Название книги:

Вальхен

Автор:
Ольга Громова
Вальхен

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Наташа. Из дневника

18 июля

Уже почти две недели каждый день ходим в степь рыть окопы и строить оборонительные сооружения. Кто подальше работает, остаётся ночевать прямо там, но наш край ближе к городу, и я стараюсь домой приходить. Хоть помыться и поспать на удобной кровати. Ухожу в степь на рассвете, прихожу затемно. Жара, пыль, руки болят, лицо и спина аж горят. Сегодня Маша Топалу упала в обморок. Забыла платок повязать и работала с непокрытой головой. С её-то чёрными волосами. В степи гораздо жарче, чем у моря. И воды мало. Попить берём с собой, а полить на голову или умыться лишний раз – нельзя, столько воды там нет. Сплю по ночам с кошмарами. Если сплю. Но иногда кажется: сейчас только дойти бы до кровати, упадёшь и уснёшь, – а на самом деле падаешь в кровать и уснуть не можешь. Мама говорит – это бессонница от чрезмерной усталости.

Она теперь работает в госпитале. Ванюшку не с кем оставить, мама его с собой берёт. Он весёлый, общительный. В подсобке не сидит, всё норовит в палаты уйти. Его и бойцы любят, и даже в командирские палаты охотно пускают. Только я боюсь: насмотрится он там всякого ужаса. Что с ним потом будет? А мама говорит: ничего страшного. Он пока мало понимает – почему у раненых что-то забинтовано или ноги-руки нету. Думает, что это само собой, потому что люди разные. Мама говорит, что для малышей лет двух-трёх это нормальное восприятие мира. А я и сама боюсь, и считаю, что так можно ребёнку психику испортить.

Нет, если у меня когда-нибудь будут свои дети, ни за что им не стану показывать раненых, увечных. Вчера я это вслух сказала, а мама со мной не согласилась. Говорит: Ванюшка подрастёт, и этот опыт воспитает в нём умение сострадать. А всё же я с ней не согласна. Зачем обязательно показывать человеку плохие стороны жизни? Может, счастливое детство – это как раз когда человек не знает ни горя, ни бед, ни своих, ни чужих?

На фронте появилось Смоленское направление. Скверная новость.

25 июля

Из вечерней сводки:

25 июля утром в районах, прилегающих к Москве, появилось 6 немецких самолётов, из коих 5 было уничтожено нашими истребителями. В ночь с 23 на 24 июля, по уточнённым данным, при налёте немецкой авиации на Москву сбито 5 немецких самолётов.

Что??! Они уже бомбят МОСКВУ?! Это что же делается? Господи, кошмар какой!

15 августа

Приказ о мобилизации военнообязанных 1895–1904 г. р. и призывников 1922–1923 г. р., проживающих на терр. Крымской АССР. Это значит, что и папа подлежит призыву! Он же 1900 года. Хотя нет, его не должны призвать – у него зрение плохое. Это что же, у нас здесь всё так плохо, что надо забирать людей старше 40 лет?

18 августа

Немцы заняли Смоленск, они уже в четырёхстах километрах от Москвы. Вчера папа обсуждал новости с товарищем, с которым они уже давно на почве шахмат сдружились[26], а мама на него шикала, чтобы не говорил так громко. Когда он совсем разошёлся, мама захлопнула окно, чтобы не было слышно во дворе. А папа говорил примерно так: «Вот результаты нашего словоблудия, нашей шапкозакидательской пропаганды и так называемого патриотизма. Вбивали всем в головы, что броня крепка… и врагу никогда…[27] А на деле? Воевать не умеем?! Скоро и нам придётся в темпе перебираться на восток. Если успеем. Мальчишек призывают! Школьников! А меня не берут, говорят: куда со зрением минус четыре. Ну скажи, Сергеич, я что, в очках хуже воевать стану? Или коней лечить не смогу? Очки бьются, да! Ну так я очков могу сейчас назаказывать, чтобы на всю войну хватило».

Мама сердится и ругает папу, что он «договорится до Колымы»[28]. Я тоже опасаюсь. Они с Петром Сергеичем как соберутся, так того и гляди что-нибудь не то скажут. Будто не знают, что тоже под борьбу с вредителями попасть могут. Как мальчишки, ей-богу.

У нас здесь всё в порядке, только настроение у меня, как и у большинства, очень подавленное. Все ждут неизвестно чего, но точно плохого – то ли эвакуации, то ли уже фашистов. И новости по радио – одна другой хуже. С продуктами полное безобразие. Дикие очереди, люди стоят часами, а в очередях то склоки, то драки, то обмороки на жаре. Работающим вообще никак не купить ничего – к вечеру нигде ничего нет. Чёрный рынок процветает. Деньги уже совсем брать не хотят – только вещи. Похоже, что нередко продают продукты, утащенные из магазинов. А милиция будто и не видит. С другой стороны, понятно же… людям надо выживать. На окопах за июль заплатили часть зарплаты деньгами, а часть – продуктами. Говорят, на той неделе дадут за первую половину августа тоже так. Это хорошо бы. Окопные работы закончатся, буду думать, куда пойду работать.

23 августа

Пётр Сергеич принёс сегодняшнюю газету «Красная звезда». В ней большая статья «Двухмесячные итоги войны». [В дневник вклеены вырезки из газеты с фрагментами статьи.]

Немецкая пропаганда называет такие фантастические цифры наших потерь: 14 000 танков, 14 000 орудий, 11 000 самолётов, 5 миллионов солдат, из них более миллиона пленных. Это такая глупая брехня, в которую, разумеется, ни один человек, имеющий голову на плечах, не поверит. Назначение этой брехни весьма определённое: скрыть огромные потери немецких войск, замазать крах хвастливых планов о молниеносном уничтожении Красной Армии, любыми средствами обмануть немецкий народ и ввести в заблуждение мировое общественное мнение.

На самом деле мы имели за истекший период следующие потери.

В ожесточённых и непрерывных двухмесячных боях Красная Армия потеряла убитыми 150 тыс., ранеными 440 тыс., пропавшими без вести 110 тыс. человек, а всего 700 тысяч человек, 5500 танков, 7500 орудий, 4500 самолётов.

Героически сражаясь против коварного и жестокого врага, Красная Армия развеяла легенду о непобедимости германских войск и опрокинула все расчёты германского командования.

Таким образом, два месяца военных действий между фашистской Германией и Советским Союзом показали:

1. что гитлеровский план покончить с Красной Армией в 5–6 недель провалился. Теперь уже очевидно, что преступная война, начатая кровавым фашизмом, будет длительной, а огромные потери германской армии приближают гибель гитлеризма;

2. что потеря нами ряда областей и городов является серьёзной, но не имеющей решающего значения для дальнейшей борьбы с противником до полного его разгрома;

3. что в то время, когда людские резервы Германии иссякают, её международное положение изо дня в день ухудшается, силы Красной Армии неуклонно возрастают, а Советский Союз приобретает новых могущественных союзников и друзей.

Папа говорит, что и то и другое – враньё, что нужно уметь читать между строк и анализировать информацию. Наверное, он прав и каждая сторона хочет лучше выглядеть, чтобы поддерживать моральный дух своего народа. Но всё-таки мне очень трудно не верить тому, что пишут наши газеты. Мы привыкли, что в Советской стране не обманывают трудящихся. Разве не так? А с другой стороны, если посмотреть на карту и увидеть оставленные нашими войсками города… это ужас какой-то. Как же «силы Красной Армии возрастают», если она всё время отступает?! Чему верить?

Если предположить, что врут и немецкие сводки, и наши, как папа говорит, то получается, что правда где-то посередине. Выходит, пару миллионов человек мы уже потеряли?! За два месяца? Что же нас ждёт? Когда наша армия хотя бы остановится и перестанет бежать? Господи, страшно как.

 

24 августа

На фронте дела неважные: немцы взяли Николаев, Кривой Рог, Первомайск и Кировоград. Сегодня в центральных газетах опубликовано обращение к жителям Ленинграда с призывом всем встать на защиту города. Неужели сдадут и Ленинград?

Говорят, учебный год начнётся у нас как обычно. Во всяком случае, в школе висит объявление о наборе в 1 класс. В городе довольно много детей, хотя была эвакуация. Кто-то не смог уехать по семейным причинам, чьи-то организации не эвакуировали, и они работают, а родители не захотели отправлять детей одних. (Например, трикотажная фабрика перешла на выпуск военного обмундирования.) Для тех, кто не эвакуировался, и для беженцев висит список документов для зачисления в школу. Вроде всё как раньше.

Нужно только понять, сможем ли мы платить за 10 класс. Ведь никто не отменял плату за обучение. Надо уточнить в школе, а потом спрошу родителей.

28 августа

Я уже несколько дней в ужасе от новости, которую узнала недавно. Даже в дневник не смогла сразу написать. На днях мне дали выходной, только потому, что растянула связки на руке. Я пошла в слободку к Ольге Цорн – узнать, кто где из наших. Надеялась повидать ещё и Сашку Файлерта, а то с этими окопами ни о ком ничего не знаю. А там… нет никого из них. Пустые дома стоят, двери хлопают, собаки беспризорные бродят. Соседи говорят: всех немцев в 24 часа вывезли. Неизвестно куда. Якобы в эвакуацию, но что за выборочная эвакуация – непонятно. По городу ходят слухи, что по всему Крыму чуть не 50 тысяч немцев выселили. Я не знаю, сколько их в других районах, а у нас-то их много. Особенно в сельском хозяйстве. И в городе тоже. В нашем классе семь человек было. И никаких известий, куда вывезли. Почему так срочно?

Сегодня спросила дядю Серёжу, который в милиции служит. А он говорит: «Меньше знаешь – крепче спишь. Эвакуировали их, а куда – не приказано сообщать по стратегическим соображениям». Спрашиваю, как же им писать-то теперь, куда? А он мне: «И не думай даже. И вообще, чем меньше ты про это будешь спрашивать, тем лучше будет тебе и семье».

Я, конечно, понимаю, что на нас напала Германия… но наши-то немцы тут при чём? Они здесь 150 лет живут. Им тот Гитлер низачем не сдался. Как-то мне плохо от этих новостей, даже больше, чем от войны. Свои же… не враги.

18 сентября

Всё-таки я не учусь. Мама работает одна, папа уже больше двух недель как на фронте… куда тут ещё платить за обучение. Мне, конечно, очень жаль, что многие пошли в школу, а я нет. И ведь всего один год остался. Но я сама предложила. Я же вижу, как мама выматывается на работе, да и Ванька ещё маленький – тоже забот требует. Лучше уж буду работать. А когда война закончится, вот тогда и пойду доучиваться.

Долго думала, что я могу делать, где работать. Тётя Лида предложила идти на трикотажную фабрику. Но я ведь ничего не умею. Я боялась, а тётя Лида говорит: за спрос денег не берут. Сходи – узнай. Ну я набралась храбрости и пошла в отдел кадров. Там строгий такой дядечка, пожилой, с усами, как у Будённого[29], долго меня расспрашивал, кто я, откуда, чем занималась, почему хочу работать. И предложил идти ученицей учётчицы. Принимать готовую продукцию, считать выработку сотрудников. Сказал: месяц в ученицах похожу, а там можно на свой участок встать. Самостоятельно то есть. Уже прошла половина месяца.

Конечно, работа несложная, но напряжённая, и нужно быть очень внимательной. А я на днях чуть не записала выработку не той бригаде – клеточки в ведомости перепутала. Рабочие заметили и ругались очень. Рабочие у нас тоже в основном женщины или пожилые мужчины, кто на фронт не может идти. Мальчишки ещё есть из ФЗУ. Иные – совсем маленькие, семи классов не закончили. А наставница моя – Катерина – этим тёткам сердитым и говорит: «Вам не совестно так ругаться? Девчонка могла бы и не работать, закон позволяет. Бегала бы себе в школу. А она работать пришла, для фронта. Вы небось когда учились, тоже не одну деталь запороли. Научится. И будет не хуже других». И мне: «А ты не робей, девочка. Много их тут горластых, да ты не думай – не злые они. Просто уставшие уже все». А они и правда не злые. И правда – уставшие очень. Смены длинные, по 10 часов. Переналадка станков на новую, военную продукцию идёт туго, а план уже требуют полный. А станки старые. Пока один наладят – на другом что-то полетело.

Я думала, это нетрудная работа. Принимай себе готовые изделия, учитывай, ведомость заполняй… Но за полную смену очень устаю, даже если она дневная. А когда сама стану работать, без наставницы, придётся же и в ночные смены выходить. Как буду справляться? Сейчас бывает, по ночам снится какая-то причудливая продукция, какая-то очередь и что я пишу, пишу бесконечно длинную ведомость, а продукция не кончается. Когда-то так виноград снился, когда от школы ездили в совхоз на уборку урожая. Весь день гроздья срезаешь, а потом глаза закроешь – всё его видишь. А теперь вот – то носки солдатские тысячами, то шарфы серые или ещё что-то такое.

Немцы замкнули кольцо вокруг Ленинграда, и наши уже 10 дней не могут его прорвать.

28 сентября

Весь сентябрь воздушные тревоги объявляются чуть не каждый день, но город почти не бомбят, в основном самолёты пролетают в сторону Севастополя или в сторону моря.

Но сегодня ночью тревога была с 2:00 до 6:00. Бомбили аэродром и ж. д. – пассажирскую и товарную станции. 8–10 заходов самолётов, по нескольку штук сразу. Звук их моторов страшный – на одной ноте и выматывающий душу. Ночью почти не спали, и я потом на работе еле-еле день выдержала. Катерина за мной чуть не каждый шаг проверяла: видела, что у меня глаза закрываются. А потом после смены сказала, что сама-то с полуночи до утра вообще дежурила на крыше фабрики на случай, если зажигательные бомбы бросать будут. Железные у нас женщины. Буду ли я когда-нибудь такой же сильной? Пока я на их фоне чувствую себя маменькиной дочкой: то мне трудно, то я устала. Стыдно. Уже 17 лет через неделю.

В газетах указ. С 1 октября карточки на хлеб, сахар и кондитерку вводятся во всех городах и рабочих посёлках Крымской АССР, в некоторых областях Центральной России и даже в Казахстане. Наверное, это, с одной стороны, неплохо: хоть что-то можно будет получать без боёв и очередей. С другой стороны, это означает, что положение с продуктами аховое и никто не ждёт улучшения и, видимо, война будет долгой. Но с остальным всё равно беда. Хорошо хоть, я обедаю в фабричной столовой по талонам. А маму в госпитале кормят. И Ванюшке перепадает.

Всё время вспоминаю Сашку Файлерта. Ну то есть и Олю Цорн, и других немцев, конечно, тоже, но больше Сашку. Уже месяц как их всех вывезли. Где он? Что с ними со всеми? И не спросишь никого. Да и кто знает? Вот когда я поняла, насколько мне Сашки не хватает.

В глубине души живёт ощущение какого-то предательства… не знаю точно – чьего, по отношению к своим советским гражданам. Это возникло после выселения наших немцев, а теперь кажется, что ко всем нам относится. Война затягивается, и уже везде тихонько говорят, что быстрой победы не будет. А как же столько лет нас убеждали, что мы отразим любое нападение, что Красная Армия – самая лучшая? Первые месяцы об этом было некогда думать: паника, окопы, новая работа на фабрике. А теперь я всё больше ловлю себя на этой мысли о предательстве. Ломает нас война.

Валя

Конец октября 1941

Тихий город

Возле домов лётного городка, где жили семьи военных лётчиков и аэродромных техников, стояли несколько крытых грузовиков, а красноармейцы, оцепив квартал, не пускали туда посторонних. Валя обещала вечером зайти к Маринке – вместе готовиться к контрольной по математике – и теперь не понимала, что происходит, почему нельзя пройти.

– Иди, иди, девочка, – сказал ей немолодой боец. – Сейчас не время. Увидишь свою подружку позже.

На следующее утро Валя вышла из дома пораньше – сделать крюк по дороге в школу и зайти за Маринкой. Надо же спросить, что это вчера было. Странная тишина стояла и в городе, и в степи, откуда до этого много дней доносилась глухая канонада и гул самолётов. Дверь подъезда двухэтажного дома, где жила Марина, хлопала на ветру и почему-то никак не могла закрыться до конца. Во дворе валялись обрывки бумаги и коробок, лопнувший багажный ремень… Валя взбежала по лестнице и позвонила в дверь квартиры. Тишина. Ещё звонок. Тишина. И вдруг Валя поняла, что дом пуст. Никто не выходит из квартир, не слышно голосов, не пахнет готовящейся едой… Что это? Куда все делись? Аккуратно сложенный листочек валялся на коврике у двери. Валя подняла. Похоже, записка. Видимо, была вставлена в щель у косяка, но выскользнула. Девочка поколебалась, открывать ли чужую записку. Но вдруг что-то важное? «Вале Титовой». Ей. Красивый Маринин почерк, но буквы спешат и натыкаются друг на друга.

Валюха! Мы срочно уезжаем. Говорят папу куда-то переводят! Не знаем куда и на сколько. Может, на совсем, а может, на время. Напишу тебе, как буду знать. Не забывай меня!

Марина

Так и путает слитно-раздельно, машинально отметила Валя. Вон «насовсем» неправильно написала и запятые потеряла.

Ну что ж, придётся ждать письма. Маринин папа – лётчик, в стране идёт война. Неудивительно, что переводят. Только почему вчера военное оцепление у домов стояло? Не военный же объект – просто семьи… И отчего такая спешка? Ну улетели летчики… А почему семьи тоже переводят, и так срочно? Жаль, что лучшей подружки теперь не будет рядом. Интересно, Тамара Георгиевна знает? Размышляя, надо ли найти до уроков классную руководительницу или ей сообщили вчера Маринины родители, Валя шла к школе.

На площади возле райкома партии[30] озабоченные люди таскали в крытый грузовик опечатанные полосками бумаги коробки. За оградой на газоне что-то горело в железной бочке, и от порывов ветра густо летали над площадью пепел и куски недогоревших бумаг. Эта серая метель, запах дыма, тишина в степи и негромкая, но какая-то заполошная суета здесь, на площади, вызывали тревогу и холодный гнетущий страх.

В школе учителя, тоже встревоженные и напряжённые, встречали ребят в вестибюле.

– Сегодня уроков не будет, – сказала Тамара Георгиевна. – Идите-ка вы по домам. Да не болтайтесь по улицам – сразу домой! Как только станет что-то ясно, мы всех известим.

– Немцы близко? – спросила девушка постарше.

– Катя, откуда мы знаем… пока ничего не сообщали, – устало ответила учительница. – Вон какие бои шли на перешейке. Какая канонада гремела. А теперь – тихо. То ли немцев отогнали, то ли наши отступили. Выясним.

«…Ну да, – подумала Валя. – Отогнали, как же… С чего тогда райком уезжает, да ещё бумаги жжёт?»

Она кивнула классной и помчалась домой – предупредить своих. Небось Мишкино училище тоже отпустили. Надо, чтобы мама не велела Мишке на улицу уходить.

* * *

Город сдали. Без боя. Никто ничего официально не объявлял, но к середине дня все уже знали, что авиачасть, стоявшая на окраине в степи, снялась этой ночью и покинула аэродром. Семьи командного состава спешно эвакуировали, райкомовских – тоже. На двери горсовета[31] – замок.

 

Странная давящая тишина наступила в городе. Казалось, люди даже говорить стали тише. Закрытые магазины, запертые двери горсовета, райкома партии и военкомата, дым от костров и запах остывшего бумажного пепла, который ветер разносил по улицам… Что-то увозят из разных мест крытые грузовики. Звук их моторов, кажется, единственное, что нарушает эту зловещую тишь. Валя никак не могла сообразить, что ещё так необычно вокруг. Перебегая улицу, чтобы выбросить мусор, она запнулась о трамвайный рельс. И вдруг поняла. Вот что не так! Не видно трамваев! Девочка перевела взгляд на павильон трамвайной остановки: людей там не было. Казалось, горожане и не ждут транспорта – редкие прохожие идут по улицам торопливо и молча.

Столб чёрного дыма, поднявшийся на окраине, заставил Валю замереть, а потом помчаться туда. Она только успела крикнуть брату, что пожар возле маминой работы.

Горело зернохранилище, куда всё лето свозили урожай из окрестных колхозов. Пока Валя с Мишей добежали до места пожара, там добровольцы уже тушили огонь: передавали по цепочке вёдра с водой, разматывали шланги, откручивали тугой пожарный кран… Крики, чьи-то команды, гул и треск огня, топот по мощённому булыжником двору… Брат с сестрой не сговариваясь встали в цепочку передающих вёдра. Густой дым щипал глаза, и чем больше заливали огонь, тем плотнее становилась эта едкая пелена. Валя не понимала, сколько времени они уже провели среди гари и дыма – то ли много часов, то ли десять минут, – ей казалось, что руки и плечи сейчас отвалятся от тяжести вёдер и скорости, с которой их передавали. Одно ведро вырвалось у неё из рук, залило юбку, ноги, со звоном покатилось по булыжнику…

– Так, а вы что тут делаете? – Суровый седой мужчина подбежал к Вале и Мише. – Кто позволил вам сюда лезть?! Это взрослое дело! А ну домой!

– Здрасьте, Пётр Сергеич, – задыхаясь, проговорил Мишка. – Как все, вот…

Только сейчас Валя сообразила, что этот чумазый немолодой человек в закопчённой рубахе, которого она не сразу узнала, – начальник печатного цеха из папиной типографии. Он бывал у них дома до войны – заходил к отцу.

Пётр Сергеевич вытащил ребят из цепочки.

– Хотите, чтобы мать с ума сходила? Она знает, где вы?

– Мама на работе. Мы сначала испугались, что у них горит, в санатории.

– Марш тогда к матери!

– Мы тоже помогаем, Пётр Сергеич! Валька пусть уходит, а я сильный, я останусь. – Мишка упрямо смотрел на мужчину.

– Не спорь! Забирай сестру и марш к матери! И чтоб ни ногой сюда!

* * *

– Где я вам возьму пассажирский состав?! – надорванным голосом кричал начальник станции пожилому доктору Василиади. – Нет у меня составов! Завод уехал, трикотажная фабрика уехала, райком уехал… Военный санаторий эвакуировали вчера. Вон товарняк с платформами остался! И то его вот-вот заберут. Надо вам товарняк?

Детский туберкулёзный санаторий нужно было спешно эвакуировать. Анна Николаевна, посланная на очередные переговоры вместе с главным врачом, исчерпала уже, кажется, все аргументы и варианты.

– А куда вернётся состав, который фабрику увозил?

– Издеваетесь?! Кто его вернёт? Бригада, по-вашему, – самоубийцы? Город сдан. Что на перешейке – вообще неизвестно, может, там уже и дороги никакой нет.

– Вы коммунист или нет? Вы понимаете, что это больные дети? Их спасать надо!

– При чём тут коммунист – не коммунист? Мой партбилет вагоны вам, что ли, достанет?! Машинами надо вывозить, к Тамани, если там путь ещё свободен.

После часа попыток найти состав Анна Николаевна махнула рукой и предложила вернуться в город искать другой транспорт.

Для ходячих больных нашлись автобусы. Их отдал начальник городской автоколонны.

– Ничего, люди по городу и пешком походят. А если будет свободна дорога – глядишь, вернутся водители.

Оставалось решить вопрос с лежачими. Анна Николаевна вместе с доктором пошла в типографию, где до ухода на фронт работал главным инженером её муж, и строго велела единственному нашедшемуся работнику открыть гараж. Там и правда стояли два крытых грузовика, но бензина почти не было.

– А вы думаете, чего они тут стоят? Того и стоят, что ехать не на чем, – бубнил седой угрюмый дядька, то ли сторож, то ли завхоз.

– А водители где?

– Дома, наверное, где им быть. Они ж у нас возраста-то непризывного. Петровичу вон семьдесят скоро.

Анна Николаевна бросилась разыскивать водителей.

– Водить умеете? Поехали на заправку, – скомандовал главный врач сторожу. – До заправки дотянем?

– Да как же… Кто ж нам бензин-то отпустит? Ведь нету начальства…

– Под мою ответственность, – жёстко сказал врач. – Вы же понимаете, что нужно срочно?

– Не знаю, не знаю… – пыхтел сторож, забираясь в машину. – А только я далеко не поеду – я плохой шофёр, прав не имею.

– До заправки доедете! – повысил голос доктор. – А потом решим.

Когда Анна Николаевна примчалась с двумя водителями, машины уже были заправлены, а доктор Василиади писал поникшему то-ли-сторожу-то-ли-завхозу бумагу, что он своей властью конфисковал в интересах больных детей два грузовика. «С водителями», – подумав, приписал Георгий Дионисович и тщательно вывел внизу: «Главный врач детского туберкулёзного санатория Г. Д. Василиади. 28 октября 1941 г.»

* * *

В машинах уехали только больные дети и сопровождающие медики. Старший воспитатель Анна Николаевна осталась в городе и после отъезда последних пациентов собиралась домой. Да и куда бы она поехала без Миши и Вали? Машин для других сотрудников и членов их семей не было. Занятая с утра поисками транспорта, погрузкой лежачих детей и отправкой автобусов, женщина не сразу поняла, что это за дым стелется по улицам. А когда поняла, ахнула, бросилась к зернохранилищу, и чуть ли не первым, кого увидела, был её собственный сын, разговаривающий с коллегой её мужа – Петром Сергеевичем. Рядом стояла, уронив руки, мокрая и совершенно вымотанная Валя с покрасневшими от дыма глазами и растрёпанной косой.

– Господи, что случилось? Пётр Сергеевич, что это? Ой, простите, не поздоровалась.

– Ну да, это сейчас главная проблема, не поздоровалась, – чуть улыбнулся тот. – Вот, ваших отловил. Встали в цепочку со взрослыми, я их домой гоню – не идут. Хоть вы их заберите. Нечего им тут делать.

– Пётр Сергеич, откуда пожар, ведь вроде бы никто не работал там?

– Откуда-откуда… По приказу подожгли. Чтоб им пусто было.

– Как по приказу?! По какому?

– Есть такой приказ: что нельзя вывезти, то уничтожить, чтобы врагу не досталось. Подожгли и ушли… Лучше б людям раздали… – Мужчина явно проглотил готовое сорваться с языка ругательство. – Сами драпают, а людям – что? Даже этого не оставляют… Николавна, забирайте детей и – домой! Я помогать побегу.

– Спасибо, Пётр Сергеевич!

Анна Николаевна взяла за руку Валю, строго взглянула на сына, и тот понуро пошёл за ней. Они шли очень медленно, приноравливаясь к Валиному усталому шагу в мокрых туфлях.

Стоило отойти от зернохранилища и войти в город, как опять стала слышна эта нехорошая тишина. Теперь она особенно резко контрастировала с шумом и суетой пожарища. Дома мать сразу отправила Валю в душ, а Мише велела помыться во дворе и вышла за ним с ведром тёплой воды.

За столом – то ли за поздним обедом, то ли за ранним ужином – Анна Николаевна рассказывала детям, как добывали транспорт для больных детей, как уехал с ними доктор Василиади, о том, что детский санаторий РККА[32] эвакуировали вчера поездом, а о другом – с больными туберкулёзом детьми, часть из которых лежачие, – вроде и забыли.

Миша, в свою очередь, говорил, что училище закрыто и непонятно, будут ли дальше занятия, что он слушал дневную сводку по радио и там сообщают о чём угодно, только не об их городе. Будто и нет такого направления на фронте. И вообще из сводки трудно что-то понять: «оборонительные бои на таких-то направлениях, затяжные бои с целью измотать противника – на таких-то», а в целом понятно, что везде отступают, и понятно, что ничего не понятно. Валя молча слушала, не в силах уже ни на что реагировать, ей всё ещё мерещился багровый огонь и едкий запах горящего зерна.

* * *

Тишина взорвалась к вечеру.

Валя с матерью выскочили из дома, услышав звон разбитого стекла. В осенних сумерках они разглядели, что в витрине магазина напротив зияет большущая дыра. Четверо подростков деловито вынимали осколки стекла из витрины, расширяя проход.

– Вы что же это делаете?! – воскликнула Анна Николаевна.

– А что, надо, чтобы это всё немцам досталось? – огрызнулся парень лет шестнадцати. – Сдали нас. И дела никому нет, что с нами будет. А завмагша удрала с райкомовской машиной, я видел. Скоро здесь немцы будут. Они, что ли, нас кормить станут?

– Ань, это везде так. – Валя и мать обернулись к подошедшей соседке. – Я из центра только что. Кто посмелее – начали, а теперь все тащат из магазинов всё что могут. Ломятся в склады и в магазины, бьют стёкла, даже ломают мебель, хотя вот уж непонятно – зачем. Но ведь и правда, люди же не знают, что нас ждёт. Сейчас любое добро может оказаться спасением. Я вот думаю: крупы надо бы запасти, пока народ не набежал, соли, спичек, мыла.

– Что ж теперь – и нам тащить?! Семья фронтовика, уважаемого инженера, будет мародёрствовать?

– Ань, ну ведь дети у тебя, – тихо сказала соседка.

– То-то и оно, что дети. Про них и думаю. Если увидят, что раз война, то всё позволено… что с ними потом-то будет? Люди должны как-то людьми оставаться.

– Ань, не страшно тебе вот так… принципиально? Выживать же надо.

– Как не страшно? Страшно, Маша, страшно. Только ведь Фёдор на фронте, я теперь им и за мать, и за отца должна быть. Это на тебя не смотрят дети, ты сама себе хозяйка.

– Ну спасибо, что напомнила, – мрачно усмехнулась соседка и, не простившись, пошла к магазину.

– Маша, прости, я не хотела тебя задеть! – воскликнула Анна Николаевна. Но соседка только махнула рукой, не оборачиваясь.

Анна Николаевна огорчённо смотрела ей вслед.

– Мам, чего тётя Маша обиделась? – вывела её из задумчивости Валя.

– Я неосторожно ляпнула про детей, больно ей сделала.

– А что – про детей?

– У неё вся семья в тридцать втором в голод погибла[33]. Родители, муж и двое детей. Она и уехала из родных мест сюда, не могла там оставаться. Но по сей день думает, будто она виновата, что выжила.

– Я не знала… – Потрясённая Валя смотрела на мать полными слёз глазами. – Я и не задумывалась никогда… ну одна и одна.

– Вот видишь, а я, не подумав, ляпнула, хоть и знала. Ладно, Валюш, я ещё зайду к ней попозже. Пойдём домой. Надо решать, что делать будем.

На следующее утро Анна Николаевна отправилась в военный госпиталь в надежде что-то узнать об эвакуации и, может быть, помочь коллегам.

Госпиталь готовился срочно эвакуироваться; все, кто что-то узнавал, приносили вести – одну тревожнее другой. Раненых вывозят точно, а для других транспорта, говорят, нету… где наши войска и что будет – неизвестно… канонада из степи уже не слышна.

Пока Анна Николаевна шла утром пешком через полгорода, она видела разбитые витрины, разграбленные магазины и аптеки и мучительно думала: верно ли сделала, что запретила детям участвовать в мародёрстве и сама не пошла? За хлопотами в госпитале женщина отвлеклась от этих мыслей, но по пути домой они вернулись, тревожа её с новой силой. Ведь и правда, впереди непонятно что. Скорее всего – фашисты. Как жить?

Валя тем временем сбегала в школу – надеялась узнать хоть что-то поточнее – и на обратном пути встретила брата.

– Миш, ты куда?

– По делу, – ответил брат тоном, который ясно говорил: больше тебе знать не надо.

– Ми-иш, а это очень срочно? Пойдём домой, а? Я там боюсь одна. Смотри, везде окна бьют, грабят…

– Да нечего у нас брать, это брошенные квартиры грабят.

– Ми-иш, я боюсь.

– Ну пойдём, ладно. Мама вернётся, тогда уйду.

Дома брат с сестрой застали мать, пришедшую раньше обычного. Она поспешно собирала какие-то вещи, паковала их почему-то в узлы, а не в новый чемодан, купленный перед самой войной. Увидев детей, с ходу стала коротко и резко давать им указания, что откуда достать, что подать или упаковать. Миша и Валя, захваченные этой суетой, стали помогать ей, не задавая вопросов.

– Мам, что мы делаем? – решилась наконец спросить Валя.

26На почве шахмат сдружились. В СССР шахматы были невероятно популярны. Создавалось множество клубов и кружков любителей этой игры, проводились соревнования всех уровней, начиная чуть ли не от дворовых. В городах можно было в любом парке, маленьком сквере, во дворе наблюдать, как, устроившись на скамейке, сражались шахматисты-любители, а вокруг стояли болельщики: переживали, комментировали, разбирали партии, играли по очереди и на выбывание.
27Броня крепка… и врагу никогда… Отец Наташи ссылается сразу на две очень известные в СССР песни, которые упоминают и другие герои. «Марш советских танкистов» – песня, написанная в 1938 году (музыка братьев Покрасс, стихи Б. Ласкина). Она начиналась словами «Броня крепка, и танки наши быстры». Вторая – «Марш трактористов» (1937, музыка И. Дунаевского, стихи В. Лебедева-Кумача). В ней были такие слова: «Наша поступь тверда, / И врагу никогда / Не гулять по республикам нашим!» Обе песни часто передавали по радио и обязательно разучивали в школах.
28«Договорится до Колымы». Имеется в виду не сама по себе река Колыма в Якутии и Магаданской области, а в целом Колымский край, в котором, особенно в годы сталинских репрессий, было огромное количество исправительно-трудовых лагерей, куда отправляли осуждённых по политическим статьям. Колымские лагеря славились особой жестокостью, поскольку в тех местах очень суровый климат и особенно тяжёлые условия жизни и труда заключённых. Слово Колыма быстро стало обобщающим применительно к арестам и репрессиям.
29С усами как у Будённого. Семён Михайлович Будённый – советский военачальник, один из первых маршалов Советского Союза. Всю жизнь носил длинные пышные усы, торчащие в стороны. Портреты Будённого были тогда везде, даже в школьных учебниках, и его знал в лицо каждый школьник.
30Райком (горком) партии. Районный (городской) комитет Всесоюзной коммунистической партии большевиков (ВКП(б)), позже переименованной в КПСС, – местный орган управления партийной организацией района (города), который на деле и управлял всей жизнью.
31Горсовет – городской Совет депутатов трудящихся, представительный орган исполнительной власти, в который депутаты, по идее, избирались населением. На самом деле в то время выборы были безальтернативными и горсовет имел в городе меньше власти, чем горком или райком партии.
32РККА – Рабоче-Крестьянская Красная Армия, полное официальное название армии Советского Союза до 1946 года, когда она стала называться Советская Армия.
33Вся семья в тридцать втором в голод погибла. Во время страшного массового голода, охватившего многие районы СССР в 1932–1933 гг. (Украину, многие области Российской Федерации, включая Поволжье, Урал, Северный Кавказ, Черноземье, Западную Сибирь, а также Белоруссию и Казахстан), люди погибали не только семьями, но и целыми сёлами. Число погибших точно неизвестно до сих пор. У разных исследователей цифры сильно различаются и доходят до 7 млн чел.

Издательство:
ИД "КомпасГид"
Поделиться: