт.

– Суперсила, суперсила, – вздыхает Харлампий Евграфович и со светлой грустью любуется белыми благоухающими цветами на фруктовых деревьях.

Рисунок Александра Веселова

Костюмы разных лет
Новогоднее настроение с тремя воспоминаниями

Соседка тётя Аида каждый год просит у Васи, Ларисы и их мамы новогодние костюмы для своего сына Альбертика. Иногда эти костюмы помогают Альбертику победить в конкурсе костюмов, а иногда – нет. Всё зависит от образа или… образины.

Рисунок Маргариты Гарнык

1

В дверь истово трезвонили.

– Тётя Аида! – узнала истошный звонок Лариса и стала быстро-быстро собирать кисти, сложила мольберт и поставила его за дверь.

– Да я уж поняла, – обречённо сказала мама и выключила швейную машинку.

«Тук-бам-бух!» – раздавался стук. Потом послышались крики: «Своиии! Своиииии!». Было похоже на «свии-иньи!», «сви-иньи!», «свинЫ!»

– Что-то позарез нужно, – предположила Лариса.

– Известно что. Костюм для Альбертика.

– Я шить не буду, – сказала Лариса. Она в зимне-новогодний аврал часто помогала маме с шитьём.

– Так и я не буду, – сказала мама. – Может, не открывать?

– Не открывай.

– Девочки, откройте! – раздалось из-за входной двери. – Будьте так любезны.

– Не будем, – процедила Лариса сквозь зубы и поплелась открывать.

Соседка тётя Аида, Аида Германовна, находилась при полном параде. Она всегда, даже если весь день из дома не выходила, наряжалась и прихорашивалась. Тётя Аида была очень женственной, стройной, интеллигентной. Были у тёти Аиды и отрицательные качества: она любила пожаловаться на тяжёлую судьбинушку, на нехватку денег, на неблагодарного сыночка-вундеркинда Альбертика, и на то, что в квартире у неё «весь год мошки в паутинках живут». Ещё тётя Аида любила давать всем задания и поручения, выполнить «если не затруднит маленькую просьбу», оказать ей какую-нибудь небольшую любезность. Просьбы оказывались гигантскими, любезности огромными, но тёте Аиде это многочисленные соседи не сообщали – просто начинали от тёти Аиды скрываться, обходить навязчивую соседку стороной.

Вот и сейчас тётя Аида, войдя в комнату и увидев, что мама Ларисы сидит за машинкой, а на коленях у неё – блестящий струящийся атлас, сказала:

– Живут же люди! Какие платья себе позволить могут.

– И не говори, Аид, – сказала мама, включила машинку, продолжила строчить, выныривая из складок материи: – Извини: срочные заказы перед Новым годом, поэтому строчу и разговариваю.

– Поняла… Новогодний бал не только у твоих сытых заказчиц, у наших маленьких (маленькими тётя Аида называла и пятиклассника Васю, и своего семиклассника-сына) тоже в школе бал, Милочка (маму Ларисы звали Мила). Кстати, Ларисочка…

Лариса вздрогнула испуганно.

– Да ты не пугайся, детка. Как твоя учёба в художке?

– Отлично. На следующий год выпускаюсь.

– Выпускаешься? На следующий год?! Как время летит! А почему ты тогда не в художке?

– Сегодня среда, Аида Германовна. Нет занятий.

– И среда, и гололёд, – тётя Аида театрально всплеснула тонкими музыкальными кистями. – А как у Васеньки дела? Где он?

– В бассейне. Скоро придёт.

– И не боитесь отпускать?

– Боимся. А что делать? – заученно повторила слова мамы Лариса. – Ну всё-таки пятый класс, двенадцать лет. Надеемся, что всё будет нормально.

Тётя Аида принялась хвалить Васю, какой Вася самостоятельный, жаловаться, какой у неё Альбертик балбес:

– И зачем только я его в школу рано отдала! Учился бы сейчас вместе с Васей, а так – седьмой класс, и всё такие наглые дети…

Дальше тётя Аида долго рассказывала про первого альбертикового врага Костю Савика, про то, как Костя с детсада над её сыном издевается.

Мама шила и шила, строчила и строчила, не обращая внимания на соседку, и Лариса отключилась, вспомнила «дела давно минувших дней».

2
Первое воспоминание Ларисы

Когда Альбертик был в старшей группе детсада, тётя Аида пришла вот так же под Новый год и стала просить соседку Милочку сшить Альбертику на утренник костюм огурца.

– Огуречик, огуречик, – декламировала тётя Аида. – Не ходи на тот конечек… Альбертик хочет быть только огурцом. Все наши в секонд-хенде костюмы покупают, плюшевые такие, синтетические, электричеством стреляют, а Альберту – подавай овощ. И чтоб обязательно с пупырышками. Я вот тут и ткань купила по дешёвке, в остатках, в отрезах, в лоскуте, вот, вот и вот, – тётя Аида выложила на раскройный стол три маленьких рулончика – изумрудный, травянистый и жёлто-зелёный. – Вот ещё рисунок костюма нарисовала…

– Не рисунок, а эскиз модели, – поправила мама Ларисы и Васи, раздражённо вертя перед собой листок: – Как смотреть-то? Хвостик тут? На мышку похоже, а не на огурец.

– Нет, нет, – запротестовала тётя Аида. – Нет! Мышки не будет! Мышка же огуречику хочет отгрызть хвостик, далее по тексту… А это хвостик у огуречика на голове. – Тётя Аида повернула листок с ног на голову, точнее – с головы на ноги. – Нам ещё шапочку, а на нём хвостик с такой точь-в-точь завитушкой.

– Мда… – сказала мама Мила и покраснела. – Точь-в-точь не получится. Вообще сомневаюсь, что получится.

– А ты, Милочка, проволоку вставь!

– У меня нет проволоки.

– Ну, леску, ты же вставляешь лески по краю в бальных платьях.

Лариса видела, что маме не хочется шить тёте Аиде этот костюм огурца по дружбе, по-соседски – как выражалась тётя Аида. Но Лариса понимала, что мама и отказаться не может. Тётя Аида такая приставучая, она не отстанет, пока костюм не будет готов, будет тут стоять и жаловаться и плакаться, как ей тяжело одной с ребёнком: «Папашка-то наш всё в разъездах»…

Когда тётя Аида ушла, мама Васи и Ларисы расправила на столе «салатное бальное» – так, гундося, называла заказчица своё платье. На столе раскинулись детали шлейфа, свисали вниз, стелились по полу, напоминали быстрый ручей в половодье…

– Мама! – пискнула Лариса. – Мама! Альбертику не нужен этот костюм.

Мама обернулась:

– Ну что ещё?

– Не шей им костюм!

– Кому?

Лариса догадалась, что мама забыла про костюм огурца, она ещё там, в этом «салатном» ручье… Мама часто говорила, что самое сложное – отшивать одновременно несколько заказов. «Тут можно с ума сойти, – говорила мама, – если не научиться переключаться. Когда я научилась, а это не просто, всё пошло на лад. Стало легко. Ведь все думают как? Сидит портниха и шьёт. Шить – это не самое сложное, самое сложное – видеть изделие уже готовым, когда оно ещё в зародыше, самое сложное – видеть вперёд. Без этого портной не может стать асом, а так только – подмастерьем, учеником, стажёром»…

– Мам! – сказала Лариса. – Не шей этого огурца!

– Завтра утром сошью на скорую руку. Там быстро. А ты пока эскиз внимательно рассмотри и постарайся обозначить на ткани крой. Учись, пока я жива.

– Нет, мам. Над Альбертиком будут в группе издеваться.

– Ну что ты! – улыбнулась мама. – Альбертик умный, придумал необычный костюм, чтобы всех поразить. Он вообще-то молодец, костюм оригинальный.

– Мам! Над ним в саду поиздевались. Костя Савик, ну знаешь его…

– Это здоровый такой, коротко стриженный?

– Над Альбертиком Костик этот посмеялся.

– Да, да! – прибежал из другой комнаты Вася. – Ему Большой Костя говорит: «Ты кем на празднике будешь?» Альбертик такой: «Не знаю». А Костик: «Незнайкой я наряжаюсь. А ты нарядись огурцом. Самым крутым тогда будешь, ага?»

– Понимаешь, мама? Вот Альбертик такой несуразный костюм и выбрал, чтобы Косте угодить.

– Ну почему несуразный? Овощной!

– Мама! – крикнул Вася. – У них в старшей группе конкурс костюмов по писателю.

– Да не по писателю. А по героям писателя Носова, – поправила Лариса.

– Большой Костик – Незнайка. А другим незнайками быть запрещает. Всё. Я мультфильмы смотреть, – и Вася выбежал из комнаты.

– И зачем Альбертика в этой группе старшей держат? – сказала мама, выныривая из струящихся атласных волн. – Был бы с Васей в средней, и не издевался бы над ним никто, и конкурсов бы никаких не было.

– Подожди, – усмехнулась Лариса. – То ли ещё будет. Альбертик уже в прогимназию ходит. Я их видела в школе.

– Несчастный ребёнок, – сказала мама. – С пяти лет в школу отдадут. Обязательно надо мученика порадовать, сшить этот овощ в пупырышках.

Утром костюм огурца был быстро-пребыстро сшит. Зелёный овал на резинке с дырками для рук, шапочка зелёная как спортивная, а на макушке хвостик торчит: торчком торчит, завивается. Тётя Аида очень была довольна.

– А пупырышки? – спросила она.

– Пупырышки, Аид, сама нашьёшь. И так я с этим хвостиком провозилась.

– Он на проволоке?

– Нет.

– На леске?

– Нет!

– А как же так? И завивается ещё!

– Секрет фирмы, – подмигнула мама.

На самом деле, секрета никакого не было, просто лень было объяснять: ведь, тётя Аида просто так задавала вопросы, по привычке, а ответы её нисколько не интересовали. Тётя Аида всё не уходила, всё суетилась, обещала маме Ларисы замороженную курицу и три банки горошка. Мама кивнула, чтобы побыстрей отвязаться и выпроводила тётю Аиду за дверь.

– Хорошо хоть Васе ничего шить не надо, – радовалась вечером мама, когда отдала клиентке «салатное» платье и положила в столик деньги за работу. – Как же хорошо, что Вася у нас не огурец и не репка.

– Я воин! Я рыцарь. – Вася побыстрее напялил пластмассовый шлем и пластмассовые же доспехи, замахал пластмассовым мечом.

– Ну и отлично, рыцарь, – сказала мама. – Рыцарь короля Артура. А ты, Лариса, давай уже тоже шить начинай. Чтобы я больше с этими новогодними костюмами не связывалась.

На удивление – приз за лучший костюм по произведением писателя Носова получил в тот далёкий год Альбертик. Вася это взахлёб рассказывал. Правда, так и осталось неизвестным, где у писателя Носова герой – огуречик, в каком произведении, но факт остаётся фактом.

– А этот большой Костик, – смеялся Вася, пересказывая утренник, – стоял весь красный, незнайкина шляпа у него слетела от возмущения.

– Хотел подшутить, а только помог, – радовалась и Лариса.

Тётя Аида ещё три дня ходила гордая-прегордая, и хвалилась всем жителям района грамотой, с печатью Департамента дошкольного образования, подписанной аж самим Дедом Морозом:

– Это всё я. Вот какую я ткань очаровательную выбрала. Вот какой костюм придумала.

Лариса возмущалась:

– Ни слова о тебе, мамочка. И вообще тётя Аида курицу обещала и горошек в банках. Где курица? Где горошек? Ты, мамочка, случайно не видела?

– Нет, не пробегали, – выскакивала мама теперь из серебристого атласного моря. – Ни курица, ни горох.

3

И вот опять эта тётя Аида здесь. Каждый Новый год одно и то же! Неужели опять костюм огурца шить?!

Тётя Аида долго ещё жаловалась Ларисе на Альбертика, на его падающее зрение, на профнепригодность учителей и нерасторопность городских коммунальных служб.

– Аида Германовна! – очнулась Лариса. – Вы, наверное, хотите о чём-то нас попросить?

– Так прошу уже пять минут, – сказала тётя Аида. – Мама твоя сказала, что ты поможешь с новогодним костюмом!

– Нет, тётя Аида! Утренник в школе завтра!

– Да ты выслушай! Не пугайся, не бледней! – В пестренькой свободной длинной блузе с завязками у горловины и присборенными рукавами тётя Аида была похожа на райскую птицу с коробки конфет «Птичье молоко». Лариса решила, что больше в жизни не станет есть этих конфет… – Это у Васеньки завтра, у пятых классов, а у нас, у седьмых-девятых – послезавтра.

– И до послезавтра нет времени.

– Да не волнуйся, – защебетала тётя Аида. – Я пришла попросить вас об одолжении… Вы не можете поделиться со мной прошлогодним Васиным костюмом?

– Конечно можем! – в комнату вбежал Вася.

Вася любил, придя из бассейна, тихо открыть входную дверь ключом, тихо прокрасться и… пугнуть всех домашних!

Тётя Аида охнула, схватилась за сердце, села на табурет, но тут же вскочила – на табурете лежала палитра.

– Ой-ой! Я случайно забыла! Извините, Аида Германовна.

– Ничего. У меня кофта пёстрая, так даже красивей, – мученически улыбнулась тётя Аида и поправила шпильки в причёске, съехавшей набок… Всё-таки тётя Аида была очень светская и воспитанная… В такие минуты она Ларисе даже нравилась. Лариса в очередной раз подумала, что тётя Аида – очень противоречивая натура, но в чём-в чём, а в умении владеть собой ей не откажешь. Лариса однажды в художке тоже села на палитру, так она девочку, которая эту палитру на табурете оставила, чуть не убила, толкнула так, что девочка улетела метра на два и на неё с полки глиняные слоники посыпались…

Вася примчался с мокрой губкой:

– Давайте я вашу кофточку подчищу!

– Ничего, ничего, – уверяла тётя Аида, размахивая аристократически тонкой рукой. – Это же гуашь?

– Да, да гуашь, – закивала Лариса, но не стала добавлять, что гуашь профессиональная и отстирать её будет не совсем просто.

– Так что ничего катастрофического не произошло. Не надо мне Васенька стул. Я постою. Но катастрофическое может произойти, если ты, Вася, не поделишься с Альбертом своим прошлогодним костюмом.

– Да поделюсь. Забирайте. Пожалуйста. Мама! Где он лежит?

– Там же, где ёлочные игрушки.

Договорились, что тётя Аида «заглянет через часок».

Пришлось доставать с антресолей коробки и пакеты. Посыпалась пыль, похожая на серый пушистый снег, вылетела моль, похожая на взбесившуюся снежинку, стала лихорадочно «убегать» от Васиного кулака. Он всё хотел «хапнуть» кулаком эту злую бабочку, но она уворачивалась.

– Юркая моль, натренированная, – злился Вася.

А мама всё строчила и строчила на машинке.

… Лариса подумала, что это хорошо, что тётя Аида пошла кофту отстирывать, а то бы она сейчас запричитала, что теперь ясно, откуда моль по всему подъезду, это, мол, от вас моль, и этим бы точно довела маму до белого каления. А Лариса бы тогда ответила: «А от вас в нашей ванной – пауки!» «Как?» – возмутилась бы тётя Аида. «Так! Паук у нас в ванной завёлся. Это от вас». А тётя Аида бы возмутилась: «Почему от меня? У нас в подъезде тридцать шесть квартир!» А Лариса бы ответила с сарказмом: «Ну так у вас же мошки в паутинках по всей квартире». А тётя Аида бы сказала: «А паук – это хозяин, это не моль, паук вещи не точит зубками!» А Вася бы тогда сказал тёте Аиде что-нибудь умное про зубки, например, что «зубы у хищников, а моль – насекомое холоднокровное, а вещи жуют червяки, дети моли, у них нет зубов». А тётя Аида сказала бы тогда: «Причём тут это? Где логика?» А Лариса бы ответила: «А логика в том, что у теплокровных две кровеносные системы: венозная и артериальная, а у холоднокровных – нет!» Тётя Аида бы попятилась к выходу, Вася открыл бы тёте Аиде дверь, а Лариса бы «добила» тётю Аиду информацией, что у теплокровных, кроме двух кровеносных систем ещё четырёхкамерное сердце»…

После пыли и спущенных с антресолей коробок отыскались, наконец, и костюмы. И Лариса снова стала вспоминать.

4
Второе воспоминание Ларисы

Лариса, когда была маленькая, мечтала о новогоднем костюме. Она представляла себя то Злой Волшебницей Ночью, но не в колпаке как у звездочёта и в плаще с месяцами и звёздами, а такой домашней типа добренькой, но жутко лицемерной Злой Волшебницей в ночном колпаке с нашитыми перекрещенными костями и в пижаме с черепами. Лариса представляла себя и Снежинкой, но не обыкновенной снежинкой – в чешках, воздушной юбке, мишуре и маленькой диадеме, а снежинкой, которая вместе с ледышкой внедрилась в сердце Кая. Злой такой снежинкой, ярко-синей: ледяной, холодной, беспринципной, бесстыдной, жестокой – всё это должны были выразить серебристые кристаллы. Они должны были нашиваться на костюм, а юбка должна была быть не пышная крутящаяся-вертящаяся, как у весёлых озорных снежинок, тыкающихся в окно к ёжику, который встречал Новый Год. Нет! Юбка должна была быть каркасная из прутьев или проволоки. Чтобы прутья были как стрелы – ведь снежинки, если присмотреться очень острые.

В разнообразных костюмах представляла себя Лариса. И в костюме прожорливой улитки с рюкзаком-домиком-ловушкой, и в костюме милой лесной ведьмы, в живописных зелёно-жёлтых лохмотьях-перьях – лохмотья отстёгивались, а под ними – чёрное трико с нарисованным скелетом, как у Кощея Бессмертного. Ещё Лариса представляла себя в костюме вороны, но не Кагги-Карр из «Волшебника Изумрудного города», а вороном смерти из сказки про мельницу, перемалывающую человеческие кости… Но по счастью для гостей детсадовских и школьных утренников, мама Ларисы как раз перед Новым годом ужасно занята. Она сидит и строчит, и строчит, мешая Ларисе засыпать, отпаривает утюгом и отпаривает… – клубы пара казались Ларисе злыми волшебными силами, укравшими у неё все костюмы. Поэтому гости утренника и не догадывались, какие дикие идеи бродят в голове тихой послушной девочки, жавшейся на утреннике в обычном нарядном платье где-нибудь на лавке в углу и даже не смевшей приблизиться к Деду Морозу…

В четвёртом классе Лариса решилась, наконец, сама сшить какой-нибудь простенький костюм. «Допустим, костюм цветка-хищника. С виду – милый. А попадёт ему в соцветие червяк или мушка, цветок – хам! – и сожрёт». Как это было тяжело, обшивать «лепестки» юбки мишурой, на которую должна была «вестись» наивная жертва, как болели пальцы от иголки, а с напёрстком – так советовала мама – пришивать ну никак не получалось, было неудобно. Но Лариса всё-таки закончила юбку с торчащими во все стороны белыми лепестками. К обручу на голове мама прикрепила хищные лепестки в виде зубов… Лепестки могли собираться в бутон или открываться.

На утреннике все просили «хищный цветок» показать жертву. Лариса, улыбающаяся, пригожая, милая, в такой симпатичной цветочной юбке и жизнерадостной беленькой кружевной кофточке, аккуратно снимала с головы «бутон», раздвигала листья и лепестки и… зритель шарахался или вздрагивал – всё зависело от темперамента: в бутоне лежала куча черепков и костей точь-в-точь как на картине Сальвадора Дали. На следующий день у Ларисы от «хищного головного убора» ныла шея, болела спина, а от постоянного открывания-закрывания лепестков – мышцы рук и пальцы. Одноклассники стали обходить Ларису стороной, учителя шушукались в учительской… Когда же, года через два, весь класс увлёкся готическим романтизмом, вампирами и мрачными подземельями, Ларису это нисколько не интересовало. Она уже переболела нуаром.

Когда брат Вася пошёл в школу, Лариса шила вполне себе ничего. Лариса помнила то время, когда ей так хотелось кем-нибудь нарядиться на Новый год. «Сама не смогла в малышовом детстве нарядиться, так пусть хоть Вася будет нарядный». Лариса решила сшить обыкновенный чёрно-белый плащ шахматного короля, сама купила метр чёрной материи, разлиновала её, нашила белые квадраты, две недели провозилась, вдела тесьму в одну из сторон плаща, стянула – получился плащ-идальго как у Дон-Кихота Ломанчского, только клетчатый. Ещё Лариса купила самой-самой широкой капроновой ленты на голландский воротник. Продавец магазина тканей, знакомая мамы, подсказала Ларисе, сколько надо взять метров, объяснила, как собрать в складки. Чернявский, Ларисин друг по классу и тайный поклонник, смастерил Васе корону из проволоки. Только-только успели к утреннику…

5

Всё это вспомнила Лариса, отыскав на антресолях прошлогодний Васин костюм. Отдали его тёте Аиде.

Но на следующий день тётя Аида опять пришла:

– Ми-ил!

Мама Мила выключила машинку и рявкнула:

– Аида! У меня срочный заказ! Тебе же отдали вчера костюм.

– Отдали!

– И чего тебе ещё надо?

– Надо ещё костюм. Срочно!

– Ну извини. Это буржуйство.

– Да ты пойми, Мила. Этот Костик Савик, ну бандит из их класса…

– Огромный такой? Коротко стриженый?

– Да! Так вот он… – тётя Аида всхлипнула. – Он ту детсадовскую историю с огурцом до сих пор Альбертику простить не может. – Тётя Аида высморкалась, надела капюшон модной толстовки, укуталась в этом капюшоне, зажмурила глаза и сказала восторженным голосом: – Шесть лет назад я такая счастливая была в этот день. В последний раз счастливая. – Тётя Аида вытерла слёзы. – Я даже так не радовалась, когда Альбертик на окружной олимпиаде по технологии первое место взял. Та победа в детском саду ему позарез была нужна. В школе-то Альберта за учёбу уважают. А в детском саду ещё все равны, и дураки, и умные, а он самый младший был… Да и сейчас… – тётя Аида окончательно потеряла стройность и прямолинейность мысли, завиляла в потоках сознания как беснующийся шарик в пластиковом коробе-лабиринте. – А сейчас им опять объявили приз за костюм. Просто боятся, что в костюмах никто не придёт, семиклассники ведь, девочки только о женихах и думают, моему Альбертику глазки строят… Вот и объявили конкурс, будь он не ладен. И этот Савик требует с Альбертика костюм. Мне нужен ещё костюм! Для Костика! Пойми ты, Мила! Ты не представляешь, что это такое – быть в одном классе с настоящим бандитом! Ещё какого-нибудь костюма нет? Любого абсолютно! А то Альбертику худо придётся, побить грозится Костик.

Опять полезли на антресоли, опять западал серый пыльный снег, и тётя Аида стала чихать, объясняя, что у неё аллергия на пыль, а пыль бывает и заразная, потому что в ней живут специальные пылевые клещи.

«Почему, – думала Лариса, – когда чихают другие, они просто чихают, а если чихает тётя Аида, то это всегда аллергия: на пыль, на выхлопные газы, на солнце, на ревень, растущий весной у подъезда, на все вместе взятые сорняки и одуваны, и вообще на жизнь в целом и по маленьким микроскопическим отдельностям». Ещё Лариса радовалась про себя, что моль не вылетела, а то бы тётя Аида весь январь-месяц эту злосчастную моль вспоминала и всем бы на несчастную хищную бабочку жаловалась…

Нашли: шляпу шпиона, привезённую Ларисой из Болгарии из социального бесплатного лагеря, кобуру ковбоя, пистолет, ещё пест, и ещё пестик, их Вася в разные годы цеплял на шпионский новогодний пояс; нашли пять поломанных сабель и пять мечей без рукояток – Вася складировал как «трофеи» врага, а также шапочку-беретку, блестящую, из золотой парчи на резиночке и ободок с рожками стрекозы, которые Вася на ёлки разные надевал, когда совсем маленький был – Васе тогда ещё было всё равно, кем на утренниках быть, Васе тогда главное было поноситься вокруг ёлки и вообще по залам, и Дедушку Мороза за халат подёргать: холодный или нет у него халат.

– Нет. Это всё нам не подойдёт, – засуетилась тётя Аида, брезгливо оглядываясь, закапризничала как маленькая девочка, топнула ногой и стала похожа не желающую подчиняться дудке фокусника кобру. – Ми-ил!

– Ларис! – сказала мама. – Помнишь ты в том году себе костюм Глашатого шила. Я тебе ещё колпак с отворотом помогла кроить. Где у тебя этот костюм?

– В шкафу.

– Отдай его, пожалуйста, Аиде Германовне.

Лариса замерла. Нет! Она не отдаст этот костюм никому!

– Отдай его, пожалуйста, – чувствуя настроение дочери, попросила мама. – Отдай! – мама хотела добавить: «И прогони к чертям собачьим тётю Аиду», но сдержалась и спокойно добавила: – С возвратом.

– Конечно с возвратом! – засуетилась тётя Аида, продолжая извиваться как змея, но как змея послушная, пританцовывая на хвосте. – Ах, какой костюмчик! Яркий! Красный! А-ля-рюс! Народный! Нарядный! Вышивка какая.

– Это просто узор из тесьмы настрочен.

– Ну я не разбираюсь, – сморщила носик тётя Аида и стала похожа на жизнерадостную собачку-шарпея.

Лариса в художку опоздала сильно, потому что никогда заранее папки, краски и кисти не собирала – вечно они у неё в разных углах валялись. «Что за соседи нам достались! – бесилась Лариса, бегая по квартире, выслушивая мамины попрёки и вспоминая жалостливо-плаксивые тирады тёти Аиды, утрамбованные в Ларисном мозгу в один сплошной монолог:

– Будьте добреньки уважьте, поделитесь, отдайте то-сё-пятое-десятое, а то папашка наш всё в разъездах, всё деньги на прокорм зарабатывает… А я вам – курицу-жмурицу замороженную взамен костюмчика, нет я бы приготовила, изжарила на вертеле в духовке, да только электричество нынче дорого, а на плите, в сковородке – вредно, канцероген и рак. Вы лучше в пароварке сами сварите, у вас же такая пароварка замечательная, я вот такую позволить себе не могу, отдайте костюмчик! Дайте, а то загрызу!

6
Третье воспоминание Ларисы

Лариса стала вспоминать, как в прошлом году в школе начались волнения. Оказалось, что теперь учитель не имеет права собирать деньги. Ни за что, ни на какие мероприятия, ни на какие вещи. Даже за тетради на печатной основе. В их девятый «А» прибежала завуч начальных классов и сказала:

– Ребята! Выручайте! Раньше на аниматоров наши детки денежку сдавали, небольшую, совсем небольшую, – суетилась завуч, уверяя саму себя. – А теперь – нельзя. Школе запрещено заниматься поборами. Выручайте! Надо развлечь детей, первые-вторые классы. Третьи-четвёртые десятый класс взял на себя.

– А почему мы? – загалдели все. – Пусть одиннадцатый берёт.

– У них ЕГЭ!

– Тогда пусть двятый «Б» развлекает.

– У них ОГЭ!

– А у нас, значит, нет ОГЭ? – заорал Чернявский с последней парты, захлопнув очередной фантастический том. – Значит, у девятого «А» нет ОГЭ, а у девятого «Б» есть?!

Завуч начальных классов чуть не плакала, нервно то и дело поправляла очки – она же не могла признаться девятиклассникам, что в девятом «Б» её голос записали на диктофон и вместо ответа включили запись, не могла признаться завуч, что девятый «Б» захихикал, а один ученик пригрозил написать заявление в департамент через электронную приёмную.

– И почему это десятый взял третьи-четвёртые, а самых мелких нам?

Завуч стала уверять, что «с маленькими, наоборот, проще», что «в четвёртом классе уже некоторые девочки больше похожи на девиц».

– С маленькими-то проще, – крикнул Чернявский. – Но у них родоки напряжные. Вот однажды иду я по первому этажу мимо охранника. Прохожу, значит, никого не трогаю…

– Чернявский! Все свои байки ты расскажешь в свободное от учёбы время, – перебила классная девятого «А» математичка Вера Ивановна. Вера Ивановна выдержала мхатовскую паузу, чтобы все осознали, кто тут главный и угомонились, продолжила: – Значит так, любимый мой девятый «А». Вы прекрасно осведомлены, что из двух девятых будет сформирован один десятый.

Все притихли. Если бы не пикание сообщений в айфонах, смартфонах и планшетах, то можно было бы сказать, что в классе воцарилась гробовая тишина.

– Так вот: кто хочет продолжать обучение в нашей школе, тот обязан участвовать в новогоднем утреннике. А ты, Чернявский, будешь Дедом Морозом. Сценарий есть? – не давая никому и слово вставить, обратилась к завучу началки Вера Ивановна.

– Есть! Есть! – как послушная ученица-хорошистка закивала завуч начальниых классов. – Я скину файл в электронный дневник.

– Значит, Чернявский – Дед Мороз!

– Почему это я? – после пятисекундного немого шока Чернявский обрёл дар речи.

– Потому что ты самый высокий, красивый и потом… Ты же всё в своей фантастике. А Дед Мороз – фантастическое существо.

– Ну спасибо. Дед Мороз сказочное существо вообще-то, – бормотал Чернявский.

– Остальные роли распределю завтра, – сказала классная Вера Ивановна.

Пикнуло у кого-то сообщение. Классная оглянулась. Завуча началки уже и след простыл.

На следующий день Лариса узнала, что она будет Глашатым. Это было как гром среди бела дня, то есть, среди ясного неба. Лариса же думала, что Глашатай – это мальчик. Но классная отчеканила:

– Есть клоуны, а есть клоунессы. Так же и с глашатами.

Класс ржал как стадо овцебыков. Лариса сказала:

– Но я вообще не знаю, кто это.

Все уткнулись в айфоны, стали читать, что такое глашатай. Выяснили – смесь петрушки, дзанни и уличного зазывалы; веселил людей на рынках.

– Ужас! – Лариса сидела белее мела, на душе у неё было чернее грозовой тучи.

Чернявский довольно ухмылялся. Лариса представила себя волчком смерча и мысленно напала на Чернявского… Чернявский упал со стула. Все стали смеяться. А Лариса перепугалась окончательно.

– Качаться на стуле меньше надо, Чернявский!

И начался урок.

В срочном порядке пришлось шить костюм: рубаху-косоворотку и штаны-шаровары. На конец колпака мама повесила ёлочный шарик. Шарик подпрыгивал при каждом повороте головы. Смотрелось весело, искристо, сразу становилось ясно, что скоро Новый год. Шарик блестел, переливался всеми цветами, бликовал, как будто его облили бензином и поместили под солнце.

– Всего лишь маленькая деталь, а как сразу меняется образ. Всё теперь пластиковое небьющееся. Идеальное украшение для колпаков, – смеялась мама.

Как ни странно, прошли утренники спокойно. Чернявский так рявкал на детей, поздравляя с Новым годом, что вздрагивали даже неугомонные бабушки, а молоденькие учительницы качались как ивы на ветру и зажимали уши. Снегурочка, отличница Юля Духно, поправляла белую с оторочкой меха шапочку, теребила неестественно жёлтую косу, хлопала накрашенными глазами, топала, пританцовывая, белыми сапожками на каблучках. Она заказала себе костюм по интернету: «Самый дорогой, как в театре». Духно поинтересовалась, откуда костюм у Ларисы. И Лариса ответила, что тоже из театра. Точнее, Лариса только открыла рот, а Чернявский прохрипел в бороду, что из самого лучшего театра, самого главного. Под занавес второго утренника, после того как драки и разбирательства по поводу вручения призов закончились, а Дед Мороз и Снегурочка со всеми перефотографировались, в актовом зале заиграла в колонках новогодняя музыка о бубенцах, которые «радостно галдят» – специально для особенно впавших в раж мам и бабушек, которые всё крутились вокруг ёлочки, как неугомонные девочки. И тут Духно сказала Чернявскому:

– Дедушка Мороз! А давайте с вами потанцуем.

– Не могу. Волшебный посох деть некуда.

– А вот Глашатай подержит.

Лариса вытаращилась на Духно. Чернявского в классе неособо уважали, он не был в авторитете, к нему все относились как-то с усмешкой. А тут – Духно и – приглашает танцевать!

– Я в валенках не танцую, – мялся Дед Мороз.

Лариса выдохнула облегчённо. Сколько раз она обращалась с Ченрнявским как со слугой, и уж танцевать бы никогда не позвала – ей бы стыдно было с Чернявским танцевать. А тут Духно… Но отличница не унималась:

– Ну Димуля, ну Дима. Ну, уважь Снегурочку. Ты же фантастический волшебник! Пусть сегодня исполняются все на свете фантазии!

– Сказочный вообще-то, при чём тут фантастика… – бормотал Чернявский неуверенно.

Лариса видела, что Духно вроде как в образе, вроде как не от своего лица это произносит. Но Лариса чувствовала, что произносит всё как раз Юля Духно как раз от своего лица, просто замаскировавшись под Снегурочку!

– Пусть тебя Глашатай уважит! – Дед Мороз подмигнул из-за густой брови Ларисе.

– Да Снегурочка! Пошли со мной танцевать! – предложила Лариса. Она решила тоже как бы не выходить из образа и продолжала говорить весёлым зажигательным петрушечьим голосом.

Духно посмотрела на Ларису с таким удивлением и уничижением, сняла шапочку с пришпиленной к ней жёлтой косой – собственная коса Духно, тёмно-русая, длинная-длинная, спиралями спрятанная под шапкой, разметалась по серебряному узору на спинке белого пальтишка… Духно выбежала из зала.

– По моему я сморозила что-то не то, нет? – спросила Лариса.

– Да всё нормально, Ларис. Потанцевали бы Глашатай и Снегурочка, бабушек развлекли. Вон они всё кружатся как в фильме каком-то старом, забыл название…

Бабушки действительно всё кружились вокруг ёлки со своими внучками-меджвежатками-волчатами-пауками-муравьями-кошками-черепашками. Какая-то мама подобрала шапочку Снегурочки с жёлтой косой, напялила на голову и пошла-пошла балетными прыжками по кругу: жёлтая коса – то вправо-то влево как хвост змеи.

А Чернявский и Лариса всё стояли и стояли под ёлкой, всё ждали и ждали чего-то. Теперь Лариса знала, что они ждали чуда. Но чуда не произошло. Музыка закончилась. И все потихоньку разошлись…

7

Тётя Аида разыскала Ларису в школьной столовой, буквально вынула у неё изо рта вкуснейший блинчик с яблочным джемом, объяснив своё поведение тем, что Лариса как малоимущая питается всё равно бесплатно.

– Ты к Альбертику на утренник идёшь?

– Нет.

– Почему?

– Уроки. Физика.

– Я тебя освобожу. Ты же должна посмотреть на ваши костюмы со стороны, отчитаешься перед мамой, что я не зря вас мучила.

Надо же, подумала Лариса, понимает же, что мучила – это ли ни новогоднее чудо?

– Как же вы освободите меня от урока?

– Девочка, – тётя Аида посмотрела на Ларису как на неразумную: – У меня в школе все знакомые.

– Тогда и Чернявского.

– Не знаю никакого Чернявского.

Ларису действительно отпустили с физики. И она почти с удовольствием потащилась в актовый зал. Стулья были расставлены вдоль стен. Родителей было немного (не то что у первоклассников на утреннике), но всё-таки кто-то был. Тётя Аида заняла Ларисе место и всех, кто садился в радиусе ближе трёх стульев, сгоняла. «Чтобы не было инфекций» – объяснила тётя Аида. Пока сидели и ждали классы, тётя Аида рассказала Ларисе, что они с Альбертиком решили костюм шахматный сбагрить Костику, а выступать в костюме Глашатая.

– Зачем? – испугалась Лариса. – Ведь Альбертик шахматы так любит.

– Ну захотели. Понимаешь, Ларисочка. Костюм этот шахматный простенький такой. А костюм глашатая ну шикарный же. Недаром же ты его нам отдавать не хотела.

– Да мы про него забыли. Это мама хорошо вспомнила.

– Рассказывай, рассказывай, – усмехнулась тётя Аида, и Лариса вся сжалась: неужели так заметно, что Ларисе этот костюм очень дорог.

Лариса сразу заметила переростка Костю Савика – Шахматного Короля. Плащ еле доходил ему до талии, по ширине всё-таки немного прикрывал пузо. Воротник стоял торчком, воротник Савику шёл, правда он периодически оттягивал его, пытаясь растянуть резинку. Корона казалась на голове у Савика малюсенькой, к ней была привязана резиночка, как когда-то на парчовой блестящей беретке у Васи-малыша. Резиночка завязывалась под подбородком.

– Усовершенствовал! Бугай! – зло откомментировала тётя Аида. У короткостриженного Костика оказались чёрные вьющиеся волосы по плечи – парик.

– Швабру, наверное, ободрал, и чёрной краской покрасил, – злилась тётя Аида, потому что Костя Савик, положа руку на сердце – был прекрасен в этом костюме. Этот маленький плащ, рассчитанный на второклассника Васю и надетый на толстого и крупного почти подростка, этот воротник, топорщащийся на толстой шее, смотрелись, конечно, комично. Но длинные волосы и малюсенькая корона уравновешивали образ, создавали гармонию. Лариса знала: в 16 веке мужчины так и одевались, такие и носили причёски, Лариса в книжках картины видела: короткий плащ, пузико, воротник и длинные волосы. С обувью конечно Савик не заморачивался. Вместо остроносых туфель он расхаживал в модных кроссовках электрического цвета вырви-глаз.

– Ужас какой! – сказала тётя Аида. – Безвкусие!

– Нет, Аида Германовна. Это – эклетика.

– Ну и ладно, – махнула рукой тётя Аида. – Чем бы бандит не тешился, лишь бы не унижал и не прирезал. И ты знаешь…Обещал Альбертика два месяца железно не бить. А там, сказал, всё от занятого места зависеть будет. Ну место-то он никакое не займёт. Но хоть два месяца спокойной жизни у Альбертика в запасе есть, если разбойник этот слово сдержит.

– А где Альбертик-то?

– Да вот же! – тётя Аида указала на что-то худое и красное.

Лариса сразу и не узнала свой прошлогодний костюм. Штанины на шароварах превратились в докторские колбасины завода «Рублёвский».

– Это я их на резинку на коленях ещё собрала, – сказала тётя Аида.

– Зачем?

– Длинные были.

– Но можно же было на коленях просто забрать в запас.

– Можно – с вызовом сказала тётя Аида и раздула щёки насколько вообще это было возможно на её худом аристократическом лице; эти яростно раздутые щёки напоминали вялые кочаны из супермаркета. – Можно было подшить. Да только мама твоя всё заказы шьёт, всё обогащается. А ты в художке. И родным соседям не помогаете.

Лариса кивнула тёте Аиде.

– Что киваешь?

Лариса пожала плечами. Она была согласна: ни она, ни мама ничего не стали бы подшивать Альбертику вчера. Вот если бы пораньше, в смысле за неделю или за две… тогда пришлось бы.

– Но можно было в валенки штаны заправить. Я в этом костюме в валенках выступала.

– А валенки откуда, а? У Альбертика тридцать шестой. Не нашли мы ни у кого таких размеров, не нашли! У наших бугаёв у всех сорок пятый-растоптатый.

Спасал образ Глашатая кушак – широкий, расшитый стеклярусом, он приковывал к себе внимание. Колпак был Альбертику великоват и спускала до бровей.

– Ой! – посмотрела на колпак Лариса. – А где же шарик?

– Отрезала, – сурово проговорила тётя Аида. – Альбертик сам отрезал. Сказал: не он отрежет, так одноклассники оторвут. Ты же знаешь, какой у Альбертика класс. Бандитский. Второгодники, переростки, идиоты, дебилы.

Пришёл дедушка Мороз без Снегурочки. Седьмые-восьмые классы вяло стали звать Снегурочку. Из толпы школьников вышла девочка, одетая в костюм лисы:

– Я за неё.

– Ну и отлично, – сказал вдруг дедушка. – Пожалуюсь вам, ребята. Моя внученька так меня утомила. Не слышит, не видит – уткнулась в айфон и знать ничего не хочет. Общается в соцсети. В группе «Снегурочки всех стран объединяйтесь!», обязанностями своими пренебрегает. «Некогда, – говорит. – По праздникам твоим ездить, по ёлкам».

Раздался хохот. Всем шутка понравилась. Но не тёте Аиде.

– Это кто им такие сценарии пишет?

– Это библиотекарь в школе новый, – объяснила Лариса. – Он и драмкружок ведёт. Поборы запретили, аниматоров больше не нанимают. В прошлом году – своими силами. В этом году на библиотекаря все утренники повесили.

– Ну надо же, – сменила тон тётя Аиды. – Не фонтан. Но лучше, чем ты с Чернявским и с этой Духной-Снегуркой вашей.

Лариса оторопела: неужели тётя Аида видела их выступление. Оно же для маленьких было!

Тем временем дед Мороз с Лисой принялись проводить конкурс костюмов. Костю Савика попросили сказать что-нибудь шахматное.

– Шах! Мат! – гаркнул Костя Савик, и достал из-за пояса тоненькую шпагу, которую Лариса и не заметила вначале, взмахнул шпагой и опять крикнул про шах и мат.

– Идиот, – сказала тётя Аида.

– Ну это мы знаем, – пробасил голосом библиотекаря Дедушка Мороз. – А ещё что-нибудь?

– Что? – крикнул Шахматный король.

– Ну не знаю, что. Ты же у нас шахматный король, не я.

– Е-два-е-четыре! – повторил по чьей-то подсказке Костик и отскочил далеко-далеко, как Алиса в мультике про Зазеркалье.

– Супер! – сказала Лариса.

– А ещё?

– У меня все ходы записаны! – повторил Костя Савик за другой подсказкой и взметнул саблю как древко знамени.

На этот раз тётя Аида не комментировала, а сидела с каменным лицом.

Костюмов было немного, но всё же конкуренция была.

Возникла и Снегурочка, она шла уткнувшись в айфон и никого не замечала.

– Здравствуй внученька, – обрадовался Дедушка Мороз.

– Нет! Дед! Я ору с тебя, – без всякого приветствия с места в карьер начала Снегурочка. – Ну чего ты меня не позвал-то?

– Так звал внученька, а ты всё ладошкой машешь и кричишь на меня, чтоб не мешал.

– Ну, – сказала Снегурочка, уткнувшись в айфон. – Эстафеты провели?

– Так внученька… седьмые-восьмые классы у нас.

– А… ну тогда стишки почитали?

– Так внученька… седьмые-восьмые классы! Конкурс новогодних костюмов еле-еле проводим.

– Лол! Я ору. Ну кто там ещё костюмы не представил? А?

– Вот: Петрушка! – сказала Лиса и потащила Альбертика на центр круга, к дедушке, к ёлочке.

Альбертик сопротивлялся.

– Петрушка? Отлично!

– Это глашатай, – крикнула тётя Аида.

– Да-да! Глашатай, – извиняющимся тоном крикнула и Лариса.

– Точняк – не нервничай, хомяк, – сказала Снегурочка, выключила айфон и прошлась вокруг Альбертика. – Ну чтоле… Развесили нас, Глашатай. Или на ярмарку позови!

– Да, Глашатай, – поддержал Дедушка Мороз. – На рождественскую ярмарку!

Со стороны стульев, где сидели немногочисленные родители и бабушки стали разноситься реплики, что, мол, какая рождественская ярмарка, когда кризис в стране и стагнация.

Альбертик не двигался. Стоял как пугало в огороде.

– Ну же! Ну! – шептала тётя Аида. – Стихотворение. Здравствуйте народ честной, ведь сегодня выходной. Ведь сегодня праздник. Вот я – ваш проказник. Я глашатай знатный. Широкий и опрятный. Я глашатай звонкий. У кого пятёрки? Приходите погулять, и покупки совершать. Акции-прокломации, скидки тем, кто прытки.

Альбертик стал говорить, запинаясь и заикаясь, перепрыгивая с пятого на десятое, с десятого на двадцатое, с двадцатого на сотое, что он глашатай знатный и продаст со скидкой открытки тем, у кого пятёрки…

– Какой-то ты глашатай варёный. Тебя конёк – горбунок в кипятке случайно не сварил? – пошутил Дед Мороз.

Альбертик, всегда бледненький, не румяненький, даже иногда в синеву, сделался красным как настоящий варёный рак и потащился прочь из круга.

– Между прочим! – встала тётя Аида и побежала в круг: – Между прочим, глашатай все слова сам сочинил!

Тётя Аида встала у ёлочки, продекламировала с выражением, не обращая внимание на смех:

– Здравствуйте, народ честной!
Ведь сегодня выходной.
Ведь сегодня праздник.
Вот я ваш проказник.
Я глашатай знатный.
Широкий и опрятный.
Я глашатай звонкий.
У кого пятёрки?
Приходите погулять,
И покупки совершать.
Акции-прокломации
Скидки тем, кто прытки!

Все зааплодировали тёте Аиде. Тётя Аида, отдышалась, отдулась и сказала торжествующе:

– Кто-нибудь из вас такие стихи смог бы написать?

Все, и Дед Мороз, и Лиса, и Снегурочка, стали уверять, что «ни в жизнь не смогли бы». Снегурочка от испуга убрала наконец свой айфон с глаз долой.

– То-то! – и тётя Аида удалилась с высокоподнятой головой, обессилено брякнулась рядом с Ларисой.

– Кошмар! – мучилась тётя Аида. – Ну что же это такое, Ларисочка? Как это называется?

– Ну просто Альберт не очень весёлый человек, он серьёзный. Это был не его образ!

– Да как же не его, когда он их сам чинил, то есть сочинил. Заговариваюсь от расстройства – верный признак предынсультного состояния, – чуть не рыдала тётя Аида.

– Сочинитель и исполнитель – это разные вещи, – сказала сидевшая через три контрольных стула учительница русского. – Исполнитель в любой образ может войти, а сочинитель переносит свои мечты на бумагу, а представить на сцене сам не может.

И тётя Аида совсем сжалась и притихла.

Костя Савик получил главный приз – целую пластиковую бадью с мармеладками в виде жуков. Он радовался, размахивал шпагой, скакал, кричал «е-два!» и «е-четыре!», «Тут была ладья!» «У меня все ходы записаны!»

– Пусть порадуется мальчик, – комментировала победные прыжки новоиспечённого шахматного короля учительница русского. – Ведь такой тяжёлый ребёнок из такой тяжёлой семьи. Знать ничего не знал о шахматах, я просто уверена, подсказки повторяет, а как влился в образ! Артист! Настоящий артист!

– Разве это образ?! Это образина! – возмущалась тётя Аида, обращаясь к Ларисе, но чтобы все вокруг услышали.

Тётя Аида подошла к Альбертику, взяла за руку и разбушевавшегося не на шутку Костю Савика, вывела их из зала.

Снова пела песня про бубенцы. Седьмые-восьмые классы не смеялись, не скакали под музыку, как резвые бабушки, они стояли кучками, о чём-то говорили, пока Дед Мороз не сообщил, что снеговик взял напрокат у Гарри Поттера метлу и разнёс по классам подарки. Но никто не торопился уходить: знаем, мол, какой снеговик, какая метла и какие подарки.

Появилась тётя Аида с чёрным мусорным мешком в руках. Она сунула мешок с костюмами Ларисе и, ни слова не сказав, ушла.

После этого утренника тётя Аида стала обходить стороной и Ларису, и Васю, и их маму, ещё где-то с полгода сторонилась, не здоровалась, если встречались у лифта, покрывалась пятнами и отводила глаза. А когда горечь от поражения прошла, тётя Аида сообщила, что Костик не трогал Альбертика, не придирался, не оскорблял, не высмеивал до мая-месяца.

– Ну а в мае сами понимаете, у психов обострение наступает. Аллергия на цветение черёмухи и сирени. Так что опять за старое взялся. Апчхи!

Ещё тётя Аида сообщила, стоя под развесистой сиренью, разросшейся у подъезда:

– Больше никаких костюмов. Шапочку с мордочкой и ушками купили. Вот и весь наш костюм на следующий год.

Зуб за зуб
Мстительное настроение

Вероломное нападение, совершённое по отношению к Альбертику изменяет его кардинально и навсегда.

Рисунки Маргариты Гарнык

1

В конце августа случилась трагедия, почти катастрофа: Костя Савик выбил Альбертику передний зуб.

Произошло это так. Альбертик всегда ждал первое сентября, скучал по школе и по учёбе. По одноклассникам почти не скучал, только если чуть-чуть. А вообще Альбертик одноклассников побаивался – они были старше его, некоторые и на три года. И некоторые по выражению Альбертиковой мамы, тёти Аиды, «переростки», например Костя Савик, Альбертика терроризировали.

Двадцать восьмого августа Альбертик вышел погулять во двор – мама Аида Германовна наконец разрешила ему гулять во дворе. Школа располагалась буквально в двух шагах от подъезда и Альбертик в этот трагический (как потом оказалось) день решил зайти на территорию школы, посидеть там на лавке. Гуляя во дворе, он уже не раз вляпывался в собачьи «подарки» и выслушивал причитания своей мамы о «заразе» и «подлых собачниках», а на территории школы собак не выгуливали – администрация за этим зорко следила. Территория школы была огромная по сравнению с территориями других школ. Школа серьёзно занималась военно-патриотическим воспитанием. Во дворе школы был выстроен мемориал памяти погибших солдат, ещё стояли танк и пушка. Территория была благоустроенная – ведь в школе в мае проводилось много линеек, приезжали совсем дряхлые родственники бойцов дивизии ополчения, материалы которой были выставлены в школьном музее. А где пожилые люди, там всегда лавки. И на территории школы было много лавок, особенно около мемориала. И вот Альбертик полазил по танку и по пушке, погонял на площадке с мальчишками в футбик, а потом решил сесть на лавку у мемориала, почитать фамилии ополченцев на памятнике, а заодно и отдохнуть. А тут как раз идёт Костян Савик с пистолетом, который стреляет пластмассовыми пульками. Подошёл Костя к Альбертику и, ни слова не говоря, вместо приветствия выстрелил из пистолета в Альбертика. И попал ему прям в зуб – Альбертик наверное что-то ему хотел сказать и рот открыл. Конечно, Костя может и не хотел, не целился конкретно в зуб, но в лицо Альбертику он совершенно точно целился.

И вот Альбертик пришёл домой и показал маме окровавленный рот и осколок зуба, торчащей из посиневшей десны. Тётя Аида потеряла дар речи, уселась на диван и стала рыдать, а когда снова дар речи обрела, то позвонила в полицию. К Альбертику и его маме приехали женщины-полицейские из отдела по борьбе с детскими правонарушениями. Прежде всего, все вместе они пошли на территорию школы и нашли у лавки, на которую указывал Альбертик, жёлтую пластмассовую пульку. В траве нашли, в газоне. Затем тётя Аида с рыданиями сообщила все данные Кости: адрес, дату рождения, и то, что Костя из очень неблагополучной семьи. И полицейские ушли к Косте.

– А нам-то что делать? Как быть? – взывала не своим голосом, ломая хрупкие тонкие руки Аида Германовна.

Женщины-полицейские порщились:

– Тише вы!

– У меня усына зуб выбит. А вы – «тише»!!!

– Но простите, у вас люстра от громких звуков закачалась. Того и гляди на нас шмякнется. Вот мы уйдём, тогда завывайте. А при нас не надо. Мы и так целый день завывания выслушиваем. У других детей – раны серьёзные, переломы, органы внутренние отбивают, и то родители так не воют. А у вас всего лишь зуб.

– Да? – от возмущения пришла в себя тётя Аида. – А если бы вашим детям зуб выбили, посмотрела бы я тогда на вас!

– Это угрозы? – женщины-полицейские были красивые, плотные, спортивные, им очень шла серая форма, погоны со звёздочками и холодное неподвижное выражение лица, как у Снежных королев. Альбертику даже показалось, что это не полицейские, а Серые королевны…

– Это не угрозы. Ответьте, что мне теперь делать, куда идти?

Серые бессердечные королевны взяли с Аиды Германовны показания, заставив её, ничего не понимающую от внезапно свалившегося горя, расписаться на каких-то бумагах и бумажках.

– Завтра сходите к врачу и нарастят вам ваш зуб. Скажите спасибо, что не глаз. А то сейчас бы сидели одноглазые, – надменно бросила вместо «до свидания» старшая по званию.

И Серые королевны поспешно удалились, унося с собой вещественное доказательство – жёлтую пульку в маленьком прозрачном пакетике.

Аида же Германовна не знала, что делать, не могла собраться с мыслями, она была совершенно раздавлена происшествием, абсолютно растеряна, уложила Альбертика в постель и пошла к соседям.

2

Из соседей на месте оказалась только Лариса, к ней как раз зашёл на романтический чай Чернявский. Чернявского Лариса пригласила впервые. Они сидели, жевали только что испечённое Ларисой песочное печенье и радовались, что идут пока только в десятый класс, а не в одиннадцатый. Ещё год беззаботной жизни впереди, последний беззаботный год, и не надо готовиться никуда поступать… И тут – трезвон в дверь.

– Не подходи. Это тётя Аида. Больше некому, – сказала Лариса Чернявскому.

Но Чернявский ответил:

– Вдруг что-нибудь стряслось?

– Если стряслось, она не отстанет.

Романтичное настроение было разрушено, Лариса и Чернявский напряжённо стали ждать: стряслось или не стряслось. После третьего минутного трезвона послышались причитания и завывания. Чернявский не выдержал и открыл дверь.

Аида Германовна ворвалась в соседскую квартиру и с порога стала рассказывать, что произошло. Лариса и Чернявский тоже расстроились, стали переживать вместе с тётей Аидой и сочувствовать ей, подбадривать. Аида Германовна пришла немного в себя и спросила, где мама и Вася.

– Мама у заказчицы, а Вася в лагере, завтра возвращается.

– Ой как жалко, – заламывала руки Аида Германовна. – Что делать, что делать?

– Аида Германовна! Надо везти Альбертика в травмапункт.

Тётя Аида уставилась на Ларису и спросила:

– А зачем?

– Надо травму зафиксировать.

– Да. Запротоколировать травму, – подтвердил Чернявский.

– Надо же! – захлопала глазами Аида Германовна. – А мне сказали, что надо завтра к врачу пойти, к стоматологу.

– Кто сказал? – удивилась Лариса.

– Полицейские.

– Ну… не знаю. Столько у Васи в классе было похожих происшествий, всегда травмапункт первым делом.

– Это же такси вызывать?

– Да. Ой! Можно же в больницу, Аида Германовна!

– Тогда бесплатно на «скорой» доедете, – добавил Чернявский – сейчас вызову «скорую помощь». – И Чернявский достал из кармана телефон.

– Не надо! Только не «скорую»! – разрыдалась тётя Аида. – Там грязь на «скорой», там с инфекцией перевозят, там вообще клоповник. – Тётя Аида всхлипнула и тихо почти шёпотом сказала: – Мужа как-то повезли на «скорой», а потом в квартире клопы появились, боролась с ними три месяца. Нет. Только не «скорая»! Завтра пойдём по знакомым врачам, они хотя бы не надуют. Господи! Деньги-то какие! Да что там деньги… Маленькому тринадцать лет и без зуба остался. Несчастные мы, невезучие. За что мне?! За что такое наказание?!

– Аида Германовна! Пожалуйста, угостите Альбертика, пусть держится, не скисает, – Лариса сгребла всё печенье с противня и положила в чистый прозрачный пакет, протянула пакет Аиде Германовне: – Передайте от нас вашему сын привет.

Лариса знала: тётя Аида очень любит это её печенье, песочное, рассыпчатое…

– Да что ты Лариса? Издеваешься? – запричитала Аида Германовна.

– Почему? Вовсе нет!

– Чем он печенье-то грызть будет, а? – взвизгнула тётя Аида так, что непривычный Чернявский на минуту оглох, а электрический чайник сам включился и зашумел.

– Ой, извините, – опомнилась Лариса.

– Но другие-то зубы у Альберта целы, – ляпнул Чернявский и осёкся.

Аида Германовна посмотрела на соседей и романтическую сервировку с ненавистью, выбежала из соседской квартиры.

Когда смолкли причитания за стеной, Чернявский сказал:

– Ларис! Что за безобразие? Почему этот дурак в Альберта стрельнул?

– Потому что Альбертика в классе и за человека-то не считают. Я как-то рисовала Зое Феликсовне стенгазету к неделе английского языка и видела, какой он пришибленный сидит на уроке, он всех боится, Дим. Там некоторые в этом классе его на три года старше. Альберт – ровесник Васи.

– Но всё равно Лариса. За гранью же: подошёл и выстрелил. Это полный бан.

Пакет с печеньем так и остался стоять никем не тронутый. Настроение было испорчено. Разговор у Ларисы и Димы не клеился. Дима пытался пересказать Ларисе фантастический роман о Малыше, которого воспитали инопланетяне, но Лариса слушала как-то рассеяно.

– Знаешь Дим, моя мама говорит, что есть люди, о которых все вытирают ноги.

– То есть?

– Ну не церемонятся с ними. Ты разве в школе такого не наблюдал?

– Наблюдал.

– Сколько, Дим, унижений и несправедливости я в детстве испытала. Да даже питание бесплатное для школы оформить – это ж целое дело, мама как приходит из собеса, так чуть не плачет. Сейчас же, Дим так: если ты беден, как мы или младше, как Альбертик, то можно об тебя вытереть ноги. В переносном конечно же смысле.

– Но этот Костя, его обидчик, он бедный и из плохой семьи. Его же не обижают?

– Он зато всех обижает. Зачем он обидел Альберта?

– Надо будет ему в школе накостылять.

– Но зуб-то не вернёшь, зуб-то не вернёшь, – послышались из-за стенки новые тёть-Аидины причитания.

И Чернявский с Ларисой ушли гулять, чтобы никто не подслушивал их разговоров – погода в этот трагический день радовала солнцем и розовыми тучками на закате. Они гуляли по парку, прошлись и вокруг родной школы, и всё разговаривали, и разговаривали об агрессорах и о том, как они портят нормальным воспитанным, не смелым, не наглым, не драчливым людям жизнь…

3

Аида Германовна звонила каждый день в квартиру соседей, но мама Ларисы не открывала дверь, она шила днями и ночами – перед первым сентября всегда аврал. Лариса гуляла с Чернявским целыми днями, а Вася всё никак не мог вернуться домой: их группу вернули обратно в лагерь – погода была не лётная и какие-то осложнения на чартерных линиях, какой-то коллапс – казалось, что все на свете отдыхающие торопились вернуться аккурат к началу учебного года.

Но наконец жизнь потихоньку вошла в свою колею: дети, учителя и родители пришли в себя после торжественных линеек и первых уроков, занятия пошли своим чередом, а у мамы Ларисы и Васи появилось свободное время, и она смогла спокойно поговорить с тётей Аидой, которая обзвонила уже всех своих знакомых и со всеми поделилась своей трагедией, своим горем.

Почему же мама Ларисы и Васи оказалось такой чёрствой, спросит кто-нибудь. Да потому что, когда у Васи были неприятности с воинственной девочкой Кристиной, мама Васи тоже пыталась пожаловаться тёте Аиде, рассказать о произошедшем. Тётя Аида даже не слушала, в мире существовала только она и её ненаглядный сын, остальные должны были им двоим помогать. На чужие проблемы у тёти Аиды времени не было. Но сейчас Аида Германовна немного успокоилась. Знакомые врачи сделали Альбертику ненастоящий зуб, нарастили осколок специальным составом. Это было проведено временное лечение, весной Альбертику должны были ставить брекеты, чтобы «сдвинуть зубы», только после этого можно было поставить на месте выбитого зуба искусственный, на штифте.

– Это какой-то кошмар, – рыдала на соседском диване тётя Аида. – Это же целое состояние.

– Аид! – сказала мама Васи. – А как ваш обидчик? С ним-то что?

Лучше бы мама Васи об этом не спрашивала, децибелы рыданий подскочили втрое, задрожала люстра на потолке, а швейная машинка сама включилась, мотор сочувствующе загудел.

Оказалось, что обидчик и его мама ведут себя крайне нагло и говорят, что ничего не было, а зуб Альбертик выбил давно, играя на саксофоне. В классе Костик смеялся и дразнил Альбертика, каждый день заявлял ему, что ни пистолета не было, ни пульки, был только саксофон, который и нанёс Альберту травму, когда Альбертик дома упражнялся. Мама Кости, очень толстая и очень красная женщина, подсела к Аиде Германовне на собрании и стала шептать, что у Альбертика тоже был пистолет, что если что, они скажут, что это Альбертик первый в Костю стрельнул.

В дело о выбитом зубе оказалась замешана школа, потому что всё произошло на её территории, поэтому каждый день секретарь и бухгалтер выходили к маме Альбертика на улицу (тётя Аида из-за происшествия снова стала провожать своего сына в школу) и доказывали ей, что полиция не будет ничем заниматься, и что ничего уже сделать нельзя, надо смириться.

– То есть как это смириться? – опешила мама Васи. – А парня-то, Костю этого, на учёт в ОДН поставят?

– Что ты, Мила, об этом даже речи не идёт!

– Да как так, Аид? Вон, у Ларисы в классе девчонки на детской площадке покурили, так их сразу в милицию, то есть полицию, забрали и на учёт поставили.

– Не знаю как так, Мил. Но Костю на учёт никто ставить не собирается, а мне ежедневно, в течение уже недели доказывают, что Альбертик во всём сам виноват.

– Аида! Иди в полицию. Ты заявление писала?

– Писала тогда, в первый день.

– Так должен прийти ответ. Жди. Они должны этого Костю обязательно поставить на учёт, иначе он так всей школе зубы пересчитает.

– И не говори, Мил, и не говори. – Аида Германовна подняла глаза: её лицо с растёкшейся косметикой напоминало маску на Хэллоуин. – И знаешь, что самое удивительное?

– Что?

– Все, кроме тебя мне говорят, что сделать ничего нельзя. Все подруги, все знакомые.

– Да как так нельзя? Как так нельзя? У Ларисы в классе девочка из дома ушла, нашли её на вокзале, так сразу на учёт в ОДН и в больницу на психиатрическое освидетельствование. Родители еле уговорили полицию, чтобы из больницы их дочку отпустили.

– И отпустили?

– Отпустили. Но на учёт-то поставили. А она никого не обижала. Просто сбежала из дома. Сейчас же строго с этим, с подростками проблемными.

– Но Мила, послушай. Меня эти полицейские сразу меня и Альбертика невзлюбили. Они, знаешь, не любят интеллигентных людей. – Аида Германовна снова всхлипнула и уткнулась в платок.

– Только не плач, Аид, не надо рыданий, я тебя умоляю, а то я сама зарыдаю. Да какое нам дело, как к тебе кто-то отнёсся, пусть даже и полицейские. Твоя главная ошибка, что ты не повезла Альберта в травмапункт. Из травмапункта автоматически идёт сигнал в полицию!

– Но они сказали – не надо.

– Это безобразие, что они тебе не сказали. Пиши об этом новое заявление.

– И потом в травме – инфекции, – тихо сказала Аида Германовна.

Мама Васи взяла маленькую соседкину руку и сжала немного:

– Во-первых, кабинеты кварцуют, ты это прекрасно знаешь. А во-вторых, плохо ещё, что ты к знакомым врачам Альберта потащила, а не в районную поликлинику. Знакомцы тебя лечили без квитанций об оплате?

– Конечно без квитанций, – кивнула тётя Аида съехавшей набекрень причёской. – Это же вдвое дешевле.

– Понимаешь, хорошо бы было выписку от врачей приложить к заявлению. И настоятельно советую написать заявление второй раз.

– А думаешь, поможет? – тётя Аида больше не плакала, в её глазах засветилась, заискрилась надежда.

– Не знаю, Аид.

– Но они говорят теперь, что и пули не было. Я к ним ходила в полицию. Они говорят: не было пули, не нашли. Хотя я своими глазами видела, как они пульку в пакет положили.

– Странно, – озадачилась мама Васи. – Но пусть они говорят, что хотят, а ты пиши, как было.

– Спасибо тебе, Мила. Ведь все вокруг советуют прекратить это дело.

– Ну как это прекратить Аид? Как это прекратить? Это безобразие, Аид. Парня надо ставить на учёт без разговоров.

– И ещё знаешь что… – загадочно сказала тётя Аида.

– Что, Аид? – испугалась мама Васи загадочности.

– Альбертик хочет подкараулить Костика и побить.

– Ни в коем случае, даже не подходите к нему. Окажетесь виноватыми вы. И потом, Аид, как, извини, Альбертик побьёт этого бугая?

– А он хочет комбинацию провернуть: сначала обшикать его дихлофосом, а когда Костик этот задыхаться начнёт, тогда и побить.

– Ну даёте, Аид. Как бандиты.

– Это не я, это Альбертик.

– Ты ему запрети.

– Это невозможно, он вынашивает план мести, он изобретает сценарии, просчитывает варианты.

– Ну ты ему скажи хотя бы, что он и сам дихлофосом потравится, сам тоже задыхаться начнёт.

– Не начнёт. Он привычный, мой Альберт. Я дома раз в неделю всех мошек в паутинках травлю, и моль заодно, которая, между прочим, от вас прилетает. А когда наш папашка клопов притащил, я дихлофосом всех клопов травила три месяца и всё-таки вытравила без замены старых диванов на новые. Дихлофос, Мила, такая вещь, что к ней привыкаешь, постепенно, не сразу конечно, но привыкаешь: сначала отёк горла и не вздохнуть, а после только покашляешь, да и то недолго.

– Господи! Токсикоманы какие-то. Не вздумайте осуществить свой сумасшедший план. Уж, я тебя уверяю, этот Костя со своей мамой точно в больницу поедут и зафиксируют отравление. Я тебя умоляю, Аида, не дури.

Аида Германовна уверила, что это всё фантазии сына, стала благодарить маму Васи за поддержку и вдохновлённая побежала писать новое заявление в полицию, а заодно решила послать письмо в прокуратуру с жалобой на действия Серых королевн.

Каждый день теперь мама спрашивала Васю:

– Альберта в школе видел? Как он?

– Нормально, здоровается. Зуб красивее старого. – беззаботно отвечал Вася.

4

Когда папа Альбертика вернулся из командировки, он уже всё знал. Вообще это случай сблизил его с женой. Они теперь только и обсуждали, как и куда писать заявления. Вместе пошли на консультацию к юристу, и юрист помог составить письма.

Между тем Альбертика решено было записать на бокс, и худенький нерешительный трусливый их сынок просто преображался на тренировках. Тренер всё знал о зубе, и строго, но спокойно после каждой тренировки проводил с Альбертом воспитательные беседы, а заканчивал всегда так:

– Ничего, Альберт, не только шрамы украшают мужчину, но и вставная челюсть тоже.

И Альбертик вдохновенно кивал в ответ. Он безобразно съехал по учёбе, стал иногда пропускать первый урок, потому что зарядка для Альберта теперь была важнее уроков. А целеустремлённости в любой сфере Альберту было не занимать.

Постепенно история стала забываться. Полиция и прокуратура долго тянули с ответом и прислали совсем невнятную бумагу, из которой выходило, что виноваты были оба, и что уголовное дело возбуждаться не будет. И никто не поставил Костю на учёт, что повергло всех действующих лиц этой невесёлой истории в ярость (кроме Костика с мамой, по понятным причинам.)

– Остаётся идти в суд, – сказал юрист Аиде Германовне.

И Аида Германовна подала заявление в мировой суд. Ей пришлось долго упрашивать маму Васи пойти с ней в суд и поддержать её.

– А скажи Аид: Костя всё так же нагло ведёт себя с Альбертом?

– Что ты! Ты моего сына видела? Он теперь не позволяет оскорблений и насмешек, сразу грозит расквитаться.

Мама Васи подумала: неужели её соседка из-за горя окончательно двинулась. Тётя Аида тем временем продолжала:

– Альберта теперь не узнать. Наш сын становится воинственным. – Впервые она произнесла не «мой сын», а наш сын, потому что её муж и папа Альбертика перестал ездить в командировки. Временно конечно, но всё-таки уже два месяца сидел дома и водил Альбертика на бокс, общался с тренером, отвёл сына и к психологу, и даже к психиатру на всякий случай, чтобы тот тоже дал своё заключение.

– Ещё я попрошу тебя, если вдруг на суде зайдёт разговор о том дне, когда Альберту выбили зуб, чтобы ты подтвердила, что заходила ко мне и видела меня в глубоком стрессе. Что стресс у меня. Мы же и на моральную компенсацию иск подаём.

– Аида! Я тебя вижу в вечном стрессе, но в тот день меня же не было, я с примерки приехала поздно. Я не могу такое сказать именно про тот день, – сопротивлялась мама Васи.

– Ну постарайся, Мил! Ну пожалуйста, – стала канючить Аида Германовна.

– Нет, нет и нет, Аид. Это лжесвидетельство.

– Это святая ложь во имя справедливости!

– А если меня поймают, на какой-нибудь мелочи поймают? Что тогда?

– Господи, Милочка, там поток этих заявлений. Там всё быстро будет. Да и суд может перенестись. Костик с мамой вряд ли придут.

– В суд поеду, но неправды говорить не стану. Не смогу я, Аид.

И тётя Аида ушла ни с чем и как всегда жутко обиженная.

5

На суд Костик и его мама так ни разу и не явились, дело что называется повисло, решение по нему пока не вынесли. Но случилось то, во что по большому счёту никто не верил.

В жаркий майский день, когда светлой незапылённой зеленью мерцает город, навевая надежды и мечты, Альберт избил Костика.

Альберт подкараулил Костю у пруда и напал на него первым. Как это могло произойти, никто не мог понять. По всей видимости, Костя особо не напирал в ответ, не дрался с Альбертом в полную силу, видно, какие-то выводы и он для себя сделал из истории с жёлтой пулькой. Но как у Альбертика смелости хватило? – вот вопрос, который будоражил всех.

Как и предвидела мама Васи, Костика тут же повезли в больницу, хотя ничего, кроме двух гематом на теле и синяка на лбу у Кости врачи не обнаружили, зато сразу взяли анализ крови на наркотики и алкоголь. Потом тёте Аиде пришлось ходить по диспансерам – наркологическому и психиатрическому, брать справки, что Альбертик не стоит у них на учёте. И теперь Альбертика собирались ставить на учёт в ОДН. Но только собирались, пока ещё не поставили – до выяснения дополнительных обстоятельств. И тут вдруг пригодились все заявления, которые писала и высылала тётя Аида под руководством юриста. Всплыло и то, что Костик и его мама ни разу не явились в суд, и заседания из-за них переносились. В итоге дело снова замяли, решив, что опять виноваты оба, и что «уголовное дело не возбуждать». Мама Кости всё шипела, всё жаловалась в полицию на «хулигана Альберта», но это никак ей не помогло.

Учебный год подходил к концу. Папа Альберта снова поехал в командировку проектировать у очередного богача новый супер-фонтан с подсветкой. Он сказал сыну:

– Если что, звони сам. Не надо маму беспокоить. Она у нас и так беспокойная. Её надо беречь, ей столько пришлось вынести за этот год. Помни, что мы с тобой решили во всём помогать маме, а не занимать по отношению к ней тихую оборону как раньше.

Аида Германовна и действительно сильно сдала за год, стала совсем бледной, почти прозрачной, но по-прежнему преподаватель по саксофону вздыхал, когда видел её во дворе музыкальной школы.

Аида Германовна всем жаловалась:

– Три года жизни потеряла, не меньше. А денег-то, денег…

Альберт кивнул отцу: буду, мол, беречь маму, защищать. Отец и сын пожали друг другу руки.

Да-а… Альберт очень изменился, он возмужал, на него стали с уважением поглядывать в классе, и хоть тренер по боксу не одобрил самосуд, который он учинил с обидчиком, но что прикажете делать, если Костю никак не наказали за выбитый Альбертиков зуб. Вот и получилось зуб за зуб, глаз за глаз.

Альбертик серьёзно задумался о том, кем он станет. Он решил выбрать на следующий год для сдачи ОГЭ «обществознание», и вообще всем стал говорить, что хочет заняться юриспруденцией и отстаивать права простых людей. Зуб конечно же не вернуть, но в этот нервный год Альбертик приобрёл опыт борьбы, изменился внутренне, а не только внешне. У Альбертика появился что называется стержень. Он теперь часто гуляет вечером с Васей, когда тот возвращается с тренировок по плаванию. Вася рассказывает ему о бассейне, о соревнованиях, о ребятах на плавании, о сборах и летних лагерях. Альберт же просвещает Васю по части бокса, и улыбается в вечерних сумерках стальными железками-брекетами.

Последний шанс
Фатальное настроение

О том, как важно не раскисать и надеется на лучшее.

Рисунок Маргариты Гарнык

Вообще-то Вася плавал в бассейне. И эта было замечательно. Вася не болел, Вася общался с мальчиками-не-нытиками, Вася соревновался. Занятия в спортшколе были бесплатные.

Но вот незадача: Вася ещё и лепил. Когда Вася был дошкольником, заказчицы, приходящие к маме, хвалили Васины поделки, маленькие фигурки животных с микроскопическими кружками глазниц и зрачков. Заказчицы, дородные немолодые женщины, склонные к педагогической деятельности, рассматривая малюсенькие коготки на пластилиновых лапах поделок удивлялись, хвалили, говорили:

– Ну надо же! Сам поделки делает. И так виртуозно! А мы своих заставить не можем. Даже колбаски раскатать не могут.

«Своих», которые колбаски из пластилина раскатывать не умеют, – это имелось в виду детей из класса или из детсадовской группы.

Заказчицы, не имеющие отношения к педагогической деятельности, жаловались обычно о своих детях и внуках так:

– А мои всё при мультиках – да при мультиках.

– Я тоже при мультиках – говорил Вася. – Я без мультиков жить не могу.

– Да. Но ты же успеваешь лепить!

– Да они сами лепятся, между делом, – отмахивался Вася. В душе-то он своё пластилиновое зверьё любил. Но не показывал этого.

Когда Вася пошёл в школу, пластилиновое увлечение сменилось на глиняное – Вася увидел в учебнике по «окружай-миру» древнегреческие вазы. И потребовал гончарный круг.

Мама со вздохом купила. Игрушечный, на батарейках. И глину мама купила. Пошли по квартире вазочки. Из белой глины, из красной. Скоро эти вазочки заняли все подоконники.

Вася требовал, чтобы мама ставила в вазочки цветы. Мама сказала, что вазочку нужно обжечь, а так – нельзя, глина размокнет. Вася стал просить у мамы духовку напрокат, только на время обжига. Мама духовку берегла. Лариса пекла в ней печенье и торты – на покупные торты мама старалась не тратиться. Но мама не могла сказать Васе, что духовку жалко. Мама сказала:

– Вася! Обжиг проходит при огромной температуре! В духовке таких температур нет.

Вася сказал:

– Хочу туда, где можно поделки обжигать.

И пришлось маме задуматься о кружке по лепке. Мама сказала старшей дочери:

– Ларис! При случае узнай в художке про лепку.

– Да что узнавать, там платно все лепят по воскресеньям. И мы тоже лепим, но по будням и бесплатно. Но мы отлыниваем. Неохота никому лепить, скульпторов среди нас мало.

– Ну узнай, сколько стоит. Запиши его. Квитанцию принеси.

И Лариса всё узнала, квитанцию принесла.

Вася стал ходить на лепку, и подоконники «вздохнули» спокойно: они без вазочек как-то лучше себя чувствовали, эти подоконники, свободнее. Вазочки же к тому времени «переехали» на балкон, многие превратились в черепки – необожженная глина хрупка. Вася не расстраивался:

– Черепки – это всё, что дошло до нас от египтян! – говорил Вася. – Черепки, то есть битая посуда, никому была не нужна.

– Кому это никому? – спросила мама.

– Ну, ворам, которые гробницы грабили.

– И что?

– А вот что. Учёным черепки достались. По черепкам возраст истории Египта определяют.

– Как это?

– Как-то под микроскопом, как-то по звуку «ультро».

– Кто это тебе такой бред сказал?

– Чернявский ему рассказал, – откликнулась Лариса. – Пришёл ко мне на День Рождения. А всё только с Васей болтал.

– Понятно, – вздохнула мама. – Раз Чернявский, значит не бред.

И не стала мама черепки выбрасывать. Черепки доисторические, в смысле до того времени, как Вася на лепку стал ходить.

От лепки ещё плюсы случились. Пол в квартире стал не такой липкий, всё реже и реже попадались цветные пластилиновые кусочки, глазки и ноготки – старые-то постепенно отколупливались, а новых не прибавлялось. Только на старом полированном шкафу, который мама называла то «гробом», то «осколком старой эпохи», фигурки продолжали жить – они замерли на стенке шкафа и любовались своим отражением в полировке. Этим фигуркам, динозаврам и чудищам, было всё нипочём, и то, что они на вертикальной стенке висят, их вполне устраивало.

Оказалось, что занятия по плаванию очень в лепке помогают. Скульптору сила нужна недюжая, богатырская: чтобы глину вымесить, чтобы лепить, руки должны быть сильные. И ноги тоже – Вася лепил стоя.

– Мне так удобнее, больше размах, – объяснял Вася, когда приходил домой после занятия и валился на кровать «без ног», без задних и без передних, по меткому выражению Чернявского.

Шли годы. Лепка дорожала. В два раза подорожала с того момента, как Вася пошёл. Но приходилось платить. Уже Васина работа, касатка в виде вазы, красовалась в стеклянной витрине постоянной экспозиции школы искусств. Другую Васину работу, огромную сову с человеческими глазами, поставили в кабинет большого чиновника, а композицию с подосиновиками и слизнями поставили в витрину перед кабинетом директора – там у секретаря все платники договора заполняли. Композиция «Гриб-мушкетёр» стояла в витрине небольшого музея при входе в зал современного искусства, а огромный индюк на целых десять кило веса поселился в детском саду, к этому индюку всех детей подводили, которые не хотели в садик идти, и после того, как детёныш видел индюка, то сразу капризничать переставал. Ребёнку говорили:

– Смотри: у нас в садике даже индюки живут круглый год, а ты только до обеда останешься.

Все знакомые, друзья и друзья друзей получали в подарок от Васи фантастических существ. Друзья – деньгохранилища с уткой Скруджем, сестра Лариса – страшную хэллоуинскую тыкву, Чернявский – череп, только уменьшенного размера, а тренер Лаврентий Леонидович керамического крокодила Гену в плавках. Соседка тётя Аида не могла налюбоваться на медведей-музыкантов: один на балалайке играет, другой на гармошке, а третий ни на чём не играет, просто сидит на пеньке, грустит.

– Вася! Ты бы мишку с саксофоном вылепил! – просила тётя Аида.

– Нет. Саксофон – не медвежий инструмент, – говорил Вася.

Он был возмущён тем, что ему советуют чушь. Но это же тётя Аида советовала. «Итак, – сопел Вася, – целую тройку ей вылепил, а она всё со своими предложениями вместо». Соседу Альбертику Вася вылепил утконоса. Альбертик утконоса нарисовал. Утконос за партой сидит, одной рукой пишет, а другой нос свой смущённо прикрывает. (Только не спрашивайте, откуда у этого зверя руки, у Альбертика такие утконосы странные выходят).

И вот, когда Вася в пятый класс школы стал ходить, педагог Юлия Константиновна попросила маму зайти.

– Зачем? – испугалась мама, отрываясь от швейной машинки и очередного демисезонного пальто цвета «бисмарк фуриозо», так модного в этом сезоне. – Я же вовремя всё оплачиваю.

– Юлия Константиновна хочет, чтобы я на «бюджет» попробовал поступить.

– Да что ты, Вася. Туда же не пробиться.

– Но Лариса то учится!

– Вася! – убеждённо сказала мама. – Лариса рисовала в детстве постоянно.

– А я в детстве постоянно лепил!

– Лариса в изо-студии сколько занималась!

– А я на лепке столько же занимался!

– Ты понимаешь: Ларису в эту художку единственную взяли из «чужих».

– А я «свой». Я можно сказать четыре года оттарабанил. От звонка до звонка.

Мама вздрогнула. Швеная машинка испуганно загудела, замигала лампочкой.

– Это тебя Чернявский научил?

– Нет. Это учитель по «технологии» так у нас шутит.

– Фу, – почему-то обрадовалась мама. И опять стала строчить.

– Мама! Тебя Юлия Константиновна просит зайти! Ты забыла?

И мама пошла к Юлии Константиновне. Поплелась мама из последних своих мамских сил. Мама представляла Юлию Константиновну мощной, волевой, с орлиным взглядом, как скульптор Вера Мухина на картине Нестерова, где она рабочего с колхозницей ваяет. Оказалось, что педагог – милая девушка, красивая и доброжелательная.

– К вам же не поступить! – с порога сказала мама.

– Но понимаете, – ответила Юлия Константиновна. – Хорошо бы попробовать. Я хочу Васю видеть в бюджетной группе. Он же тогда три часа лепить сможет бесплатно, без всяких квитанций. Лепкой на бюджете многие занимаются принудительно. Не любят лепить, но в программе лепка, значит надо лепить, Вася сможет и не в свои дни ходить, главное, чтобы он стал «бюджетником».

– Но ведь экзамен сдавать по рисунку – Вася не сможет.

– Ну почему же? Сейчас октябрь. А экзамен в апреле-мае. Вполне реально подготовиться, – сказала Юлия Константиновна. – Просто вам надо ещё рисунком заняться. Есть правило: кто лепит, рано или поздно рисовать начнёт. И потом: пять лет бесплатно заниматься будете. У вас же, в смысле у Васи, в этом году – последний шанс на бюджет. Дальше по возрасту не пройдёте.

– Ой, – вздохнула мама. – У нас знакомая, девочка Тася, на четвёртый год к вам поступила.

– Ну бывает, что и так, – после упоминания о Тасе Юлия Константиновна как-то вся сжалась, погрустнела. – Но последний шанс необходимо использовать.

Вася действительно не рисовал. А если оказывался в музее или на выставке какой, сразу бежал на бюсты разные смотреть, на скульптуры – хорошо, что почти всегда в залах с картинами и скульптура выставлена. Вася говорил мечтательно:

– Вот если бы мы в школе лепили.

Но в общеобразовательной школе почти не лепили.

С сентября пятого класса, Васин самый ужасный класс переехал на этаж средней школы, а недобрую, но улыбчивую учительницу Татьяну Викторовну заменили разные учителя, попадались среди них, неулыбчивые, но очень добрые. Как раз урок «изо» стал намного интереснее, и Вася принёс домой приличные работы – дерево на фоне неба. Дерево занимало весь лист.

– А что бумага такая гладкая? Для рисования шершавая нужна, – сказала Лариса.

– Родительский комитет тупит как всегда, – вздохнул Вася.

– Не художники они. Не творцы.

– Ну почему же? – усмехнулась мама. – Там у них декоратор есть по верхнему коржу.

– Вот она бумагу и купила неправильную, ух, – сжал кулаки Вася.

Вторую работу Вася принёс уже на хорошей бумаге, на бумаге из дома, на шершавой. Пейзаж.

– По цвету хорошо. Это самое главное, – сказала Лариса. – С остальным ты пока не справился. Босх какой-то.

Мама тоже удивилась Васиному сложному цвету, загадочной дробности. А может и правда Вася – современный Босх?

Мама теперь жалела, что не хранила старые рисунки Васи. Потому что мама и за рисунки это не считала. Какие-то страшные кружки-лица типа смайлков, всё дробно.

– Какие-то психованные рисунки, – говорила мама и долгие годы клала их в пакет для макулатуры. – Да и что можно нарисовать, когда целый день при телевизоре.

– Я ещё плаваю! – спорил Вася.

– Другие дети занимаются, – заводила мама привычную песнь. – Вон, Ангелина – балетом, и английский учит, и уроки делает. А ты пришёл и при мультиках. Ещё в кинотеатр по десять раз на один и тот же мульт бегаешь. Как зомби.

Мама согласилась с педагогом, что попробовать надо, но всё равно вернулась домой в жутких сомнениях. Ведь если заниматься ещё рисунком, то Вася тренировку будет пропускать. Мама как-то привыкла, что Вася каждый будний день ходит в бассейн, а в выходной – на лепку. Такая привычная размеренная жизнь. «А с другой стороны, – размышляла мама, – ребята в бассейне спортивные, волевые, соперники. Но наглые. Вася жалуется иногда. А тут обстановка конечно в художке поспокойней. Да и мальчиков практически нет. Историю искусств опять же будут проходить – всё-таки не при мультиках страшных сидеть, не при телевизоре».

Спустя два месяца всё было по-старому. Вася так и ходил на тренировки, рисовал только в школе на «изо». Мама так ещё ничего и не решила, не определилась.

После Нового года всё-таки решили мама с Ларисой засадить Васю за рисунок. Вася и сам стал напоминать о пятнадцати работах, которые надо будет принести в мае для допуска к вступительному экзамену. Поставили перед Васей мольберт, прикрепили скотчем лист: рисуй, Вася, новогоднюю ёлку. Вася нахмурился.

Мама сказала:

– В детском саду я обожала рисовать ёлочные лапки и белочек…

– А я, – сказала Лариса. – Любила рисовать сосновые чащи, чтобы сосны напоминали одуванчики – внизу голый ствол, а верхушка – колючий шар…

Это мама с Ларисой так Васю подбадривали для вдохновения. Но Вася не подбадривался, советы не слушал, а через час у него случилась истерика. Вася стал кричать:

– У меня звезда не умещается! У меня игрушки не выходят.

– Ничего страшного, что звезда… – говорила мама.

– Да. Рисуй фрагмент – уговаривала Лариса.

– Сами вы фрагменты. Надоело! – Вася бросил мольберт о пол, вышел из комнаты и так стукнул дверью, что мольберт на полу крякнул: «Кряке!» во всяком случае, маме и Ларисе так показалось. Мама и Лариса испугались, но решили, что это слуховая галлюцинация…

И тут в комнате как фея, буквально из пустоты, из пустого пространства, возникла тётя Аида. «Понятно, – подумала мама. – Вася впустил Аиду, отомстил нам. Хотя мы ж ни в чём не виноваты». Да: Вася был такой, Вася был мстительный и злобный, когда его доводили. Хотя опять же ни мама, ни Лариса его не доводили…

– У вас стук, а у нас стены трясутся?

– Да Вася, – вздохнула Лариса, – обиделся.

– Вася бузит, – подтвердила мама и отвернулась к швейной машинке, стала копошиться в швейной шкатулке, мусолить какую-то тряпочку…

– Вася бузит?! – удивилась тётя Аида. – Не может этого быть! Он же мой спаситель! Помните, как он меня с балкона практически вызволил, спас? Не может Вася просто так двери и стены ломать. А это что?

– Это мольберт, – сказала Лариса.

– И он крякает, – добавила мама.

– Мольберты всегда крякают, когда их роняют. Это общеизвестный факт, – сказала тётя Аида совершенно серьёзно.

Мама развернулась и спросила очень нервно:

– А откуда, Аида, ты знаешь?

Но тётя Аида не ответила. Она уже поднимала мольберт. Потом отошла и оценивающе окинула работу и ёлочную натуру профессиональным прищуром художника.

– Это что? Вася рисует? – улыбнулась тётя Аида впервые за долгие годы. – Ну наконец-то, успокоились, смотрю. За ум взялись. А то всё плаваете-плаваете, кожные болезни цепляете. Вот это я понимаю, вот это молодцы.

– Последний шанс, Аид, – вздохнула мама. – Предложили попробовать.

И мама с Ларисой наперебой стали жаловаться Аиде на Васю и сетовать на то, что это нереально к маю пятнадцать работ формата «а-три» написать.

– Нет! Это что вообще? – говорила Лариса. – Не получилось и сразу голову в песок?

– Надо же работать, надо пахать! – говорила мама. – Надо не сдаваться!

– Это ты, Мила, паши, ты привыкшая. А ребёнка поддержать надо, – сказала вдруг тётя Аида. Тут Аида изменила голос и сюсюкающе, как грудного, позвала Васю:

– Ва-асенька! Ва-а-сенька!

И в комнате появился хмурый и суровый Вася.

– Чего?

– Ты – гений, – ошарашила тётя Аида всю честную компанию тоном не требующим возражений. – Почему не работаешь дальше?

– У меня не получается! – сказал Вася дрожащим голосом и смахнул предательскую слезу. Всхлипнул.

– Ну дорогой, – строго сказала тётя Аида. – Художник всегда не доволен собой. А я вот смотрю на твою работу и вижу руку гения. Ну-ка, садись, покажи мне, как ты рисуешь.

– Нет! – заупрямился Вася. Но не ушёл и дверью хлопать не стал.

– Вася! Художке бездари надоели. По горло они бездарями сыты. Вот Васеньку, гения нашего, нашего Босха, и приметили.

– И вы про этого Бока, – насупился Вася, и вдруг сел за мольберт.

– Босх, Вася! Босх! Он творил не ради денег. Он расписывал столы, стены, ну и картины конечно. Это же необыкновенно. Есть у вас Босх? – последние слова тётя Аида бросила через плечо быстро и сквозь зубы.

– Есть конечно, – кивнула Лариса и достала с полки альбом, который она купила в распродаже на книжной выставке за пятьдесят рублей.

– Господи! Лариса! Это же Брейгель! – воскликнула тётя Аида.

– Сейчас, сейчас, – Лариса стала перебирать альбомы на полке. – Вот он Босх. Нашла.

– Но всё равно давай и Брейгеля. А это кто? Матисс? Давай сюда и Матисса. В хозяйстве всё пригодится.

И тётя Аида, показала Васе альбомы, объяснила про круги ада, которые изображал Босх, страшным голосом поведала и о поэте Данте, и о его возлюбленной Беатриче… Тётя Аида прочитала целую лекцию. О том, что творчество – это такая ужасная вещь. Оно, если в тебе сидит, то рано или поздно прогрызёт все оболочки, всю душу изъест. Творчеству, видишь ли, надо обязательно выплеснуться. И получаются картины, скульптуры, фильмы и спектакли – вопреки всему получаются. Мама и Лариса впервые с благодарностью слушали навязчивую соседку и были рады, что и Вася её слушает, и уже взял в руки кисти. Тётя Аида была прекрасна, красноречива, изыскана. Даже нельзя было предположить, что их соседка – суетливая, въедливая, приставучая – так может говорить об искусстве.

– Нарисует картину художник, – объясняла тётя Аида, – изваяет ваяние и – успокоится. На время. До следующей идеи, которая пронзит творца в самое неподходящее время, как молния, как гром среди ясного неба, как шаровая молния, выжжет мозг. А ещё у творчества такая есть черта. Вот выбрало творчество человека, и оно с ним. А если человек выбирает творчество, мозгами то есть решает, включает сознание, то неизвестно ещё, что из этого получится.

Тётя Аида глубокомысленно посмотрела на ёлку, на маму с Ларисой и красноречиво замолчала.

– Это да, – подтвердил Вася. – Но я, тётя Аида, уже этой елкой проникся. У меня, может, и получится.

Тётя Аида сделала знак маме и Ларисе: мол, убирайтесь из комнаты, а то как крякну на вас, пострашнее, чем упавший мольберт. И мама с Ларисой всё поняли и крадучись прочапали на кухню.

На кухне работал телевизор с уродливыми, выкрикивающими междометия сущностями – Вася телевизор, оказывается, забыл выключить. Лариса и мама сели пить чай. Телевизор не выключили, только звук убрали, чтобы Васю ни в коем случае не расстраивать.

– Чтоб не сглазить, – сказала Лариса. – А то сейчас примчится и будет возмущаться, что его программу выключили. Ты вообще, Мила, не замечаешь, что Вася становится домашним тираном?

– Не знаю, – вздохнула мама. – Помню на районной олимпиаде по труду я провалилась с треском… Тоже потом стала злой и ко всем придиралась. А знаешь, что Лариса?

– Что?

– Аида-то наша – гений педагогики, – прошептала мама. – Они же там рисуют сейчас.

– Посмотрим, – скептически сморщилась Лариса. – И не рисуют, а пишут. Может, Вася как с нами, полчаса порисует и опять буянить начнёт.

– Не начнёт, – сказала мама. – От Аиды просто так не отвяжешься. По себе знаю. Вот увидишь.

И действительно, спустя полтора часа маму и Ларису допустили до лицезрения работы. Вася встал из-за мольберта красный, весь вымазанный, чертовски важный и ужасно усталый.

– Ну как? – спросила Аида. – Вот эту игрушку полностью сам нарисовал.

– А остальные игрушки? – спросила Лариса.

– Я принцип только показала.

– Замечательно, – сказала мама.

– Босх! Просто Босх, Брейгель и Матисс! – сказала тётя Аида. – Но будем и поленовыми, и рокотовыми, и левитанами, и саврасовыми – дорастём до них, а вот церетелями не будем, – закончила вдруг тётя Аида.

– И глазуновыми не надо, – поодакнула мама

– Да. Глаза не будем рисовать, – согласился Вася.

– Очень хорошо, – кивнула и Лариса.

– Вася! Так надо чаще рисовать и подготовимся к экзаменам! – обрадовалась мама. – Аида! У меня к тебе деловое предложение. Давай будешь с нашим Васей заниматься, а мы тебе немножко заплатим.

– Я с Васей просто так буду заниматься. А ты, Мила, мне платье выходное сошьёшь из бархата. Я тебе бархат принесу.

Мама согласилась. И Аида стала заниматься с Васей по субботам и средам. Вечерами. Сначала Вася очень уставал. Он же в бассейне тренировался. Привык приходить вечером и при мультиках сидеть, а тут – рисовать надо.

Но тётя Аида ставила такие интересные натюрморты! Соседка только этими натюрмортами Васю и привлекала. То керосиновую лампу принесёт, то баночки замысловатые из-под лекарств, то вазочку, такую пузатую, на свинку похожую, то старинную книгу в кожаной обложке под названием «манускрипт». Васе было очень тяжело, но интересно странные предметы рисовать. Если что-то с компоновкой у Васи не получалось, тётя Аида не говорила: делай заново, а сама за Васю натюрморты намечала. А Вася потом гуашью уже сам писал. С живописью у Васи проблем не возникало, с рисунком конечно же проблем было много. Но Вася не отчаивался: тётя Аида сказала, что Матисс, вон, тоже странно рисовал, и ничего – гений.

Лариса пробовала Васе объяснять, как её в художке учили, Лариса говорила:

– Вася! Надо упражняться. Делать наброски. Например, яблоко поставить, взять небольшой формат и рисовать. Но Вася Ларисины упражнения игнорировал. Вася только тёте Аиде доверял.

– Вот придёт Аида Германовна и мы будем упражняться. На большом листе.

И Аида Германовна приходила, появлялась как фея. Соседка была грациозна, вдохновенна, и показывала свой «улов»… Аида Германовна стала ходить на помойку, куда после ремонтов старые окна выкидывали и старые шкафы. Оттуда Аида Германовна приносила удивительные битые вазы, тарелки, а однажды даже фигурку медведя. Вместо одной ноги у медведя была пепельница, вся посеревшая и потрескавшаяся.

– Вот это класс! – восхитился Вася.

– Да. Художник свободен в творчестве! – торжествовала тётя Аида. – Не волнуйтесь, я медведя специальными составами дезинфицировала и над паром держала, чтобы заразу убить. Ох! Вы бы видели, какие личности на этой помойке копаются, но я всех разогнала, – воинственно сказала тётя Аида. – Я этим бабкам говорю: у меня ребёнок рисует, ему реквизит нужен, а они палками на меня махать. Им, видишь ли, тоже вазы битые нужны. Какие-то Плюшкины, накопители! А этого медведя никто не взял. Некурящие все пенсионеры-то, здоровье берегут и пенсию…

Мама и Лариса восхищались героизмом тёти Аиды. Вася в благодарность обещал тёте Аиде слепить и медведя с саксофоном, и волшебную клюку.

– Потому что клюка – она воинственная, как вы. И за справедливость, – объяснял Вася.

Так и жили, и занимались. Все были довольны. Мама – потому что была надежда, что Вася сможет на бесплатные занятия прорваться, тётя Аида – потому что ей теперь будет, чем на концерт к сыну ходить, и, конечно же Альбертик, сын тёти Аиды, он тоже был очень доволен – потому что подолгу оставался дома один. Всю энергию, всю заботу и опеку его мама обратила на Васю – Альбертик об этом всю жизнь мечтал. А ещё Альбертик мечтал, чтобы Вася в художественную школу не поступил. Тогда мама Аида ещё на год его в покое оставит и будет с Васей заниматься – Альбертик не догадывался, что у Васи всего один шанс в этом году, первый и последний. Да и по опыту Альбертик знал: если его мама за что-то взялась, то она своего добьётся.

Вот и май настал. Вася притащил в художку свои работы и оставил их. И ему дали допуск до экзаменов, назначили время и день.

За час до экзамена тётя Аида пришла к соседям в новом бархатном платье, вся нервная и взвинченная:

– Ну что, Вася, готов?

Вася уже был готов, и как всегда сидел на кухне и смотрел глупые мультики. Почему-то на этот раз вместо междометий герои шпарили словами-паразитами.

– Крутяк! – кричал один герой, смахивающий слегка на пятно от чёрносмородинового варенья.

– Ништяк, – отзывался другой, похожий на гибрида таракана и бегемота.

– Вы – лошки. А я с ложкой! – голосило яйцо с бантиком на макушке.

– Безобразие! Мультфильмы на жаргоне! – сказала тётя Аида. – Ни уму-ни сердцу. Ну что, Вася, пошли?

– Аида! А ты что? С нами? – испугалась мама.

– Да. Ты, ведь, идёшь с Васей?

– Аида! Но я документы сдать. Я же мать. Там требуют копии документов.

– И я мать, – невозмутимо ответила тётя Аида. – Просто я чужая мать. Но я ещё и Васин педагог!

– Ох. Пошли. – смирилась мама Васи.

И пошли. Впереди Вася с сумкой, а в сумке – краски, бумага, халат, банка, карандаши и кисти. Позади – две немолодые женщины. Одна уставшая и полная. Другая – просто королева всех на свете родительниц, стройная, эффектная, в бархатном платье…

Оказалось, что тётя Аида очень предусмотрительно поступила, когда навязалась в сопровождающие.

В школе искусств выяснилось, что документов надо – огромную папку.

– Вы на сайте что: не видели? – спросили у мамы Васи.

– Нет, – ответила растерянная мама Васи, – нам сказали только свидетельство и справку от врача-терапевта, памятку Васе дали…

– Берите бланки, заполняйте заявление и ксероксы недостающие принесите.

– Я не успею!

– Успеете, если захотите. У ребёнка экзамен два часа идёт.

У мамы забрали справку, что Вася здоров и копию свидетельства о его рождении и пожелали поскорее увидеть копию пенсионного свидетельства, и Васиного и маминого, выписку из домовой книги и копию медицинского страхового полиса.

Мама, озадаченная и растерянная, вышла в фойе. Там уже тётя Аида стояла в кругу бабушек, мам и пап, очень мило разговаривала. Несчастные поступающие дети с плоскими, формата «а-два» сумками, облюбовали диванчики. Вася прохаживался по фойе вокруг бюста певца Георга Отса. Этот бюст неделю как в школу искусств завезли. Вася его ещё не видел.

– Нет, нет. Я с учеником, – объясняла тётя Аида. – А сын у меня тут на саксофоне занимается. Да. На бюджете. А как же. У нас денег на коммерческое отделение нет.

– Мда? – сказала бабушка интеллигентного вида. – А платье-то у вас дорогое… Бархат, чистый хлопок.

– Спасибо! – тётя Аида засветилась самой обворожительной своей улыбкой и подмигнула маме Васи: – А вы как считаете, Мила?

– Очень дорогое платье, фирменное, – рассмеялась мама Васи и добавила: – Аида! Я за документами. Так что Вася тут с тобой.

– Не волнуйся, не волнуйся. Мы тут уже и с Жориком переговорили, и с Аглаей познакомились, и с Виолеттой, и с Машенькой.

– Это просто невероятно, это просто дар общения у Аиды, – развела руками мама Васи и поспешила к выходу.

Обходя в десятый раз Георга Отса, Вася наткнулся на Тасю. Тася возникла перед ним неожиданно. Как всегда модно одетая, в беретке, как у художника Тюбика, и с папкой на плече, такой профессиональной папкой для настоящих художников…

– Ой, – презрительно сказала Тася. – Ты поступать, что ли?

Вася ничего не ответил и отвернулся. Тася обняла бюст великого певца, она как раз бюсту была по пояс, и заявила, притоптывая настырно ножкой в туфельке на каблучке:

– Ты не поступишь!

Вася не успел возразить, он даже не успел обернуться к Тасе, а тётя Аида была уже тут, рядом с бюстом.

– Ты что это, памятник трогаешь, а? В художке занимаешься, а не знаешь, что скульптуры руками трогать нельзя!

– А я не скульптуру, я подставку под скульптуру – заявила Тася.

– Постамент, чучело, – презрительно поправила тётя Аида.

– Сами вы… – Тася осеклась, она вперилась взглядом в платье Аиды Германовны и уже не могла оторваться. Да уж: слово «чучело» никак не могло относиться к женщине в таком шикарном наряде, чучелы в таких барахтных платьях не ходят…

– Таисия! – послышался строгий голос. Это появилась директор художественной школы. – Ты что тут всё делаешь? Всё вынюхиваешь, ко всем пристаёшь!.. У тебя занятия час как закончились. Уходи. Тут экзамены сейчас начнутся.

Тася недовольно поджала губы и с достоинством пошла к выходу.

– И Жорик здесь?! – удивилась директор, приподняв очки. – Послушайте, милочка, – обратилась она к маме Жорика, очень молодой девушке, похожей больше на школьницу, чем на маму. – Послушайте: ведь, вы уже с утра рисовали.

– Мы ещё раз хотим. Жорик пообедал, поспал. Вдруг лучше получится? – в глазах мамы застыла по-детски наивнаянадежда.

– Мамочка дорогая! Пожалейте мальчика.

– Нет, нет, мы попробуем, – затараторила мама Жорика и густо, как старательная хорошистка у доски, покраснела. – Старших-то детей, кто на пятилетнее обучение, мало, а наших, кто на семилетку поступает, очень много. Боимся, что не поступим.

– Во народ! Вот это я понимаю, ребёнком занимаются, – восхитилась тётя Аида.

– А вы Аида Германовна, что здесь делаете? – обратилась теперь к тёте Аиде директор.

– А я, вот, ученика привела, Васеньку, он у вас на лепке занимается.

– Я знаю Васю. А где его мама?

– Мама за документами пошла. За недостающими. За Васиным пенсионным свидетельством, будь оно неладно.

– Аааа… За СНИЛСом? Это обязательно. Но а вы-то что? Ребёнок-то взрослый, самостоятельный.

– А я Васенькина соседка, я его готовила к поступлению.

– Так это вы ему помогали с домашними работами?

– Он сам, он сам, – стала уверять тётя Аида и вся засуетилась.

– Но видно же, Аида Германовна, взрослая рука. Вот уж не знала, что вы не только музыкант, но ещё и живописец.

– Он сам, это его рука, просто Вася – гений, – сказала просто и уверенно Аида Германовна.

Все посмотрели на Васю. Он стоял и чувствовал себя очень неловко. Вася был самый взрослый среди детей, пришедших на экзамен. Хорошо, что после слов о гениальности и уверений Аиды, что Вася всё рисовал сам, директору принесли список тех, кто предъявил справки от врача. Директор начала перекличку и повела всех на экзамен. В коридоре многие родители с детьми ринулись в первую комнату. Сразу раздалось недовольное до боли знакомое крякание мольбертов, звуки возни и громкие голоса: «Это моё место!» Тётя Аида остановила Васю:

– Не ходи. Тут в двух местах экзамены будут проходить. Я всё утром разузнала, провела разведку боем.

И действительно. Замдиректора, толстая и добродушная Ольга Рэмовна, повела «не буйных», то есть оставшихся, в дальний кабинет. Кабинет был небольшой: не студия, скорее класс. Но в нём, как и в большой студии, стояло два натюрморта: один – очень холодный, с двумя сине-серо-голубыми драпировками, прозрачной стеклянной вазой и сиренью, другой натюрморт Васе приглянулся больше: драпировки контрастные, вазочка керамическая, пузатая, такие тётя Аида с помойки приносила, в вазочке – веточки вербы.

– Садись вот здесь, – тётя Аида заторопилась, усаживая Васю на самое выгодное место, чтобы ракурс был удобный, не боковой, а три четверти. Но, на удивление, никто больше не торопился занять хорошее место. Виолетта села к «холодному», натюрморту, Аглая села за Васей, вообще спиной к натюрмортам. Маша стояла, озиралась, приглядывалась и… никуда не садилась.

– Ну: всё понятно, не все тут шишкины, – тихо сказала тётя Аида и посоветовала Васе как компоновать.

Скоро и Васе стало всё понятно. Вошли педагоги. Сказали Маше «рассаживаться». Маша выбрала «холодный натюрморт».

– А ты что? Какой ты натюрморт рисуешь? – спросила Ольга Рэмовна Аглаю.

– Я? – испугалась Аглая.

– Да, ты, – подтвердила Ольга Рэмовна. – Ты, девочка, ты же ни один натюрморт не видишь.

Аглая повернула мольберт – он упал на Васю. Хорошо, что у Васи спина крепкая, он же пловец. Мольберт совсем не больно на Васю «прилёг» и крякнул совсем тихо – в художке мольберты привычные к паданиям и крякают совсем тихо.

– Осторожнее! – сказала Ольга Рэмовна.

Аглая села к Васиному «пузатому» натюрморту, но почему-то совсем сбоку, достала пастель и стала намечать.

– А почему пастелью? – удивилась Ольга Рэмовна. – Мы же гуашью рисуем.

– У меня стиль такой, – заявила Аглая, но всё-таки достала краски. Акварельные краски.

Между тем Виолетта успела покрыть оранжевым фоном всю площадь листа.

– Виолетта! Ты же не первый год поступаешь! Что ты делаешь? – воскликнула Ольга Рэмовна.

– Как что? Фон.

– Виолетта! Там же синяя гамма!

– Да? – переспросила Виолетта, потом внимательно посмотрела на натюрморт. – Действительно: синяя. Я просто по привычке. У меня стиль такой – оранжевый…

– По какой привычке? Какой стиль? У нас же экзаменационная живопись с натуры!

Виолетта не ответила, лист с мольберта сняла, повесила чистый, открыла баночки с кобальтом и ультрамарином, начала всё заново.

– Ой, девочка. А ты что время теряешь? – обратилась педагог теперь к Маше. – Времени-то не очень много.

Маша в это время просто сидела и ничего не делала. Просто смотрела. – Возьми в руки карандаш, – кивнула Ольга Рэмовна Маше.

Маша взяла.

– И намечай.

– Как это намечать? – спросила Маша.

– Рисуй, то что видишь. Сначала вспомогательные линии карандашом, а потом живопись гуашью. На карандаше не засиживайся.

– А стену рисовать? – ошарашила Маша вопросом.

– Ну…ю… – замялась Ольга Рэмовна и вытерла платком лоб. Лучше не надо. В принципе, от самого художника зависит. Если стену, то натюрморт же совсем маленьким выйдет. Лучше без стены.

– Понятно, – сказала Маша. – А то я самоучка, вот и спросила.

– Как самоучка? – удивилась Ольга Рэмовна. – Ну-ка, сейчас ещё твои домашние работы пересмотрю…

Маша указала на одну из папок.

– Так, так, так. Мария! Но у тебя домашние работы очень приличные. И без всяких стен.

– Просто я смотрела, как рисуют, и так же рисовала. Это в школьном кружке.

– Понятно, – недоверчиво произнесла Ольга Рэмовна.

И Васе в очередной раз всё стало понятно. Он здесь, среди самоучек и прочих поступающих, самый сильный. А как же Вася волновался! А ещё больше тётя Аида!!! А Маша совсем не волнуется, и не торопится, вот выдержка-то!

Вася писал, полностью углубился в натюрморт, закопался в него с головой. Он рисовал и когда остальные девочки уже сдали работы. Вася видел, что у девочек работы незаконченные, он понимал, что они уже устали, им всё равно… Настроение у них – фатальное: будь что будет. Вася так же уставал на занятиях с тётей Аидой. А тут Вася в раж вошёл, как на соревнованиях по плаванию на восемьсот метров. Длинную дистанцию плывёшь когда – тяжело, но привыкаешь плыть, втягиваешься в ритм. Так же и с экзаменом. Тяжело, но втягиваешься. И Вася рисовал и рисовал, писал и писал свой натюрморт с толстой вазой и распушенной вербой.

В дверях появились мамы и даже чей-то папа.

– Господа! Вы что тут?

– Я документы собирал, – ответил папа.

– И мы, и мы, – голосили мамаши, – и мы тоже за документами бегали. Родители спрашивали у педагогов, как их дети, справились ли, поступят ли. Педагоги отвечали, что конкурс большой.

– Справились не все, – объявила директор. – Будем собирать консилиум, кое-кого из слабых, но подающих надежды возьмём.

– А каковы наши шансы? Подаём ли мы надежды? – интересовались родители.

– Через неделю на сайте, – директор и Ольга Рэмовна попрощались с родителями. Заодно и Васину работу забрали. Вася начал собираться. И случайно опрокинул банку с гуашью. Большая толстая клякса появилась на полу. И тут как нельзя кстати появилась тётя Аида.

– Давай, Васенька, всё уберём.

– Нет, нет, я сам. Выв таком платье.

– Я буду тебе словом помогать, указывать, – тихо шептала тётя Аида, потому что комиссия принялась рассматривать и оценивать работы.

– Как там наш Васенька? – спросила Аида Германовна, указывая, где Васе ещё нужно пол отмывать. – Вы же видите, что это гениальный ребёнок.

– Работа приличная, – сказала директор. – Но у Васи плохое поведение. Я как-то вела у него лепку, так он всё время болтал.

Тут тётя Аида замолчала. Она не знала, что ответить: у её сына Альтбертика поведение было всегда тихое и примерное. Альбертик на занятиях никогда не болтал. Он и после занятий не болтал, а с мамой так вообще помалкивал.

Вася домыл пол, и они с тётей Аидой, пришибленные и расстроенные, вышли в холл. Холл был пустынен. Все, и утомлённые после вступительных испытаний дети, и их уставшие от волнений и сбора документов и заполнения анкет родители, убежали в весну, в тёплый почти летний вечер.

– Ну что там? – спросила мама Васи. – А то я жду, жду. Все разошлись – вы всё там.

– Мила! – убитым голосом сообщила тётя Аида. – Сказали, что у Васи поведение плохое.

– Да что она болтает? – возмутился Вася. – Директор у нас один раз заменяла. А ко мне девочки приставали.

– Ты смотри! – ожила Аида. – Это они специально, чтобы повод был не взять! Ну я им!

– Не надо, тётя Аида, – сказал Вася. – У меня хорошая работа, а остальные плохо нарисовали. Должны принять.

– Вася! Экзамены шли целый день. Ты не знаешь, как в других мастерских дети рисовали. Правда, мне уже по секрету сообщили, – тётя Аида перешла на шёпот, что один мальчик пришёл на экзамен и оказалось, что он красками впервые в жизни рисует… Спрашивается: как его до экзаменов допустили?

– Уф, хватит, – сказала мама. – Пойдёмте.

Но тут в холл вышла и комиссия. Ольга Рэмовна жевала большую булку и улыбалась Васе. Директор подошла к маме Васи.

– Вы мама?

– Д-да.

– Смотрите списки на сайте через неделю.

По тому, как это директор сказала, по тому, как улыбалась Ольга Рэмовна и другие педагоги, стало понятно, что Вася прошёл отбор. Поступил.

Да! Вася поступил. И маленький Жорик с серьёзной мамой тоже. И Виолетта поступила, и Аглая. А Машу Вася осенью не увидел. Но он часто вспоминал «самоучку» Машу и то, как она спрашивала: рисовать ли стену.

Оказалось, что в группе по декоративно-прикладному искусству Вася – один мальчик, остальные девочки. Сначала Вася их боялся. Но тётя Аида сказала:

– Вася! Девочки – не мальчики. Поэт Лермонтов так и писал в одном из писем. Женщины – тонкие и душевно чувствующие, понимающие, а мужчина – необузданны и грубы. С девочками можно говорить о высоком, а не только, кто какую игру скачал.

И Вася постепенно подружился с девочками из группы. Вася ходит в художку после бассейна, совсем немного опаздывает… Теперь у Васи любимая лепка в расписании. А ещё роспись по батику, живопись, рисунок и история искусств. Некоторые девочки стараются прогулять лепку, а если приходят на занятия, то часто выходят в коридор, в буфет на перекус – не любят девочки лепить… Любят рисовать, расписывать, но не любят лепить.

– Руки устают и даже ноги, – жалуются девочки. – Ты-то Вася много лет лепишь. Ты привык

Но Вася не отвлекается, не отвечает, только кивает. А то вдруг опять скажут, что он плохо себя ведёт.

***

Вася шёл домой после зачёта в художке. Был уже декабрь. Пока комиссия принимала зачёт, закружился добрый снег, а потом повалил целыми охапками: хищный лёд больше не страшен прохожим! Вася любовался веерами снежинок в свете фонарей, почти тёмным глубоким небом. Пятница. Можно идти погулять. Только сумку с папкой дома надо оставить… Около двери Вася наткнулся на тётю Аиду:

– Я просто увидела в окно, что Вася с папкой идёт, вот и зашла разузнать, – сказала тётя Аида Васиной маме. – Сдал зачёт?

– Сдал. На пятёрки, – кивнул Вася. Поскорее попил воды, крикнул из прихожей: – Мам! Я гулять! – И смылся. Тётя Аида, конечно, очень Васе помогла, но сейчас у него нет времени с ней разговаривать. На горке уже вовсю катаются. И тётя Аида, выкрикнув в пустую прихожую дежурное напутствие «Молодец, Вася. Рисуй! Дерзай!», стала рассказывать соседке:

– Мне приснилась гениальная идея. Создадим художественную артель. Агентство подарков и сувениров. Будем сувениры и подарки к праздникам продавать. Альбертик что-нибудь смастерит. Лариса живопись напишет. Маслом, обязательно маслом. Вася мейн-стрим лепить станет и символы года. Ты, Мила, нам сумочек сувенирных нашьёшь. А я – по пиару. Там ещё у вас одна мама боевая из класса пряники на заказ печёт.

– Ну да. Декоратор по верхнему коржу.

– А что ты ухмыляешься, Мил? Это сейчас востребовано. Торты. Кондитерка разная сувенирная. Будем на ярмарках выходного дня народ к искусству приучать. А ваш охламон Чернявский нам сайт сделает, интернет-магазин, ещё мы его курьером, так уж и быть, возьмём. А если на корпоратив пригласят, то Альбертика захватим, соло на саксофоне – для офисных, соло на аккордеоне – для пролетариата. Да и я на фортепьяно подыграю, и за тамаду. Надо будет обмозговать этот бизнес-план.

– А что ты опять в совсем праздничном платье, Аид?

– У Альбертика сейчас концерт в музыкалке. Он сбежал репетировать. Может вместе сходим.

– Пошли, – согласилась мама Васи. – Новогодние заказы впервые не взяла. Лепка у Васи бесплатная, можно поменьше теперь работать.

Мамы шли мимо горки к школе искусств, а на горке вовсю уже катался Вася с друзьями, под горкой, внизу склона, стояли и Чернявский с Ларисой.

– Такой снег, Аида Германовна, – крикнул Чернявский, – такой снегопад.

– Я тебе потом одну идею расскажу! – помахала «молодёжи» тётя Аида.

Вася катался на «ватрушке». «Ватрушка» – накаченная автомобильная шина в яркой оболочке. «Ватрушка» у Васи самая реактивная. Все покупают, а мама эту оболочку сама из специальной клёенки сшила, из мощного супер-материала цвета необожженного шамота. На улице все Васе рады, все его приветствуют. И девочка, у которой всё дома ремонт никак не кончится, и спортсмен Филипп, Филипп всегда по вечерам выходит, он устаёт заниматься, выходит подышать. Ещё в выходные Никита выходит, который к бабушке приезжает. Живёт-то далеко, но часто простужается, и тут, у бабушки, гуляет целый день, лечится свежим воздухом. «Горка у вас тут хорошая. И вообще район. Лес рядом», – говорит Никита. Он тоже Васину реактивную «ватрушку» ждёт-не дождётся.

И конечно же Вася слышит Тасин голос. Нет! Он её не видит. Она где-то спряталась и оттуда вещает:

– Я тебя в художке в буфете видела. Ты всё со своим курятником лясы точил.

– С каким курятником? – спрашивает Вася.

– С группой со своей. С курицами.

– Значит и ты курица, – рассмеялся Вася.

– Мама! – кричит Тася. – Вася курой меня обозвал! А ещё тебе пятёрки незаслуженно ставят, потому что ты один мальчик!

Но Вася уже летит в пустоту. И Филипп, и Маша, и Никитос мчатся за ним, но куда там! Васю не обогнать! «Ватрушки» сталкиваются внизу горки. И Тася тоже сталкивается. Она, оказывается, тоже вслед за Васей покатилась. И больше не плачет, не грубит, не жалуется… Потому что скоро Новый год. И просто сказочная погода для катания с горки. Когда ещё такая погода наступит, неизвестно. Даже Тасе в такую погоду больше ругаться не хочется.

Бонус
Хлебный день
Настроение «ретро»

Ретро-рассказ о родительских переживаниях по поводу изменившейся жизни, о неприспособленности родителей к современным образовательным стандартам, о ностальгии по детству.

Папа у Макса работал в салоне, где дорогие машины продавали, а потом чинили. И эти машины перестали покупать. Чинить конечно же не перестали, но всё равно меньше стали и чинить. Тогда руководство компании перевело всех служащих на полставки. И папа Макса стал работать вместо шести дней в неделю – три.

В остальные дни он поначалу отдыхал, отсыпался, в интернете вис, потом стал в игры играть компьютерные, а потом ему игры надоели. И он заскучал. Как раз ноябрь месяц к этому времени подоспел, и близилось в школе второе родительское собрание.

И как-то от нечего делать папа Макса решил проверить у своего сына домашку. Родной же сын всё-таки, хоть и неохота проверять, но папа себя заставил.

– Сын! – говорит папа. – Неси дневник.

– Ты чего, папа, с Луны упал? – отвечает сын. – Дневники давно электронные.

– А как туда зайти?

– Не знаю.

– Ну тебе логин и пароль дали?

– Не знаю.

– Да что ты как попка твердишь? Заело?

– Не знаю, – испугался Макс. Он не знал, что это за «попка» такая, и кто кого «заел»…

Папа позвонил маме, она на работе теперь без выходных вкалывала, чтобы семью прокормить, и с папой всё больше по телефону общалась. Мама и говорит папе:

– Сходи на собрание и узнаешь пароль. Мне когда-то давали, но я потеряла бумажку.

– Может, вспомнишь?

– Я не помню. Мне некогда помнить.

– Ну и хорошо, – успокоил папа маму, потому что мама уже начинала нервничать. (Она всегда нервничала, когда дело школы касалось.) – Можешь на меня положиться. Я во вторник не работаю. Схожу на собрание.

И сходил папа на собрание. Всё узнал, со всеми родителями познакомился, и с учителем, даже у доски выступил. Рассказал, что временно работает на полставки и поэтому может участвовать в общественной жизни класса.

– Это хорошо, – обрадовалась учительница Татьяна Викторовна. – Это прекрасно. В прошлом триместре в театр ходили, дети плохо себя вели. Нет, не наши дети – чужие, на мои замечания не реагировали. А если вы такой большой и представительный сделаете замечание чужим детям, может и среагируют.

– С удовольствием. Я на работе только тем и занимаюсь, что выслушиваю замечания. Пора и мне замечания начинать делать. Можете на меня рассчитывать в первой половине недели.

Папе дали пароль от электронного дневника. И теперь папа стал сына контролировать и уроки проверять.

На следующее родительское собрание, после новогодних каникул, он пришёл уже не таким благостно настроенным, и не выглядел уже энтузиастом и не предлагал помощь в общественной жизни. Папу Макса интересовала только учёба. Папа всё спрашивал, невоспитанно прерывая выступления Татьяны Викторовны:

– Английский язык, простите, скоро придёт?

– Не английский язык, а Зоя Феликсовна, – шипели со всех парт мамы и бабушки. (Папа был один на собрании из мужчин.)

Через минут пять папа Макса опять заёрзал и опять спросил:

– Когда уже наконец учитель музыки в класс подойдёт?

– Да госпидя, – обернулась с первой парты мама Кристины.

Мама Кристины встала даже, чтобы папа Макса ощутил степень её осуждения.

Но папа Макса тоже был на взводе, он тоже встал и ответил со своей последней парты маме Кристины:

– Не господи, а Советская власть.¹

Хотя как известно Советской власти нет как четверть века. Но вот папа Макса так маме Кристины ответил. И мама Кристины тогда сказала:

– Вы же мешаете, господин родитель, учителю.

А папа Макса:

– Я вам, госпожа, не господин, а товарищ. Я пролетарий. Я рабочий. Работаю механиком в официальном центре-дистрибьютере, временно на полставки, в связи с экономической ситуацией пришлось участвовать в процессе воспитания ребёнка.

Папа назвал известный автомобильный бренд, шипение из всех углов и ото всех парт прекратилось. В классе воцарилась уважительная тишина.

Мама Кристины хотела что-то возразить, и уже рот открыла, но тут в класс вошёл наконец «английский язык» Зоя Феликсовна, и все вздохнули облегчённо. Но ненадолго, лишь на один вздох.

– Грюс гот, то есть хэллоу, – сказала Зоя Феликсовна. – Кто тут так ждаль меня увидеть, что даже в коридоре слыхать?

– Я! – поднял руку папа Макса. – Мы с Максимом ваши задания выполнять не успеваем.

– Окей. Максим мне перед каждым уроком об этом сообщает. Ничего страшного. Сколько успели, и нормально.

– Какой окей? Как это ничего страшного? Как это нормально? – стал возмущаться папа Максима.

– Так это. Ничего страшного. Я же двойки не ставлю.

– Причём тут двойки. Нам язык нужен, а не оценка. Что нам делать?

– Учиться, учиться и учиться.

– Так учимся. У меня уже стресс.

– Привыкайте. Наша жизнь – сплошной стресс. Это только начало. Дальше, чем старше класс, вообще будет – туши свет-бросай гранату.

– К экстремизму призываете?

– Да госпидя. Это у Зои Феликсовны присказка такая, – стала защищать учителя мама Кристины. – У вас про советскую власть, а у Зои Феликсовны про гранату.

– Да. Присказка. Очень помогает от стрессов, – сказала Зоя Феликсовна. – Советую для аутотренинга при занятиях с детьми.

– Понимаете, товарищи родители! Хоть вы меня поддержите! – никак не мог успокоиться папа Максима. – Вот я учился. Мне же никто не помогал. А тут мы с сыном вдвоём, вместе учимся и всё равно ничего не понимаем, двойки получаем за изложение и за падежи. Что происходит?

– Ничего не происходит.

– Вот именно. Я и вижу что ничего. Ничему теперь в школе не учат. Так что ли?

– Нанимайте репетитора! – зашипели родители со всех сторон.

– Я не имею возможности нанять репетитора.

– Но вы имеете возможность отнять у ребёнка айфоны, айпады и планшеты! – сказала Зоя Феликсовна.

– Да, – не выдержала и Татьяна Викторовна. – Репетиторы не нужны. Нужно чаще с ребёнком время проводить и вслух читать.

– Я постараюсь, – послушно сказал папа Макса. – Но как поможет это в английском, если вслух по-русски читать?

По классу пронёсся одобрительный шёпот, видно у многих были претензии к английскому языку, но все боялись возражать, чтобы к ребёнку хуже относиться не стали.

– Этого я вам не смогу наверняка сказать, но главное стараться. По чуть-чуть учебник читать. Нет денег на репетитора, купите учебную литературу для родителей, сейчас много дисков…

Долго ещё успокаивали папу Макса всем классом. Дальше Зоя Феликсовна рассказала всё о всех детях: кто как себя ведёт, кто как уроки не выполняет.

– И чтобы больше трёх вопросов за урок мне не задавали. Их пятнадцать в подгруппе, а я одна. Я не в состоянии им всё с нуля по десятому разу объяснять.

Зоя Феликсовна попрощалась и ушла. Учительница музыки тоже пришла на собрание, и опять папа Макса свои претензии стал высказывать.

– Почему религиозным песням детей учите?

– Это не религиозные песни.

– А что же это: Иисус родился, славим Ииисуса.

– Это рождественские колядки вообще-то, – учительница музыки обиделась и ушла.

А Татьяна Викторовна сказала:

– Глубокоуважаемые родители. Вот мы по окружай-миру проходим материки. Запишите, пожалуйста, и повторите их с детьми.

И половина родителей послушно открыли блокнотики или открыли текстовые редакторы и стали писать (или печатать) под диктовку: Евразия, Северная Америка…

– Люди! Да вы что? Материков не знаете? – взбеленился папа Максима.

Родители испуганно отложили блокнотики и планшеты.

– А вы знаете? – спросила Татьяна Викторовна.

– Конечно. Это же детский сад.

– Перечислите.

– Евразия, Америки: северная – южная, Африка, Австралия.

– А ещё?

– Всё. Пять материков.

– Вот и неверно. Антарктида теперь тоже считается материком. А Австралия сейчас всё чаще называют Австралией и Океанией. Теперь, дорогие родители, запишем название океанов. Или вы хотите – обратилась она к папе Максима. – Нам продиктовать океаны?

– Не хочу, – буркнул папа. Он испугался, что за то время, когда он школу окончил, ещё может какой океан прибавился.

По закону подлости в океаны никаких изменений внесено не было.

Папа Макса деньги родительскому комитету не сдал, потому что их мама Кристины собирала, ушёл с собрания угрюмый. И ещё два дня был сильно не в духе, но потом вышел на работу, и стал прежним папой Максима.

А надо сказать, что учительница Татьяна Викторовна только с виду была милая и улыбчивая. А на самом деле душа у Татьяны Викторовны давно уже не улыбалась. Бывают такие люди, случаются, а среди учителей так чаще, чем хотелось бы.

И вот как-то после того, как прошла эпидемия гриппа, и школу открыли после карантина, в первый день учёбы, в понедельник, Максим принёс из школы пять двоек: «два-два» за домашку по русскому, «два» за несделанную работу в рабочей тетради по чтению, «два-пять» за изложение, «два» по английскому и «три» по музыке. Папу чуть удар не хватил. Нет, папу бы обязательно хватил удар, но Максим был рассудительный мальчик, он рассудил, что надо постепенно, по одной двойке папе рассказывать. Папа только вечером сам оценки в электронном дневнике проверял. А днём он Макса кормил обедом, а потом на баскетбольную тренировку возил.

– Всё, – сказал папа вечером после объявленной пятой двойки по английскому. – Всё. На тренировки ходить не будешь, пока не научишься грамотно писать. И с английским надо что-то делать. В общем, передохнёшь пока, отдохнёшь от спорта. Тем более, что машина наша сыпется, бензин дорожает, да и автобус теперь как такси стоит.

Вечером, когда Макс понуро выводил галочки в клеточках рабочей тетради на печатной основе, папа впал от этого зрелища в совсем мрачное настроение.

– Что это делается, – тряс он сына за плечо. – Разве, выбирая варианты и ставя галочки, можно научиться быть нормальным человеком? Можно научиться быть только ненормальным человеком. А по-русски говоря – дегенератом.

Макс пожал плечами:

– Папа! Это же тесты.

– Да знаю я, что тесты, понял уже. А зачем ваша учительница тогда тебе «два» за грамотность ставит, если тесты по русскому – только галочки? Правильно-неправильно и никаких безударных гласных в суффиксе?

– Да не волнуйся ты, папа. Не расстраивайся, – сказал Макс. – Просто она тебе за собрание мстит. Она такая. Злопамятная. А в итоговом диктанте у меня трояка железно будет. Татьяне Викторовне не выгодно, когда двоечник в классе. У неё от этого зарплата меньше.

– Но ведь она тебе испортила оценку в триместре этими двойками! Я только-только рассчитывал, что у тебя четвёрка хотя бы по чтению нарисуется. Почему по чтению-то «два»?

– Просто Татьяна Викторовна в последний день понаписала в элдневник дополнительную домашку по всем предметам. Она уже так делала. Мне ребята сказали. А ты же в последний день каникул в дневник не заходил?

– Мда… – сказал папа озадачено. – Вот тебе и материки с полушариями…

Но папа был упорный. Если раньше он ждал те три дня, когда ему работать надо, то теперь он ждал свободные дни, чтобы заниматься с сыном. Папа даже с тренером по баскетболу поругался: тот звонил и требовал Макса на сборы. Но папа отвечал:

– Обойдётесь. У меня сын отстаёт по учёбе, какие могут быть сборы.

– Все у нас в команде отстают по учёбе.

– Вот закончим год, тогда Макс в лагерь с вами поедет, не переживайте, – успокаивал папа тренера. Но тренер, не дослушал, бросил трубку, отключился.

Макс мученически терпел, учился день и ночь и даже стал читать без запинок.

– Молодец! – радовался папа. – Завтра на баскетбол пойдём.

На итоговом собрании учительница Татьяна Викторовна объявила:

– Завтра вместо уроков идём на экскурсию по хлебозаводу. Нужно двое взрослых из родительского.

Как всегда двое взрослых – это мама Дэна и мама Кристины. Но тут вмешался папа Макса.

– А почему это из родительского комитета? Два собрания назад вы говорили, что я нужен, что надо за детьми следить на экскурсиях.

– Да пожалуйста, – натянуто улыбнулась Татьяна Викторовна. – Будем только рады.

– А мы не будем рады, – сказала мама Кристины.

– Постойте, постойте! – сказала мама Дэна, она была председателем родительского комитета и всегда своим «Постойте» заканчивала все дискуссии. – Стойте! Помните: в прошлый раз детей двери в автобусе прищемили? Дети из автобуса выходили, а двери стали закрываться. Хорошо мужчины у дверей стояли спортивные и ухватили эти двери. А если бы не было этих мужчин?

А на хлебозаводе оказалось вот что. Дэн заболел, и мама Дэна взяла вместо него меньшого, маленького брата.

Но хлебозавод – это вам не шоколадная фабрика. На хлебозаводе всё строго.

– У нас режимное предприятие, – сказала охранница. – В списке не значится этот маленький мальчик. Написано, что все дети – из одного класса.

– Я вместо брата, – сказал меньшой.

– Абсурд какой-то, – возмутилась мама Дэна.

– Ну пропустите. Место же оплаченное и свободное, – попросила мама Кристины.

– Да говорю ж я вам: предприятие – режимное. Вы что? Хотите, чтобы меня с работы уволили?

Сколько не упрашивали охранницу, сколько не умоляли – бесполезно.

Мама Кристины раскричалась. Прибежал ещё один охранник, с дубинкой, и сказал:

– У нас режимное предприятие. И ещё мы не пропускаем крикунов.

– Вот ещё! До пяти взрослых в путёвке прописано.

– Взрослые взрослыми, а больных на голову пускать не велено.

– Ну знаете: это произвол! – сказал папа Макса. – Женщины же. Нервические существа.

– Да?! – взвизгнула охранница. – А вдруг она в тесто плюнет или в глазурь, а?

– И в кондитерку поведёте? – насторожилась мама Кристины.

– А как же. Обязательно, – это подошла экскурсовод. Она улыбнулась. Но улыбка была жалкая. Экскурсовод была похожа на сухарь.

Мама Кристины скривилась, увидев экскурсовода, и сказала охраннице:

– Да и не пускайте никого. Да я и не собираюсь на экскурсию вашу режимную идти. Я тут на вашем режимном предприятии в кондитерке два года отработала художником по верхнему коржу!

– И я останусь, чтобы женщин не бросать, – объявил вдруг папа Макса. – Да и не нужна мне ваша экскурсия. Я тут три года после института отпахал. Механиком.

– Шутите? – округлила глаза охранница. – Что ж вы сразу не сказали?

И остался родительский комитет куковать у турникета в полном составе. И папа Макса остался. И мелкий брат Дэна. И родительский комитет.

Татьяна Викторовна очень обрадовалась:

– Ничего. Я справлюсь. Главное, что вы в автобусе двери нам держали как Аполлон.

– Не как Аполлон, а как Геракл.

Татьяна Викторовна покраснела: как это она бога-красавца с силачём-героем перепутала? Совсем родители её доконали… И Татьяна Викторовна от стыда подальше заторопилась догонять класс.

Охранница всё оправдывалась:

– Я ж не знала, что вы свои. А теперь ничего не поделаешь. Я же старшего по охране звала, теперь маленькому точно нельзя. А вы знаете что… Не попали на экскурсию, да и бог с ней. Пойдите в кафе посидите. Там хорошо и цены у нас заводские.

– Нет. Мы домой поедем, – сказала растерянно, обиженно и обескуражено мама Дэна. Младший брат заканючил.

– Да покормите дитё. Там, в кафе, малышам лучше, чем на экскурсии. Экскурсия что? Чаны и мешалки, конвейеры да печи. А в кафе – пирожница, булочки.

– Мама! – потребовал младшенький капризным тоном. – Пошли в кафе.

И пошли в кафе.

А кафе оказалось необыкновенное. Огромное как ресторан. С потолка на верёвочках булки свисают, сушки и сухари. Самовар дымится электрический, в витринах – торты и пирожные. Столы со скатертями. А на скатертях – колоски, колоски разные-преразные нарисованы. И ячменные, и ржаные, и пшеничные. На стене – стенд о блокадном Ленинграде. Под стендом стол в георгиевских ленточках и блокадные пайки хлеба.

– Чтоб не забывали, как это бывает, – объяснила хозяйка буфета, лицо её напоминало лаваш. – Садитесь, гости дорогие, за маленький стол, а за длинными столами детишки-школьники после экскурсии чаёвничать будут, – тараторила хозяйка. – А вы туточки присядьте. Нет-нет. Туточки не надо. Из холодильников дует. Кофейку, чайку, водички?

– Мне водички, – сказал младшенький.

– А нам кофию, – сказал папа Макса. – Мне и девушкам.

И стали кофейничать-водичничать. Съели по булочке «Здоровье» и по пирожному «Корзиночка».

– Здоровье в корзиночке, – изрёк младшенький.

Папа Макса разомлел, подобрел, стал выспрашивать маму Кристины, и оказалось, что они на этом заводе в одно и то же время работали.

– Значит, вы украшали?

– Да я по окончательной отделке.

– Теперь ясно, почему я вас не встречал. У вас ручное производство, мешок кондитерский, шприцы – вот и всё ваше оборудование. А я-то механиком на потоке, бесприрывная подача масла, мукомолы грамотно подсоединить. – Папа Макса пояснил маме Дэна и её младшенькому:

– Мука и масло подаются непрерывно. Да, давно это было.

– А почему такую профессию выбрали? – спросила мама Дэна.

– Я в детстве любил булочки. Ходил в булочные.

– И я ходила, – взвизгнула мама Кристины, так что младшенький чуть не опрокинул стакан от испуга. – Я тоже булки обожала. Я в детстве худющая была. И булками каждый божий день наедалась, – мама Кристины всплёскивала руками, пугая младшенького ещё больше: – Ах, какие были булочки с изюмом по девять копеек, сладкие, вкусные, если изюминка попадалось – желание надо было загадать, а если две изюминки, то желание по-любому сбывалось.

– Ещё рижский за двенадцать копеек вкусный батон был, – вторил папа Макса. – Эх, был. Сейчас нет такого.

– Помню ещё: плюшка московская появилась. Двадцать четыре копейки. Я такую дорогую не брала. Двенадцать копеек слойка свердловская, если булок с изюмом не привозили.

– А я булочки простые брал по три копейки, и рогалики по пять. И ещё… я однажды украл рогалик.

– И вас не поймала охрана? – спросил младшенький. Он как раз перестал прятаться под столом от мамы Кристины, как раз вылез и опять стал пить свою водичку.

– Нет. Тогда и охраны не было. Мда… Прошёл мимо кассы, очередь была в кассу перед обедом, я мелкий, как ты сейчас – меня никто и не заметил.

– Рогалики слоились, но не сладкие. Я смотрю: вы всё несладкое брали? – улыбалась папе Макса мама Кристины.

– Да. Просто хлеб. Батоны: подмосковный по шестнадцать или по восемнадцать, забыл уже, по двадцать пять нарезной, по двадцать шесть подовый.

Мама Дэна сначала сидела и скучала, но услышав про пшеничные батоны, сказала вдруг:

– Ещё по двадцать две копейки длинные батоны, столичные. А потом французские багеты появились. Представляешь, сынок: ни пакетов, ни нарезанных ломтей. На деревянных лотках лежит хлеб, ложечкой трогаешь: мягкий-не мягкий, и – берёшь.

– И на кассе пакетов не было? – удивился мальчик

– Без всяких пакетов. Пакеты с собой носили. Дома стирали, на прищепки причепукивали, пакеты сушились. Вот эта такая радость была, когда багеты появились.

– И никаких отрубей, – поморщилась мама Кристины. – Никто требуху и разные орешки в хлеб не добавлял. Рецептура соблюдалась строго. Я только из муки высшего сорта хлеб покупала.

– Когда эти багеты пошли, я ушёл с завода, – сказал мрачно папа Макса. – Перешёл в автомобильный ремонт. Что поточная линия, что автомобиль – механика, механика и есть, везде кривошипы шатуны, ползуны, рычаги и кормысла.

– Какие коромысла? Как там, на стене? – и младшенький показал на стену, где были нарисованы под потолок три девицы-красавицы: одна с серпом, другая с коромыслом, а третья – с курочкой под мышкой и корзиной яиц. А на заднем плане ещё корова, но корова тоже без коромысла.

Папа Макса улыбнулся:

– Не-ет. Коромысло – деталь машин такая. Железка такая вытачанная и с отверстием. Как коромысло у бабы на плечах колеблется. Давайте, что ли, ещё по пирожному?

Теперь чаёвничали с эклерами.

– Это разве эклер? – брезгливо морщилась мама Кристины, разламывая эклер пополам. – Вот раньше пекли эклеры. Слоны! По двадцать две копейки. Крем не низкоколорийный, не из взбитых сливок и стабилизаторов. Жирный крем, из настоящего масла, классический. Ну, тесто приблизительно такое же. «Картошка», пирожное, тоже повкуснее было, и побольше размером, ещё миндальное и полосочки песочные под глазурью.

– Пирожные хорошо разбирали, лучше чем торты, – сказала мама Дэна. У меня мама в булочной-кондитерской работала продавцом. – «Картошку» всегда народ хватал. А какие были торты! «Ленинградский». «Абрикотин». «Пингвин». «Маска». «Сказка». «Воздушно-клубничный»… Сейчас химия одна.

– Долгоиграющее теперь всё. Э-эх! – мама Кристины всё изучала эклер и даже стала рассматривать его на свет: – Раньше по глазури крошка сыпалась. А теперь? Без фантазии украшают. Без фантазии.

– Это точно. Всего сейчас навалом, а не радует. Невкусное. – поддержала мама Дэна.

– Хочу в то время, – сказал папа Макса.

– И мы хотим, – сказали мама Дэна и мама Кристины.

– И я хочу, – сказал младшенький.

– Ты-то зачем?

– Там охраны не было. И я бы тоже рогалик взял и вынес без денег. Я маленький, меня бы не заметили.

– Рецепты одинаковые, а украшения – от человека зависит. Пусть и по эскизу, и по рецептуре, но всё равно украшения выходили у каждого свои. Я вот здесь на заводе грибочки везде старалась понатыкать. Страсть у меня такая была – грибочки, – мама Кристины ещё долго рассказывала, как считалась самым лучшим декоратором по верхнему коржу, только ей доверяли украсить правительственные торты, как рисовала эскизы и образцы украшения верхнего коржа.

Внимательно прислушивалась к рассказу и хозяйка кафе. Лицо её уже не напоминало пресный лаваш. Оно было похоже на сметанную сдобу. Хозяйка сервировала длинный стол.

– Инга! Ты что ли? – улыбнулась хозяйка маме Кристины.

– Лидусь! А я смотрю: ты – не ты. Сколько лет прошло!

– Это я просто в солярий хожу, вот и не узнают.

Только мама Кристины и буфетчица обнялись и обсудили общих знакомых, коллег по кондитерскому цеху, как вернулся с экскурсии класс. Лидуся надела кокошник и стала в стихах рассказывать детям о булках и пирожных.

Дети сидели, запрокинув головы – ведь булки свешивались на верёвочках с потолка. Муляжи конечно же, но от настоящих не отличить.

– Я понял, – шепнул папа Макса маме Кристины, пока все слушали стихи о хлебе. – Я понял. Вся эта учёба теперь как эти пирожные.

– В смысле?

– Всё без души. Стабилизаторы, эмульгаторы. Не стало у школы души. Тесты эти… Они как добавки, как консерванты.

– Вот, вот! – зашептала мама Кристины. – Именно. Программы эти. Каждый год меняются. Как требуха в хлебе.

– Да, да. Именно. Хлеб ни белый-ни чёрный. Серый хлеб. Серое теперь всё какое-то.

– И учителя тоже, – одними губами простонала мама Кристины.

Мама Дэна одобрительно кивала собеседникам.

Учительница Татьяна Викторовна села за стол с детьми. Она слышала шептание со стороны родительского комитета, прислушивалась, всё хотела понять, о чём шепчутся родители, чувствовала, что о ней, что сплетни какие-то, но слов разобрать не могла.

«Как на хлебозавод их не пустили, так и ополчились против меня. Какое-то тайное общество организовали, – размышляла учительница. – Да когда ж она стихи закончит читать? Ой: ещё теперь петь начала. А эти всё шепчутся – не нашепчутся».

Лидуся перестала петь, начала разливать чай. Дети жевали, запивали, а экскурсовод всё рассказывала и рассказывала своим сыпучим бесконечным голосом, какие сейчас сорта хлеба, и что осталось прежнего, классического со старых времён.

– Ну, приятного аппетита всем. До скорых встреч в булочных, то есть супермаркетах! А я этого молодого человека в расфасовочный цех отведу. К укладчицам сейчас сходим с тобой. И экскурсовод увела младшенького на маленькую экскурсию.

– Ничего себе, – сказала мама Дэна, разморенная уже и кофием, и чаем, и водичкой, и пятым пирожным «орех». – У меня ребёнка забрали, и разрешения не спросили.

– Охранница отлучилась, а из расфасовочного цеха выход сразу сюда в кафе, – шепнула Лидуся и поправила кокошник, беспрерывно сползающий на ухо. Кокошник забирал на себя всё внимание, казалось, что красный кокошник с узорами – это есть Лидусино лицо.

На обратном пути папа Макса глубокомысленно молчал. И в троллейбусе, когда класс выходил, его больно зажало дверями.

– Ну что же вы! – засуетились мама Кристины и мама Дэна, вызволяя папу Макса.

– Извините. Я задумался. Ничего. Всё нормально.

Папа Макса скоро совсем уволился из салона автомашин, он вернулся на хлебозавод. Когда мог, посещал родительские собрания, но на собраниях больше не нервничал – привык.

– Другая жизнь. Раз уж хлеб на привозной опаре готовят, что говорить о школе. Полуфабрикаты. Везде полуфабрикаты.

Папа Макса замечал, что родители невнимательно его слушают, и понимал почему: хлебозавод – это не элитный автомобильный бренд, это не престижно.

Только мама Кристины внимала папе Макса, кивала каждому его слову, и он был ей благодарен:

– И в кондитерке вашей тоже – одни полуфабрикаты, я специально в цех тортов заходил, водички в смесь плюснуть, краситель добавить, размешать и – вперёд.

Был февраль. Дети учились уже в пятом классе. Папа Макса провожал после собрания маму Кристины. Они вместе поскальзывались на гололёде, придерживая друг друга.

– Да, да. Одному ходить по темноте нереально. Сразу перелом, – семенила не отрывая ступней от обледенелого асфальта мама Кристины. А папа Макса, наоборот, старался шагать сильно, размашисто, как можно твёрже соприкоснуться со льдом.

– А я вам о себе расскажу, – сказала мама Кристины. – Я с Лидусей созвонилась, она мне курсы посоветовала по росписи пряников. И я теперь пряники авторские пеку и расписываю, к датам, к праздникам мне заказывают. Рисую на пряниках глазурью супергероев и свинок разных модных, что закажут, в общем. Уже сто сорок пряников продала. Но тоже пряники делаю – долгоиграющие, год – срок хранения.

Долго ещё разговаривали о заводе, хлебе и индивидуальном предпринимательстве.

Макс уже полгода как нарадоваться не мог: папа отстал. Тренировки не запрещает. Можно учиться через пень-колоду как раньше.

– Куда смотрят твои родители? – ругались на Макса учителя.

– Папа смотрит в своё детство, а в моё больше не лезет, – объяснял учителям Макс.

На этом разговор прекращался. Молодые учителя думали, что папа у Макса – не в себе, больше к Максу с возмущениями не приставали и тихо ставили тройки, а учителя со стажем всё понимали: ведь они тоже смотрели в прошлое с радостью, а в сегодняшнем дне чувствовали себя чёрствыми заплесневелыми корками.

2016–2019

* * *

В сборнике использованы иллюстрации Александра Веселова, Маргариты Гарнык и фото автора

Обложка: рисунки Маргариты Гарнык, фон и шрифт https://www.canva.com/

Примечания

1

В советское время у пионеров были юморные присказки и поговорки на тему коммунизма и социализма. Например такие: «Дай» – «Дай будет при коммунизме, а теперь продай», «Господи!» – «Не Господи, а Советская власть!»

Вернуться