Анастасия Графеева
Пределы нормы

Часть 1

СМЕРТИ

Глава 1

Только и помню, что те потрепанные ботинки в метре над землей. Только их и успел разглядеть из-за спин взрослых, тесно набившихся в маленький сарайчик. Потом кто-то грубо потянул меня за капюшон, и вышвырнул на улицу. А висел там Славик, мальчишка из соседнего подъезда. Мы вместе ходили в первый класс.

Славика ненавидели жители всех шестнадцати квартир нашего дома. И я дружить с ним не хотел, но сказать боялся, и он частенько брал меня с собой. Я молча смотрел на огонек сигареты, которую он зажимал между грязными пальцами, на камень пущенный им в стекло соседнего общежития, бежал рядом, когда Славик уносил в кармане ворованную жевачку. И один раз, всего один раз, честное слово, был с ним в этом полусгоревшем сарайчике! Нет, он не предлагал мне разделить с ним его забаву. Он будто и вовсе позабыл про меня. А я сидел, боясь пошевелиться, не отводил глаз, будто даже и не моргал. Не помню, как вышел оттуда, как зашел домой. Долго еще после мне снились кошмары. И даже один раз во сне я увидел на месте той замученной кошки свою сестру Ладу.

Ладе на тот момент исполнилось уже тринадцать, и она была на две головы выше и меня, и Славика, и при случае всегда могла дать отпор. Это понятно. Но в моей голове Славик уже стал огромным кровожадным чудовищем, а Лада в его руках маленьким беззащитным существом. Ведь Славик скоро вырастет, размышлял я, и жалкие зверюшки ему наскучат, и тогда он непременно примется за Ладу. А Ладу я любил. Любил как что-то непонятное и недостижимое. Именно так в моей голове слилось воедино все самое ужасное и самое прекрасное, что я знал об этом мире.

И тогда я понял, что Славика нужно убить. Но только не ножом! Я даже на кухне теперь не мог смотреть на них без содрогания. Решил, что нужно травить. Но все вещества, которые, по моему мнению, могли его убить, выдавали себя жуткими запахами – хлорка, которой мама мыла туалет, уксус, бензин. Как бы я заставил его это выпить? И мне в голову пришла замечательная идея – отравить таблетками. Взял из домашней аптечки пластинку зеленых таблеток. Решил растворить их в лимонаде. Лимонад бы точно выпил. Я спрятал пластинку под матрац, наметив расправу на ближайшее утро. И когда утром все соседи сбежались посмотреть на висельника, я с удивлением отметил, что даже и не подумал о веревке. Кто-то оказался проворнее, кто-то оказался умней.

Подтянувшиеся за своими любопытными женами, мужчины разогнали толпу и сняли тело. Я несказанно обрадовался тому, что больше не надо убивать Славика. Но что теперь творилось в моей голове?! На смену обезглавленным кошкам, растерзанной Ладе, планированию убийства садиста, пришел загадочный убийца. Он нещадно терзал мое воображение.

Слышал, как мама сказала соседке: «С такой мамашей как не повеситься?» Значит, все решили, что самоубийство. Но в том, что Славик не делал этого сам, я был абсолютно уверен. Зачем ему убивать себя, если он с таким удовольствием делал это с другими? А во дворе мальчишки Славика даже не били, брезговали, таким неопрятным и гадким он был. Так, шугнут, загонят его на крышу сарая, а он оттуда кроет матом своих обидчиков. Весь день после случившегося я лишь об этом и думал, и к вечеру окончательно понял: кроме меня некому. Все ненавидели, но только я бы не побрезговал. Потому что я защищал свою Ладу.

Конечно, возникали и сомнения, например, я не умел вязать узла, да и хватило ли бы мне сил поднять Славика? А если Славик сопротивлялся, как я справился с ним? И как вообще все это провернул? Нашлось несколько вариантов: например, я – лунатик и сделал это во сне, потому, кстати, и не помню. Или, может, у меня раздвоение личности и второй Я оказался менее робок, того я, которым я привык себя считать, и он смог вступиться за любимую сестру. Вторая идея привлекала меня больше. Веяло от нее какой-то романтикой, и я пошел за ней.

И я даже придумал, как ее подтвердить. Решил, нужно идти на место преступления. Ведь если это сделал все-таки я, то точно узнаю свой узел, почувствую свой запах, услышу свое дыхание. Я обязательно, что-нибудь вспомню. Идти туда затемно – страшно, днем – нельзя, увидят. Решил, пойду завтра утром, едва забрезжит рассвет.

Трясясь от волнения, смотрел я на сарай из окна спальни. Тихо радовался тому, что мои терзания скоро закончатся, развязка близка, я почти раскрыл преступление. Я даже улыбнулся и потер мокрыми ладошками друг о друга.

Вошла Лада, необычайно взволнованная, раздраженная.

– Чего радуешься, придурок? Скажи спасибо, что я еще маме не рассказала, чем ты в сарае со своим дружком занимался.

Взяла что-то со своего письменного стола и вышла.

Я не шевелился, по-моему, даже не дышал. Казалось, огромная железная рука обхватила меня ниже груди и сжимает, сжимает… Я упал на кровать, лицом в подушку. Я говорил Ладе: да, да, это я зверски убил ту Мурку и всех остальных, про которых Славик только хвастал. Это я растерзал тебя лет через пять и повесил за это соседского мальчишку в сарае. Я садист, убийца, я не заслуживаю твоей любви. Я долго плакал.

Рано утром, еще раньше, чем я запланировал свою вылазку на место преступления, меня разбудили крики. Кричали дома, кричали на улице. Горел тот самый сарай.

Глава 2

Как сильно одна звездочка может изменить жизнь простой русской семьи! Нет, две, по одной на каждое плечо. Папа сразу вырос в маминых глазах, а в своих так чрезмерно. Мы по-прежнему жили в двухкомнатной квартире с сырыми углами, но на обеденном столе уже появились салфетки, и яичницу мама стала раскладывать по тарелкам, а не ставить сковороду на стол. А все потому что, где-то за городом для нас строился большой, красивый дом. С соседями радостью не делились, но родители заранее перестали с ними дружить.

Я ужасно радовался подслушанной новости. Новый дом грезился мне огромным лабиринтом из тысячи комнат, с башенками, потайными ходами, темными чуланчиками и секретными комнатами, вечно закрытые двери которых находятся за шкафами и книжными полками. Главное, думал я, чтобы нашу с Ладой двухъярусную кровать туда перевезли, как же я без своего звездолета и корабля, где же мне прятаться от ночных чудовищ?

Но нашу с Ладой радость омрачило неприятное новшество: нас заметил папа. Как-то в одночасье он увидел, что у него растет сын – оболтус и двоечник, и дочь – подросток в нелепой одежде, с красными волосами. Мне доставалось сразу и на месте: дневник, двойка, подзатыльник. Мама жалела меня втайне от папы, шептала, целуя в макушку: «ты же не виноват». А я за собой никакой вины и не чувствовал. Обнаружил однажды, что спотыкаюсь о слова и приходится повторять их заново. От того иногда путался и выходило что-то несвязное. В школе стали дразнить «заикой». Значит, это так называется. И я нашел отличный выход, стал меньше говорить. Одноклассники сначала смеялись, учителя злились, а потом все привыкли и оставили меня в покое. В этом покое жилось уютно, но за него пришлось платить – двойками в дневнике.

А за Ладу папа спрашивал с мамы. Мама Ладу не защищала, даже наоборот, одобрительно кивала на каждое папино слово.

– Хреновая ты мать, – говорил в итоге отец, и на это мама тоже кивала.

Раньше у нас была только мама и мир вокруг нее пах пирогами и стиральным порошком, а теперь в него грубо и неуклюже вваливался папа. Если раньше, например, он частенько приходил домой пьяный посреди ночи, долго возился с ключом, шел, натыкаясь на мебель в темноте, раздевался, и, стараясь не шуметь, ложился на старый скрипучий диван рядом с мамой, то теперь, мама сама ему отворяла, включала свет, он всё пинал и швырял, матерясь, отвергал мамину помощь, и прямо в одежде заваливался спать. Теперь он все время демонстрировал свое недовольство нами, говорил, что мы должны соответствовать, должны ценить, что-то там еще должны…

Примерно через год, может полтора мы переехали в новый дом. Серый, квадратный он стоял посреди большого пустого двора, на котором кучами лежали доски и кирпичи. И сколько я не искал, не находил в нем никаких потайных ходов и комнат. Висела огромная люстра с тысячей лампочек, широкая лестница на второй этаж, большой овальный стол, большая часть которого оставалась пуста, когда мы садились обедать вчетвером.

Теперь у нас часто бывали гости. Папа водил по дому экскурсии для своих новых и с особым удовольствием для старых друзей. Показывал бильярдную, кабинет, тренажерный зал в подвале. На что Лада лишь картинно закатывала глаза и старалась незаметно улизнуть из дома. Я в такие вечера не выходил из своей комнаты. А вот маме приходилось сложнее всего – в ее обязанности входило им улыбаться.

Да, теперь все было по-другому. Когда мы жили в маленькой квартире и питались в основном картошкой, папа был просто папой, а здесь он стал хозяином, почти что богом. И стены там были увешены нашими с Ладой детскими фотографиями и родительскими свадебными, а в спальне с потолка до пола обклеены постерами Ладиных любимых певцов, в серванте на полках стояли китайские сувениры, мои школьные поделки из пластилина и цветной бумаги. А здесь повсюду висели картины, стояли статуэтки, тяжелые пепельницы и изящные фонтанчики. Мама ухаживала за ними, аккуратно протирала, и осторожно ставила на место.

Мама часто приходила ко мне перед сном. Сидела на стуле у кровати, пока я не усну. Для сказок я был уже большой, а петь мама не любила. Мы говорили о школе, потом она гладила меня по голове «ну спи». Она сказала как-то Ладе, что я кричу во сне, а то, что боюсь засыпать один в новой комнате, наверное, просто угадала. Эта большая кровать никак не хотела превращаться в космический корабль. Она стояла посреди комнаты незащищенная, я никак не мог зависеть ее одеялами со всех сторон, как я делал это на нижнем ярусе нашей с Ладой кровати. И коты беспрепятственно прыгали ко мне на одеяло, а Славик сидел рядом и всё курил свою ворованную сигарету.

Как мама уходила, я уже не слышал. Но знал, что уходила она засыпать одна. Папа поздно возвращался. Стыдно по ночам на прежней квартире было слушать, как ритмично скрипел наш ветхий диванчик под слипшимися родительскими телами. Зато новый дом был большой, и матрацы в нем мягкие, и стены толстые, и всё двери, двери, двери и ничего не слышно… Да и родителей вместе теперь мы видели лишь у телевизора и за обеденным столом.

Учились мы с Ладой в той же школе, только теперь добирались до нее на автобусе. Туда мы ехали вместе, а возвращался я один, Лада оставалась с Вовкой. А по воскресениям он сам приезжал к нам, ждал ее у ворот, и они надолго уходили гулять.

Вовка носил футболки с черепами, и на пальце у него красовалось массивное кольцо с черепом, а на шее шнурок с большим гладким клыком. В школе его за это ругали, а Лада ужасно гордилась. Она показывала подружкам снимки на телефоне, где он фотографировал себя на крышах высотных зданий, свою ногу в тяжелом ботинке над маленьким городом, лежащим где-то внизу. А еще я видел фото, на котором они с Ладой сидели на краю крыши какого-то заброшенного завода, свесив ноги вниз. Я видел его мельком, выглядывая из-за спины Ладиной подружки, но этого оказалось достаточно, чтобы я помнил его еще очень долго.

В старом дворе Вовка все хотел угостить меня сигаретой. А я думал: «Зачем сигареты? Лучше бы конфетку принес». Но однажды взял, потом она долго лежала в кармане штанов, я крошил ее пальцами, не вынимая руки из кармана. Решил сделать ему приятно, и в следующий раз сам попросил у него сигарету. Он дал. А в третий, отвесил мне подзатыльник, обозвал шпаной. Но Вовка мне все равно нравился, может я его даже любил. Любил за то, что его любила Лада.

– Это что за ушлепок у ворот? – спросил папа, громко захлопнув за собой входную дверь.

Обращался он, конечно же, к маме. А я стоял неподалеку, и увидев мамин растерянный взгляд, тут же пришел на помощь.

– Это, наверное, Вовка! – радостно воскликнул я. Ну да, ведь было как раз воскресенье!

– Вовка, – эхом отозвалась мама.

Лада, красивая, с ярко накрашенными губами, спускалась к нам по лестнице со второго этажа.

– Это ко мне! – сказала она, уже проходя мимо папы.

– Чтобы не видел его больше здесь, – папа по-прежнему обращался только к маме.

– Ты его даже не знаешь! – воскликнула Лада, уже стоя у двери, что вела во двор.

– Собак спущу, – сказал папа и грузным телом рухнул на диван.

– Ужин накрывать? – спросила у него перепуганная мама.

– Не имеешь права! С кем хочу, с тем дружу! Не тебе решать! – закричала Лада.

Я весь сжался. Думаю, мама тоже. Она умоляюще глядела на дочь. На папу мы оба боялись смотреть. А Лада не боялась ничего. Часто дыша, она не отрывала от него гневного взгляда. А папа, нащупав рядом с собой пульт от телевизора, нажал «пуск» и защелкал кнопками, переключая каналы. Наконец, спокойно сказал, пялясь в экран:

– Ну и вали отсюда.

Гнев будто сошел с ее лица, она гордо расправила плечи, посмотрела на маму, на меня, и вышла.

Я хотел бежать за ней, упасть в ноги, вцепиться в одежду, умолять не уходить. Но папа злой, мама в его власти, Лада гордая, а я – никто. Я убежал в свою комнату. Минут через пятнадцать мама позвала ужинать. Невероятно! Лада ушла, а они могут есть!

Куда она? – думал я. Наверное, к Вовке. Но его мать – толстая, ворчливая тетка. Она будет заставлять Ладу убирать в их доме, готовить им суп. А Лада не умеет готовить и совсем не любит убираться. И вещи она не взяла. Вовка не купит ей новые, у него нет денег.

Слёзы душили, я был уверен, что больше никогда не увижу ее. Но все же я надеялся на маму, ждал, что она взбунтуется, будет ругаться или умолять, вернет мне Ладу! Но в доме стояла тишина, разговаривал лишь телевизор.

Глава 3

Я надеялся увидеть Ладу в школе, но прийти пораньше не получилось, проспал. Высматривал на переменах, бегал несколько раз в ее класс, но Лады нигде не было. Решил, что после уроков найду Вовку и у него спрошу. Но не пришлось, Лада сама меня нашла. Поймала за руку, когда я выходил из класса. Сердце бешено колотилось, думал, увижу, вцеплюсь в нее, но вот она стоит рядом, а я пошевелиться не могу. Не отпуская моей обмякшей руки, она отвела меня в сторонку и обняла сама, и поцеловала в макушку.

– Я заберу тебя, понял?

Она смотрела мне в глаза. Ждала ответа. Я с трудом сглотнул образовавшийся в горле ком и выдохнул смущенное «да».

Лада кивнула и продолжила:

– Пока не знаю как, немного налажу свои дела и заберу тебя, понял?

И снова мое глухое «да».

– Молодец.

Она потрепала меня по голове и растворилась в толпе спешащих домой школьников.

Потом несколько дней подряд я видел Ладу лишь мельком, на переменах, но она не подходила ко мне, будто даже избегала. И мама перестала приходить ко мне перед сном, и за столом на меня не смотрела, забывала спрашивать, сделал ли я уроки. А я и не делал, и засыпал со светом, и за обедом не ел салат, а из супа вылавливал только картошку. А папа оставался папой.

Примерно через неделю Лада снова подошла ко мне.

– После урока буду ждать тебя за школой, – шепнула мне на ухо и исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Весь урок только и смотрел в окно, да грыз ногти. Что я скажу маме? Можно ли с ней попрощаться? А вещи? Брать с собой вещи или как Лада уйти не с чем? А где мы будем жить? У Вовки? Я боюсь его маму.

Прозвенел звонок, трясущимися руками я собрал учебники в рюкзак и на ватных ногах вышел из класса.

Лада, как и обещала, ждала меня за школой.

– Пошли на стадион.

Я молча последовал за ней. Мы сели на скамью для зрителей. На поле мальчишки играли в футбол. Какое-то время Лада будто следила за мячом, потом, не поворачиваясь ко мне, сказала:

– Скажи маме, пусть денег даст.

– А где твой телефон? – неожиданно для себя спросил я.

– Кончился, – грубо ответила она.

Молча смотрела на играющих, потом добавила:

– Если даст, принеси завтра в школу. Смотри не потеряй.

Посидели еще немного. И улыбнувшись, будто не мне, Лада встала и ушла.

Пришел домой и сразу к маме на кухню. Мама стояла за плитой, спиной ко мне.

– Лада денег просит – сказал я ей, стоя у порога.

Поварешка в маминых руках зависла над кастрюлей, не поворачиваясь, мама кивнула. Вечером принесла мне в комнату деньги. Помогла спрятать в потайной карман рюкзака.

Деньги Лада приняла молча, спрятала их в карман безрукавки, так же коротко кивнула, как и мама недавно, также старалась на меня не смотреть.

Через несколько дней Лада попросила еще. Мама дала, я принес.

После Лада пропала, в школе не появлялась. Объявилась спустя неделю, схватила меня за капюшон куртки, когда я выходил из школы. На ней была чужая некрасивая фиолетовая куртка.

– Есть разговор, пошли.

Вышли со школьного двора. Остановились у дверей небольшого магазина.

– Деньги есть? – спросила она меня

– Да. Чуть-чуть.

– Купи мне шоколадку.

Я сходил за шоколадкой. Она приняла ее, развернула, и, откусив пару раз, сказала:

– Скажи маме, пусть поговорит с папой, я хочу вернуться.

Она и до этого не смотрела на меня. Можно ли еще больше не смотреть на человека? Пусть даже на такого маленького, как я.

Маме передал слово в слово. Она долго смотрела перед собой, потом приказала идти делать уроки. Ждал день, ждал два… Лада в школе не появлялась, мама молчала, папа смеялся перед телевизором, ругался в телефон, хвалил за обедом жареное мясо. Я подслушивал под дверью, ходил за ними по пятам, дергал на кухне маму за платье «ма-ам», и добавлял про себя: «Лада хочет домой». Но меня все время куда-то отправляли, то спать, то играть, то просто просили не мешать.

Бух-бух – громыхала музыка во дворе перед домом. У накрытого бассейна жарили шашлык. Громко говорили, стараясь перекричать музыку, смеялись, ели мясо. Женщины кутались в уютные шубки, пританцовывая, держали бокалы за тонкие ножки. Я бродил среди гостей, маленький, незаметный.

Папа был в центре внимания. Сидел в окружении гостей, что-то громко рассказывал, обрисовывая руками невидимый предмет. Я подобрался поближе, он рассказывал про баню, которую строили у нас на заднем дворе. Я туда и направился.

Задний двор не освещался фонарями, только светом из окон соседнего дома, такого же большого, как наш. Строители давно разошлись. За спиной музыка, гости, смех, а здесь, ветерок треплет волосы, пахнет свежим деревом, и собачьими какашками, бесформенными кучами лежат стройматериалы, поскуливают запертые в будках собаки. Наверное, папе дорога эта баня, если он так часто говорит о ней. Каждый день, придя с работы, он идет сюда, ругает строителей, да так, что краснеет лицо, сотрясается большой живот, особенно того рыжего, высокого. Заходит в дом и продолжает еще их ругать, но уже для мамы.

Я вернулся в дом, незамеченный никем, пробрался на кухню. Мамы здесь не было, и среди гостей я ее тоже не нашел. Наверное, ушла наверх. Она так часто делала, когда в доме гости, управится и уйдет отдыхать. Нашел спички. Спички это не вазочка с конфетами, чтобы убирать ее от меня на верхнюю полку, они лежали в выдвижном ящике стола, на котором мама обычно резала овощи. Спрятал их в карман штанов и обратно к выходу. За пару шагов до двери остановился. Кто-то ворочал дверную ручку, собираясь войти в дом. Испуганный, растерянный, я повернул назад и побежал по коридору, заскочил в первую приоткрытую дверь. Справа зеленый кожаный диван. Втиснулся между ним и стенкой. Лег, замер, затаил дыхание. Только теперь понял, что я в папином кабинете. Голоса приближались, они уже были здесь. Захлопнулась дверь. Я видел ножки письменного стола, папины ботинки и красные туфли на высоком каблуке. Слышал папин глухой, невнятный шепот, женский, не мамин смех.

Лежал и слушал папино покряхтывание, тяжелое хриплое дыхание, женские «а» на выдохе и редкие хрустальные смешки. Даже если бы мне хватило места в моем логове чтобы закрыть руками уши, я бы не за что не стал этого делать. Я хотел слушать, запоминать. Да запомнить так, чтобы на всю жизнь, чтобы, когда буду вспоминать, чувствовать спиной холодную стену, запах пыли, видеть эти ножки и ноги, стискивать зубы, как это делал тогда, и сжимать пальцами незримый коробок спичек в кармане.

Когда все кончилось и папа, пошатываясь вышел из кабинета, а через какое-то время и туфли, побродив по комнате, тоже ее покинули, я вылез из-за дивана. Долго стоял у двери, прислушивался. В коридоре не звука. Подошел к окну, отодвинул штору. Напряженно вглядывался в еле различимый силуэт недостроенной бани. А потом переключился на шторы, гладил их, а они мягкие, темно-зеленые, нет, скорее, болотные, как и диван за которым я лежал, и ковер на котором стоял папа и та, в туфлях на высоких каблуках. Достал коробок, спичку, чиркнул. Головка спички вспыхнула и тут же погасла. Доставал еще одну, а она все никак не поддавалась моим пальцам.

– Леша, ты почему еще не в кровати?

Мама стояла в дверях кабинета.

– Пошли, я уложу тебя.

На следующее утро я шел в школу, чтобы непременно найти Ладу и остаться с ней, где бы она сейчас ни жила. Но не нашел, и вернулся домой. Двор еще не убрали после вчерашних гуляний, на раскладных столиках стояли пустые бутылки, бокалы, тарелки с недоеденным мясом. Я услышал глухой лай собак. Прошел на задний двор, собак почему-то так и не выпустили из будок. И строителей не было. Зашел в дом, а там два полицейских. Теперь вспомнил и машину их у ворот. Один из них разговаривал с мамой. Он держал в руке фуражку, на поясе висела кобура, а на ковре виднелись грязные следы от его ботинок. Мама стояла, опустив голову, на меня даже не посмотрела. Второй полицейский смотрел в телевизор, работающий в режиме «без звука». Потом мама ушла в комнату, вернулась оттуда в пальто и с сумкой.

– Поешь, там… на плите, – шепнула мне, проходя мимо.

Полицейские пропустили маму вперед, а потом вышли вслед за ней на улицу.

На плите стояла кастрюля с картофельным пюре, жаренная кусками рыба. Я взял со стола печеньки и ушел в свою комнату. Мама вскоре вернулась. Сказала, что папа разбился на автомобиле по дороге на работу.

Значит умер. Сам, нечаянно, так мама сказала. И Славик когда-то умер, и никого это не опечалило, никто не сказал, но многие вздохнули с облегчением. Например, я. Папа и Славик, конечно, во всем разные, но оба умерли, и это хорошо. Я частенько вытаскивал из кроссовок шнурки и пробовал вязать тот самый узел, говорил рукам: «Если это вы, вспоминайте», но ничего не выходило. Зато про папу я знал точно – это сделал не я. Я бы убил его по-другому, я вчера уже все придумал. Я бы сделал это обязательно ночью, когда он спит. Взял бы свою подушку, положил ему на лицо и навалился всем телом. Я уже большой, – говорил я себе, – мне уже десять, я отжимаюсь и подтягиваюсь на физкультуре, мне хватит сил держать подушку на его лице, пока он не перестанет сопротивляться. Или опять же – отравить. Набрал бы горсть самых разных таблеток из маминой аптечки, растворил в воде и добавил в бутылку с коньяком. И даже те два полицейских ни за что бы на меня не подумали. Я бы им сказал, что очень любил папу. Я бы придумал, как сделать это дома, а на дороге, это точно не я. Как же Лада обрадуется! Теперь она может вернуться домой!

Я мысленно умолял ее прийти завтра в школу. К счастью, так и случилось. На перемене после третьего урока я увидел ее в коридоре. Бежал к ней, расталкивая локтями школьников. Не добежав несколько шагов, не выдержал, радостно закричал:

– Папа умер, Лада!

Остановился рядом с ней, заглянул ей в глаза.

– Хорошо, – ответила она спокойно, – я приду через несколько дней.

И не прощаясь, ушла.

Глава 4

После папиной смерти, в доме стало тихо. Мама с Ладой не разговаривали друг с другом. Теперь мы не обедали вместе и не ужинали, Лада почти не выходила из своей комнаты, только в школу и обратно. Часто звонил мамин телефон, она выходила с ним на балкон или на улицу, описывала какие-то вещи, спорила о цене, диктовала наш адрес. Потом звонить ей перестали, и она стала звонить сама, долго ждала, пока ей ответят, потом ругалась в телефон, плакала, говорила, что у нее двое детей и ей нужно их чем-то кормить.

И вскоре мы переехали в новую квартиру – трехкомнатную. Мы заняли с Ладой по спальни, а маме досталась гостиная. Мама сама наклеила в ней обои, а я помог развесить на стены наши фотографии.

Теперь ко мне перед сном приходила Лада. Садилась с ногами на кровать и рассказывала. А я слушал молча, затаив дыхание, только бы она говорила, только бы посидела подольше.

Она рассказала, что в тот день, когда папа выгнал ее из дома, она переночевала у Вовки. «Было все, понимаешь?» Но на утро Вовка ее выгнал. Это все, наверное, его мать – подумал я. Но Лада сказала, что он «испугался». И спросила меня, будто самого Вовку:

– Чего?! Что наш грозный папаша мог сделать тебе, сосунку? И за что? За честь любимой дочери? Смешно!

После Вовки, Лада пошла к подруге Свете. Там ее приютили на несколько дней. Потом к Валере, своему однокласснику. Валера любил Ладу, предлагал встречаться, грозился побить Вовку. Пришла, он обрадовался. Стояли у подъезда, Лада сказала, что ушла из дома, бросила Вовку, и теперь свободна. Он ответил, что про дом ему жаль, а с Вовкой давно надо было расстаться, потому что он придурок. Потом хлопнул ее по плечу и сказал: «Ну ты давай, держись», улыбнулся и оставил ее стоять у подъезда.

– Ты понимаешь? – спрашивала меня Лада. – Нельзя мужчинам верить! Ни одному! Все они – предатели! Вовка оказался трусом, а Валерке только деньги и нужны. А теперь ни папы, ни денег! И кому я нужна?

Потом Лада жила то у одной подружки, то у другой. Продала свой телефон, истратила переданные мамой деньги и попросилась домой.

Вскоре и Лада перестала приходить ко мне перед сном. Когда я отправлялся спать, ее частенько уже не было дома. Она помирилась с Вовкой. Когда Лада, сильно пахнущая духами, проходила мимо нас, мама поджимала губы и делала вид, что смотрит телевизор. Я тогда говорил маме, шепотом:

– Она к Свете, с ночевкой.

А вот днем она брала меня с собой, когда ходила к Валере, с которым тоже помирилась. Втроем мы шли вверх по улице, залезали на гаражи, сидели на теплой трубе. Валера был высокий, выше Лады, со смешной прической – лысый по бокам, а сзади хвостик. Куртка красная, новая и кроссовки все время чистые. И пахло от него как из папиных бутыльков, которые я осторожно, без разрешения открывал и нюхал в ванной, когда мы еще жили в нашей старой квартире.

Он мало говорил, часто сплевывал себе под ноги и, по-моему, не любил меня. Лада и сама говорила не много, нехотя отвечала на его вопросы.

– Слышь, – сказал он мне, – сходи конфетку себе купи, – и протянул мне денежку.

– Не хочу.

– Тогда сигаретку.

– Я не курю, – ответил я, не вынимая рук из карманов.

– Нам купи.

Я посмотрел на Ладу. Она отвернулась. Тогда взял деньги, спустился с гаража и побежал. Сигарет в магазине мне не продали, я взял три жевачки и бегом обратно.

Тяжело дыша после быстрого бега, я стоял перед ними и протягивал жевачки.

– Блин, – процедил сквозь зубы Валера, и снова сплюнул. Отодвинулся от Лады, которую обнимал за талию.

Пришли домой, Лада смотрела на меня смеющимися глазами, и сказала тихо, чтобы мама не слышала:

– Видел, какая сволочь? Всем им только одного и надо!

А еще появился Марсель. Лада познакомилась с ним в интернете. Показывала мне его фото, да, родители имели полное право так не по-русски его назвать! Он был, как с Ладиных постеров из нашей старой квартиры – улыбчивый, модно одетый, то за рулем машины, то на море.

– Принц, не меньше! – смеялась Лада.

Они долго переписывались, потом он стал звонить ей по телефону. Лада весело смеялась в трубку, смех был как не ее, но очень ей шел.

Встречи с Марселем Лада называла свиданиями, долго к ним готовилась, наряжалась и уходила невероятно красивой. Приходила с цветами, подарками, рассказывала нам с мамой о ресторанах, концертах, кинотеатрах. Говорила, что чувствовала себя принцессой, что двери он перед ней открывает и стул пододвигает, пальто помогает надеть.

– Прям джентльмен! – И глаза ее светились.

К Вовке уходила, не прощаясь, частенько прихватив с собой деньги из маминого кошелька. А возвращалась так и вовсе не Лада. Эта другая, была то злая и молчаливая с мертвыми глазами, она медленно шла в свою комнату, хватаясь за стены, чтобы удержаться на ногах. То пугающе веселая, шаталась, ударялась об углы и мебель, будто тело не ее, будто она ему не хозяйка, падала, смеялась. Я старался не дышать носом, когда обхватив меня слабыми руками, она целовала мое лицо. Я не хотел этого запаха, похожего на папин, не хотел мокрых поцелуев, неуклюжих объятий, я не хотел такую Ладу. Зачем Вовка возвращал мне ее такой?

Из окна автобуса, который каждый день возил нас с Ладой в школу и обратно я видел вдалеке заброшенное здание завода. На его крышу я ставил Вовку, который фотографировал себя на фоне высоты. Там же, на краю крыши они сидели вместе с Ладой, свесив ноги вниз. Иногда я отправлял туда Валеру. Он наблюдал за ними из-за той высоченной трубы, видел, как они смеются, Лада кладет голову на Вовкино плечо и, возможно, они даже целуются. Тогда Валера, выходил из своего укрытия и толкал Вовку в спину. Тот, хватаясь за воздух, падал вниз. Но иногда он падал и сам, без Валериной помощи. Просто оступился, просто не удержался. А Лада ехала на соседнем сидении автобуса и не знала, как было бы хорошо, если бы Вовка навсегда исчез.

Зашел в наш подъезд, а там мама, в своем неизменном пальто, с сумкой через плечо, трясущимися руками ворочает ключ в замке. Когда папа умер, у нее так руки не тряслись – почему-то подумал я. Увидела меня, протянула ключ от двери, которую так и не смогла запереть.

– Пойдем со мной, – сказала она мне.

Я быстренько закрыл дверь и побежал за ней. Такси ждало у дома. Нас привезли в больницу. Я помнил это огромное здание, заблудиться в нем можно, я здесь лежал с желтухой. Мама шла быстро, я еле за ней поспевал. Двери, коридоры, лестницы. Пахло хлоркой и лекарствами.

Путаясь в словах, мама спросила у женщины за стойкой, где наша Лада. Ей рассказали. Мы, не дожидаясь лифта, поднялись еще на два этажа выше. Мама сняла пальто, и вместе с сумкой вручила их мне. Под тяжестью вещей я присел на стоявшую тут же в коридоре скамейку. Мама ушла. Позади меня были огромные до потолка окна, с них дуло в затылок, слева лифты, справа выход на лестничную площадку, прямо передо мной две двери в больничные отделения – хирургическое и травматологическое. Мама зашла во вторую. Она долго не возвращалась, я уже вспотел в своей куртке, с ее пальто на коленях. Наконец, пришла, заплаканная, вызвала такси, и мы поехали домой.

Дома мама собирала вещи: свою и Ладину зубные щетки, халаты, домашние тапочки, а еще туалетную бумагу, зарядку для телефона, что-то еще… Я ходил за мамой, помогал ей искать вещи в Ладиной комнате.

– Я буду с Ладой в больнице. Сегодня переночуешь один. Завтра в школу можешь не ходить. Все, что в холодильнике найдешь, ешь. Закрывайся.

Я закрыл за мамой дверь. Посидел на кровати – на своей, потом на Ладиной, сидя на диване перед телевизором до боли сгрыз ногти на больших пальцах. Звонок в дверь, я замер, а потом рванул к двери.

– Кто? – шепнул я в замочную скважину.

– Это я, – ответили мне знакомым голосом.

Кто этот «я»? Вспомнить не мог, но дверь открыл. Света, Ладина подруга.

– Я к тебе, – улыбалась она мне.

Она вошла в квартиру, сняла пальто, разулась. Стояла передо мной высокая, улыбающаяся.

– На кухню пойдем?

И пошла, а я за ней.

– Давай, я, Лешка, тебя чаем попою?

Я чувствовал себя гостем. Гостем, с которым ласково обращались, поили чаем, кормили бутербродами. Света – хорошая, и я вроде бы хотел есть, но не стал и чай отодвинул от себя.

– Лада… – умолял я Свету.

Она вздохнула, облизнула губы, и уставилась в свой чай.

– Пожалуйста, – незнакомым голосом сказал я, потому что горло больно сдавило.

Света посмотрела на меня своими большими карими глазами, светло и добро улыбнулась.

– Да все с ней хорошо! Ногу сломала. Гипс наложат, и домой отпустят.

Врет! Я знал, что врет! Света осталась на ночь. Думаю, мама ее попросила.

Правда о Ладе доходила до меня по крупицам. Подслушанную, украденную, я собирал ее, прятал в складках своего одеяла, проговаривал перед сном по тысяче раз, чтобы ничего не упустить, не забыть. И однажды картинка сложилась.

Лада в тот вечер пошла к Вовке. Дома он был один. Они слушали музыку, пили вино и таблетки. Про таблетки говорили много и с удовольствием, особенно в школе, при этом понижая голос почти до шипения. А потом, взявшись за руки, прыгнули с балкона. Квартира Вовки располагалась на втором этаже. Свежевыпавший снег смягчил удар, Лада сломала обе ноги. А Вовка приземлился на торчащий в палисаднике штырь. Вовка умер.

Как и говорила Света, Ладу вскоре вернули домой. Она будто превратилась в статую. Я боялся смотреть на нее, прятался в своей комнате. Ужасна выглядила Лада, неподвижно сидящая в кресле, с ногами закованными в гипс, с похудевшим бледным лицом, огромными безучастными глазами, неестественно прямой спиной. Мама от Лады не отходила, ухаживала, ласково с ней говорила.

Лада поправится и станет прежней, тысячу раз повторял я себе. Будет смеяться, изредка целовать меня в макушку, бежать со мной за руку, догоняя уезжающий автобус. Я ведь и не думал, что падая с крыши того завода Вовка мог ухватиться за Ладу. Моя Лада всегда оставалась сидящей одиноко на кромке или стояла удивлено смотрящей на падающее вниз тело. Я всегда что-то упускаю, с досадой думал я.

И еще одна мысль все не давала мне покоя – надежда, на то, что это Вовка убил Славика. Лада же знала, чем Славик занимался в том сарае, и меня видела вместе с ним, может ей стало страшно за меня, и она пожаловалась Вовке. А Вовка захотел, например, стать для нее героем. Убил Славика, а потом чтобы замести следы, сжег сарай. Вовка сильный, он бы с легкостью поднял Славика на веревке. И папу, кстати, тоже мог убить он. Мог, например, незаметно прокрасться к папиной машине, а она частенько стояла на улице у ворот, и испортить, скажем, тормоза или еще что-нибудь. Вовка ведь разбирался в машинах, часто помогал соседу чинить его Жигули. Да, Вовка вполне мог, тем более что и мотив у него был. Он любил Ладу, да и за себя боялся, обесчестить и выгнать дочь главного прокурора города представлялось ему страшным преступлением.

Но теперь, когда Вовка мертв, узнаю ли я когда-нибудь правду? Кто теперь возьмет на себя эти смерти? А как же сам Вовка, осенило меня, на ком его смерть?

Глава 5

«Не было бы счастья, да несчастье помогло», сказала однажды мама Ладе, когда та в очередной раз плакала о Вовке. При этом мама держала ее лицо в своих ладонях и целовала мокрые от слез щеки. Это и было наше счастье, о котором говорила мама. Лада больше не стеснялась своих слез, не прятала их от мамы. Умерло Ладино несчастье, умерло мамино несчастье, и мое, в том сарайчике, тоже когда-то умерло.

Из-за всего случившегося Лада не попала на школьные выпускные экзамены. Теперь ей предстояло сдавать их летом, а потом, они с мамой решили, будет поступать на юридический факультет, здесь папины бывшие связи помогли. А вот с моей учебой все вышло немного сложнее. Я окончил начальную школу, положенных четыре класса, а в среднюю переводить меня отказывались. Сказали, чтобы попробовал поменять школу на специализированную.

Ну да, учился я плохо, на двойки. После того, как я научился читать, считать до десяти, вычитать и складывать между собой эти десять цифр, все происходящее у доски стало для меня недосягаемо. Класса с третьего я полюбил слушать учителя, он умел говорить долго и складно. Я с восхищением наблюдал, как слова цепляясь друг за друга, единым потоком лились из его неприятного рта. Поток бурлил, шипел, завывал! Что он говорил, я не помню, наверное, и тогда не знал, но мне хотелось слушать и слушать, хотелось ему хлопать в конце.

Мама разговаривала с моим классным руководителем в кабинете директора, я ждал за дверью, подслушивал, секретарша, сидевшая тут же, не ругалась. Мама сначала умоляла, обещала нанять мне репетиторов на все лето, потом кричала на моего учителя, говорила, что учитель он плохой, если меня ничему научить не смог. Уже в ответ начали кричать на мою бедную маму, но она вспомнила про папу, напомнила им, кем он был, называла фамилии, говорила, будет жаловаться. Потом тишина. Потом: «Ладно, давайте еще годик посмотрим».

И я пошел в пятый класс. Занимались мы теперь в другом кабинете. Но сидел я, как и раньше за последней партой у окна. Как и раньше наблюдал падающие листья, капельки дождя, потом снежинки… Как здорово, снова и снова думал я, что папа умер и не мешает нам так хорошо жить, а имя его до сих пор помогает нам решать проблемы.

Когда Ладе сняли гипс, но она еще с трудом передвигалась по дому, ее пришел навестить Марсель. Он оказался невысокого роста, чуть ниже высокой и худенькой Лады. Он много говорил, много улыбался, и принес цветы и торт. За столом было хорошо, все говорили, торт оказался вкусный, с безе. Я любовался на Марселя, как обычно любовался на Ладу, и чувствовал себя абсолютно счастливым в тот момент.

Лада поступила в институт. Взрослая и красивая уходила по утрам на учебу, а по вечерам пару раз в неделю ходила на свидания с Марселем, потом подолгу шушукалась с мамой. Но однажды не пошла ни туда, ни туда, весь день пролежала в кровати. Мама пришла с работы, хмурясь потрогала ее лоб, пошла в аптеку, а меня отправили на кухню заварить ромашку.

Я, гордясь собой, аккуратно нес чашку с желтым отваром на блюдечке. Уже на пороге Ладиной комнаты мама крикнула мне: «выйди из комнаты!». Я вышел, поставил блюдце с чашкой на столик и вернулся к двери. Сквозь щелочку наблюдал происходящее. Мама обозвала Ладу дурой, долго молча стояла у окна. Лада неподвижно лежала в кровати, укрытая одеялом до подбородка, на маму даже не смотрела. Потом мама села на край Ладиной кровати и наклонившись, обняла дочь. Лежачего человека обнимать неудобно – заключил я. Мама плакала, вытирала слезы, без умолку что-то шептала, целовала Ладу то в щеку, то в лоб.

Через месяц Лада с Марселем поженились, и Лада уехала от нас. Дома стало еще тише, чем прежде, и пусто как никогда. Зря мне нравился Марсель. Он забрал у нас Ладу. Меня удивляло, что мама не страдает, она все время была занята, все суетилась: на работу, с работы, пылесосит, моет окна, готовит обед. Для кого? Кому нужны теперь твои пироги? Лады нет, а я есть не хочу, жить не хочу, так мне плохо!

Мы с мамой редко ездили к Ладе в гости. Теперь она жила в огромной квартире, ходила по ней в ярком шелковом халате, который начинал заметно топорщиться на животе. Все недолгое время нашего визита я не спускал с нее глаз, а она иногда проходя мимо трепала меня по голове.

Во время одного из таких вечеров мама сказала Ладе:

– Взяла бы Алешку к себе как-нибудь погостить.

Я затаил дыхание.

– Да пусть остается, – просто ответила Лада.

Эту ночь я провел в ее доме. Марсель вел себя дружелюбно, но меня-то уже было не провести. Он мне не друг. Мне постелили в гостиной на диване. Я долго не мог уснуть, включить телевизор постеснялся и просто смотрел в темноту. Почему, чтобы наша семья оставалась счастлива обязательно нужно кому-то умирать? Например, если бы теперь умер Марсель, все снова стало бы хорошо. Лада бы вернулась домой, немного погоревала, и стала прежней: веселой, красивой и только нашей. Но как мог умереть Марсель? Почему-то я думал о воде. Лада все просилась на море, а Марсель говорил, что опасно, боялся за ее живот, Лада обижалась. А я думаю, лучше бы поехали, мало ли что там может случиться, в воде. Одна за другой теплые волны уже накрывали меня, уносили в открытое море, где мне становилось спокойно и хорошо.

Мама должна была забрать меня вечером следующего дня. Так что у меня оставался еще целый день, чтобы провести его рядом с Ладой. Я ходил за ней по пятам, с удовольствием ел то, что она готовила, молчал вместе с ней перед телевизором. Лада курила на балконе и сквозь стеклянную дверь подмигивала мне, брала меня в сообщники. Я был счастлив. А Ладу как будто забавляла моя навязчивость, она говорила, смеясь:

– Можно я хоть в туалет одна схожу?

Марселя дома не было, он рано уехал, я слышал сквозь сон как он проходил мимо меня спящего.

– Давай в магазин сходим, прогуляемся, вкусняшек купим? – предложила мне Лада. Я с готовностью согласился – Только я оденусь, подожди меня.

Я послушно сел ждать на диван. Лада долго не возвращалась, а потом раздался ее страшный крик:

– Лешка! Лешка, сюда, быстрее!

Какое-то время напуганный, я не мог сдвинуться с места, потом медленно поднялся, на ватных ногах подошел к двери ее спальни, робко постучал.

– Да заходи ты! – будто не разжимая зубов, крикнула она.

Последнее «ты» она даже не проговорила, а выдохнула. Я медленно открыл дверь и сделал шаг в комнату. Лада сидела на полу у распахнутого шкафа с одеждой. Ее распущенные волосы густыми прядями нависли на лицо, она была в нарядном платье, с подолом пропитанным кровью. Ноги тоже в крови. Она держалась за живот, клонила к нему голову.

– Лешка, – она подняла на меня бледное испуганное лицо, закусила нижнюю губу и застонала. И опять:

– Леш, телефон, в скорую позвони.

Я не шевелился.

– На кровати телефон, – голос был глух и слаб. А я зачарованный видом ее крови, по-моему, терял сознание. Пошатнулся, но не упал. Сел на пол, на то место, где только что стоял. И ее кровь стала ко мне как будто ближе. Я не сводил с нее глаз.

– Лешка! – звала Лада откуда-то издалека.

Кровать, на которой лежал телефон, стояла справа от меня буквально в паре метрах.

– Веревку вязать не умел, – зашептал я сухими губами, облизал их, но не помогло, они тут же сделались еще суше, – а дядя Паша умел, он пробовал, как-то повеситься, помнишь? Я к нему пошел, а он как всегда пьяный, но петлю мне завязал, пошутил, что руки помнят. А Славика я сначала душил тем концом, который без петли, и когда он стал слабым, и уже не дергался, я надел петлю ему на шею и перекинул через балку под потолком и тянул ее, пока ноги Славика не оказались над землей. А потом завязал конец веревки за другую балку. А вечером пошел и кинул спичку в кучу с тряпками. Они медленно тлели, я думал, загорятся или нет? Разгорелись только под утро.

Говорить было трудно, задыхался, спотыкался о слова чаще, чем обычно. Заика, впервые с ненавистью подумал о себе.

Лада уже не поднимала головы от своего живота и дышала так тяжело.

– Телефон, пожалуйста.

– А папе я насыпал в стакан с водой мамино снотворное…

Лада начала медленно ползти в сторону кровати. Она с трудом переставляла трясущиеся руки, а ноги по-прежнему согнутые в коленях, окровавленные, тащила за собой.

– Он по утрам всегда пил воду из стакана на тумбочке у кровати, особенно если накануне много пил. Спиртного. А тем вечером он был очень пьяный…

Говорил, а сам видел папины ботинки, красные туфли, ножки стола.

Красный как те туфли, за Ладой тянулся окровавленный след. Неровная линия, траектория пути. Ей уже оставалось немного до цели, и я поспешил продолжить:

– Тебя не было весь день дома, я знал, что ты у Вовки. Вечером я пошел, чтобы забрать тебя домой. А вы дверь забыли запереть. И я вошел. Ты сидела в кресле, поджав под себя ноги, плакала как безумная, а твои руки неестественно выкручивались. Это как будто была не ты – потное лицо и пустые глаза. Ты наелась таблеток. А дверь на балкон была открыта. Там стоял Вовка. Он перегнулся через балконное окно и говорил, что покончит с собой ради тебя. Когда я взял его за ноги, он даже не сопротивлялся, не удивился. Он показался мне легким, даже будто сам мне помог. Дождался звука, убедился, что он уже внизу и ушел. Тебя с собой не забрал, потому что это уже была не ты. И это – не ты кинулась вслед за Вовкой. Я не успел тебя спасти.

Последние слова потонули в моих рыданиях. Лада уже добралась до кровати, с трудом, со стоном боли приподнялась на непослушных ногах и дотянулась до телефона. До меня доносился ее голос будто откуда-то из далека, она диктовала адрес, потом «наверное, выкидыш».

Глава 6

Сон – как что-то теплое, вязкое, желанное. Выплывал и погружался снова. Я уже и глаза открыл, а он опять к себе затягивает, засасывает, проглатывает. А в нем люди, руки, голоса – жужжат, шипят, хотят быть понятыми, волосы на лицо, мокрый подол… Вырвался. Снаружи оказалось тихо. Надо мной потолок, вокруг не одной живой души. Сел в кровати. Одеяло сползло с плеч, холодно. Тюрьма или больница – заключил я. Заметил на полу у кровати домашние тапочки. Больница. Кровать, лишь одна, та, на которой сидел я. Комнатка была настолько маленькой и неприветливой, что вполне могла притвориться тюремной камерой. Небольшое окно закрывала решетка, тонкая, крашенная. А за окном серость – и не понятно утро там, день или вечер.

Дверь отворилась, и вошел медбрат. Большой, в застиранном белом костюме. Подошел, слегка наклонился и, взяв меня подмышки, поставил на ноги. Под ногами холодный пол. Он убрал руки, отошел на шаг назад, и видимо, убедившись, что я стою самостоятельно и вполне уверенно, одобрительно кивнул.

– Одевайся.

Я оглядел себя. Майка и трусы. Босиком. Одежда нашлась на стуле у кровати, но не та, в которой я гостил у Лады. Там лежала пижама, темно синяя, новая, пара носков и теплая вязаная кофта на молнии.

– Помочь? – торопил меня медбрат.

Я начал поспешно одеваться, старался, немного напутал с пуговицами, но быстро исправился. А сам поглядывал на медбрата. Большой – опять отметил я.

Он пошел вперед, я за ним. В коридоре было пусто, только за столом, таким, как учительский, сидела женщина в белом халате, писала при свете горбатой настольной лампы, на нас не взглянула. Пахло хлоркой, спиртом – больницей пахло, как тогда, когда лежал с желтухой, и когда Ладу искали после падения.

Привел меня в уборную. Несколько унитазов стояли в ряд, никаких тебе кабинок, даже перегородок. Робея, я выбрал дальний, повернулся спиной к своему спутнику и пописал. Потом вымыл в умывальнике руки, лицо. Зубной щетки мне не предложили, а я постеснялся спросить. Может, потому что сейчас не утро? Но во рту все равно было гадко после сна.

И мы снова, также, он впереди я за ним, вернулись в палату. Медбрат оставил меня одного. Через пару минут снова вошел. За это время успел пойти дождь. Он принес с собой поднос со стаканом компота и булочкой. Я ждал, когда он уйдет, есть не хотелось, но во рту было вязко, неприятно, от этого хотелось избавиться. Но он встал, прислонившись к стене, прямо напротив моей кровати, и скучающе уставился на поднос. Я понял, нужно есть при нем. И умываться при нем, и писать. Они, наверное, боятся, что я сбегу, им ведь надо сдать меня полиции. И сдать нужно живым, следят, чтобы я в окно не выпрыгнул или головой о стену не убился, ложкой себя не заколол.

Я стал жевать булку. Люблю булочки и компот, и особенно люблю, когда они вместе. В тюрьме так кормить, наверное, не будут. Да и чем бы там не кормили, думаю, кормить будут не долго. Вчера я признался в убийстве трех человек, а Лада… А что с моей Ладой?

Я отложил булку. Заболел живот, до тошноты, до головокружения. Это не та боль, которая бывает от голода или несвежей еды, не та, которая вместе с запором или поносом, и от которой мама давала лекарства. Так болело, когда меня в школе вызывали к доске, на весь класс произносили мое имя, а потом тридцать пар глаз глядели на меня и смеялись. Так болело, когда в магазине мне нужно было поздороваться и сказать продавщице все, что мне велено купить, и я делал это долго, сбивчиво, с трудом, а она все это время недобро на меня смотрела. Когда старшие мальчишки забирали шапку или рюкзак, чтобы я за ними побегал, и я готовился к удару, сжимал кулаки. И в парке на веселых горках так болело, когда мой вагончик летел вниз. И вчера, когда я смотрел на Ладу, которую не растерзал Славик, не выгнал на улицу папа, чтобы она умерла там от голода и холода, не отравил Вовка своими таблетками, а убивал кто-то другой, убивал изнутри. А я смотрел, мучился животом, говорил ей все, что так долго складывал, склеивал из кусочков подслушанного, подсмотренного, додуманного и не дал ей телефон. Наверное, меня расстреляют. И правильно сделают.

Дальше пошли процедуры. Измерили температуру, давление, сделали укол в ягодицу. Живот все ныл и ныл, и я даже не вздрогнул от укола иглы, как это обычно бывало. Я только начал привыкать к своему сопровождающему, я почти с ним смирился, а он неожиданно решил меня покинуть. После процедурного кабинета не повел меня обратно в палату. Мы шли по коридору и остановились у двери с табличкой "Заведующий отделением Соболев Эдуард Владимирович". Медбрат постучал, и, не дожидаясь ответа, сам открыл дверь.

– Можно?

Не знаю, что ему ответили, но он легонько втолкнул меня в кабинет и захлопнул дверь. Кабинет заведующего оказался чуть больше моей палаты. Но в нем оказалось большое окно, почти на всю стену. Наверное, все-таки вечер, решил я. Дождь прекратился, оставив после себя низкое серое небо, все мокрым под ним и запах сырости, который проникал даже в этот замкнутый мир, состоящий из множества маленьких неприветливых комнат. Ну и хорошо, что нет такого окна в моей камере, (то есть палате), подумал я, за ним я только бы и видел, что этот маленький двор, полуразрушенные хозпостройки, высоченный забор. Еще в кабинете стоял небольшой диванчик, и стол с компьютером, за которым сидел заведующий. Заведующий мне показался молодым, чуть старше моего надзирателя, (то есть медбрата), худощавый, модно подстриженный, почти как Валера когда-то, и, конечно же, в белом халате.

Я долго стоял у двери, смотрел то в окно, то на сидящего за компьютером человека. Тот был занят, и я в глубине души надеялся, что постою так тихонько и меня заберут обратно в мою коморку.

– Садись, – сказал он мне.

Я бы хотел на диван, но сел на стул, напротив врача. Тот на меня даже не взглянул, смотрел в монитор, нервно поддергивал мышкой, хмурил брови. И опять эта боль и тяжело дышать, а в кабинете тихо так, что щелчки от нажатия на мышку кажутся неприлично громкими. Я ждал, ждал и услышал свой сдавленный голос:

– Опять умирают…

А мышка всё продолжала цокать.

– В моем отделение никто и никогда не умирает, – ответил заведующий.

Говорил он медленно, растягивая слова. Свободной рукой подпирал подбородок, отчего сказанное оказалось невнятным, будто он говорил с набитым ртом.

– Все здоровы и счастливы, – добавил он, – ты ведь здоров?

Я кивнул, что здоров. Про живот говорить не стал. Но он ведь на меня не смотрел, наверное, подумал, что я промолчал.

Цок-цок свой мышкой.

– Как приехал сюда помнишь? – спросил он, наконец.

– Нет, – ответил я быстро.

Заведующий облизал тонкие губы и приблизил лицо к монитору. Мышка в его руке резво забегала по коврику. «Ну же!» – шепнул он не мне. А потом, приподняв мышку, бросил ее на стол. Я вздрогнул.

– Черт!

Пару раз ударил по клавишам и откинулся на спинку стула. Долго смотрел на меня голубыми глазами из-под нахмуренных бровей.

– Фамилия? – раздраженно спросил он.

Я быстро назвался. Он пошарил глазами по столу, бегло просмотрел названия папок лежавших по его правую руку, и ничего не найдя, глубоко вздохнул.

– Сколько лет?

– Тринадцать.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Где твоя карта, не знаешь?

Я отрицательно помотал головой.

– Ладно.

В дверь постучали. Я повернул голову на звук открывающийся двери. В проеме мамина голова.

– Можно?

Мама! Видимо, доктор одобрительно кивнул, потому что мама вошла и встала за моей спиной, положила холодные руки мне на плечи.

– Ну, в принципе, здесь все понятно, – сказал заведующий, растягивая слова, – пусть полежит с недельку.

– Хорошо, – прозвучал родной голос над моей головой.

В дверь без стука вошел мой надзиратель.

– Александр проводит тебя в палату, – обратился ко мне заведующий, мы встретились с ним глазами. Я быстро опустил свои.

Встал, пошел за Александром. Уже у порога оглянулся на маму. Она тоже смотрела на меня:

– Иди, я приду, – улыбнулась она мне.

Пришла минут через двадцать с большим пакетом в руках. Я был в палате один, сидел с ногами на кровати. Мама поставила пакет у стены, села рядом.

– Нужно полежать немного, доктор сказал.

Я кивнул.

– Я по дороге в магазин забежала, накупила тебе вкусностей всяких.

Она приобняла меня за плечи, притянула к себе, поцеловала в висок

– Я буду часто приходить. Может тебе принести что-то из дома – книгу, например?

Я молчал. Мама посидела еще немного рядом и привычно засуетилась. Стала взбивать подушку, выкладывать принесенное на тумбочку. «Здесь зубная щетка, паста, салфетки, здесь печенье, вафельки, стакан, водичка без газа…». А я ее, любимую, уже не слышал, я готовился спросить, готовился произнести одно лишь слово. Увидел слезы на ее глазах, когда она приблизила свое лицо к моему, поправляя ворот моей рубахи я, наконец, решился:

– Мама, – тихо позвал я ее, – Лада…

Мама выпрямилась, долго кивала, печально скривив рот, потом сказала:

– Хорошо все, сыночек. Она тоже в больнице.

Глава 7

Через пару дней моего пребывания в детском психоневрологическом отделении городской больницы (на стенде в коридоре прочитал), видимо, убедились, что я не опасен ни для себя, ни для окружающих, и Александра освободили от должности моего надзирателя. Я сидел целыми днями один в своей палате, вечерами прогуливался по коридору. Мама приходила каждый день. Несколько раз выходили с ней на улицу, сидели на скамейке у входа в больницу, в остальные дни шел дождь. Она принесла альбом и карандаши. Я раньше не рисовал, и тогда все не мог решиться, почему-то боялся расстроиться, если ничего дельного у меня не получится. Но, альбом, в итоге, уехал домой исчирканный от корки до корки, а вот книги, которые мама все таки привезла, не открытыми ни разу.

На процедуры меня больше не водили. Дважды в день просили выйти из палаты, когда мыли в ней полы, стучали в дверь, когда нужно было выйти с тарелкой за едой. Может быть, это такая методика, думал я? Обеспечить мне покой, позволить побыть с собой наедине, разобраться в себе? А может, такой вид пытки? Одиночеством. Чтобы сам им все рассказал, во всем признался. Но тогда, ко мне не пускали бы маму. Да и какая это пытка, когда я здесь все, наконец-то, понял. Я научился идти мыслью за карандашом, а карандашом за мыслью, и не важно, что оказывалось нарисовано в итоге. Понял, что исчёрканный карандашом альбомный лист, да так что кажется сплошь серым, может рассказать больше, чем целая книга.

С другими людьми в пижамах я не общался, а те, что в белых халатах, нас не любили, и я их побаивался. Заведующий больше меня к себе не вызывал, со мной не разговаривал. Заходил в мою палату по утрам во время обхода вместе с красивой, сердитой медсестрой. Смотрел в мою медкарту, давал распоряжения медсестре, на что та кивала.

В последний день моего пребывания в больнице вместе с мамой пришла Лада. Худенькая, немного бледная, с распущенными длинными волосами, в белом свитере под накинутым на плечи больничным халатом. Мама с Ладой собирали мои вещи, складывали их в пакеты, я, отвернувшись, менял пижаму на привычные джинсы и кофту. Когда все были собраны – и я, и пакеты, мама сказала:

– Вы посидите, я еще раз к Эдуарду Владимировичу загляну, – понизив голос, добавила – поблагодарить надо.

Мы с Ладой сидели на моей, уже бывшей, кровати.

– А заведующий у вас ничего, – хихикнула Лада, – и умный вроде.

– Как твой?… – и я не сообразил, как продолжить, просто смотрел на ее плоский живот.

– Ничего. Переживу, – вмиг посерьезнев, спокойно ответила Лада, кутая его полами белого халата, как делала это раньше.

– Я не хотел, – тихо-тихо сказал я.

– Никто не хотел.

Мы долго сидели, каждый разглядывая свои ботинки. Потом Лада приобняла меня за плечи и мы пару раз качнулись с ней из стороны в сторону. Она снова хихикнула:

– Сейчас поедем домой! Мама пирог спекла, мы все тебя очень ждали!

– Меня не арестуют? – также тихо спросил я.

– Арестуют? За что? – нахмурилась Лада, потом опять хихикнула: – Вот дурак! Ты все про эти глупости?

Я молчал. Я-то уже понял всё, но понимали ли они? Вдруг нет, и тогда могут арестовать. Лада перестала меня обнимать, откинулась на спинку кровати так, чтобы сидеть ко мне лицом.

– Слушай, ну ты фантазер! Не знаю, как могло прийти тебе это в голову? Сочинил и сам поверил, что ли? Славика-то повесил сожитель его мамки, а она об этом сообщила в полицию, когда мы уже там не жили, его взяли, он и сам сознался. Давным-давно в тюрьме уже сидит. Маме тетя Таня рассказала, встретили ее как-то в магазине, наверное, год назад. А сарай спалил Вовка. Мы с ним курили за сараем, он бросил окурок туда, сами смотрели, как он разгорается.

Неважно, Лада, это все уже не важно, думал я. А Лада продолжала, но слушать было не интересно.

– И про папу – глупости это все. Мама говорит, папа в тот день с утра уже нализался, и вечером перед этим пил, и за руль пьяным сел, естественно, не справился с управлением. И вскрытие делали, никакого снотворного он не пил, маме бы сказали. Да и снотворного мама никогда сама не пила! А Вовка… – Лада перевела дыхание и говорила уже не так насмешливо, – а с Вовкой мы прыгали вместе, взявшись за руки… Да мы были немного не в себе, решили умереть вместе… Тебя там точно не было, я все отлично помню… И вообще с чего ты решил, что мы таблетки глотали?! – возмущенно спросила она. – В школе наслушался что ли?

– Говорили, – прошептал я.

– Мало ли, что говорили.

Немного помолчала, а потом снова притянула меня к себе и поцеловала в макушку:

– Меньше в компьютер играть нужно, навыдумывал, чего попало!

Дома меня оставили в комнате разбирать вещи, а сами ушли на кухню, готовить на стол. Я вытащил из сумки свой альбом и сел с ним на пол под окном. Открыл. Я проводил пальцем по спирали, с которой всё началось, которую карандаш выводил сам, а я лишь шел за ним. И еще было много таких же – целый лист. Потом была букашка, с головой как бусина и лапками во все стороны, как лучики солнца на детских рисунках. У второй такой же лапки закрутились усиками от клубничного кустика, и она вышла нарядной. У третьей передние превратились в клешни, и она стала крабом. Крабу подрисовал жемчужину. Нарисовал машину, какие на полях школьной тетради у любого мальчишки. Издалека смерч, не размашистой спиралькой, а скрупулезно заштрихованной змейкой, приблизился и лег к ней под колеса. Папа плевал на смерть. Поверил в свое могущество, неприкосновенность и жил так, будто ее не существует. Забыл быть тихим и осторожным. И она его заметила. А Славик со смертью играл, окружал себя ею, думал, что он с ней на одной стороне, побратим. Играл с ней – звал и убегал. Он ловил ее на сигаретки, а она поймала его. И уже неважно, кто принес Славику смерть, потому что он сам ее позвал. А вот и дерево с размашистыми ветками, на котором висеть бы Славику, как висят все подобно убитые в кино. Корни у дерева развиваются в разные стороны ногами осьминога и на каждом остром кончике капелька. Никто по Славику, как и по папе не плакал. А Вовка был оплакан, вот Ладины слезы, полный стакан. И мама его, наверное, плакала, я нарисовал слона с маленькими глазками, но получилось плохо. Ведь Вовка был хороший, но он огрызался со смертью, дерзил, дразнил. Он хотел заглянуть ей в глаза и заглядывал в пропасть. Наверное, я хотел нарисовать пропасть, нарисовал кольцо, закрасил погуще, от него две линии вниз, получилась труба на здании завода, с крыши которого он так и не упал.

На этой странице значок бесконечности. Я и в школе любил его рисовать, обводя по многу раз не отрывая руки. Их смерти стали продолжением их жизней. Папа бы все равно разбился не на этом перекрестке, так на следующем, и Славика рано или поздно кто-нибудь бы убил, и не окажись там штыря, торчащего из земли и выживи, Вовка все равно нашел бы себе высоту с какой прыгнуть. Да, среди них не было самоубийц, и они все предпочли бы жить, но каждый из них опять бы жил в полной уверенности, что можно, как этот карандаш, рисовать бесконечность пока не кончится грифель. К значку я дорисовал сверху носик, глазки, снизу два торчащих зубика и усики по бокам. В детстве Лада меня учила так зайчика рисовать.

Перевернул лист альбома. Здесь я рисовал волнистые вертикальные линии, несколько такими и остались, а остальные я превратил в профили человеческих лиц. Разных лиц, и мужских и женских, смешных, красивых и таких, которые никуда не годятся. Я, безусловно, виноват. Виноват тем, что хотел эти смерти больше, чем кто-либо. Я думал о них, вынашивал планы, высматривал возможности. Любовник Славикиной мамы этого всего не делал, он, наверное, хотел другого: чтобы их свиданиям с милой никто не мешал, чтобы у него не воровали сигареты, может, предпочел бы, чтобы Славик и вовсе не рождался. И однажды, не найдя пачки сигарет на привычном месте, пошел и убил мальчишку. Ведь если бы он думал об этом, готовился, как я, он наверняка сделал бы это так, чтобы не быть узнанным, чтобы не сидеть сейчас в тюрьме. И папу не любили многие. Он много плохого делал людям, я слышал, как шептались об этом наши гости. Но ведь никто не хотел ему смерти, так чтобы убить. Иначе он бы не умер по своей оплошности. Уже не говоря о хорошем Вовке, он писал в интернете, что не боится смерти, что и жизнь ему не дорога, но умирать он не хотел, он просто играл. Хотел только я, и хотел всей душой. Хотеть, может быть страшнее, чем убить. Поэтому мой профиль на этом листе черный. И навсегда таким останется.

– Леш, пошли!

В комнату заглянула мама.

– Иду.

А на этом листе я освоил новый способ. С помощью чайной ложечки раскрошил в пыль грифель от карандаша и размазал его пальцами по листу. Рисовал на этой дымке стирательной резинкой. Плавные линии, завитушки, так нежно, красиво получилось. Только в одной смерти нет моей вины, потому что я ее не хотел. И Лада сказала: «Никто не хотел». Таинственная и странная, вопиющая, ужасная, неправильная, необъяснимая. В Ладе умер ребенок.

– Ну, Леш, мы же тебя ждем!

Это уже была Лада. Она была весела и хороша собой, как и прежде, умерло ли в ней что-нибудь вместе с ребенком? Если да, то и этой смерти я не хотел, я теперь вообще их не хотел. Хотеть теперь не мое дело, думал я, закрывая альбом. Решил хотеть золотые листья под ногами осенью и пышно цветущие вишни весной, летом мороженое в вафельном стаканчике на берегу, а зимой Новый год с подарками и оливье, и непременно, непременно мамин пирог с вишней, запах которого уже проник в мою комнату. Полью его сгущенкой и запью горячим чаем, думал я, идя на кухню.

Часть 2

Ощущение Веры

Глава 1

Я уже нажал кнопку дверного звонка, когда понял, что за дверью бранятся. Хотел уйти, но дверь резко отворилась. На пороге стояла Алена Игоревна. Я ей мое смущенное "здрасте", а она не ответила, оставила дверь открытой, и ушла в комнату. Я зашел, разулся, куртку на крючок и неуверенно за ней. Шел медленно, потирая замерзшие руки. Проходя мимо своих ботинок, упрекнул себя за их неряшливый вид, ну хоть поставил хорошо, отметил не без удовольствия, ровненько, к стеночке.

Эдуард Владимирович, сутулясь, сидел за небольшим столиком, глазами в монитор. Надеть бы на него белый халат – и всё, как в нашу первую встречу. Хотя теперь он даже больше стал похож на врача, немного пополнел, вместо модной прически просто коротко стриженные волосы, гладко выбрит, и очки теперь носит.

В квартире пахло подгоревшей едой, посреди комнаты стоял электрический обогреватель, на месте большого пальца домашние тапочки доктора протерты до дырки, а хозяйка сидела перед телевизором, звук которого был на нуле. Не нужно было приходить.

– А, Алексей. Приветствую, – как и раньше, лениво растягивая слова, поприветствовал меня доктор – бери стул, садись.

Я оглядел комнату, нашел в углу стул. Проходя мимо телевизора, висевшего на стене, пригнулся. И обратно также, но уже со стулом. Алена Игоревна даже не моргнула. Подставил добытый стул к столу Эдуарда Владимировича.

– Недавно ездил к другу на Алтай, вот фотографии смотрю. О! Это мы…

Сначала он с энтузиазмом комментировал каждую фотографию, потом только некоторые, потом смотрели молча. Фотографий было много.

– Давно не виделись, Алексей. Чего нового? – скучающе обратился он ко мне, и продолжал монотонно щелкать клавишей, меняя фото. Следующая, следующая, следующая…

– Работу нашел – отозвался я.

– Ммм… Молодец. Есть будешь?

– Нет, я не голоден – поспешил я ответить.

Соврал, конечно. Я не ужинал. Но Алена Игоревна и так была мне не рада, не просить же еще у нее еды.

– Тогда давай чай – предложил мне доктор и уже совсем другим голосом обратился к жене:

– Ален, поставь чайник.

Голос – лед. Я внутри весь сжался, а вдруг начнут ругаться при мне? На Алену Игоревну смотреть боялся. Смотрел в монитор, а сам прислушивался. На несколько, казалось бесконечных секунд, воцарилась полная тишина, даже доктор перестал щелкать клавишей. Я будто спиной ощутил, как Алена Игоревна медленно встала и так же медленно вышла из комнаты.

– А это у моего друга пасека! – продолжил доктор.

Через пару минут рассказа Алена Игоревна принесла теплый чай. Поставила перед нами, громко ударяя каждую чашку о стол. Эдуард Владимирович даже не взглянул на жену. Потом сахарница и тарелка с сушками – еще громче. Тут уж Алена Игоревна удостоилась гневного взгляда мужа, и довольная, будто только этого и ждала, села на прежнее место на диване.

Прям змея, с восхищением и ужасом подумал я. Высокая, тонкая, спина прямая, грудь покатая, медленная и опасная. Во времена моего пребывания в больнице Алена Игоревна была медсестрой, той, что ходила с заведующим на утренний обход. Александр и другие, такие же большие медбратья при встрече с ней опускали глаза, робко здоровались, зато потом долго смотрели ей вслед. А медсестры в процедурном никогда не называли ее по имени, но из того, что они говорили, всегда можно было понять, что говорили они именно о ней.

– Работу, говоришь, нашел? – Эдуард Владимирович отвернулся от компьютера, взял в руки чашку с чаем и откинулся на спинку кресла.

– Да! – радостно воскликнул я, но быстро оглянувшись на Алену Игоревну, понизил голос: – В котельной работаю. Меня там всему учат.

Он одобрительно кивал головой. Добавил ложечку сахара в свой чай, размешал. Я свой пить не решался, вдруг еще что-нибудь спросит, а я чаем занят. Но он молчал, грыз сушку, запивал. Потом, наконец, спросил:

– Нравится?

Я кивнул.

– Понятно…

Справился еще с одной сушкой, и спросил меня, наверное, просто, чтобы не молчать:

– Жениться не собираешься?

А я вспыхнул. Вопрос был задан между прочим, а меня в самое сердце.

– Нет, – еле слышно отозвался я и опустил глаза.

– И правильно, лучше не торопиться.

Это, конечно, сказано не для меня, а для жены. Но та и виду не подала. А я весь напрягся. Если бы не Алена Игоревна, я бы ему все рассказал прямо сейчас!

Снова молча пили чай, и когда молчать уже казалось неприлично, я сказал:

– Лада возвращается.

Эдуард Владимирович на мгновение замер с чашкой в руке, удивлено вскинул брови. Может, не помнит ее, и я пояснил:

– Сестра моя, старшая.

Алена Игоревна встала с дивана и вышла из комнаты. Шорохи в прихожей, хлопнула входная дверь. Говорить мне сразу стало легче, я даже улыбнулся.

– Она с мужем в Америке живет. Написала маме, что приезжают и даже думают остаться здесь.

Эдуард Владимирович задумчиво потер подбородок, потом сказал:

– В Сочи мы с другом ездили на лыжах кататься, я тебе фотографии не показывал?

Я отрицательно помотал головой. Когда бы? Года три не виделись.

Стали опять смотреть фотографии. Опять вялые комментарии доктора, опять щелк-щелк. Вот ведь он – момент, мы вдвоем, можно ему всё сказать. Начну так – Эдуард Владимирович, (мне всегда сложно давалось его отчество, Вла-Вла…, ладно, справлюсь как-нибудь), у меня есть Вера. Нет, нет, лучше так, Эдуард Владимирович мне нужна Вера.

А лучше бы начать так – ее зовут Вера. Она свежа, юна, нарядна. Она – весна! Живет Вера в том доме, которому мы с дядей Пашей дарим тепло. Здоровается со мной при встрече. Частенько сидит на холодных качелях во дворе. Вера, встань! – кричит ей мама в окно, и Вера слушается. Мне всё кажется, что ждет она там меня. А я смотрю на нее сквозь грязное окно котельной. Лишь однажды поддался порыву и выбежал к ней. Но замешкался с курткой, опоздал. Качели пустые, взад-вперед, взад-вперед, я сел на них, еще теплых ее теплом.

А еще иногда мы с дядей Пашей покупаем горячий обед у Валентины Петровны, одинокой старушки из того же дома, где живет Вера. Недорого, вкусно, по-домашнему. Около часа дня я поднимаюсь к ней на второй этаж, она приглашает меня войти в коридор. Ее коты обступают меня, трутся об ноги. В доме этими котами очень пахнет. Она вручает мне банку с супом и в придачу пакет с пирожками, задаром. Такого, с банкой и пакетом, встретила меня однажды в подъезде Вера. Бегло оглядела и добавила к привычному «здрасте» улыбку. Из-за банки улыбнулась, понял я, и страшно смутился.

Рассказать ли ему о моих минутах счастья, например, когда я сижу у окна в котельной, рисую, поглядывая изредка на заснеженный двор и пустые качели, и диснеевская принцесса на моем рисунке оказывается в белой вязаной шапочке, точно такой, какую носит Вера? Или о минутах тревоги и отчаяния, когда ворочаясь перед сном, я утопаю в вязких монологах, объясняя Вере, каков я есть на самом деле.

Нет, это я никому, это только мое. А к доктору у меня всего один вопрос. Эдуард Вла-Вла…, доктор!, могу ли я любить? А лучше – имею ли я право?

– Я пойду, – решил я, и сказал об этом доктору.

Тот кивнул, не вставая, пожал мне руку, сказал «заходи еще». Уже в прихожей надев куртку и ботинки, стесняясь собственного голоса, крикнул «до свидания».

На улице уже было темно. Грязная лампочка над подъездной дверью что есть, что нет. Заметил красный огонек там, докуда ее свет уже не достает. А мне в ту сторону, мимо огонька. Приблизился, и его оказалось достаточно, чтобы разглядеть лицо. Это Алена Игоревна курит, кутается в пуховик. Долго она здесь, припомнил я, наверное, не первая сигарета.

– Придешь еще? – спросила меня хрипловато, и притянула красный огонек к губам.

– Не знаю, – остановился я возле нее.

– Ты приходи.

Я постоял еще немного, но больше она ничего не сказала. Бросила окурок себе под ноги и пошла домой. Я долго смотрел ей вслед.

Недавно выпавший снег превратился в кашу. Серая жижа забрызгала штаны, просочилась в один ботинок. Скорее бы дойти.

Еще три года после того, как я впервые попал в больницу, рассказывал я Вере дорогой, Эдуард Владимирович наблюдал меня. Я ложился в больницу каждую весну и осень. Также лежал один в палате, рисовал, по вечерам гулял по коридору, также приходила мама, приносила разные вкусности, редко вызывали на укол. Эдуард Владимирович пару раз вызывал меня в свой кабинет. Спрашивал обо мне, о семье. Я молчал. Просил показать свои рисунки, я показывал. Давал мне задания на листочках, где нужно было выбрать правильный вариант ответа, что-то дорисовать, раскрасить…

Потом мама сказала, что в больницу мне больше ложиться не надо. И я не видел Эдуарда Владимировича пару лет. Как-то встретил его случайно на улице, он пригласил заглянуть как-нибудь в гости. Просто так сказал, из приличия, а я спросил адрес. Маме ничего не сказал, я ведь слышал, как она ругалась с доктором, в последнюю их встречу. Она вышла тогда из его кабинета, подхватила в обе руки пакеты и сказала мне трясущимся голосом: «ты сюда больше не вернешься». Дома они закрылись с Ладой в комнате, долго о чем-то говорили, мама плакала, я слышал.

Несмотря на обиду за мамины слезы, с трудом преодолевая свое смущение, я, наконец, пришел к доктору. Он принял меня как старого знакомого, поил чаем, показывал фотографии. И я ушел не с чем. Ругай меня, Вера!

И я обещал ей обязательно вернуться, довести дело до конца.

Глава 2

До котельной шел долго. Замерз. Оголодал в конец.

– Алешка пришел! – приветствовал меня дядя Паша, когда я трясущийся уже стоял на пороге – иди, покушай.

Дядя Паша работал у приборов, на меня даже не обернулся, привык ко мне, чувствует меня спиной.

Я снял куртку и подошел к столу. На липкой клеенчатой скатерти стояла открытая банка рыбных консервов, съеденная наполовину, тарелка с вареной картошкой, полбулки хлеба, от которой уже отламывали, дяди Пашина немытая вилка и стакан недопитого чая. Надавил кнопку электрического чайника, сел за стол.

– Картошка откуда? – спросил я, сглотнув слюну. Картошка была мелко нарезана, как на суп, и полита зажаренным в масле луком.

– Валентина Петровна угостила – ответил дядя Паша.

Я с аппетитом принялся за еду. Не побрезговал дядь Пашиной вилкой, подцепил ею кусок картошки. Холодная, но вкусная. Рыбка! Отломил кусок хлеба, набил рот всем сразу. Запил остывшим чаем. Но тот оказался невероятно крепок. Ел, ждал, пока закипит чайник. И уже сытый, медленно потягивал горячий чай.

– Дядя Паша, мне выходной нужен. Сестра приезжает.

Дядя Паша управившись с приборами, снял очки, и те остались болтаться на потрепанной веревочке, украшая его грудь причудливым кулоном. Вытащил из нагрудного кармана свитера конфету, положил на стол передо мной. Угощает.

– А какое сегодня число? – спросил он.

Я, подумав, ответил:

– Вроде, седьмое.

– Тогда хоть три! – вытащил еще одну конфету, на этот раз угостился сам, и добавил – а там получка, сам понимаешь.

Пить будет, несколько дней подряд. Зарплата у нас маленькая, надолго не хватит. А я буду следить за приборами, за главного останусь. Дядя Паша мирный, пьет один, мне не предлагает, друзей не зовет. Пьет и спит, пьет и спит, и так пока деньги не кончатся. Заранее отдает мне примерно треть получки, чтобы было на что питаться оставшийся от запоя месяц. Но, несмотря на запахи, царивщие в послезарплатные дни в котельной, я дядю Пашу любил.

Горячий чай размягчил карамельку во рту, я пожевал ее вязкую, и она прилипла к зубам.

– Тогда завтра – сказал я, немного коверкая слова из-за налипшей конфеты.

Дядя Паша махнул рукой, мол «да, да, уже договорились», и взял с подоконника газету со сканвордами. Я поднялся, уступил ему место за столом. Он сел, одной рукой отодвинул пустую посуду, объедки, положил перед собой газету, сходу вписал три слова. Профессионал, – с восхищением подумал я.

Я прибрал со стола, прополоскал кружки, вынес мусор. Наконец-то снял мокрые ботинки, поставил их на теплую трубу, носки в пакет – отнесу домой постирать, с ногами залез на кровать. Принялся за свои художества. Для этого я приспособил фанерку, которую здесь же в котельной нашел. Клал ее на колени, сверху альбом, картинку. Я уже давно не рисовал из головы, с тех пор как Лада уехала, только срисовывал. Это могло быть что угодно: мультяшка с конфетного фантика, корова с пачки молока, актриса с газетной вырезки. Конечно же, овладевший мной образ Веры манил, но я не решался.

Я обязательно нарисую тебя, Вера, просто пока боюсь. И рассказал ей про Ладу. Разговоры о том, что Марсель заберет ее в Америку, длились долго. Марсель все говорил: «здесь делать нечего» или «бизнес здесь задыхается», мама на это кивала, Лада ходила на курсы английского языка, а я не верил. Когда они приехали попрощаться, мама плакала, а я всё сделал, как надо – пожал Марселю руку, поцеловал Ладу в щеку, сказал «у-удачи». Ведь Лада уже давно была не моей. Мы жили с мамой вдвоем, я лежал в больнице, зачем-то ходил в школу, и каждый раз, идя к Ладе в гости, или ожидая ее визита, я знал, что уже не буду той радостной собачонкой, что встречает хозяина у порога, царапает в ожидании дверь, виляет хвостом. Я буду послушно сидеть в указанном мне углу и жалобно подвывать, так тихо, что не услышит никто.

После Ладиного отъезда я много раз пытался ее нарисовать, но не с фотографии, а сам. А она все не выходила. Карандашные портреты мне хорошо удавались. В больнице я к тому времени уже много кого нарисовал. Медсестры надо мной подшучивали «о-о, наш Пикассо идет!». Но однажды нарисовал девочку, ей было лет десять, в больнице она лежала с мамой. Та девочка, уже и имени ее не помню, а может я его и не знал, не двигалась и не ела самостоятельно, не говорила. Я нарисовал ее хорошо, похоже, только ротик ей на портрете закрыл. Подарил картинку ее маме, а та заплакала. После этого я никого больше не рисовал. Вот попытался Ладу, но оказалось, что я ее не помню, как будто я ее и не знал, на бумаге выходила другая Лада – может мамина, может Марселя, но не моя.

Поэтому сегодня, Вера, картинка из книги. Книгу эту я нашел в первые дни своего пребывания здесь. Прибирал и нашел. Пыльная, с разбухшей от сырости обложкой, она лежала в ворохе старых газет и тряпок. Показал дяде Паше, а он отмахнулся «да, выбрось». Повертел в руках, читать-то точно не буду. Пролистал, наткнулся на картинку. Прельщенный тоненькой женской фигурой, выдрал лист с картинкой, аккуратно свернув, сунул в карман. А книгу, как и следовало, в мусорный пакет.

Женская фигура, высокая, стройная. Шляпка, вуаль, черное платье в пол. В правой руке револьвер, мирно покоился среди складок юбки. Я рисовал ее простым карандашом. Не искал ей ни имени, ни истории. Рисовал ее, чужую и холодную. Рисовал, чтобы не рисовать Веру. Потому что Веру так рисовать нельзя. Нельзя осквернить ее образ серым карандашом. Ее нужно рисовать непременно в цвете, мягкой кистью, на холсте.

Лада с Марселем прилетели рано утром. «Пока поживут у меня», – радостно сообщила мне мама несколькими днями ранее. Я пришел к обеду, дверь на радостях оставили незапертой. Мама с Ладой были на кухне, я слышал их голоса, звон посуды. Не пошел туда, увидеть Ладу впервые за столько лет, было волнительно, и я оттягивал момент. Прошел в гостиную. Там в кресле сидел Марсель, водил пальцем по экрану смартфона.

– Алексей! – улыбаясь, встал мне на встречу.

Неожиданно для нас обоих Марсель оказался ниже меня ростом.

– Ну, ты и вымахал! – пожал мне руку, похлопал по плечу.

Он сделал шаг назад, оглядел меня с ног до головы.

– Ну и ну, уезжали пять лет назад, ты мальчишкой был, а вернулись – мужчина!

Марсель тоже изменился. Он стал крепче телом, жестче лицом. И что-то еще неуловимое появилось в нем, пока не понял.

Марсель жестом предложил присесть. Он вернулся в кресло, в котором ждал его смартфон, а я сел неподалеку на диван.

– Ну, как дела? – улыбаясь, спросил он.

– Работаю.

– Да, мама говорила. Ты молодец, маме помогать нужно.

Словно и не было этих пяти лет, Марсель, как и раньше, говорил со мной, будто с ребенком. Отметил во мне внешние изменения, а сам еле сдержался, чтобы не потрепать меня по голове. Зато я понял, что изменилось в нем. При той же безупречной улыбки, глаза смотрели серьезно, даже настороженно.

Вошла Лада. Я встал ей на встречу.

– Лешка! – Она кинулась обниматься. Мягкая, сладко пахнет, все, что я успел почувствовать.

В проеме двери показалась мама. Она прислонилась плечом к косяку и со счастливой улыбкой смотрела на нас.

– Ну, давайте на стол накрывать! – сказала она.

Мы с Марселем пододвинули стол к дивану, мама с Ладой носили с кухни тарелки, бокалы, еду.

– А-а, Лешка! – Лада поставила на стол очередную тарелку с салатом, – Я ж теперь звезда интернета!

Весело засмеялась и ушла в спальню за смартфоном. Села рядом со мной на диван. Пару кликов, включила десятиминутный ролик в ютубе, на котором она, Лада, красиво сидит на красивом диване и рассказывает о своей красивой американской жизни. Первые несколько минут я слушал внимательно, остальное из вежливости. По окончанию спросил:

– Зачем это?

Засмеялась.

– Слава и деньги! – выдала, словно заранее заготовленный ответ.

И Лада другая, понял я. Хотя голос тот же, все посмеивается надо мной, как и прежде. Она повзрослела. Когда уезжала, была, как Вера, как весна – тонкая и свежая. Ею хотелось дышать. А теперь от нее становилось душно. На ней всего много – косметики, украшений, духов, а самой как будто меньше стало.

Пришла Ладина подруга, я ее почему-то не знал. Потом за столом рассказывали, что они в институте учились вместе. Нас познакомили, Розой зовут. Коротко стриженные черные волосы искусно торчали в разные стороны. Кроме задорной прически, еще красные губы и пушистые ресницы. Большего разглядеть не успел. Она принялась целовать Ладу, пачкая ее щеки помадой, обняла маму, Марселя, а мне достался шуточный поклон. Убежала помогать на кухню.

Сели за стол. Говорили про Америку. Я почти не слушал, с удовольствием уплетал вкусную мамину стряпню, думал про Веру. Как она не похожа на них, на Ладу, на Розу. Они бы никогда с ней не подружились. Она вряд ли бы понравилась Марселю, ведь Марселю нравится Лада. А вот маме она наверняка бы понравилась. Думаю, мама бы ее полюбила.

– Гуляем сегодня? – спросила Лада Марселя.

– Я нет.

– А меня с девчонками отпустишь?

Марсель хотел ответить, но Лада не дала, добавила:

– Мы вот Лешку с собой возьмем, будет нас охранять!

Подмигнула мне.

– Идите, – пожал плечами Марсель, перестал есть, с бокалом вина откинулся на спинку дивана.

– Пойдешь с нами, Лешка? – теперь Лада смотрела меня.

Я кивнул.

– Отлично! Тогда мы отдохнем немного и часиков в девять выдвинемся из дома. Ну, Розка, куда нас поведешь? – и, не дав Розе ответить, принялась рассказывать об ужасном перелете, шумных детях, что сидели позади в самолете, и все время пинали спинки их кресел.

Глава 3

Хорошенько поев, я откланялся. Мама собрала с собой гостинцев для дяди Паши. Я нес теплый пакет, бережно прижимая его к себе. Шел через пришкольный двор и увидел Веру. Она стояла в компании таких же, как и она, школьников. Содрогнувшись всем телом, я невольно замедлил шаг. Поздоровается, если заметит? Испугался, развернулся, вышел со школьного двора. Пойду другим путем, пусть тот и длиннее. Наши сокровенные «здрасте» не для посторонних глаз. Они только наши.

Конечно, теперь все остынет, невесело думал я, но я сберег нечто более ценное, чем горячее мясо с картошкой для старшего товарища.

Дошел до котельной, смотрю, Вера на качелях сидит, рюкзак на коленях. На ватных ногах подхожу к ней, внутри все застыло, вздохнуть больно.

– Здрасте, – сказала Вера, легонько оттолкнувшись от земли носочком сапога.

Кивнул, ответил, было слышно только мое «сте».

– Тепло у вас? – спросил я, хваля себя за смелость.

– Не жалуемся, – и она улыбнулась. Так искренне, так тепло. Будто хотела засмеяться, но с трудом сдержалась. А глаза не послушались.

– Меня Леша зовут.

– Я знаю, дядя Паша говорил. Я Вера.

– Я знаю.

– Дядя Паша говорил? – засмеялась Вера. – Да, дядя Паша давно здесь работает. Я еще маленькая была.

Я стоял перед ней молчаливый, напуганный, влюбленный.

– Я пойду – опустил глаза, и сбежал в свою котельную.

Конечно, уходил шагом, но еле сдержался, чтобы не побежать. Зашел, поставил пакет на стол, в одежде сел на кровать. Руки тряслись, и я спрятал их между колен.

Почему мне хорошо, когда Вера незрима, во мне, вокруг меня, а когда вот так, по-настоящему, хочется бежать?

Дядя Паша стоял у стола, один за другим открывая пищевые контейнеры, причмокивал, передавал благодарности маме.

Вера – облако, в котором я живу. Свет, проходящий сквозь меня. И я так часто кажусь себе окутанным ею, светящимся… Но я темный профиль на белом альбомном листе.

За окном пустые качели и грязные лужи. Все ждут свежего, чистого снега. И за столом сегодня кто-то сказал, наверное, мама: «скорее бы снежок выпал».

– Мне уйти надо, – говорю я Дяде Паше. Он так увлекся едой, что и присесть забыл, ел стоя.

– Так иди, у тебя ж выходной – ответил он невнятно, с набитым ртом.

Вышел на улицу. До встречи с Ладой оставалась пара часов. Суббота, есть шанс застать доктора дома. Сегодня я шел во всеоружии – в одной руке до боли в мышце стискивал свою решимость, в другой бережно держал горстку слов, среди которых было ее имя.

Шаги отбивали слова, но другие, питая эту решимость, заставляя улыбаться редким прохожим:

– Здрасте.

– Здрасте.

– Тепло у вас?

– Не жалуемся.

Я забывал обходить лужи и высохшие за ночь ботинки снова промокли. Да, лучше бы выпал снег.

И опять, дорогой, я рассказывал Вере свою историю. На следующий день после возвращения из больницы, после слез за закрытой дверью, мама выдернула из сети телевизор, унесла из дома компьютер. Посадила меня на диван рядом с собой, взяла мою руку. Не пей, Лешенька, и не кури, даже если предлагать будут. После школы не задерживайся – повторяла каждый день, подавая мне рюкзак. Она испугалась, понял я. Испугалась того, что сказал ей на прощание доктор, потому кричала на него в кабинете, плакала дома, а на утро взялась огораживать меня забором. Мы понимали, что она бессильна если одна. И я сказал ей «хорошо», сидя тогда на диване, и отвечал так каждый раз на ее просьбу не задерживаться после школы.

Поэтому я иду сейчас не к маме, объяснял я Вере, она пуглива. Я иду к доктору, потому что ему нечего бояться. У него есть статоскоп, белый халат и медицинская энциклопедия, и нет любимого сына с диагнозом шизофрения.

– Здрасте.

– Здрасте.

– Тепло у вас?

– Не жалуемся.

О своем диагнозе, продолжил я, согрев на секунду душу нашими голосами, я узнал совершенно случайно, подслушал мамин разговор с подругой. Она опять плакала, ей, почему то, все время было меня жалко. Я записался в городскую библиотеку, заказал книгу по теме. Книга была старая, еще советских времен, с черно-белыми фотографиями. Прочитал оглавление, пролистал, всмотрелся в фотографии и ужасно себя забоялся. Это не я, Вера, придумал быть моему профилю темным, не от злобы на себя за все те смерти я слишком сильно давил на серый карандаш, это оказалась тень недуга, мы все ходим с такими лицами, я видел их в той книге. Спасибо маме за забор, ведь что-то обязательно должно отделять нас от мира – решетка, оградка, колючая проволока…

Вбежал по ступеням, остановился у двери доктора, а за ней опять крики. Я опять не вовремя. Вышел из подъезда, постоял минут пятнадцать. Та, которую держал в правой руке, извивалась, вырывалась, хотела убежать. Вернулся, приложил ухо к двери. Все тихо. Постучал. Долго не открывали. И наконец, щелчок замка, дверь приоткрылась, лицо Алены Игоревны.

– А, это ты? – сказала шепотом. Несколько секунд хмурясь, смотрела мне в глаза – завтра приходи, – подумав, добавила – в шесть, понял?

Я кивнул.

Захлопнула дверь. Слышал, как она крикнула: «Соседка», видимо, отвечая на вопрос мужа.

Разжал одну ладонь, и моя пленница убежала мохнатой кошкой по грязным ступеням. Вторую, и слова горошинами посыпались на бетонный пол. Одно только имя ее уберег и обратно в карман.

Минуя котельную, отправился сразу домой. Пришел раньше назначенных девяти. Лада сушила волосы феном, Роза примеряла ее наряды, доставая по одному из огромного чемодана. Из комнаты меня выставили, и я пошел к маме на кухню. Мама сидела на диванчике, смотрела фильм на планшете. Увидела меня, отложила планшет на стол. Кивнула на него:

– Лада подарила.

– Хорошо.

– Все прихорашиваются? – спросила она про девушек.

Я прилег на диван, согнув ноги в коленях, чтобы поместиться на нем, и положил голову маме на колени. Мама гладила мои волосы.

– Принял бы душ, пока они собираются.

Мама как всегда права. Но как хорошо так лежать! Знала бы она, что творится там, под ее рукой, в этой неспокойной голове. Сказать бы ей сейчас, мама, я Веру люблю. И чтобы она в ответ не отдернула руки, чтобы та даже не дрогнула, а также нежно и плавно продолжала гладить мои волосы.

– Мам…

– Вы там поаккуратнее, хорошо? Ночь все-таки.

И рука не то чтобы дрогнула, остановилась.

– Хорошо.

Нехотя встал. Веру оставил за дверью и закрылся в ванной. Поленился тереть себя щеткой, намыливать. Просто стоял под упругими струями горячей воды. Стоять бы так и никуда не идти.

Лада и Роза уже красили свои лица. Лада сосредоточенно покрывала чем-то блестящим губы, которые я помню не такими пухлыми, а Роза удлиняла черными линиями углы озорных глаз. Обе стояли у большого зеркала в маминой спальне. Я сидел на кровати позади. В проеме двери показался Марсель.

– Кто еще будет? – спросил он.

Лада, с трудом шевеля губами под кистью с помадой, ответила:

– Еще девчонки – одногруппницы. Они сразу туда подъедут.

Но это оказалось неправдой. Мы втроем приехали в ночной клуб, никто нас там не ждал и никто к нам не присоединился за целый вечер.

Глава 4

Мы сидели за низким столиком, на диванчике, лицом к пустой возвышенности, на которой, наверное, будут танцевать. Тихо играла музыка, вокруг ходили люди, приветствовали друг друга, соприкасались щеками изображая поцелуй, пожимали руки, рассаживались за такие же, как наш, столики. Похожие друг на друга девушки, с длинными волосами и длинными ногами, пили красивые пышные коктейли, мужчины пили пиво из стройных запотевших стаканов. Я пил вкусный апельсиновый сок, а Лада с Розой не отставали от прочих барышень.

      Девчонки закурили тонкие, сладко пахнущие сигареты. Роза предложила и мне, я, конечно же, отказался. Они разглядывали новоприбывших, обсуждали, смеялись.

К одиннадцати музыка стала невыносимо громкой. Я уже не слышал своих спутниц. Объяснялись жестами, тщетно кричали друг другу в уши. Становилось людно, душно, накурено, темно. Когда же все это кончится? Мама, наверное, никогда не бывала в таких местах, иначе вряд ли бы так легко меня отпустила. Лада с Розой пошли танцевать. Двигались в такт музыке, заигрывали друг с другом, с другими танцующими, посылали мне воздушные поцелуи.

Вернулись, отдохнули, заказали еще по коктейлю. Потом они ходили танцевать по очереди, звали меня с собой, шутили, конечно. Еще что-то пили из маленьких рюмок. Потом Лада показала жестами, что им с Розой нужно отлучиться, они скоро вернутся. Скорей бы вернулись, скорей бы уйти отсюда. Мы сидели вместе с Верой в этом аду, закрывали руками уши, задыхались дымом, мечтали убежать.

Роза вернулась одна. Допила остатки из своей рюмки. Сидела, двигая плечами под музыку. Я крикнул ей в ухо:

– Где Лада?

Она лишь улыбнулась в ответ. Посидели еще немного. Потом Роза взяла свою сумочку, меня за руку и потянула за собой. Мы прошли мимо беснующихся под музыку, подошли к барной стойке. Роза расплатилась, и мы вышли в холл. Долгожданная тишина. Приглушенное бам-бам осталось позади за тяжелой дверью. В уши будто ваты напихали.

– Где Лада? – спросил я снова, не узнав своего голоса. По-моему, я по привычке крикнул.

Роза лишь шикнула на меня и улыбнулась охранникам. Те с серьезными лицами смотрели мимо нас.

Забрали в гардеробе верхнюю одежду. Я надел свою куртку, протянул Розе ее шубку. Видимо, я что-то сделал не так, моя спутница недовольно цокнула на меня, закатила глаза. Роза надела шубку, и мы вышли на улицу.

Счастьем было дышать свежим воздухом при ровном свете фонарей. Роза заметно шаталась на высоких каблуках.

– Лада… – напомнил я ей.

Роза по-дамски взяла меня под руку, пошла вперед, я послушно поддался за ней. Перешли дорогу и оказались на слабоосвещенной аллее, зажатой между двумя дорогами, по которым то в одну, то в другою сторону проезжали редкие автомобили. Встали где-то под деревом и Роза закурила.

– Уехала Лада, – ответила она.

Ее голос, казалось, доносился откуда-то издалека.

– А мы? – как можно тише спросил я.

– Мы ее подождем, потом вместе поедем домой.

Она медленно курила, дым был сладок. Стояли также, сцепленные руками. Всего один Розин шаг и уже лицом к лицу. На вытянутой в сторону руке она держала сигарету. Коснулась горячим дыханием моих губ. Прошептала:

– Алешка. Алешка Карамазов. Святая невинность.

А мне еле слышно. Я словно в ватной шапке стою. Встряхнул бы головой, да побоялся не удержаться на ногах.

Прикусила мне губу, чуть потянула на себя. Сладко, пьяно пахло от Розы. Но это не она так пахнет, подумал я, – спиртное, сигареты, духи. Лучше бы пахло ею. Отпустила губу, лбом прижалась к моей щеке.

– Не бойся, Лешка, солдат ребенка не обидит.

Поцеловала в губы. Губы у нее были мягкие, чуть скользкие. И вкуса у Розы своего нет, заключил я.

Стояли и зря смотрели друг другу в глаза. Мне ее виделись лишь черными размытыми пятнами, да и она вряд ли что могла разглядеть в моих.

Роза выкинула сигарету. Расстегнула молнию на моей куртке и, просунув под нее руки, обняла меня. Потерлась щекой о грудь. Без каблуков, наверное, совсем малышка, подумал я.

А вот тепло от Розы было настоящее. Не то тепло, которое моё, собственное, сбереженное для меня же толстым уютным одеялом. И не то, что в котельной от горячих труб, душное и дурно пахнущее, и даже не то любимое, которое по всему телу, когда с мороза, домой и под горячий душ. Волнующее, живое было ее тепло.

– Что же ты, Алешка, не нравлюсь тебе, что ли?

– Нравишься.

– Ну хоть обнял бы тогда.

Я обнял. Постояли еще немного и Роза резко меня оттолкнула. Я слегка отшатнулся назад, а вот она еле удержалась на каблуках. Я ухватил ее за локоть, и она не упала. Выдернула свою руку, сказала грубо:

– Пошли уже.

Мы шли. Она снова курила.

Я постарался объяснить, ведь Роза не злая, я не хотел ее обидеть:

– Я Веру люблю.

Конечно не для этой чужой, пьяненькой девушки я берег эти слова. Я нес их маме, Эдуарду Владимировичу, может даже Ладе, я нес их Вере… а сказал ей.

– Типа, девушка у тебя, что ли?

– Нет.

– Тогда это ничего не значит.

Мы дошли до перекрестка, и Роза поймала такси. Доехали до центра. Ночной, ярко освещенный город был красив и притягателен. Зашли в кафе. Взяли по чашке кофе. Роза все делала сама, я плелся за ней как ребенок. Она была недовольна мной, раздражалась на каждую мелочь.

Я молча пил кофе, глядя через большое окно на мокрый, украшенный миллионами огоньков, город. Кофе был вкуснее, того, что мама варила дома, того из пакетиков, что мы заваривали с дядей Пашей в котельной, и точно самый красивый, что я видел. Девушка, которая приготовила его для нас, нарисовала карамельного цвета сердечко на густой пенке. А еще в кафе не играла музыка. Казалось, будто и город, и кафе, и официантка, уставшие от дневных посетителей, забыли о нас. Хорошо быть забытыми здесь, даже с Розой.

– Да не бойся ты, вернется твоя Лада, – достала из сумки телефон, посмотрела на время.– Выпить хочешь?

– Пью, – отозвался я.

– А покрепче?

– Нет.

– И мне что-то больше не хочется, – постучала пальцами по столу, – может, ты хорошо на меня влияешь? – Она загадочно улыбалась, смотря мне в глаза своими большими, карими, из-под неестественно длинных ресниц. – Ну, отвечай. Не молчи. Почему ты все время молчишь?

Опять разозлилась. Она ведь не знала, что в этот самый момент рядом со мной сидит Вера в своей белой шапочке и тоже смотрит в окно.

Мы думали с Верой, почему все люди эти люди не спят? Ах да, ведь сегодня суббота и завтра можно спать хоть до обеда, в школу не надо, напомнила она мне. Мы оба хотели быть в резиновых сапогах, чтобы идти по этим освещенным неоновой рекламой улицам, и не перепрыгивать лужи. Идти и видеть сидящую в пустом кафе пару с карамельного цвета сердечками на кофе, завидовать им…

– Здрасте.

– Здрасте.

– Тепло у вас?

– Не жалуемся.

Стукнулся головой о стекло, видимо, я задремал. Роза со скучающим видом водила пальцем по экрану своего смартфона.

Зазвенели поющие ветра над дверью кафе. Лада пришла. Села рядом с Розой. Улыбалась. Светилась лицом.

– Кофе будешь? – спросила ее Роза, не поднимая глаз от экрана.

Лада попросила кофе у официантки.

– У вас все хорошо? Что-то вы грустные какие-то!

Лада переводила лучистый взгляд с меня на Розу и обратно.

– Угу, – ответила Роза – братик просто по тебе соскучился. Да и вообще, время-то детское вышло, пора на горшок и баиньки.

Лада хихикнула, перегнулась через стол, потрепала меня по щеке. Она в несколько глотков выпила принесенный ей кофе, даже не заметив искусно нарисованного ветвистого деревца на пенке. Роза вызвала такси.

Из окна машины я прощался с неспящим городом, которого не знал до того, с его жителями, танцующими в душных прокуренных клубах, дарящими друг другу тепло на темных аллеях, сидящими в тихих, уютных кафе. На прощание подружки расцеловались, а мне Роза и рукой не махнула.

Уже у двери подъезда Лада взяла меня за руку, шепнула в самое ухо:

– Розка говорила тебе? Скажешь, что мы весь вечер были вместе?

Я кивнул.

Поднялся с Ладой в квартиру. Но дома все спали. Я попрощался с сестрой и пошел в свою котельную.

Шел, не разбирая луж, хотелось спать и есть. «Скорее бы снежок выпал» – слышал мамин голос, и Розин «тогда это ничего не значит», и музыка, все бабахала музыка, перебивая далекие:

– Здрасте.

– Здрасте.

– Тепло у вас?…

Глава 5

Проснулся, показалось, что вечером, тускло горела лампочка в котельной, за окном то ли пасмурно, то ли уже темнеет. Взглянул на старые часы над столом – два часа дня. Дядя Паша уже принес от Валентины Петровны горячий обед.

– Сходишь за хлебом? – спросил он, когда я, растерянный спросонья, сел на кровати. Я пошарил в кармане джинс, ничего. Дотянулся до куртки, лежавшей на полу у кровати, нашел в кармане немного мелочи. Пересчитал, на булку должно было хватить.

– А на обед откуда взяли? – спросил я.

– В долг, – пожал плечами дядя Паша. Ну да, у нас всегда так перед получкой.

Пару глотков воды и вышел на улицу. Похолодало. Небо было серое, хмурое, недоброе. Все от него чего-то ждали. Люди насторожено поглядывали, задирая головы вверх, земля уставилась в него стеклянными глазами луж, и мама в моей голове говорила: «скорее бы снежок выпал». Наверное, один я ничего не ждал от набухшего, тяжелого неба.

Мама ждет меня сегодня домой, вспомнил я, воскресение же, у нее выходной. Но я не туда собирался, было дело поважнее.

Пообедали принесенным мной хлебом и борщом. Сел рисовать, а сам то и дело поглядывал на часы. Вот уже три, четвертый час, почти четыре. Помыл посуду, подмел пол в котельной, почти пять. Отнес банку из-под борща Валентине Петровне, ровно пять.

В начале шестого, под стук неспокойного сердца, отправился к доктору.

За все эти годы я ни разу не захотел смерти. Никому. Ни разу, Вера, никому. Мы играли с мамой по вечерам в домино и монополию, ходили в гости к ее подругам, у которых были хорошие дети. Хорошие и маленькие дети, для которых я изображал рык мотора, катая машинки по полу, или говорил разными голосами за их мишек и зайчиков, много рисовал, освоил уголь и большие форматы и никому не хотел смерти. Ходил с мамой на рынок, носил тяжелые сумки с продуктами, мерил приглянувшиеся ей свитера и ботинки в магазинах, пылесосил в квартире, мыл посуду и никому не хотел смерти. Наряжал елку, посыпал разноцветными шариками праздничные куличи, покупал маме открытки с цветами и… Мне некому было желать смерти, будто не я подумал, будто подсказал кто-то извне. Мороз пробежал по коже. Я оглянулся по сторонам. Я был один, без Веры. Десятками равнодушных глаз смотрели на меня многоэтажные дома. Взглянул на мрачное небо, а оно мне каплями по лицу.

Добежал до нужного подъезда. Из-под козырька смотрел на дождь. Накопило же воды, думал я о небе, теперь ее стрелами вниз, ручьями по земле.

Постучал в знакомую дверь, за ней послышались шаги. Открыла Алена Игоревна.

– Заходи, – приказала она.

Посторонилась, пропуская меня мокрого и нерешительного в дом, закрыла за мной дверь.

– Разувайся, я думала, ты позже придешь.

Ушла на кухню. Ботинки к стенке, куртку на крючок, мокрое лицо вытер ладонью, ладонь о штаны. Пару шагов, и я на пороге гостиной. Но та оказалась пуста, без света, наполненная лишь душным теплом от электрического обогревателя и приглушенными звуками дождя, барабанившего о металлический подоконник за окном.

Прошел на кухню.

– Садись, – указала мне хозяйка на стул.

Кухня просторная, столы начисто вытерты, а в раковине грязная посуда.

– А Эдуард Владимирович… – начал было я, но Алена Игоревна лишь отмахнулась:

– Уроки у него. Он же теперь валеологию в школе преподает, знаешь?

Я не знал.

Она достала из холодильника тарелку с сыром, тот был нарезан тонкими пластиками и выложен рядочками по кругу, бережно поставила ее на стол, и на зеленой скатерти она показалась нарядным цветком. Рядом поставила изящную вазочку с оливками и такую же с шоколадными конфетами в блестящих обертках. Грациозно передвигаясь по кухне, нарезала хлеб, достала из навесной полки бутылку вина, та была уже откупорена, два бокала. Я следил за каждым ее движением, завораживающим, пугающим.

Управившись, Алена Игоревна, села за стол напротив. Разлила вино по бокалам и, держа один из них в руке, посмотрела на меня долгим загадочным взглядом. Не выдержал его, опустил глаза.

– Давай выпьем, Алексей.

И снова полное ощущение ее змеиности. Я хотел сказать «нельзя», потом «не хочу», а смог лишь невнятное «нет».

– Пей, Лешенька, – ласково сказала она. Улыбнулась, свободной рукой пододвинула ко мне второй бокал, – можно, пей.

Сделала глоток вина, не выпуская бокала из рук, откинулась на спинку стула.

– Тебе все можно, Лешенька. Все. Ну, конечно, в разумных приделах, как любому нормальному человеку. Понимаешь?

Я кивнул, но ничего не понимал. Она сделала явный акцент на «нормального человека».

– Сколько тебе лет? – наконец сменила свое лаковое шипение на привычную грубоватую манеру – Двадцать?

Мне было двадцать один, но она и не ждала моего ответа, просто продолжила:

– Совсем взрослый мальчик. Может, оно и к лучшему, что не пьешь и всякими другими глупостями не занимаешься, работаешь, вроде. Самое, можно сказать, начало пути. Например, твой любимый доктор в двадцать три года уже закончил мединститут, а в двадцать пять его, как молодого специалиста, направили в детское психоневрологическое отделение городской больницы. На государственной службе зарплата, конечно, была копейки, зато перспективы! Ну и через несколько лет уже завотделением! Каково?

Алена Игоревна нервно передернула плечами, казалось, неприятно ей было говорить о муже, тяжело давались похвалы. Натянуто улыбнулась, отпила вина. И уже спокойно продолжила:

– Он, конечно, был безумно горд, но все оказалось не так просто. Дети тяжелые, в большинстве патологии врожденные, неизлечимые. Не столько детей лечили, сколько нянчили их родителей…

Я вспомнил маму той девочки, портрет которой я рисовал в больнице. Она все время ругалась с врачами, а они в ответ ей грубили, и Алена Игоревна тоже грубила.

– Да и муженек мой, если уж говорить совсем на чистоту, врач так себе, среднячок. – она причмокнула языком, отпила вина. – И вообще, отделение финансировалось слабо, даже зарплата завотделения была маленькой. Одна радость, что кабинет отдельный, с компьютером. Короче, статус есть, а денег нету, – пожала плечами и добавила, быстро, скороговоркой – мы тогда уже женаты были, поженились на последнем курсе института. Жили с его родителями. Я медсестрой работала, помнишь?

Я кивнул. Она отпила вина. Хмыкнула невесело:

– Даже старшей медсестрой меня сделать не мог, там старшая была старуха одна, может, помнишь ее? Ведьма. Надо же имя ее забыла! – Теперь веселый смешок. – Как она за свое место держалась! А мой, – презрительно хмыкнула – начальник называется! Сам ее боялся.

А я не забыл, ее звали Антонина Андреевна. Да, ее все боялись. Именно к ней и ходила чаще всего ругаться мама той девочки. Я все думал, почему к ней, другая, может, не стала бы так на нее кричать в ответ. Но она снова и снова шла в кабинет Антонины Андреевны и жаловалась на несъедобный борщ, что подали на обед, на чуть теплые батареи в палате, отчего руки у ее Кати все время были холодные. Точно, ее звали Катя!

Бокал Алены Игоревны опустел, и она налила себе еще вина. И в мой бокал пару капель плеснула.

– Ну, а ты что же? В школу обратно, слышала, тебя после больнички и брать не хотели? Не закончил, что ли?

– Закончил. Дистанционно. – Почему-то сказать это было стыдно. Может потому, что мама слишком усердно помогала мне с заданиями, а папин авторитет по-прежнему работал.

– Ну, тебе повезло, что сейчас так можно, а то бы мог вообще неучем остаться. А дальше что? В университет не пробовал? Ну, или хотя бы в колледж какой-нибудь? Профессия же нужна. Хотя да, кому нужен студент-шизофреник.

Голос ее был сладок, но от последних слов я вздрогнул. Она заметила, тому и улыбнулась. И продолжала уже совсем весело:

– Ну, одно радует, хоть в армию не забрали! Говорят, люди большие деньги платят, чтоб не идти, справки разные покупают. А у тебя уже есть и настоящая!

Так себя развеселила, что чуть не рассмеялась. Но после очередного глотка продолжила уже спокойнее, как бы рассуждая:

– Хотя как сказать, бесплатно? Видишь эту квартиру? – она обвела рукой кухню. Затем взяла кусочек сыра и принялась надкусывать его вкруг. Как будто даже увлеклась. Вернула недоеденный кусочек на прежнее место.

– Твоя мама и грозила и умоляла справку не писать. Ну, ты же понимаешь, что справка-то, по сути, бумажка, тут дело в другом, вносить тебя в базу или нет. А он внес. И теперь пойдешь ты, к примеру, брать медсправку хоть куда, в школу, в университет, на работу, а тебе выдадут ее с диагнозом. Понимаешь? Ну конечно понимаешь, поэтому ведь ты и работаешь, … кем ты там работаешь, дворником? Ну, не важно. Так вот, я, например, тоже считала, что можно этого не делать. Но он никого не послушал. А ведь он не такой уж принципиальный или волевой, нет, – она выдержала паузу, – он трус. Он ведь так и не понял, что ты такое, и с чем тебя едят. Замкнутый мальчишка, рисует странные картинки. Я ему говорила – да просто подросток. Стресс у тебя там какой-то был в первом классе, друг вроде умер, мама твоя рассказывала, ты тогда и заикаться начал, кошмары, учиться стал плохо и все такое… Обычное, в общем, дело.

Аккуратно, будто даже брезгливо взяла двумя пальцами оливку и отправила ее в рот, так, чтобы не коснуться ее губами, будто губы ее были накрашены. Но Алена Игоревна никогда не подкрашивала тонких губ. Медленно прожевала, косточку положила у бокала на скатерть.

– Сколько раз ты у нас лежал? Так, так, – сделала вид, что вспоминает, – три года, каждую весну и осень. Лежал-то, как в санатории! Рисовал все время что-то, ел по расписанию, передачки получал, ну и процедур немного. А помнишь все эти тесты? Эдик все их с интернета скачивал, тебе давал, а потом в руках вертел, не знал, что с ними делать! – Она прыснула со смеха.

Впервые увидел ее искреннюю улыбку. Ей не шло. Думаю, она опьянела.

– А сколько витаминок мы тебе прокололи! И я лично, между прочим, помнится. У тебя, наверное, до сих пор и соплей-то не бывает. Ведь не бывает?

Она пыталась заглянуть мне в лицо. А я по-прежнему смотрел на свои руки лежавшие на коленях. Не удержался, взглянул на нее. Она улыбалась. По-идиотски улыбалась, раскраснелась вся. Зубы желтоватые, зубы курильщика. Змея красива, когда в засаде, когда только готовится к нападению, напряжение в теле, в глазах. А вот так вблизи, когда уже открыла рот, чтобы вонзить свои зубы тебе в горло, она оказалась отвратительна.

– А он, – истерически посмеивалась она, – сразу мне сказал – нервное расстройство, полежит несколько дней, валерьянкой попоим, а то, как будто и зря привозили. А потом заполняю твою карточку перед выпиской, смотрю – шизофрения. Я его спрашиваю: «За что ты его так?» А он говорит: «Мамаша его отблагодарила щедро и сказала, что деньги есть, только вылечите моего мальчика». Вот он и решил лечить тебя на все!

Резануло слух ее «мамаша», я стиснул зубы. А она продолжала веселиться:

– Лечил тебя якобы заграничными, дорогущими препаратами, каких больница отродясь не видела, да и он сам тоже. Мамаше твоей сказал, если пролечиваться два раза в год, и соблюдать определенный образ жизни, то надежда есть на полное излечение. Видишь, какой заботливый!

Она кивнула на мой нетронутый бокал.

– Ну пей уже, я тебя расколдовала!

Одним глотком допила вино из своего бокала, поморщилась.

– Спасибо, конечно, помогли молодой семье. Не знаю, откуда у вас были деньги …

От продажи большого дома, больше неоткуда, подумал я.

– А потом источник иссяк! – Театральная грусть на лице Алены Игоревны. – И Эдик с вами попрощался. Надо отдать ему должное, мучить вас дальше не стал. Но справочку все-таки, гаденыш, выдал, за что, наверное, твоя мамаша до сих пор его ненавидит.

Она жевала очередной кусочек сыра. Долго молчала.

– Ну…?

Хотела еще что-то сказать, но мы оба услышали шорох ключа в замочной скважине. Она смотрела в пустой бокал, я по-прежнему на свои руки, ждали появления Эдуарда Владимировича.

– Ну и погодка! А, Алешка! Меня ждешь?

Доктор вошел в кухню, разутый, но в мокром пальто. Я кивнул. Он посмотрел на стол, потом на жену.

– Спаиваешь? – весело спросил Алену Игоревну. А она ласково ему:

– Я бы с удовольствием, да не получается.

Гибкой змеей выползла из-за стола и, потеснив мужа в дверном проеме, вышла из кухни, почти шепотом сказав ему на ходу:

– Тебя ждала, да пришел не ты.

Эдуард Владимирович проводил жену взглядом, в котором уже не было прежней веселости и сел за стол на ее место.

– Долго ждешь? – взял оливку и закинул в рот.

– Нет, только пришел.

Положил косточку на стол, рядом с такой же.

– Ну как у тебя дела, Алексей? Я как раз недавно думал о тебе, – его голос был также ласков, как недавно у его жены.

– Мне пора – сказал я и встал.

– Уже? Ну ладно. Слушай, – он тоже встал, почесал затылок, несколько дождевых капелек упали с его волос, – мы с друзьями завтра в баню идем, пойдем с нами? Там и поболтаем!

Я кивнул. Опять сладкий, аж липкий, голос за моей спиной:

– Я провожу.

– Завтра часикам к шести подходи. – И Эдуард Владимирович подмигнул мне.

Я второпях шнуровал ботинки, застегивал молнию на куртке. Под пристальным, насмешливым взглядом Алены Игоревны пальцы не слушались. Хотелось скорее бежать. Когда уже была распахнута дверь и губы хозяйки оказалась рядом с моим лицом, она прошипела, обдавая винным запахом:

– Это не все, птенчик. Мне еще есть, что тебе рассказать.

Глава 6

С неба вода, под ногами вода, просачивалась в ботинки, затекала в глаза, холодила губы. Слизывал с губ безвкусные капельки дождя, это я пил ее вино. «Ну пей уже, я тебя расколдовала!» И я пил и пил, потому что хотел быть расколдованным. Хотел быть деревом, чтобы она обвила мой ствол своим гибким телом, щекотала кору вибрирующем язычком, я бы приказал моим листьям замереть, а ветру не беспокоить их, чтобы снова и снова слушать ее шипение: «…как любому нормальному человеку». И я бы пил корнями, еще тысячу лет бы простоял под этим ледяным дождем лишь бы верить ей. Вышагивал деревянными, негнущимися ногами – левой, правой, левой, правой, я, нормальный, я, нормальный.

Наслушаюсь сейчас вдоволь, стряхну с себя змею и возьму Веру за руку, скажу – я нормальный, Вера. Дойду с ней до дома, с порога крикну маме: «Я нормальный!», и Лада услышит, выйдет к нам из комнаты, засмеется, Марсель одобрительно кивнет. Станем обниматься, а Вера будет стоять в уголке и счастливо смотреть на нас.

«Мамаша», слышал ее насмешливое, пренебрежительное, и снова сжимал кулаки, стискивал зубы. Алена Игоревна ни добрая волшебница, ни волшебной палочкой она меня расколдовала, ни живой водой окатила, ни зельем опоила, она обрызгала ядом. Он вылетал из ее рта вместе с именем мужа. Но я увернулся. Ее яд – ненависть. Я не хочу никого ненавидеть.

Зубы стучали от холода, я сбрасывал с себя ее улыбку, неприятную, некрасивую, моя собственная примерзла к лицу, пытался греть себя радостью. До котельной ближе, и я отправился туда, греться.

В котельной было тепло, даже душно, пахло дядей Пашей и чем-то кислым.

– Кто ж в такую погоду гуляет?! – сказал дядя Паша, не отрываясь от сканвордов.

– Чай хочу.

– Еще бы.

Снял с себя мокрую одежду и остался в одних трусах. Достал большую спортивную сумку из-под кровати, в ней лежала моя сменная одежда. Штаны, футболка, теплая кофта, носки, а вот ботинки у меня одни, мокрые насквозь. В сухой чистой одежде, но еще трясущийся от холода, я держал их на вытянутой руке, а с них капало на бетонный пол.

– Мои надень, – кивнул дядя Паша на старые тапочки со стоптанными задниками, – а свои на трубу ставь.

Так и сделал, потом включил чайник. Стоял над ним, потирая замерзшие руки. Никак не мог согреться, обхватил ладонями чайник, он становился все горячей и горячей. Закрыл глаза от удовольствия. Когда стало невмоготу, отдернул.

Чай пил сидя на кровати, стул у нас только один, сейчас он был под дядей Пашей. В дверь постучали. Я поставил стакан на пол и, шаркая по полу неудобными тапочками, пошел открывать. Наверное, один из жильцов дома, попросит подтопить сильнее. Дядя Паша будет отказывать, ссылаться на нормативы, установленную температуру. Хорошо, что не я тут главный. Я бы так не смог.

Открыл. С улицы на меня холодный ветер и Вера. Сделал шаг назад, чтобы впустить ее внутрь. Она сама захлопнула за собой тяжелую дверь. Я стоял неподвижный, удивленный, мучимый стыдом за нечистый дух, неопрятность нашего жилища.

– Здравствуйте, – поздоровалась она со мной, и сразу дяде Паше: – Мама вам «спасибо» передала. – И вручает мне теплый, пухлый пакет.

Беру, бережно прижимаю к себе.

– Спасибо, доченька – говорит дядя Паша, расплываясь в улыбке.

Сколько сегодня открытий, я ведь и его улыбку вижу впервые. Сколько морщин у глаз, и несколько зубов не хватает…

– Чай будешь? – спрашивает дядя Паша гостью.

– Нет, спасибо, мне уроки надо делать!

Улыбнулась мне, мне лично. Я помог открыть ей нашу тугую дверь, и она вышла в дождь. «Провожу», – еле слышно сказал я ей, или себе, или дяде Паше.

Торопясь, спотыкаясь, дошел до стола, отдал дяде Паше пакет, там же у стола скинул неудобные, но сухие тапочки, взял с трубы свои ботинки, куртку, в стоящей на полу сумке нашел шапку. Одевался на ходу, путался в рукавах и шнурках, шапку сунул в карман, выбежал на улицу, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Веры нигде не было. Темно, даже лампочка над ее подъездом не горела.

У неба кончилась вода. После такого буйства, вокруг все замерло, затихло, и ручьи уже не бежали, слились в огромные лужи и тоже притихли. Только ледяной ветерок нет-нет, да и дунет, то щеки моей коснется, то волосы попытается взъерошить. А они у меня мокрые, тяжелые, они ему не по зубам. Вытащил из кармана шапку, надел. Я нормальный, Вера! – шепнул в темноту.

Вернулся в котельную. Дядя Паша уже успел развернуть пакет, достать горячий пирожок. Откусывал кусок за куском, мыча от удовольствия. Разделался с одним, пока доставал другой, успел рассказать мне:

– Труба прохудилась у них сегодня на кухне. Не сильно, закапало только. Верочка ко мне прибежала. Папаша-то у нее попивает, руки из жопы. Ну, я хомутами затянул, в управляющую позвонил, завтра должны приехать.

Я по-прежнему стоял у порога, холод от мокрой обуви и куртки уже привычно сковывал тело.

– Я к маме.

– А пирожки?

Он протянул мне тот, что вытащил для себя только что из пакета. Я взял пирожок и вышел. Нес его в руке, пока он грел пальцы. Потом торопливо засунул в рот, чтобы спрятать руки в карманы. С неба падали редкие снежинки, осмелевший ветер кружил их и швырял мне в лицо.

Шел быстро, спина вспотела, лицо замерзло, ног уже не чувствовал. Быстро, насколько хватило сил, вбежал по ступеням, дверь родного дома оказалась не запертой. Как только смогу говорить, Вера, все им расскажу. Только отдышаться и чай, горячий чай.

Вошел в квартиру, захлопнул за собой дверь, тут же прислонился к косяку, закрыл глаза. Лицо приятно защипало, я снял шапку, душ, сначала все-таки в душ, потом чай, а потом все расскажу.

Шаги. Можно было и глаз не открывать, я знал, что это Лада.

– О-о, Лешка!

Открыл. На ней была черная шубка, беретка.

Мама вышла вслед за Ладой.

– Замерз, Лешенька?

– Нет.

Лада застегивала молнии на высоких черных сапогах.

– Лешка, а пойдем со мной?! – подняла на меня улыбающееся лицо. – Мам, Марселю скажешь?

Мама кивнула. Теперь Лада взялась за молнию на моей куртке, которую я, оказывается, успел расстегнуть. Под руку с Ладой вышли из квартиры.

У подъезда стояла заведенная машина. Лада открыла ее с брелка. Я собирался сесть на заднее сидение, но Лада сказала: «да зачем? Садись вперед». И я послушно сел, угадывая, всем сердцем желая, чтобы внутри оказалось тепло.

– Свекровкина – пояснила Лада, пристегиваясь,– ты тоже пристегнись.

Руки не слушались, ремень не подавался и Лада помогла. Потом продолжила про машину:

– Дала покататься пока мы здесь. Мы к Розке, кстати…

И говорила что-то еще, но я не слышал, потому что ноги обдавало горячим воздухом, и сидения были теплыми, и сладко пахло то ли малиной, то ли клубникой… Ехать бы так бесконечно, ехать в никуда.

Глава 7

Дом Розы скрывался за высоким металлическим забором с табличкой «злая собака». Злая собака и оповестила о нашем приходе. На лай вышла Роза, кутаясь в огромную мужскую куртку, вжимая голову в плечи. В кроссовках, ноги голые.

– Холодно, блин, – сказала она вместо приветствия и отправилась обратно в дом. Я за ней, Лада последняя, прикрыла калитку.

Зашли в холодную прихожую, заставленную коробками, ящиками, мешками. Окон не было, тускло горела лампочка под потолком.

– Вот, пленного тебе привела! – улыбнулась Лада.

– Ты на долго? – спросила Роза, переминаясь с ноги на ногу.

– На часик, полтора, не больше.

Роза кивнула. Лада чмокнула ее в щеку, вышла, нет, выбежала, громко хлопнув дверью. Залаяла собака.

Роза вздохнула, недовольно покосилась на меня.

– Ну, заходи…

– Я нормальный, – неожиданно для себя сказал ей то, что нес всем кроме нее.

Она равнодушно пожала плечами.

– Как на это посмотреть…

– Можем выпить, – предложил я.

«Ну пей уже, я тебя расколдовала!», шипело в моей голове.

– У меня ничего нет – раздраженно сказала Роза.

Просто мерзнет, подумал я.

– Ну ладно, сейчас в магазин сходим. Заходи уже!

Перешагнули порог и оказались, словно в другом мире. Большая теплая кухня, залитая приятным желтоватым светом. Справа от входа через арку была еще одна комната, наполненная полумраком, в котором весело плясали отсветы от экрана телевизора. Угадывались две фигуры, неподвижно сидящие перед телевизором.

– Я сейчас, переоденусь. – Роза сняла куртку и кроссовки. Она была в футболке и коротких шортах. Бледная без краски на лице, коротко стриженые волосы просто зачесаны назад. Без каблуков, как я и предполагал, оказалась совсем маленького роста. Угловатый подросток, – подумал я, хотя Розе, наверное, было двадцать четыре или пять.

Из комнаты, той, что с телевизором, вышла женщина, такая же маленькая как Роза, но с приятной, приветливой улыбкой.

– Роза, у нас гости? – спросила она, с интересом рассматривая меня с ног до головы.

Роза недовольно:

– Нет, это Ладин брат, Леша.

– Очень приятно. – Улыбка женщины стала еще шире. – Марина Алексеевна, – представилась она, – разувайтесь скорей, будем пить чай!

– Он не хочет, – ответила за меня Роза, а я уже начал разуваться.

– Хочу, – поднял я глаза на Марину Алексеевну.

Я хотел чай, обжигающе горячий чай и все что к нему предложат.

– Розочка ставь чайник! – весело скомандовала хозяйка.

Я устроился в уголке у окна и устроился очень удачно, у батареи, подсунул под нее ноги в сырых носках, прижался к ней, горячей и ребристой, боком. Чай пили втроем. Мы с Розой молча, потому что я был полностью поглощен душистым чаем и составлением бутербродов к нему, мазал хлеб маслом, сверху клал кусочек сыра, потом колбасы, или огурчик с салом, или помидорку с сыром… А Роза молчала демонстративно, недовольно. Зато Марина Алексеевна, ничуть не тяготясь нашим молчанием, рассказывала о своем детстве, молодости, о первой встрече с Розиным отцом, потом плавно переключилась на саму Розу. Начала с ее несносного поведения внутри самой Марины Алексеевны, а там – пеленки, песочницы, велосипеды.

А я пил, ел, и с удовольствием смотрел на ее улыбчивое, очень подвижное лицо, в свете которого размывалось, растворялось то хищное и насмешливое лицо, которое я хотел скорее забыть. Невольно улавливал отрывки фраз, и думал, что так счастлив я, наверное, был только в детстве. А может и никогда не был.

–… Она ведь школу окончила с золотой медалью. Потом в пединститут поступила. Но это оказалось не ее. Мы это поняли когда…

Еще я думал, что эта женщина очень добрая, и что вся жизнь должна быть наполнена такими. Марина Алексеевна должна была быть моей учительницей в школе, нет, всеми учительницами, все одиннадцать лет, продавщицей в магазине, кондуктором в автобусе, мамой детей, с которыми я играл на улице, медсестрой в психоневрологическом отделении городской больницы, которая бы позаботилась о том, чтобы борщ нам готовили вкусный, и чтобы батареи были горячими, а руки у Кати теплыми.

– … Розочка в поисках себя. Я ей всегда говорила, чтобы выбрать, чем заниматься в жизни, дело по душе, надо долго и упорно искать…

Роза любит маму, думал я, наблюдая, как она кривит губы и закатывает глаза, изредка вставляя возмущенное «мама!». А может, это я уже любил эту веселую, болтливую женщину. Стоило мне полюбить Веру и стало так легко любить кого-то еще.

Чай в моей чашке закончился, и радушная хозяйка налила мне новый.

– Пейте!

«Ну пей уже, я тебя расколдовала!». И я пил, а еще ел круглые печеньки, которые испекла Роза, макая их поочередно то в клубничное варение, то в жидкий, янтарного цвета мед. Наконец откинулся на спинку стула, выдохнул искреннее «спасибо».

Марина Алексеевна позвала смотреть телевизор, начинался ее любимый сериал. Роза и тут хотела воспротивиться, но я встал и пошел за ее мамой. Она усадила нас с Розой на диван, сама села рядом, в пустующее кресло. А в другом таком же сидя спал Розин папа.

– Он так отдыхает после работы – пояснила Марина Алексеевна, – ни в какую в кровать не идет. Говорит, если лягу, сразу усну. Можно подумать, так он не спит! – говорила она шепотом.

Мы смотрели сто сорок седьмую серию чьей-то жизни наполненной в основном, как я понял, бесконечными разговорами об этой жизни. Появление каждого нового героя на экране Марина Алексеевна сопровождала рассказом всей его сериальной биографии.

Но я давно уже не слушал, не смотрел, не запоминал. Как же это скучно, Вера! – с восторгом думал я. Вера сидела рядом на диване тесня недовольную Розу. Как невероятно скучно смотреть в телевизор, но как здорово сидеть вот так, на мягком диване, в комнате, погруженной в полумрак, слушать увлеченную путаную болтовню этой хорошей женщины и мирный храп ее мужа.

Фильм то и дело прерывали короткие ролики, в которых, то чистили зубы, то резали колбасу, варили макароны, в ярких одеждах пели о самом быстром интернете.

Почему я не делал этого раньше, Вера? Нет, я не про телевизор. Почему я не чувствовал этого тепла? Это не чай и батарея, не добрая улыбка и уютный диван, это не извне. Внутри стало теплее, там так спокойно, будто я сижу на своей кровати и рисую, рисую, рисую. В школе и в больнице, дома и на лавочке в парке, я рисовал, а вокруг ходили люди, что-то все время делали, говорили, ругались, а я рисовал их, и вазу на столе и ручку в стакане, птичку за окном, желтые листья на асфальте… Но стоило отложить карандаш, сунуть листочек в первую попавшуюся книгу, чтобы никто не увидел нарисованного и становилось неуютно, тревожно, хотелось скорее обратно, стать серым грифелем, жить причудливым орнаментом на белом листе бумаги. А тут и люди вокруг, не родные, едва знакомые и руки мои без дела лежат на коленях, а мне тепло, мне спокойно. Это, наверное, потому что я нормальный, Вера. Наверное, у всех нормальных так.

Приехала Лада. Они долго говорили с Мариной Алексеевной друг другу любезности, расцеловались, попрощались, условившись как-нибудь вместе попить чайку. Я смотрел на них и радовался. Как все веселы, светлы и счастливы и я теперь могу вместе с ними, я один из них.

Высохший, обогретый, сытый и немного сонный я вышел в холод вслед за сестрой. Шел снег. Я подставлял снежинкам ладони, улыбающийся рот, а Лада поторапливала: «Идем уже скорее». Она села в автомобиль, а я всё стоял и смотрел на падающие в свете фар снежинки, нарядные, искрящиеся. И не было больше ни луж, ни грязи, все укрыл снег. Белый и мягкий он светился миллионами кристалликов, казалось, так может быть только в сказке или в мультфильме про новый год или только сегодня, когда я могу сказать Вере, что я нормальный.

Часть 3

Зыбкие круги

Глава 1

Женщина с револьвером ждала меня в незаштрихованном платье. Я принялся за нее, как только проснулся. Любовно перебирал складочки ее платья, пальцами растирая тени. Вечером предстояло встретиться с Эдуардом Владимировичем. Позвал в баню, говорил ласково, подмигнул даже. Знает, что жена мне все рассказала? Боится? Скажу, что бояться нечего. Я нормальный, а остальное мне не важно.

Весь день дядя Паша ходил злой и раздражительный. Зарплату задерживали. А я радовался тому, что мои отгулы продолжаются. Жалея и заискивая перед старшим товарищем, я истратил деньги, которые мне вчера практически насильно всучила мама, когда мы с Ладой вернулись домой, на обед от Валентины Петровны. Сходил в магазин за хлебом, чаем и конфетами. Принес все это, победоносно выложил на стол.

– Деньги откуда? – удивился хмурый дядя Паша.

– Мама дала, – и быстро добавил – истратил все до копейки! – чтобы на водку не попросил.

В шестом часу отправился к Эдуарду Владимировичу. Белое, мягкое и пушистое осталось только клочками, на клумбах, кустах, там, где не ходят, не ездят. Я недоверчиво озирался по сторонам. Вчерашнее великолепие казалось сном, наваждением. Ощущение счастья, свободы будто таяло вместе со снегом. Только на день она меня расколдовала что ли? – спрашиваю Веру. Может у доктора лучше получится?

Пришел, разуваться доктор не велел. «Уже выхожу» – сказал.

– Пешком пойдем, здесь один квартал, – объяснил он, когда вышли на улицу.

Как и вчера, он оказался весел, разговорчив, дорогой рассказывал о своих друзьях, с которыми мне предстояло познакомиться.

С его женой опасно, говорил я Вере, она недобрая, безжалостная, она может говорить про Славика, про школу, называть маму «мамашей», а меня шизофреником, и при этом улыбаться, есть оливки… А Эдуарду Владимировичу всегда все равно, он лишь иногда кажется дружелюбным, но и это выходит у него как-то небрежно. Он, наверное, единственный, кто не грубил Катиной маме, слушал, кивал, с застывшей на лице улыбкой, говорил: «Идите в палату, обязательно разберемся», а сам, я уверен, шел в кабинет и продолжал играть в свои компьютерные стрелялки. Может и сейчас, когда те больничные события далеко в прошлом, деньги истрачены, и он уже не доктор, и я уже не пациент, он махнет рукой, скажет: «Шутка это была». И я не обижусь, честное слово, шутка так шутка, главное я теперь знаю…

Помимо нас в просторном предбаннике сидели еще трое. Один умный – он умел долго и скучно рассказывать, его слушали без интереса, торопились перебить, перевести рассказ на что-то более легкое, простое, шуточное. Второй платил за баню (он часто об этом упоминал), привез с собой два пакета с едой, ящик пива, две бутылки водки, сок. Перед ним, заискивали, смеялись его шуткам. Особенно смеялся третий. Он вообще казался очень смешливым, шумным, подвижным. А Эдуард Владимирович и с ними был таким же – ему было все рано, но он старался выглядеть дружелюбным. Выходило небрежно.

На меня не обращали внимания, не замечали, только тот, что платил за баню, нашел мне применение. Поставив на низкий столик, окруженный диванчиками, пакеты с едой, сказал мне:

– Слышь, Леха. Леха же, да? Там в машине еще пиво, принесешь? И ты это… Разложи тут все.

Пиво принёс, еда с полок супермаркета была уже нарезана, оставалось только распаковать, разложить на пластиковые тарелки. Конечно, я удобен, но не незаменим, это все мог сделать, например, шумный, думаю, он был бы рад оказаться полезным, тому, кто платил за баню.

Друзья парились, пили, закусывали, тот, который, платил за баню, распоряжался:

– Ну, Леха, наливай!

И я наливал им водку, себе сок. Красные лица, пустые разговоры, взрывы хохота, как по команде.

– Пойдем, Алексей, попаримся, – позвал Эдуард Владимирович, посреди очередной истории от умного.

В парилке сели на пологах напротив друг друга. Доктор пару раз плеснул воды на раскаленные камни, те зашипели, заругались, белым паром вернули нам ее обратно. Он сидел с закрытыми глазами, облокотившись спиной о мокрую деревянную стену. Поддал еще. Медленно, с удовольствием вдыхал горячий пар, обильно потел. Я вспомнил папину баню, которая так и осталась не сожженной и не достроенной. Папа ее ждал, мечтал о ней, заранее любил. Он тоже хотел вот так сидеть, вдыхать, потеть.

– А давно мы с тобой, Алексей, знакомы. – Это походило на начало бессмысленного разговора нетрезвых, какие велись в предбаннике только что, и которые, я уверен, продолжались там и сейчас, без нас, – Ты пришел ко мне еще совсем мальчишкой. Сколько тебе тогда было?

– Тринадцать, – отозвался я.

– Ага, точно, тринадцать. Напуганный…

Доктор облизал пересохшие губы. Я не сводил с него глаз, хотя их жалило паром.

– Напуганный, – продолжил он лениво, – молчаливый…

Я напряженно слушал. Мне ведь не надо, доктор, говорил я с ним мысленно, вашего раскаяния, и сожалений не надо, не пересказывайте всей истории и главное мамочку мою не упоминайте, скажите просто – Леша, ты нормальный. Чтобы я знал, что помимо ненависти к вам, в рассказе вашей жены еще есть и правда. И тогда я побегу к Вере. Надену куртку на мокрое тело и побегу.

– Но я чувствовал, что между нами установилась связь. Доверие появилось. Ты постепенно начал со мной говорить, рассказывать. Мы ведь много с тобой, Алексей, говорили…

Это не правда – подумал я. Я не говорил с вами. Да и вы делали лишь невнятные попытки. А может, и сейчас вы привели меня сюда не для разговоров? Может привели, как бы говоря: «Вот, Алексей, я, баня, мои друзья. Пей с нами водку, смейся шуткам, ты один из нас, ты такой же, как мы». А я дурак, ничего не понял! И водка мне дурно пахнет и шутки не смешные…

– И в итоге, посмотри на себя сейчас? Ты же другой человек! Взрослый, умный, ответственный…

Не то, все не то, вы говорите, доктор – как бы торопил я его. А доктор торопиться не хотел, говорил медленно, лениво.

– Но! Должен тебе сказать, что не благодаря мне, я тут почти не причем. Конечно, твоя замечательная мама, была все время рядом, помогала тебе, поддерживала, – зачем же вы все трогаете мою маму! – но и не она все же вытащила тебя, можно сказать спасла. Только ты, Алексей, только ты сам мог это сделать, и ты это сделал! И главной помощницей в этом была твоя сестра. Как напомни ее имя?

– Лада, – слышу, как со стороны свой хриплый голос, а сам додумываю – может, скажет, что я был все-таки болен, а он меня излечил? Пусть так, если ему это нужно. Скажу, что верю, только к главному, доктор, к главному…

Эдуард Владимирович выплеснул пол ковша воды на раскаленные камни и на какое-то время скрылся от меня в непроглядном пару. Оттуда лишь его голос:

– Лада, да точно, Лада. Ты говорил о ней и тогда! Даже странно, что я забыл ее имя… И с какой нежностью, любовью ты его произносил! Она часто навещала тебя в больнице, я помню, ты очень радовался ее приходу. А сейчас, вы близки?

– Нет, думаю, что нет…

Пар рассеялся, и дышать стало не так больно.

– Зря, очень зря, – и заговорчески шепнул мне, (я заметил, что нетрезвые, так делают), – она целебна для тебя. Она тебе нужна! – и продолжил спокойно, – а что собственно изменилось? Конечно, вы выросли, повзрослели, но ведь ваша внутренняя связь никуда не делась. И никакие расстояния ей не помеха. Ведь насколько помню, у вас нет отца, а значит ты для нее главный мужчина в жизни, ты ее защитник, ты ее плечо…

– У нее есть муж…

Неохотно ответил я, теряя всякую надежду.

– А что муж? Что сейчас вообще значат узы брака? А любовь… Сегодня есть, завтра нету, вещь не постоянная. А вот любовь между родными людьми – это совсем другое дело. Мужей она может менять, их может быть сколько угодно, а брат у нее один! Это тогда, в тринадцать лет она казалась тебе взрослой – старшая сестра! А сейчас ты мужчина, ты для нее старший, ты ее опора. Понимаешь?

Я кивнул.

– А значит, Алексей, нет у нее никого роднее, чем ты. Кроме тебя ей не на кого положиться – на секунду будто погрустнел от своих слов, помолчал и улыбнулся – это я все к чему? Да просто болтаю, не бери в голову. Просто сожалею, что у меня ни братьев, ни сестер. А вам повезло. Ну, пойдем в холодную окунемся!

Мы одновременно встали и уже у выхода из парилки я попытался:

– Эдуард Владимирович… – с трудом выговорил я его сложное имя.

– Эдуард! Если удобно, просто Эдуард – он приобнял меня за плечи, так и пошли – мы с тобой уже ни как раньше, я доктор, ты больной…

– Я нормальный…

– Да, да, я хотел сказать, пациент! Конечно нормальный, а какой еще? А справочка это так! – он тихо засмеялся – для твоего же удобства. Вдруг чего натворишь, а у тебя опа! и справочка – опять смеется, – в тюрьму не посадят!

В бассейн я не пошел. Оделся, и ни с кем не прощаясь, ушел.

Недолго я чувствовал тепло среди кружащихся снежинок. Скоро ужасно замерз. Шапка в кармане куртки оказалась очень кстати. На душе гадко. Сплюнул пару раз на мокрый асфальт, казалось от того полегчает, а нет. Может если бы снежинки долетали до земли, стелились мягким ковром под ноги, я б не смел осквернять их. Но мокрый, блестящий в свете фонаря асфальт был мерзок, словно огромная скользкая рыба. Гадко-то так от чего? От пьяных слов о Ладе, маме, справке, от того, что смеялся, когда нам с мамой не до смеха? Когда у мамы сын шизофреник, когда я себя боюсь, Веру от себя берегу?

Вернулся к его дому. Постучал в его дверь. Открыла его жена.

– А Эдик где? – растеряно, спросила Алена Игоревна, заглядывая мне через плечо.

– В бане.

– А-а, – потом в своей грубоватой манере – а ты чего пришел?

– Вы звали.

Она зябко куталась в тонкий цветастый халат.

– Не сегодня. Не сейчас, – понизив голос, – Эдик может вернуться. Завтра у его бывшего преподавателя юбилей, его не будет. Приходи вечером, часов в восемь. Придешь? – спрашивала она меня в который раз, будто до сих пор не поняла, что я послушный.

Я кивнул. И в награду, она мягко по-кошачьи улыбнулась:

– Приходи, будет интересно.

Нет, все-таки не идет ей улыбка.

Глава 2

Ужасно хотелось правды. И уже не только ради Веры или ради любопытства или мифического светлого будущего, а правды самой по себе. Хотелось выцепить ее одну единственную, настоящую, из вороха ненужных слов, улыбок, взглядов. И удивиться ей, обрадоваться или расстроиться – уже не важно, важно знать, что я держал ее в своих руках.

– Заходи.

Алена Игоревна казалась взволнованной, суетилась, не помню, не знаю её такой. Провела меня на кухню, усадила за стол.

– Пельмени будешь?

Я согласно кивнул. Вода в кастрюле уже кипела на плите.

– Сестра у вас живет?

Высыпала пельмени из пачки в кастрюлю.

– У мамы.

– А ты где?

– В котельной.

Стояла тонкой спиной ко мне, смотрела то в кастрюлю, то в окно, напевала. Напивает, такой я тоже ее не знал. Знал красивой, красотой недоброй и не светлой. Знал каменной, холодной, пугающей, а поющей – нет.

Она как будто торопилась накормить меня. Поставила передо мной тарелку с горячими пельменями, открыла баночку сметаны, положила вилку. Я зачем-то нужен был ей сытый. А я решил не торопиться, ел медленно. Пельмени горячие, обжигающие, сметана холодная, жирная, они хороши вместе.

Пока ел, она все смотрела в окно, уже не пела, барабанила по подоконнику пальцами, выжидающе поглядывала на меня жующего. Поел, а чай она не предложила.

В прошлый раз она казалась спокойнее. Наверное, из-за вина. Почему сегодня не выпила?

– Поел?

Я кивнул. Она убрала мою тарелку в раковину и вышла из кухни. Она долго не возвращалась, потом заговорил телевизор. Сидеть вот так казалось странным, она там, я здесь. Я прошел в гостиную. А там, на диване сидела прежняя Алена Игоревна – каменная. Смотрела сериал, смешно, но я его уже знал.

– Садись, – даже не взглянула на меня.

Я нерешительно подошел к дивану. Она презрительно хмыкнула:

– Да не сюда, на кресло садись.

Кресло стояло у компьютерного стола. Кресло доктора. Я осторожно сел.

– Выпить хочешь?

– Нет.

– Не хочешь или нельзя?

Видимо проверяла, усвоил ли я прошлый урок.

– Не хочу.

Она, удовлетворенная ответом, кивнула.

– Как тебе в его кресле?

Я без стеснения разглядывал ее профиль. А чего стесняться? Я будто на статую смотрю. Живые лишь глаза, да и они безучастно сморят в телевизор.

– Нормально…

– Врешь, – перебила меня на полуслове, – он до сих пор для тебя всезнающий доктор. Зачем ты вчера ходил с ним?

– Позвал.

– Позвал, – тихо, бессмысленно повторила она, – чего же такого рассказать тебе об Эдике, чтобы ты понял, кто он есть на самом деле?

Его имя будто расколдовало ее, она повела плечами, губы дрогнули. Я быстро перевел взгляд с ее изменившегося в миг лица на свои руки, безвольно лежащие на коленях.

– Гад он, – еще тише, на одном дыхании, сказала она, – измучил меня и тебе жизнь испортил.

Короткий смешок, а самой не весело:

– Всем ведь жизнь испортил, и маменьке твоей в том числе. Ей голову морочил, а сам с сестрицей твоей развлекался. Ты не подумай, не в счет твоего лечения, нет, все по обоюдному согласию.

Она помолчала.

– Он когда ее впервые увидел, при мне, кстати, в коридоре больницы, я сразу все поняла. Да и твоя сестрица хороша, у него жена, у нее муж, а ей наплевать. И тебя навещать почаще сразу причина появилась. Знаешь, почему я не ушла тогда, и не ухожу сейчас? – она начала заметно раздражаться – а некуда! Было бы куда, давно бы ушла!

Повернулась ко мне, глубоко и часто дыша. Пыталась, видел, пыталась изо всех сил взять себя в руки. Но начала говорить, яд так и брызжет:

– Ну? Не гад? А она? Я же ходила к ее мужу, помощи просила. Просила, чтобы увез ее. А теперь она вернулась и опять прибежала к нему. Веришь мне?

– Верю.

– Хочешь их увидеть? Хочешь, скажу, где и когда они встречаются? Они оба знают, что и я, и ее муженек в курсе, и ничего не боятся! Ну, хочешь?

– Нет.

Я не хотел их видеть. Я знал, что буду занят, когда они захотят в очередной раз встретиться, я буду помогать Марселю верить в то, что Лада гуляет с подружками или ходит по магазинам.

Алена Игоревна вскочила с дивана так резко и неожиданно, что я невольно вздрогнул. Через миг она уже стояла у стола, в шаге от меня.

– Сегодня он ее сюда приведет. Понимаешь? Я на работу, а он ее в наш дом, в нашу постель. Как тебе? Придешь на сестренку посмотреть?

– Нет.

– Хочешь ключ дам? Ну чтобы зря не беспокоить их, сам дверь откроешь.

Она вытащила из кармана халата ключ и протянула его мне.

– Не надо, – попытался я.

– Бери, бери, потом отдашь.

Она сунула его в карман моих штанов.

– И еще…

Она шумно, одним движением, выдвинула верхний ящик компьютерного стола, в нем на беспорядочно сваленных бумагах чернел пистолет.

– Возьми его! – приказала она.

Я не двигался.

– Возьми, говорю, – указала на него пальцем.

Подошла ко мне почти вплотную, взяла меня за запястье, я поддался, потянулся к пистолету, взял. Он оказался холодный, тяжелый, я сжал его двумя ладонями. И я ни сколько не удивился ему, будто только и ждал, когда он уже появится. Так его и встретил, как старого знакомого: а-а, вот и ты, подумал я, тот который прятался в складках пышной юбки, покоился в руке черно-белой леди.

Алена Игоревна аккуратно отвела в сторону мои руки с пистолетом и села ко мне на колени. Она оказалась легка словно ребенок. Из-под цветастого халата выглядывали острые коленки, на них мои руки с пистолетом, сверху ее, с тонкими, длинными пальцами.

Прошептала мне в самое ухо:

– Матери своей рассказывал о нашем разговоре?

– Нет.

– А ты расскажи, пусть знает.

Поцеловала в висок.

– Я бы его убила, Лешка, так ненавижу, – засмеялась почти беззвучно, нервно, – только боюсь накажут. Это тебе хорошо, тебе ничего не будет…

Говорила нежно, будто о любви, о весне со мной говорила, или еще о каких приятностях. Я слушал как зачарованный, смотрел на ее колени, тонкие пальцы…

А она убрала свои влажные руки с моих, моим сразу стало сиротливо, одиноко. Встала.

– Клади на место.

Я положил пистолет обратно в ящик. Она коленом задвинула ее обратно.

– Теперь уходи.

Шел так быстро, сам не понимал то ли от нее убегаю, то ли от себя. Недавний поцелуй жег висок, в ушах журчал прохладным ручейком ее голос, теплое дыхание еще на щеке, а она вся легкая, почти невесомая на моих коленях. Дурак, ругал себя, не о райских птичках журчал тот ручеек, то змея шипела о ненависти, смерти. Самого потрясывает, и гадко и сладко.

Дошел до котельной, постоял у двери и прошел мимо. Пойду домой –

решил.

Приду домой, а у самого руки в карманах, не покажу маме исколотых до крови ладоней, не расскажу, какую же правду мне выцепить удалось, пусть не знает, как та колоть да жечься умеет.

Нет, Вера, нет, не сейчас, у меня в окровавленных ладонях тяжелый пистолет, вокруг шеи змея в цветастом халате, я задыхаюсь, даже тобой дышать не могу.

Глава 3

Уже к дому подходил, сбоку, светом фар по мне.

– Леш! – окликнула Лада. Открыла дверь машины, поманила. Я подошел, а она:

– Садись.

Обошел машину, сел в нее. Лада вытирала руками лицо, смотрясь в маленькое зеркальце. По-моему плакала недавно.

– Уезжаешь? – спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

А она нервно:

– Ага, уезжаю, завтра же, Леша, уезжаю в Америку, – шумно выдохнула, пыталась успокоиться, но не получилось, продолжила трясущемся голосом – в эту долбанную Америку! Там всё чужое, все чужие, я и её, и их всех ненавижу!

Я вспомнил ее ролик в интернете, рассказ о красивой американской жизни, и снова подумал «зачем это?». А она уже не зло, а так плаксиво:

– Ему-то что? У него встречи, компаньоны, подчиненные, званые ужины. А я дома целыми днями совсем одна. Даже эта собачонка, которую он мне подарил как будто американка, смотрит на меня тупыми глазами, хвостом виляет, а сама ничего не понимает. Ни друзей, ни родных! А тут Роза, хоть и дура, а все равно родная, одноклассники, друзья детства. Мама, ты!

Она громко шмыгнула носом.

– Зачем тогда уезжаешь? – спросил я.

– Увозит. Марсель увозит, – и совсем в слезы, всхлипывая – я-то думала, приедем, он здесь поработает, поработает, да так и останемся. Понимаешь, я хочу быть рядом с мамой, хочу ей помогать, у нее же нет никого кроме нас с тобой. Ты вот тоже женишься и пропадешь, и она совсем одна останется.

Повернула ко мне заплаканное лицо.

– И тебе, Леша, я ведь нужна. Никто тебя не знает, так как я, и не узнает. Мы ведь выросли вместе, может тебе кажется, что мы не были достаточно близки, но я всегда чувствовала за тебя ответственность. Помнишь, когда папа выгнал меня из дома? Я хотела забрать тебя с собой, хотела, чтобы мы всегда были вместе.

Всплеснула руками и бессильно опустила их на колени:

– А теперь вот, уезжаю, и боюсь, что навсегда…

Она плакала беззвучно, только плечи тряслись.

– Не уезжай, – сказал я обескураженный ее слезами.

– Легко сказать, – тихо ответила она – мне ведь и деньги его не нужны, и он сам, и Америка его.

– Лада…

– Ненавижу его, ненавижу,– она медленно мотала головой из стороны в сторону.

Лада взяла меня за плечи и притянула к себе, обняла. Сидеть так ужасно неудобно, но она обнимала все крепче и крепче:

– А тебя, Леша, люблю – и засмеялась тихим, родным смехом, смехом из детства.

– Останься, – сказал я ей в волосы, от которых сладко-ягодно пахло. Сказал той Ладе, которую всё детство спасал, которую один раз уже отпустил, пережил, той, которая осталась не нарисованной мной ни разу.

Она отстранилась, отвернулась к окну и сразу стала далекой.

– Не могу. Он мой муж и я поеду с ним – ледяным тоном сказала она, точно слезы, нежность и смех из детства мне только привидились.

– Ты… – споткнулся я, удивленный собственной смелостью – его не любишь.

– Не люблю – так же сдержанно, – но поеду. Он не оставит меня здесь. Сделает все, чтобы забрать. А там посадит под замок. Он же чокнутый. Он ревнует меня к каждому столбу – и шепотом, уже себе, не мне, – я его ненавижу, как же я его ненавижу.

Догадка кольнула меня в самое сердце.

– И едешь… Ты его боишься? – спросил я дрогнувшим голосом.

Она не ответила, продолжала смотреть в окно, за которым ничего не видела. Правды становилось все больше, от нее все больнее. Я уже и не хотел ее, зарыть бы ее обратно во все их недомолвки, хитрости, остроты. Пусть доктор со своей женой ругаются за закрытой дверью квартиры, Лада прикрывается мною от мужа, а я шизофреник, а Вера окончит школу, и выйдет замуж за хорошего человека.

– Лада, – я в порыве паники, страха, любви и еще чего-то, чему нельзя подобрать слова, схватил ее за руку – Лада, останься, – взмолился я, и прошептал еще тише, чем она недавно – у меня справка. Мне ничего не будет.

– Какая справка? – повернула ко мне родное лицо.

– Мне ничего не будет, – как много «н» здесь оказалось, наверное, от волнения, я в ней всё вязнул, с трудом выбирался и опять.

Лада осторожно высвободила свою руку из моей.

– Леша…

Стук в окно. Я вздрогнул от неожиданности, Лада озиралась по сторонам. Она открыла окно, которое разглядывала мгновение назад. Розино лицо.

– Ты куда или откуда? – спросила Роза подругу. Меня заметила, но виду не подала.

– Садись, – хрипло сказала Лада, и откашлялась.

Роза села на заднее сидение.

– И чего вы здесь сидите?

– Тебя ждем, – ответила Лада привычным шуточным тоном, потрясла головой, поправила волосы.

– Круто. А я в гости к тебе шла.

– Гости отменяются, Розка.

– Тогда куда?

– А куда вы с Лешкой хотите? Мне по делам съездить надо.

– На детскую площадку, куда с ним еще? – закатила глаза Роза.

– Ну, на площадку, так на площадку, – улыбнулась Лада.

– Ко мне вези, – зло сказала Роза, и откинулась на спинку сиденья.

– Я скоро, – шепнула мне Лада, когда мы с Розой выходили из машины у её дома.

Я шел за Розой по грязной дорожке, мимо лающей собаки, и всё озирался на то место, где еще недавно казался себе счастливым, свободным, расколдованным. Лежал белый снег, как белый чистый лист, и мой профиль белел на нем, сливался. Тонкой серой линией был изогнут мой нос, очерчены губы, закруглен подбородок. Я нарисовал себя заново, одним движением руки.

Шел согнувшись, пряча голову в плечи. Я терял Веру, не выдерживал правды. Я желал всем сердцем оказаться нормальным, быть со всеми, быть как все. Но все ненавидели друг друга, у всех в руках пистолет, и они завидуют моей справке. Выдай им каждому по такой же, разреши им всё, что они сделают? Я хотел быть ими, а они получаются, хотят быть мной? Так это и значит быть нормальным?

Вот знакомая захламленная прихожая, теплая кухня, сейчас должна выйти нам навстречу добрая улыбчивая женщина, которая – моя учительница, врач в поликлинике, продавщица и…

– М-ма… – хотел спросить о ней Розу, но как всегда споткнулся об первую букву.

Та грубо ответила:

– Нету мамы. Отпуск. Уехали родители.

Разулся, снял куртку, и по старой памяти, спросил:

– Может чаю?

Душистого, с печеньками, добавил я про себя.

– Вот гость, блин – хмыкнула Роза, однако пошла к плите.

Оставил Розу у чайника, а сам пошел в зал. А он пустой, молчаливый, освещен лишь невнятным светом, что льется через широкую арку из кухни. Сел на пол, зарылся лицом в мягкое покрывало дивана.

По звукам угадывал Розины нехитрые движения: достает чашки, наливает заварку, чайник закипел, разливает кипяток по кружкам. Достает что-то из холодильника…

– Иди, – крикнула она мне.

Сейчас, сейчас пойду, обещал я себе. Но встать не мог, не хотел менять своего скрюченного положения. Я нашел позу, в которой не так больно, не так страшно. Что-то похожее на естественную позу ребенка в утробе матери.

Не дождавшись меня на кухне, Роза пришла за мной в комнату. Постояла под аркой, цокнула, присела на диван. Теперь ее колени рядом с моей головой.

– Ты когда-нибудь хотела кого-нибудь убить? – спросил я ее. Пушистое одеяло поглощало звуки и вышло так тихо, приглушенно. Не услышит и ладно.

– Ага, себя и каждый день.

Грубовато, не серьезно. Но Роза не злая. Роза нормальная.

Помолчав, я спросил ее:

– Он ее бьет? – собственный голос показался мне жалким, детским.

– Не мое дело, – скорость Розиного ответа убедила меня окончательно.

Я сжал кулаки, зубы, весь еще сильнее вжался в диван.

– Мое, – говорю я глухо.

– Ну, тогда сам иди и спроси, я причем?

Не меняя своего положения, я сместился чуть в сторону, вцепился руками в Розины колени, уперся в них лбом.

– Я убью его, – прошептал я.

И я уже занес спичку над белым листом, ту спичку, что не спалила папину баню и шторы в его кабинете, над тем листом, на котором я нарисовал свой профиль, с цветом которого всё не мог определиться. Вот сейчас подожгу уголочек, и пламя медленно поползет в сторону профиля, съедая все на своем пути, после него бумага черная (вот тебе и цвет нашелся), хрупкая, нежная, недолгая. А потом черной пылью на белом снегу. А значит не дано мне другого цвета, значит, не разучился я хотеть смерти…

Роза, сконфуженная моим порывом, неловко заерзала на диване.

– Ты дурак или притворяешься? Ее все устраивает, тебе-то что?

Я лбом терся о ее колени, шершавая ткань брюк, незнакомый запах. Роза нерешительно погладила меня по голове, касаясь волос самыми кончиками пальцев.

– Я нормальный, – машинально, как аксиому выдал я, отвечая на ее «дурак».

– Хм, – усмехнулась она, скептически, даже по-доброму, – нормальный, – уже уверенно гладила рукой мои давно нестриженные волосы – бегаешь за ней как собачонка, в глаза заглядываешь, не перечишь, а она тобой пользуется. Она всеми пользуется. И тобой, и мной, и мужем, и этим её… Видел, как она живет? Видел ее дом, тряпки? Думаешь, она может от всего этого отказаться из-за того, что муж с ней не всегда ласков? Не ласков-то, ты же сам понимаешь, за дело. И она понимает. Так что расслабься, она лучше всех нас устроилась.

Гладила, словно любимого кота, уверенно, но нежно. А я уже почти не слышал ее, превратился в того самого кота. Кот любит, когда ему гладят уши, растирая нежными пальцами мочки, ласкают шею? Он тоже чуть изгибается навстречу ласкающей руки? А если хозяйка склонится, потрется лицом о его шкурку? Замурлыкает? И я готов.

Она спустилась ко мне на пол или я поднялся к ней на диван? Не знаю, не важно, движения, мысли, материя, физика ушли на второй план, оставались лишь ощущения. Ощущение того, что Роза со мной добра, она помогает, она направляет, ненавязчиво, без смеха и раздражения. Она окутывает собой, своим запахом, теплом, телом. Голова идет кругом, я знаю, что рядом нет Веры. Она бы не выдержала меня такого, с пылающим лицом, вздымающейся грудью. Ей стало бы, может, за меня стыдно. И Лады нет, потому что нет здесь ее маленького, нелепого братца. Есть только я, и по-моему Роза. Похожая на ту, у дерева, возле ночного клуба. Но от той пахло сладким дымом, и она меня пугала, не манила. А от этой пахнет духами, в нее хочется погрузиться, в ней забыться, с ней остаться. Вместе с одеждой Роза будто снимала с меня кожу, куда не коснется везде чувствительно, везде нервно. Волнительно. Но Роза шепнула: «Не бойся, Лешка». Или это просто вздох, стон? Но я так услышал и перестал бояться. А чего бояться? Я впервые оказался не один, еще никого и никогда не чувствовал так близко, еще никто так бесстыдно не трогал мое тело, которое до этого принадлежало только мне.

Глава 4

Уснули на диване, не сказав друг другу ни слова. Какое-то время слушал ее дыхание, глубокое, неровное, потом спокойное, умиротворенное, потом и сам уснул.

Проснулся, резко сел. В кухне по-прежнему горел свет. Растолкал Розу.

– Сколько времени? – спросил ее.

Морщилась, долго растирала глаза, они становились неопрятными, все в туше. Приподнялась на локтях, обернулась, там настенные часы.

– Два, – хрипло ответила, сглотнув слюну.

– Лада…

– О-о, – застонала Роза, снова легла, и натянула на себя покрывало, сползшее со спинки дивана, – забыла про тебя Лада, домой поехала.

Еще какое-то время я сидел возле спящей Розы. Потом лег, обнял ее теплую, уснул.

Проснулся снова, встал, взглянул на часы, шесть. За окном темно. Не стал будить Розу, оделся, выпил холодный чай, приготовленный для меня еще с вечера, вышел на улицу, бесшумно затворив за собой дверь. Холодно.

Может и правда забыла, думал я. Никто ведь не знал, что я вчера приходил. Сказала Марселю, что поехала к Розе, а сама побыла с доктором пару часиков и домой. Стало невыносимо стыдно, я представил Ладу с Эдуардом Владимировичем сплетенными воедино, как мы с Розой совсем недавно.

Холодный ветер будто резал лицо, руки-то в карманах, а его некуда деть. Приду домой, мама откроет, спрошу про Ладу, успокоюсь ответом, прилягу на диван, укроюсь толстым одеялом и посплю пару часиков. Потом приму горячий душ, попрошу маму пожарить яичницу, выпью горячего чаю. Провожу маму на работу, а сам в котельную. Среди этого холода только и оставалось, что думать о чем-то теплом: дом, одеяло, чай, яичница, душ, Роза…

Роза. При мысли о ней, от одного ее имени, перехватывало дыхание. Снова и снова воскрешал в памяти каждый вздох, каждое движение – все казалось ценно, дорого. Потом вспоминал о Ладе, хмурился, сильнее чувствовал холодный ветер под курткой.

Постучал тихо. Мама все равно услышит, подумал. Но никто не отозвался. Громче, снова тишина. Позвонил в звонок, ничего. Ключ! – вспомнил я, сто лет им не пользовался. Шарил по карманам. В кармане штанов нашел ключ, но он не подошел, сунул его обратно, нужный оказался в куртке. Рука дрожала, когда открывал дверь.

Прошел по комнатам. Никого. Мамина кровать в беспорядке, Ладина с Марселем толи заправлена, толи не расправлена. Растерянный, стоял посреди гостиной. Куда же все делись? Впервые пожалел, что не имею мобильного телефона.

Запер на ключ квартиру, вышел опять в холод. Нет, все-таки к нему нельзя привыкнуть. Куда теперь? В котельную? Смогу ли сидеть там с таким неспокойным сердцем? Может обратно к Розе, у нее есть телефон, она позвонит Ладе.

Но я пошел в другую сторону. Шел так быстро, что даже спина вспотела. Ветер уже не казался таким страшным, то, что творилось внутри, казалось страшнее. Незнание страшило. Можно волноваться, плакать, страдать, лишь бы знать о чем. Уже стало совсем светло. На остановках стояли замершие люди, к ним подъезжали замершие троллейбусы.

Прежде чем постучать в железную дверь, отдышался, прислонившись к ней лбом. Так лбом и постучал, три глухих удара. Зачем я здесь? думал я. Долго не открывали. А может зря вся эта паника, может, они рано утром уехали в аэропорт, может Марсель просто увез ее, как и обещал? Тогда Эдуард Владимирович должен об этом знать, кому же знать, как не ему? Терся лбом о холодную дверь, пытался вспомнить видел ли чемоданы, когда заходил домой.

Дверь открылась, я отшатнулся назад. На пороге стоял полицейский, без головного убора, молодой, высокий, худой. Мы, молча, удивленно смотрели друг на друга. Я нашелся первый:

– А Алена Игоревна…

Даже не знаю, почему спросил о ней, машинально, от испуга.

– Нет ее, уехала.

Полицейский казался растерянным не меньше меня.

– Вы кто? – спросил он.

– Никто. А Эдуард Владимирович?

– Уже увезли.

Я на ватных ногах спустился вниз по ступенькам, вышел на улицу. Сел на ледяную скамью у подъезда. И этих нет, растерянно подумал я. Подъехал полицейский автомобиль, из него вышло трое в форме, прошли мимо меня, скрылись в подъезде.

Нашел глазами окно Эдуарда Владимировича. Оттуда, как оказалось, на меня смотрели двое – молодой полицейский, с которым я говорил только что, уже в фуражке, и один из новоприбывших на машине. Молодой указывал на меня рукой, энергично шевелил губами.

Недолго пришлось ждать, пока оба спустились ко мне. Впереди шел полный: пожилой, живот большой, уставшие глаза с набрякшими под ними мешками, наверно в них усталость и скапливается, иначе, почему глаза кажутся такими…, размышлял о не нужном, будто и не я, а мозг сам, без меня, замерзший, тупой. За старшим сослуживцем торопился молодой. Так возле меня и остановились – пожилой впереди, молодой чуть подальше.

– Кем будете? – спросил пожилой, тяжело дыша после быстрой ходьбы по ступенькам.

– Алексей – отвечаю, теряясь, мне встать или нет? Продолжаю сидеть.

– Убитому кем будете? – нахмурился пожилой.

Неприлично долго ничего не отвечал. Конечно же, я знал, всё понял еще, когда увидел на пороге молодого полицейского, но зачем же так его называть, ведь еще недавно мы сидели рядом, он пил, ел, смеялся, с удовольствием потел…

– Пациент. Бывший. – С трудом ответил я.

– Интересно.

Долго смотрел на меня полный. Неприятно стало от этих внимательных глаз.

Уже говорил второму, а сам по прежнему разглядывал мое лицо:

– В машине меня подождите.

И снова скрылся в подъезде. Молодой теперь стоял там, где недавно его старший товарищ, напарник или начальник, я ведь не разбирался.

– В машину пойдем, – сказал он мне, а я кивнул, послушно пошел за ним. Он в форме, ему виднее.

В машине тепло, хорошо. Полицейский сидел рядом со мной на заднем сидении автомобиля, не сводил глаз с моих рук. Я по привычке держал их на коленях. Я понимал, ему нужно смотреть, у него работа. Я и сам на них смотрел.

Но скучно было моим рукам лежать вот так, когда мысли роились, жужжали в моей голове. Сейчас бы хоть клочок бумаги, хоть огрызок серого карандаша. «Убитый» сказали про доктора. А еще недавно мы сидели рядом, он пил, ел, смеялся, с удовольствием потел… Мой палец, по своей собственной воле, я тут не причем, нарисовал невидимый кружок на колене. Он обманул маму, лишил ее денег и меня, как уверяла Алена Игоревна, будущего. Еще кружок. Веры меня лишил. Еще один. Он не любил свою жену, а любил чужую. Кружок. Я должен был его ненавидеть. Я знал, где лежал пистолет. Кружок.

Полицейский, сидевший рядом, заметно заерзал на сидении, даже отодвинулся подальше, чтобы смотреть на меня как бы со стороны.

А мой палец уже выводил волнистые вертикальные линии. Даже если он не бел, мой профиль, если я не расколдован, то эта смерть все равно не на мне. Не хотел я ее, не желал, не делал.

Стирал подушечкой большого пальца все кружочки и профили. Я ведь однажды все понял. Ненавидеть нельзя. Нельзя хотеть смерти. Они умирают, иногда сами, иногда нет, а тень на тебе. Навсегда. Нельзя ненавидеть. Но он ее бьет. Я до боли сжал всей пятерней свое колено. Костяшки пальцев побелели, рука тряслась.

– Ты это… – заговорил молодой, но дверь уже открывали, на переднее сидение, за руль неуклюже пробрался полный.

Дорогой, на всякий случай, вспоминал вчерашний день, вдруг спросят. Поздно проснулся, котельная, дядя Паша (расстроенный, зарплату задерживают), дама с пистолетом (почти закончил), окно (за ним нет Веры, наверное, в школе), магазин (потратил последние мамины деньги), обед (скудный – хлеб с консервой), приборы, дядя Паша за сканвордом (спрашивает меня, я ничего не знаю), поспал (недолго, тревожно), вечер (наконец-то), иду к Алене Игоревне (холодно), вкусные, горячие пельмени, она – змея (то камень, то живее всех живых), холод пистолета, она – змея, на моих коленях (волнительно, стыдно), выгнала, иду домой (холодно), Лада в машине (слезы, уезжает в Америку), ненавижу Марселя, Роза (недовольная, опять ей подсунули меня), дорожка к ее дому (Вера не со мной), диван, ковер (по-моему с красными кружками), ненавижу Марселя, Роза… Плоть отзывается на одно ее имя. Вспоминаю про Розу в мельчайших деталях, звуки, запахи, Роза добрая, Роза щедрая, разве Роза может быть такой? Со мной? И вдруг все происходящее ночью показалось мне абсолютно нереальным. Сон, мечта, видение – все что угодно только не настоящая Роза, только не настоящий я. А откуда тогда мне знать, как у нее все там, под одеждой, как оно трепещет под моими шершавыми ладонями? В школе одноклассники много такого рассказывали, видео на телефоне показывали. Конечно, стыдно, но я смотрел, потом вспоминал, тогда тело также отзывалось, как сейчас на воспоминания о Розе…

Нет-нет, я помотал головой, потерся лбом о запотевшее лицо. Скользкая, очень скользкая дорожка. Я не вернусь туда, не придумаю, как убивал доктора. Это только детские игры, события – как карточки с картинками, я дорисовывал все новые и новые, выкладывал их в любой последовательности… Но я уже взрослый и то что я делал с Розой тому подтверждение, такое не выдумаешь.

Шел по коридору за полицейскими, возбужденный, немного растерянный. В кабинете указали на стул. Ну как же мне отделаться от себя тринадцатилетнего, думал я, когда я опять стою в кабинете заведующего психоневрологическим отделением городской больницы. Вот его стол, окно, как рамка для пейзажа в серых тонах, крашеные стены. Во рту сухо, руки дрожат, с минуты на минуту за мной придут вот эти, в форме, молодой и полный. Последний, этот неприятный, уставший человек, сядет на место безразличного мягкого доктора и спросит меня:

– Фамилия, имя, отчество, год, дата рождения, адрес, телефон.

Я назвал, тщательно проверяя за собой каждое, с трудом выговоренное, слово. Имя – моё? А фамилия? Точно моя? После даты рождения, добавил, что мне двадцать один, на случай если что-то напутал с датой. Заикался сильнее обычного, так всегда от волнения.

Полный полицейский записывал за мной на чистом листе бумаги. Молодой сидел неподалеку, за соседним столом.

– Мобильный? – спросил полный, выводя на бумаге стройные цифры номера телефона в маминой квартире.

– Нету.

Поднял на меня по-рыбьи водянистые глаза. Выжидающе, долго смотрел, потом спросил:

– Говорите, бывший пациент?

– Да.

– А он у нас… – молодой мгновенно, как по волшебству оказался у его стола, протянул ему папку. Тот медленно открыл ее, наслюнявил палец, но ничего листать не пришлось. Взял верхний листок, щурясь бегал глазами по строчкам – угу, детский психиатр.

Закивал, отложил папку в сторону.

– В клинике лечитесь, на учете?

– Нет, – отвечаю, – я нормальный.

Ручка застыла над листом, «нормальный» писать не стал.

– Это понятно, – сказал мягко, – диагноз какой?

– Шизофрения.

Это записал. «Ш» у него красивая, фигурная.

– Часто у Соболева бывали?

– Нет.

– Зачем сегодня к нему пришли? Так рано.

– Ладу искал.

– Лада – это кто?

– Сестра моя. Родная.

Не пишет ничего, на меня смотрит.

– А почему вы ее у убитого искали?

Кровь прилила к лицу, знал, что оно красное, пылает. Слышу гулкий стук собственного сердца.

– Любовь у них.

– Угу.

Снова взял верхний лист из папки, прищурился, почитал. Читает, наверное, что доктор женат.

– Фамилия, имя, отчество и номер телефона вашей сестры.

Назвал под запись, номера не знаю, так ему и сказал. Тот же долгий взгляд, как тогда, когда свой не назвал. Я сжался под ним.

– Ну? Нашли? – наконец спросил он.

– Кого?

– Сестру.

– Нет. Там был он, – я кивнул в сторону молодого полицейского. Тот, почему то улыбнулся.

– Ладно. Где вы, Алексей, – подглядел мое имя в своей писанине – находились прошлой ночью с двенадцати до двух часов?

– У Розы, – ответил я, сглотнув слюну.

– Фамилия, имя, отчество, адрес, номер телефона.

– Пархоменко Алексей Евгеньевич…

– Да не ваше, ее.

– Розы? Я не знаю.

Я взглянул на молодого, будто искал поддержки, а он улыбался, хоть и не по злому, но обидно, я быстро отвернулся.

– А кто знает?

– Лада. Мама, наверное.

Полный полицейский стучал ручкой по своему полупустому листу.

– А номер сестры мы не знаем, матушки вашей, полагаю, тоже. Так, так…

А ручка ему в такт: стук, стук.

– Ну хорошо, сейчас сходите с Сергеем Андреевичем, снимите отпечатки пальцев, а потом мы вас отвезем домой. Вы с кем проживаете?

– С мамой.

– А сестра?

– Сейчас с нами.

– Вот и отлично.

Молодой уже стоял у моего стула. Сергей Андреевич – это он. Я медленно поднялся.

– Но их нет дома, никого нет, – чуть-чуть и я бы заплакал.

– А куда они делись?

– Не знаю.

И полный улыбнулся, как взрослый улыбается ребенку.

– Ну ничего, отвезем, а там посмотрим.

Глава 5

– Какая твоя? – спросил полный, имея ввиду дверь, когда остановились на лестничной площадке второго этажа.

Я указал. Шарил по карманам, опять искал ключ. В кармане штанов нашел. Но это оказался не тот. Я повертел его в пальцах и сунул обратно в карман. Видимо, полный устал ждать, и позвонил в звонок. Мама открыла дверь. Казалось, она не удивилась людям в форме у своей двери. Но увидев за крупной спиной полицейского меня, озабоченно нахмурилась.

– Разрешите?

– Конечно, конечно, – мама отступила назад, пропустив нас в квартиру. Позволила полицейским не разуваться, а я разулся.

Прошли в гостиную. Полный остановился в дверях, оглядел комнату, и уверено прошел к дивану, сел, поставил у ног портфель. По-хозяйски указал маме на кресло напротив:

– Присаживайтесь.

Молодой остался стоять у входа в комнату, а я находился у окна, так что все трое оказались в поле моего зрения. Полный представился – имя, звание, мама в ответ назвала себя по имени-отчеству, ее голос заметно дрожал.

– Да вы не волнуйтесь, – с мамой он говорил ласково, я был ему за это благодарен, – мне нужно просто уточнить некоторые данные.

Достал из портфеля ту самую папку из кабинета, раскрыл, сверху лежал листок с моими словами выведенными его рукой.

– Насколько я понял, Роза – это знакомая вашего сына, – мама кинула быстрый взгляд на меня и поспешно кивнула – нужна ее фамилия, отчество, адрес, номер телефона.

Мама назвала фамилию, сказала, что адрес затрудняется назвать, а номер телефона нашла в своем мобильном и продиктовала.

– А в чем дело? – спросила она очень тихо, как бы надеясь, что полицейский не расслышит ее вопроса и не ответит, потому что ответа она боялась.

– Да вы не волнуйтесь, – снова сказал он.

– Эдуард Владимирович мертв – неожиданно для себя сказал я сдавленным голосом.

Сколько ужаса я видел в родных глазах! Она смотрела на меня, не моргая.

– Катерина Михайловна, – привлек ее внимание полный, она с трудом перевела взгляд на полицейского – мне бы теперь переговорить с … – знакомым прищуром забегал по листку – с Ладой Евгеньевной.

Мама встала.

– Давайте пройдем с вами в другую комнату, – она вяло махнула рукой в сторону коридора. Они ушли в кухню.

Долго не возвращались. Я отвернулся от молодого, уставился в окно. Потом шорохи в коридоре, обернулся, молодого в дверях уже нет.

Ушли, мама затворила за ними дверь и вернулась ко мне.

Приближалась она очень медленно, будто каждый шаг давался ей с трудом. Когда она остановилась совсем близко, я спросил:

– Где Лада? – мой голос предательски дрогнул.

Мама взяла мои руки в свои. Они у нее оказались холодные.

– Ты не волнуйся, – теперь уже она говорила мне.

– Я не волнуюсь – специально для мамы сказал я спокойно.

– Ночью Лада возвращалась на машине от Розы и попала в аварию, – и поспешно добавила – у нее все хорошо, она в больнице, переломы, ушибы, но ничего серьезного. Марсель с ней. Я сейчас соберу вещи и снова поеду в больницу, сменю Марселя.

Я кивнул. Она погладила меня по руке выше локтя.

– Лешенька, ты только из дома никуда не уходи…

– Полицейский сказал?

Она кивнула с болью в глазах.

– Хорошо.

Погладила меня по голове, вымучено улыбнулась и ушла собирать вещи.

Я так и остался у окна, только стул себе принес.

– Лешенька, покушай, что в холодильнике найдешь, душ прими, поспи – крикнула мама из соседней комнаты. Вышла из нее с тяжелой сумкой наперевес, остановилась возле меня, сказала нерешительно:

– Дай мне свой ключ.

Пока мама надевала пальто и сапоги, я отыскал ключ в куртке, отдал ей. Она приняла с виноватой улыбкой.

– Марсель скоро приедет.

Она вышла, заперла дверь на ключ.

Опять к окну, будто в угол меня виноватого поставили. Внутри все болело, ныло.

Круги, конечно круги, но их только на колене пальцем рисовать, на бумаге я бы тогда не смог – руки тряслись. Бежишь по нему, думал я, и все время возвращаешься в начало, даже если медленно идти, все рано в начало, только медленно. Я дома, один, мама уехала в больницу к Ладе. Скоро придет Света, и я узнаю, что у Лады все хорошо, ее только закуют в гипс и вернут домой.

Серое небо за окном, вороны. Ворон много, там внизу мусорные баки. Их тоже можно понять, где им еще питаться, когда все под обледенелым снегом?

Я им верил, полицейским. Люди в форме всегда мне казались высшими существами: доктора, моряки, продавцы в супермаркете, полицейские. Казалось, они причислены к отдельной касте, касте имеющих свою миссию, живущих не зря. Особенно полному верил. Я не стану выдумывать себе смерть доктора, я подожду, а потом вернусь на больничную кровать, где Лада посмеялась надо мной, обозвала дурочком, и все мне рассказала, только это будет не красивая Лада, а этот полный неприятный человек. Опять в начало. Опять круги.

И я все-таки взялся их рисовать, на запотевшем от моего дыхания стекле, пальцем.

Я снова увижу Ладу неподвижной, сломленной. Она снова потеряла любимого. Как будто ее любимым суждено умирать, лучше б мужа любила.

На «муже» круг совсем не получился, кривой, незавершенный он пошел изгибистой линией вниз, изобразив мой неказистый профиль. Запотевший профиль, мутный.

Убежал от кругов в ванную. Встал под горячий душ. Смотрел на свое тело, по которому струйками стекала вода. Ничего в нем не изменилось. Да и должно ли? Хоть бы царапинку найти, след от укуса, хоть что-нибудь.

Сквозь шум воды услышал, как хлопнула дверь. Марсель пришел. Выключил воду, слушал внимательно. Щёлк, дверь на ключ, а ключ, наверное, в карман, он уже предупрежден, что меня лучше не выпускать. Шорохи в прихожей, наверное, разувается, снимает пальто. Шаги. Дверная ручка в ванной вверх-вниз, я вздрогнул. Еще пару раз. В ванной я, он понял, ушел. Тишина. Слышу только свое дыхание.

Прежде чем одеться, обнюхал свою одежду, в надежде найти посторонний сладкий запах. Но обнаружил только свой – терпкий, застоявшийся, неприятный. Осмотрел внимательно свитер, может хоть волосок?

С трудом одевался, руки не слушались, он рядом, я будто чувствовал его присутствие физически.

Медленно, крадучись, вышел на кухню. Может он там, варит себе кофе? Поприветствует меня, спросит как дела, а у самого ключ в кармане. Ключ, который закрывает дверь между мной и остальными, нормальными, ограждает их от меня. Их – обманывающих ради денег, завидующих моей справке, присваивающих себе друг друга, бьющих любимых жен, убегающих к чужим мужьям, их не принимающих меня… На кухне его не оказалось.

В гостиной тоже. Я ушел в свою комнату, лег на кровать, накрылся одеялом с головой. Долго лежал неподвижно в нагретом дыханием рыхлом пространстве. Круги становились все мягче, притягательнее. Притягательные круги, зыбучие круги.

Вокруг моего альбома толпились люди, все хотели мне помочь, нарисовать за меня. И Лада первая взялась за это. Положила альбом на колени и нарисовала первый круг. Что означало, что Славику снова придется умирать. Как тогда, или по-другому, не важно. Он снова украдет сигареты, и уже не одну, а целую пачку. А сигареты окажутся не мамины, а ее сожителя. Украдет и напрямик в свою полусгоревшую обитель. Уже затемно туда явится обиженный. А Славик не покается, сигареты не вернет. Мужик будет пьяный, разъяренный. Веревку найдет где-то здесь же среди прочего хлама. А где буду я? Лежать дома, на кровати, накрытый одеялом с головой, в нагретом дыханием рыхлом пространстве ненавидеть и размышлять, как сделать то, что в этот момент уже делают за меня? Опять мне ненавидеть.

А потом Лада, которая была точно Ладой, хотя ее лица я и не видел, незаметно стала другой. Эта другая казалась знакомой, приятной, от нее становилось тепло, легко. Она тоже рисовала круг, рассказывала, что папа наконец-то достроил свою баню и пошел ее опробовать. Я следом. А у самого спички в кармане, будто и не вынимал их с того самого дня когда гости, кабинет, красные туфли… Подпер дверь поленом, чиркнул спичкой…

Это я заглянул в тот круг, что она нарисовала, сам все прочел, а добрая женщина, наверное, имела в виду совсем другое. В подтверждении моих мыслей, она, наклонилась ко мне через подлокотник кресла: «вот этот, который высокий, убил своего отца, поджег его, решили, что несчастный случай. Он все это ради наследства…». Марина Алексеевна, и вы туда же со своими сериалами, вам лишь бы упрекнуть меня в ненависти.

За следующий круг началась борьба. Целая толпа женщин и детей хотели мой карандаш. Им всем лишь бы нарисовать круг в моем альбоме. Они думают, что круги у них выйдут разные, а я знаю, что нет. И из этого большого общего круга, слитого из тысячи одинаковых, будто ветром несет обрывки фраз: дурь, дрянь, таблетки, сгубит он девчонку, рано или поздно он доиграется и ее с собой потащит… Я закрываю уши ладонями, это не помогает. Мне бы толпу разогнать, да я робею, куда проще лежать под одеялком и ненавидеть Вовку.

Я уже в слезах, может хватит на сегодня художников, тыкающих меня носом в мои круги? Но змея кругов рисовать не стала, она сама может принять любую форму, зачем ей карандаш. Кольцом обвила мою шею. Шепнула: крепче держи.

И я проснулся в слезах, сжимающий в руке невидимый пистолет. Свободной рукой вытер лицо. Зря змея стараешься, подумал я, нет во мне ненависти к доктору.

Я встал с кровати, вышел в гостиную. Одна дверь отделяла меня от того, ненависть к которому сжигала. Не запертая дверь. Я подошел к ней. Тихо-тихо прижался к деревянному полотну лицом, так тихо, чтобы с той стороны меня не услышали. У меня не было плана, не было вариантов, не было оправданий. В моей руке был невидимый пистолет. Но этого было достаточно. Ведь достаточно же было всех прочих, умерших, просто ненавидеть. А для полного, думал я, если что, у меня есть справка. Для тех, кто со справкой есть больница. Там конечно тоже решетки и кормят не очень, но мама будет… носить… передачки…

Будто без сил, я опустился, присел тут же у двери. Вот тебе и круг. Мама опять нашла меня сидящим на полу. Но в прошлый раз, как рассказывала Лада, весь в слезах я бился в истерике. А сейчас я спокоен. Я рассматривал свои пустые ладони, и улыбался.

Потому что я сказал «мама» и в двери заворочался ключик. Если от ненависти умирают, то от любви, значит, приходят.

– Ты что здесь сидишь? – спросила она меня, – так тихо, я думала, ты спишь.

Я в ответ ей только улыбался.

– А Марсель куда уехал? Не сказал? Машины его нет.

Глава 6

Если мама молчит, значит все плохо. Так всегда это понимал.

Мы пили чай, и чтобы она дальше не молчала, я ее спросил как Лада. Мама сказала, что все хорошо, все заживет, перепугались больше. Спросила как у меня на работе. Я сказал, что задерживают зарплату, а дядя Паша очень хочет выпить и, что пока получки нет у меня отпуск. Еще сказал, что когда дядя Паша будет в запое я буду за главного, буду следить за приборами, сказал так чтобы мама мной гордилась. «Хорошо» – кивала она, наверное, и вправду гордилась. Но потом я добавил и видимо зря:

– Как только выйти разрешат, сразу в котельную, вдруг получку дали, дядя Паша может обидеться.

Мама сжала губы, нахмурилась, смотрела не на меня, а в свой чай. Я дотронулся до ее руки, державшей стакан, она на меня так и не взглянула. Я сказал:

– Мам, я тут не причем.

Но мои слова слились со стуком в дверь. Мама ушла открывать. В проеме кухонной двери показался молодой полицейский. Я вскочил на ноги, подошел к полицейскому почти вплотную. Тот кивнул и пошел прочь из квартиры, я спешно оделся и за ним.

В кабинете нас уже ждал полный. Папка, из которой утром он извлекал листок с данными доктора, заметно потолстела, он вынимал то один то другой лист, что-то дописывал, менял их местами. Я уже сел, а он все продолжал. Так, не отрываясь, и спросил, будто бубнил себе под нос:

– Значит, вы утверждаете, что пятнадцатого декабря две тысячи восемнадцатого года с двенадцати до двух часов ночи находились с Михеевой Розой Валерьевной у нее дома?

– Да, – наверное, очень тихо сказал я, потому что он взглянул на меня, как мне показалось, вопросительно, и я повторил, чуть громче.

– Хорошо, – сказал он громко, как бы демонстрируя, как нужно отвечать на его вопросы, – а Михеева отрицает факт вашего присутствия в ее доме в это время.

Я кивнул. Сердце бешено колотилось.

– Вы по-прежнему утверждаете, что…

– Да, – сказал я, почему-то не хотелось заново выслушивать дату и время.

– Михеева говорит, что в это время у нее находилась Лада Евгеньевна.

– Понятно, – наверное, более радостно, чем следует, сказал я.

– Что вам понятно?

– Она защищает Ладу.

– От кого?

Не хватило духу сказать «от Марселя».

Как не странно, но полицейский не стал настаивать на ответе, выдержав паузу, спросил о другом:

– Если вы все-таки находились у Михеевой, то где же была Лада Евгеньевна?

– У доктора.

– Соболева?

Я нерешительно кивнул.

– В его квартире?

– Да.

– Кто еще знал об их любовной связи?

– Все.

– Кто все?

– Я, Роза, Алена Игоревна, Марсель.., про маму точно не знаю.

Он медленно записывал. Разобрать слов на бумаге я не мог. Что же я ему такого сказал, что стоило бы записать. Не знаю как, но я неожиданно набрел на страшную мысль.

– Это не Лада! – сказал я тихо, но как мне показалось уверенно.

– Что? – поднял глаза от своих записей уставший за день полицейский.

– Лада не убивала.

Он долго смотрел на меня. И я решил: расскажу ему все. И опять стал выводить кружки на своем колене. Быстро-быстро мой палец бегал по кругу, а я думал – а где начало? Опять про Славика? Нет, и про папу не буду, и про Вовку. Пора покидать круги. Про доктора скажу, что маму обманул, меня в психи записал. А что про смерть его знаю? Знаю, что жена ненавидела и хотела, чтобы я тоже. Марсель, наверное, ненавидел. Но не объяснишь же ему, что от ненависти иногда умирают.

– Она ведь даже не знала где лежит пистолет, – нашел я вроде хоть что-то.

– Какой пистолет?

– Которым доктора… Он в ящике, в столе лежал, Алена Игоревна мне показала.

Полицейский немного оживился, отодвинул свои записи, смотрел на меня в упор.

– Кстати, Соболева утверждает, что у вас с ее супругом был затяжной конфликт, будто вы считаете, что он неверно вам диагноз поставил. Так это?

– Нет.

– Почему же она так утверждает?

Я пожал плечами.

– Еще говорит, что вы последнее время часто у них бывали, и у нее есть подозрение, что в один из визитов вы забрали ключ от их квартиры.

Я пошарил в кармане штанов, нашел ключ и выложил его на стол.

И всё, ни мыслей, ни слов.

Полицейский долго смотрел поочередно то на меня, то на ключ, а потом будто вмиг устал, и сказал молодому, который сидел за моей спиной:

– Ты домой собираешься?

Тот неуверенно ответил:

– Хотелось бы…

– Отвези парня домой и езжай.

– Из дома не выходить? – спросил я, уже поднимаясь со стула.

– Пока не выходи.

Я провел дома, за закрытой дверью, несколько дней. В полицейский участок меня не вызывали, сами ко мне не являлись.

Мама сменяла Марселя в больнице, Марсель маму, оба мне молча улыбались, а сами не забывали закрывать дверь на ключ и как будто что-то недоговаривали.

Хотел жить как прежде, как до кочегарки, как до Ладиного приезда – рисовать, тщательно убирать квартиру, подолгу пить с мамой чай… Я хоть и считался шизофреником, но я не сидел под замком, мне некого было ненавидеть, я ничем не мучился, я ко всему привык. А теперь, днем я убеждал себя, что я «нормальным» и собирался зажить жизнью всех нормальных – пойти учиться, наконец-таки спрыгнуть с маминого иждивения, найти серьезную работу, купить цветов и отнести их Вере.

Но ночью я превращался в преступника за запертой железной дверью. Только прибывал я не в тюремной камере, а в пыточной. Моя не состоявшаяся жертва ходит рядом, улыбается мне, носит в кармане ключ от этой самой пыточной. А я сам себе судья, надзиратель и главный свидетель. Я зарабатываю себе на свободу, размыкая круги. Учусь не прислушиваться к его шагам за стеною, не сжимать кулаки при звуке его голоса, не опускать глаз, встретившихся с его. Учусь любить Ладу, не ненавидя ее обидчика.

И однажды утром, собираясь в больницу, мама, наконец, сказала мне:

– Хочешь, Лешенька, со мной? Лада обрадуется.

– А можно?

– Можно, – впервые за долгое время искренне, радостно улыбнулась она.

Это значит, думал я уже сидя в такси, что у Лады действительно все хорошо, и что полный полицейский разрешил меня выпустить. Он нашел убийцу, и это оказался не я. Значит и с Розой все было по-настоящему…

В просторной больничной палате стояло две кровати, на одной лежала неподвижная бледная Лада, другая сейчас пустовала, на ней поочередно проводили ночи Марсель и мама. Я думал, что Лада спит, но на мамино радостное «смотри, кого я к тебе привела!» она еле заметно кивнула. Мама с порога принялась хозяйничать: поправила Ладе подушку, прибрала на прикроватной тумбочке. Я стоял у Ладиных ног, неловко поправляя спадавший с плеч белых халат.

– Леш, отнесешь поднос в столовую? Она будет справа, если идти… – мама еще долго объясняла, но закончила уже привычным «а, ладно, я сама».

– Привет, – Тихо сказал я Ладе, когда мы остались одни.

Она лежала по грудь укрытая простыней, и тела ее я не видел. А вот лицо… на него было неловко смотреть, и больно и жалко и стыдно признаться, любопытно. Ладу я только угадывал в нем – носа под белой накладкой почти не видно, под глазами синяки, губы обветренные, сухие.

– Привет, – тихо сказала она ими, и я сразу узнал ее голос, сдавленный, хриплый, но ее – садись.

Я придвинул стул стоящий неподалеку у окна к кровати, сел.

– Я в порядке, – говорила она с закрытыми глазами – в дерево врезалась. Подушка безопасности сработала, нос об нее сломала. Еще сотрясение мозга, и так, по мелочи, – помолчала немного и добавила – Марсель говорит, сделаем в Америке пластику, буду еще красивее – с трудом сглотнула слюну.

– Наверное, тебе тяжело говорить, – слезы наворачивались у меня на глаза, но Лада перебила:

– Все хорошо, – она чуть приоткрыла глаза, ресницы задрожали, а из-под них слезы. Одна за другой слезинки покатились по впавшим щекам – все хорошо – жалобно повторила она.

– Лада…

Что мог я сказать ей в утешение? Только и придумал:

– Накажут, виновных обязательно накажут.

– Никто не виноват. Дорога была скользкая…

– Убийцу доктора найдут.

Она с трудом открыла застланные слезами глаза. Белки налиты кровью. Я до боли прикусил губу.

– Это не важно.

– Нет, нет, – залепетал я – меня вот из дома сегодня выпустили, убийцу, значит, нашли…

– Это не важно. Я, наверное, посплю.

Лада повернула голову на бок и спрятала половину лица в подушке. Молчала. Я наклонился над ней и зашептал тихо-тихо:

– Я все знаю про доктора Лада, мне жена его все рассказала. Она сказала, что я нормальный, она…

– Да посадили ее уже – глухо в подушку сказала Лада.

– Кого? Алену Игоревну?

Лада не ответила. Я выпрямился на стуле.

– Арестовали? – Здесь «а» далась мне с трудом, получилась долгая, хриплая.

– Нужно же кого-то, – так же глухо ответила Лада.

– Она его ненавидела.

–Угу. Я спать буду, – будто из последних сил сказала Лада.

Я молча сидел у ее кровати, она лежала с закрытыми глазами.

Я смотрел, как мой палец медленно выводит круги на моем колене. И так же медленно и тихо я сказал ей:

– Она его ненавидела.

Я приоткрыл ей тайну, поделился тем, что понял однажды, тем, что теперь знал наверняка. Это – сложное знание, я добыл его с таким трудом, с такими потерями, ради него умерли, когда то трое. Я подарил его Ладе, пусть знает, что он ненависти умирают.

– Не она одна – еще тише моего, не открывая глаз, ответила она.

Мой палец замер на очередном круге, я долго выжидающе смотрел на Ладу.

– Ее арестовали – и опять эта «а»…

– Деньги решают все.

Последние Ладины слова слились со скрипом открывающейся двери. Мама пришла.

Еще какое-то время, я будто завороженный смотрел на Ладу. Мама снова поправила ей подушку, она рассказывала, что встретила в коридоре Ладиного лечащего врача, он сказал, что последние анализы у нее хорошие, и еще что-то, еще что-то…

Глава 7

Идти далековато, но не ехать жена автобусе, я давно уже на них не ездил, наверное, со школы. Обледенелый снег под ногами похрустывал, солнце – бледный круг. Что это вообще за солнце такое, если на него можно смотреть, не щуря глаз?

Я старался идти двориками, но иногда казалось вот-вот и заблужусь, выходил к дороге, а там суета: машины сигналят, выстроились друг за другом в ряд, люди с сумками, с пакетами, торопятся, задевают друг друга плечами – извините; нет, вы меня извините; смотри куда идешь… Чтобы не извиняться я осторожничал, пробирался боком, приостанавливался. А в пустых дворах бежал мимо одиноких качелей, безразличных квадратных глаз многоэтажек, спотыкался, но не падал.

Перед серым, строгим зданием даже не остановился, не дал себе отдышаться, вбежал.

Дежурный терпеливо выслушал, как сквозь прерывистое дыхание, я долго выговаривал свое имя, фамилию. Повторил за мной. Я кивнул – все верно. Тот сообщил обо мне в телефонную трубку, сказал, проходите.

Я поднялся на второй этаж, безошибочно открыл нужную дверь. В кабинете помимо полного и молодого находилось еще двое, тоже в форме. Все сидели за разными столами и, по-моему говорили, даже смеялись, я слышал это еще в коридоре. Когда я вошел все замолчали.

Переступил порог, один шаг вперед и оробел. Вытер ладошкой пот со лба. Рука холодная, лицо пылает. Это тебе не в школе у доски стоять, эти смотрят молча, даже сердито.

– Вы что-то хотели? – Наконец нарушил молчание полный.

– Алена Игоревна, – начал я с этого невероятно сложного имени, но говорил его долго, меня устали слушать и полный помог мне:

– И-и?

Пробираясь сквозь дебри букв, выдавливал из себя «А», свистел «С», мычал «М», стучал об зубы буквой «Т», но все же сказал, правда несвязно получилось и, наверное, бессмысленно:

– Арестовали ведь… А она не одна… Марсель ведь тоже…

– Что тоже? – спокойно спросил полный. Он опять выглядел уставшим.

– Не тоже, – исправился я, – доктора он убил.

– Алексей. Алексей ведь, да?

Полный взглянул на молодого, тот кивнул. И полный хотел продолжить, но я сказал раньше:

– Но он вам денег дал, чтобы вы его не арестовали.

Тишина в кабинете стояла напряженная, неприятная.

– Кабинет покиньте, – спокойно, но твердо сказал полный, он уже не казался уставшим.

А я стоял, как стоял. Я ведь сказал, то что нес сквозь толпу и уличную суету, мимо выстроившихся в ряд машин, одиноких качелей, и безразличных квадратных глаз этажек, по обледенелому снегу, под бледным кругом солнца, пробираясь боком, бегом, быстрым шагом…

– Вон! – крикнул полный.

Вздрогнул не один я, все присутствующие. А полный дышал, глубоко, шумно, будто это он бежал сюда несколько километров, а потом по ступеням на второй этаж.

Молодой встал, шумно отодвинув стул, подошел ко мне почти вплотную, взял меня за руку выше локтя и повел прочь из кабинета. Сжимал руку он не больно, да я и не сопротивлялся, только все оглядывался на полного. Так мы спустились с лестницы, и вышли на улицу, в холод.

– Не приходи больше, – сказал он, и отпустил мою руку.

– Он же ему денег дал.

Полицейский нахмурился, он мерз и явно не хотел разговаривать, хотел вернуться в тепло кабинета.

– Сесть хочешь? – спросил он беззлобно, голос трясся просто от холода.

Не хорошо с моей стороны держать его на холоде, и я отпустил, сам пошел прочь.

Теперь уже не я, а всё неслось мимо меня – город, его звуки, холодное дыхание. Оно плыло мне навстречу, вбирало в себя, оставляло позади, и я оказывался все дальше и дальше от участка и все ближе к дому. И что-то яркое, цветное, блестящее мельтешило вокруг, и улыбок больше чем обычно, шума.

Зашел в квартиру, торопился, волновался, уже хотел пройти в комнаты не разуваясь, но вовремя спохватился, снял ботинки. Навстречу мне вышла мама.

– Лешенька, – привычно приветствовала меня она.

Ее «Лешенька» всегда соткано из светлой радости и тихой, почти незаметной грусти. Наверное, мама сама вся из этого соткана.

– Марсель? – на «Ма» топтался так долго, что вроде и «мама» сказал и задал свой главный вопрос.

– В спальне, – и поколебавшись, добавила – Леш, я тебе после больницы, еще днем собиралась сказать, но ты куда-то…

А я уже шел в спальню, да мама и сама не договорила.

Марсель сидел на кровати среди раскрытых чемоданов. В руках держал рубашку, которую аккуратно складывал на коленях. Увидел меня, не удивился, лишь кивнул, утром же виделись.

А у меня сплошные круги, снова – переступил порог, один шаг вперед и оробел. Но Марсель – это не четыре пары сердитых полицейских глаз, он страшнее, намного страшнее. И чтобы заговорить с ним, понадобилась не смелость, не преодоление в себе школьника у доски, мне пришлось сжать в кулаках всю свою злобу, ненависть. И я сжал. Сжал так крепко и больно, что рукам впервые за долгое время стало тепло, даже горячо.

– Ты бьешь Ладу. Бьешь. Мою. Ладу.

Не с того хотел я начать.

Но теперь они вырвались из меня, эти звери, я держал в руках концы их поводков, но они чуяли свободу, бесновались. Дай им эту вожделенную свободу, и они разгромят весь дом, так, чтобы размяться, а я буду смотреть в ужасе, надеяться, что они от этого устанут, остынут. Но боюсь, их хватит на большее, боюсь, они не пощадят…

Марсель смотрел на меня спокойно, выжидающе, и глаза его казались уставшими, как еще недавно у того полицейского. Он перестал складывать рубашку, оставил ее лежать на своих коленях, сверху положил руки.

– Ты доктора убил. А жену его в тюрьму посадили. Потому что ты им денег дал.

Вот вроде бы и все, что я мог ему сказать. Но каждое мое слово сопровождалось глухим ударом кулака о стену. Бился зверь, сильный, неудержимый, и от каждого моего слова еще сильнее становился.

Марсель встал, бросил рубашку в раскрытую, голодную пасть ближайшего чемодана и направился ко мне. Подошел, секунды две, бесконечные, напряженные, страшные, смотрел мне в глаза. Потом в один шаг обошел меня, захлопнул дверь за моей спиной.

Клетку запер. Остался с моим зверьем один на один. Будто и не чуя опасности, он вернулся на прежнее место где только что две бесконечные, напряженные, страшные секунды смотрел мне в глаза.

Говорил он шепотом, шипящим, свистящим, сквозь сжатые зубы:

– Смотри, чтобы мать этот твой бред не услышала. Я только ради нее в это ввязался. Она же не переживет если тебя в дурке или в тюрьме закроют.

Марсель уже вернулся к кровати, сел на прежнее место, достал рубаху, которую складывал, когда я зашел комнату, управился с ней, взялся за следующую. А я все стоял на прежнем месте и слушал, слушал, слушал.

Разжатые ладони болели, ныли.

Внизу, стоя у подъезда, я вновь чувствовал в себе силы мчаться. Я будто уже только и мог, что бежать, нестись, стоять у порога, краснеть, заикаться, вот вам правда, держите, пожалуйста. А что, теперь, правда? Во что верят все – то и правда?

Я стоял у подъезда, растерянный, не зная куда бежать. Надо бы к Ладе, ведь не о Марселе она мне сегодня говорила. Говорила, что есть некто, кто ненавидел доктора не меньше его жены, кого не арестуют, за кого уплачено. И этот некто оказался я. А Марсель собирает чемоданы. Лада улетит в свою Америку и так и не узнает, что я не убивал.

Или бежать обратно, наверх, сказать ему правду, сказать спроси у Розы, сказать, что я нормальный, что нет во мне ненависти. Ни к кому…

Или к Розе, пусть скажет всем…

Или…

Уже темнело, но людей на улице не становилось меньше. Я бежал по освещенному фонарями и витринами городу. И если та, предыдущая, правда кипела во мне, бурлила, пузырилась, жгла, подгоняла, заставляла бежать все быстрее и быстрее, не чувствуя холода, то эта была тверда, она не ранила, не ощущалась инородным телом внутри моего. Она будто нашла во мне свое место, была со мной одной температуры. Стала частью меня.

Уже на месте, стоя у клумбы, я разглядывал окна. Свет не во всех, но мне во всех и не надо, я ищу только одно. Я его даже, по-моему, угадал, и свет в нем горел. Но на этот раз я решил отдышаться. Пару шагов вперед, а из участка, мне навстречу уже вышел молодой полицейский. Я остановился, он сам подошел.

– Ты что опять здесь делаешь?

– Сказать хотел.

Он долго смотрел мне в лицо, потом отвернулся, двинулся вперед, мне сказал уже на ходу: «пошли».

Мы обогнули здание полицейского участка, оказались на пустой детской площадке, освещенной лишь светом из окон старого трехэтажного жилого дома. Полицейский остановился у какой-то карусели.

Стояли лицом к лицу, он сказал:

– Соболева говорит, что во время совершения убийства находилась у старушки, у которой сиделкой работает. А старушка не в себе, не говорит, подтвердить не может. И никто не может. Значит, алиби нет. А мотив есть – банальный, но самый верный. И отпечатки кругом ее, и на орудии убийства тоже.

– И мои. Но это не я…

– Не найдено больше ничьих, – каким-то бесцветным голосом проговорил полицейский.

– Я держал его в руках, – зачем-то сказал я, хотя это все не имело значения. Я за другим пришел.

– Кого?

– Пистолет.

– Какой пистолет? Соболев скончался от потери крови, в результате удара ножом. Кухонным. Соболева ожидает суда. – Будто с бумажки зачитал он, а от себя только добавил – Обычное бытовое убийство.

– Понятно.

Мы молча смотрели друг на друга и я спросил:

– А деньги зачем взяли?

Он долго молчал, потом ответил:

– Нет никаких денег.

А деньги точно были. Потому что у меня так же, как у Алены Игоревны не имелось алиби (ведь Роза не подтвердила, нашего свидания), но имелся мотив (жена доктора уверила полицейских, что убитого я ненавидел). А еще я шизофреник. Думаю, такими доводами и оперировал полный, чтобы уверить Марселя, что это я должен сидеть и «ожидать суда». Марсель пожалел маму и дал полицейским денег. Ведь за большие деньги можно и выдуманную шизофрению лечить, а можно не садить в тюрьму и так невиновного человека.

Молодому, вижу, самому противно, а может страшно, и он сейчас стоит здесь, и говорит, что не было никаких денег.

И я хотел сказать ему в лицо, в его приятное лицо, в его лице всем, всем: и это я не нормальный?!

Глава 8

За окном шел снег, мелкий как крупа, белый, рассыпчатый. Дядя Паша наряжал ёлку. Где-то же нашел он ее – старую, маленькую почти лысую. Обматывал мишурой, на верхушку приделал единственную игрушку – шишку.

– Как? – довольно поинтересовался он.

– Красиво.

– Мне ж Анатолий твою получку не отдал – рассказывал он мне, будто продолжал начатое – говорит: «пропьешь». А я ж, что это, я ж твое разве могу?

Я оглядел нашу мужскую обитель, да, получка у дяди Паши состоялась, и обошелся он как то без меня в эти дни.

– Съездить надо? – спросил я.

– Дык не знаю, работают сегодня или нет…

Так вот чему они все вчера улыбались, они, как дядя Паша – искали елки, наряжали.

А деньги бы кстати, подумал я, куплю Вере цветов.

– Я сейчас, к Валентине сбегаю – сказал мне дядя Паша, вставляя руки в рукава своей старенькой куртки. Наверное, о праздничном столе суетился.

Я встал, нажал кнопку электрического чайника. Хотел ждать чай, глядя на качели во дворе, а ее оказалось не видно, подъехавший грузовичок мешал.

Через пару глотков горячего, сладкого чая вернулся дядя Паша.

– Лех, пойдем, там потаскать нужно, – он пальцем указал на грузовую машину в окне, которая мне закрывала вид на качели – денег подкинут – радостно улыбался он.

Оставил чай, оделся, в кармане куртки отыскалась шапка. А вот и деньги, на цветы подумал я.

Шел за дядей Пашей к подъезду с распахнутой настежь дверью. Из него вышла Вера, неся перед собой коробку. Встретились глазами, она улыбнулась.

– Что ты доченька, мы сами!

Дядя Паша забрал у неё коробку и понес к машине, сказав мне на ходу: «поднимайся, я сейчас».

Дома у Веры ругались. Пьяный отец мешал выносить вещи, рассказывал, что и за сколько он когда-то купил, а теперь эта женщина, которая испортила ему всю жизнь (Верина мама), все забирает и оставляет его не с чем. Верина мама отвечала, что давно пора, что, наконец, заживет по-человечески…

А в углу горела елка. Мы ходили мимо мигающих огоньков, отражались в разноцветных шарах.

Верина мама решила подарить себе в Новый год новую жизнь – человеческую, думал я, аккуратно поднимая коробку со стеклянной посудой. И у Вериного папы будет тоже новая, только, наверное, недолгая, потому что выглядел он очень плохо, как и его квартира – с разбросанными вещами и пыльными углами, которые раньше скрывала мебель. И снег выпал тоже новый, я, правда, такой не люблю, мне больше нравится, когда снежинками…

Несколько раз встречались с Верой в проеме распахнутой двери, я сторонился, пропускал ее пройти первой. И только раз коснулся ее плеча своим, мы встречались глазами, она улыбнулась. Не весело улыбнулась Вера, да и не мне, наверное. Наверное, своей новой жизни, подаренной ей на Новый год, или старой, в которой оставалась наряженная ёлочка из ее детства.

Когда мы вынесли последние коробки, Верина мама громко захлопнула дверь в эту старую жизнь, и мы все вышли на улицу.

Там Верина мама принялась, оживленно жестикулируя, что-то объяснять водителю грузовика. У подъезда потный, раскрасневшийся дядя Паша уже считал деньги, что заплатили нам за наш труд, делил на два. Снег падал. А мы с Верой стояли у такси, призванного везти их с мамой в новую жизнь.

Я попрощался с Верой еще там, в квартире, в маленькой комнатке со старыми розовыми обоями, яркими в тех местах, где возможно еще вчера висели фотографии маленькой Веры, а может ее рисунки, а может просто картинки с водопадами или котятами. За ее окном виднелись заснеженные макушки тополей, внизу дорога, вверху небо. Разным Вера видела небо из своего окна: и хмурым, как сегодня, и радостным, веселящим тополиные листочки, и дождливым… И я увидел это все вместе с ней, за один взгляд, на один миг. Я не сказал «пока», потому что пустая комната мне непременно ответила бы тем же.

А теперь собирался. И Вера тоже собиралась что-то сказать, ведь нельзя же так долго смотреть друг на друга молча. Но из окна их старой жизни уже летела вниз новогодняя ёлка. Приземлилась почти бесшумно, потому что мягкая, укутанная в мишуру. Только несколько пластмассовых шаров покатилось по снегу, а стеклянные, те что, наверное, из Вериного детства разбились, почти неслышно, как разбивается все хрупкое, изящное, дорогое.

Мы все как зачарованные смотрели на ёлку. И я продолжал на нее смотреть, когда рядом уже захлопнулась дверь автомобиля, зарычал мотор, захрустел снег под тяжелыми колесами.

Пока, Вера.

В моей руке оказались деньги, те которые Вере на цветы. Теперь я смотрел на них, забыв про ёлку. Сунул в карман, пошел прочь.

– Леха, ты куда? – слышал я за своей спиной, но оглянуться уже не мог, тем более ответить.

Шел по тротуару, вдоль проезжей части, хотя обычно двориками. В череде небольших магазинчиков, у автобусной остановки нашел цветочный магазин. Выбрать букет оказалось не сложно, взял тот, чья цифра на ценнике соответствовала той, что на купюре в моём кармане. Поспешил продолжить путь, чем быстрее, тем теплее.

Город стоял наряженный, оживлённый, все из детства – все волшебное. Так должна начинаться новая жизнь – с гирлянд и цветов, улыбок и суеты.

Уже у Розиных ворот взглянул на букет – маленькие белые бутончики роз, много-много. Легонько пнул ворота, залаяла собака, зло, надрывисто.

Вышла Розина мама, обрадовалась мне.

– Розочка дома! – сказала она, не сводя восхищенного взгляда с букета.

Повела меня в дом. Собака лаяла еще заливистей, топча снег вокруг своей будки, насколько это позволяла ей короткая цепь.

Холодная прихожая, теплая кухня. Пока я разувался, Марина Алексеевна держала букет. Когда из комнаты вышла Роза, она поспешно сунула его обратно мне, и второй ботинок я снимал уже одной свободной рукой. Розина мама еще раз окинула нас сияющим взглядом и ушла в соседнюю комнату, где в углу стояла зажженная елка.

– Привет, – сказал я Розе.

– Цветы кому?

– Тебе.

– В честь чего?

– Начинаю новую жизнь.

– А-а, – она взяла из моих рук букет и положила его на кухонный стол.

– Ну, заходи.

Она провела меня в свою спальню. К ней вела дверь из кухни.

Роза села на кровать, с которой видимо я и поднял ее своим появлением. Я сел в кресло напротив. Она сидела, подобрав под себя ноги по-турецки, чуть сгорбив спину.

– Уехала? – спросила она меня про Ладу.

– Наверное.

Немного помолчали и Роза сказала:

– Ко мне, когда полицейские пришли, – и, не выдержав, прыснула со смеху, видимо история ее очень забавляла – я так перепугалась! Не знала что сказать…

Я кивнул.

– Сказала, что мы с Ладой вечерок коротали. Там же вроде все хорошо закончилось? Ты не в обиде?

– Нет.

– Ну и хорошо.

Начав веселиться, Роза уже не могла остановиться и весело спросила:

– А чего цветы-то притащил? Как честный человек теперь хочешь на мне жениться?

– Нет.

– А жаль, – Роза вытянулась на кровати, запрокинув руки за голову – а то маман заела уже, говорит давно пора.

Какое-то время она лежала, улыбаясь своим мыслям, потом взглянула на меня, спросила:

– А ты чего не раздеваешься?

Я сидел в куртке, даже не расстегнул ее.

– Да я пойду.

Так и сделал. Роза нехотя встала с кровати и поплелась за мной.

Обулся, натянул шапку.

– Цветы можно заберу?

Цветы Марина Алексеевна заботливо поставила в вазу с водой. Роза безразлично пожала плечами и, вытащив букет из тесной вазы, подала его мне. Пару капель с него упало мне на ботинки.

Шёл прочь от Розиного дома, и очень волновался за цветы. Прижимал их бережно к себе, пытался согреть дыханием, они в благодарность сладко пахли. Только ради них запрыгнул в трамвай, проехал пару остановок. Так быстрее, чуть теплее.

Я буквально влетел в подъезд, вбежал вверх по лестнице, забарабанил в дверь. Дверь открылась, на пороге стояла мама, улыбалась мне.

– Лешенька! Ты не забыл!

А я забыл. Забыл, что сегодня день Нового года. А вместе с тем забыл, как каждый год мама сокрушалась, что день ее рождения совпадает с днем празднования Нового года, как за ее именинным столом все поздравляют друг друга «с наступающим», и тосты звучат за счастливый грядущий год.

Я протянул букет, а она:

– Заходи, сыночек.

И взяла у меня его уже в коридоре. Пока я раздевался, мама улыбалась цветам, нюхала их, касалась щекой.

Взяв меня под руку, (в другой цветы), провела в гостиную. Там за праздничным столом сидели гости, все знакомые лица, только имен я не помнил. А они хором, как по команде проговорили моё, поприветствовали. Потом все весело заспорили, куда меня усадить, но я сказал, что замёрз.

Там под окном, где тянулась батарея, где в углу стояла зажженная ёлка, на полу расстелили одеяло, и на нем сидел малыш. Обложенный машинками и кубиками, он неуклюже зажимал между ножек пластиковую бутылку и завинчивал ей крышечку. Я сел подальше от него, поближе к ёлке, спиной к батарее.

Удивительно, думал я. Новый человек. Я отличался от него, наверное, только тем, что мог быстрее закрутить эту крышечку на бутылке. А так нам обоим предстояло учиться жить среди них, едящих и смеющихся, рассказывающих смешные истории, поздравляющих маму с днем рождения, а друг друга с Новым годом. Мы еще ничего о них не знали, и очень мало что понимали, поэтому всему удивлялись.

За столом все то и дело запускали руку в мешок за спиной: «А помнишь, как это, а помнишь, как то?». Доставали все время что-то из детства, из юности, хвастались, или так, для общего веселья. А нам с малышом и достать нечего. Пусто у нас за спиной. Мы всё заново, мы всё с самого начала. Даже рисовать мы еще не умели, дай нам по мелку, и мы нарисуем кривые черточки, да точки. Куда уж там круги?

Мы сидели под ёлкой как подарки своим мамам, обещаем вырасти хорошими людьми, защищать их, помогать им, не быть обузой. Мы безошибочно различали мамин голос среди прочих. А может только его и слышали, остальные сливались в шум.

Мы пока умели только любить и начали с мамы. И тем самым познали свой первый закон, а может единственно существующий, а может просто самый главный…

Малыш заплакал. На то у него, наверное, свои причины. Сидевшие за столом как по команде повернули лица в нашу сторону. Полная женщина в цветастой кофточке с шумом, охая, тесня гостей, выбралась из-за стола, подхватила малыша на руки. Вот тебе и закон.

– Лешенька, пойдем за стол, – позвала меня мама.

– Уже иду, – сказал я ей.

Сидеть теперь тут стало одиноко, но мне хотелось еще хоть немного посмотреть на них со стороны, прежде чем пойти к ним, стать одним из них.

Конечно, начнем с мамы, говорил я малышу, который уже не плакал, сидел на коленях у своей мягкой, теплой мамы, пил компот из бутылочки и стучал ложкой по праздничному столу, а там научимся любить кого-то еще. Не всех конечно, всех нельзя, чтобы не разочаровываться. Только тех малыш, которые как мама, приходят, когда они нужны.

К шуму голосов за столом, буйству моего малыша прибавился звук дверного звонка. Мама ушла открывать. Появление новых гостей встретили бурно, весело, громко.

– Маргарита, кто не знаком, моя сослуживица, – представила мама новую гостью.

В руках мама держала пальто, которым уже не хватило место на крючках в прихожей, а еще цветы, торт и пакет, наверное, с подарком.

– А это Вера, моя племянница – уже сама гостья представила свою юную спутницу.

Я впервые видел Веру без ее белой шапочки.

У тебя красивые волосы, Вера.